Энтони Бруно
Подпорченное яблоко

Сэнсэю Судзи Маруяма и всем ученикам Школы айкидо кокикай интернэшнл

Глава 1

Среда, 23 ноября, 1.49 ночи

Гэри Петерсен провел пальцами по ребристой поверхности рулевого колеса, не отводя взгляда от лежавшего на полу перед пассажирским сиденьем сине-желтого детского ранца из дешевого материала. Вряд ли его хватит на весь учебный год. Во всяком случае, не его детям. Снаружи на ранце была дурацкая картинка с изображением Повара-монстра. Внутри лежало сто тридцать тысяч наличными. Касаясь руля, большой палец производил звук, напоминающий тихие удары тамтама.

Петерсен снова и снова повторял это движение, нарушая этим царящую вокруг тишину. Пожалуй, жена права, думал он.

У меня что-то не в порядке с головой.

Он снова взглянул на часы, хотя знал, что с тех пор, как он смотрел на них в последний раз, прошло всего несколько минут. Нужно же чем-то заполнить ожидание. Снаружи стоянка не была освещена. В предрассветные часы мимо станции обслуживания Винс-Ломбарди на шоссе, ведущем в Нью-Джерси, проезжало немного машин, особенно с той стороны, где парковались трейлеры. Восемнадцатиколесные грузовики, внутри которых спали их водители, стояли в два ряда вплотную друг к другу. У большинства из них были включены ходовые огни, чтобы кто-нибудь не наткнулся на них в темноте, – должно быть, этого требуют инструкции по страховке, подумал Петерсен. Да, здесь с ними вряд ли что-нибудь случится – на самой стоянке света вполне достаточно. Кроме того места у самого ее края, где росли рогозы в семь футов высотой и где он припарковал свою машину.

Петерсен поднял взгляд на проплывающие на фоне неба огни фар в том месте, где шоссе поднималось в гору. Они напоминали НЛО. В зеркало заднего обзора были видны очертания Манхэттена на другом берегу Гудзона. На верху Эмпайр-Стейт-Билдинг светились оранжевые и желтые огоньки, украсившие здание ко Дню благодарения. Петерсен снова взглянул на часы. Практически уже наступила среда. День благодарения будет завтра. В этом году они с женой собирались отметить его в доме ее родителей в Коннектикуте. Черт, он так надеялся на это, но когда работаешь под прикрытием, может случиться что угодно. Какой-нибудь мафиози позвонит утром в День благодарения и скажет, что ему надо встретиться с тобой прямо сейчас. И тут уж ничего не сделаешь. Никаких отговорок – должен идти.

Следовало бы включить в легенду больную мать или что-нибудь в этом роде, чтобы при необходимости можно было выкроить хоть какое-то время для себя, подумал он. При работе с Тони Беллзом это бы здорово пригодилось. Беллз – форменный сумасшедший. Звонит посреди ночи – встречаемся там-то через двадцать минут или через полчаса. Ни разу не назначил встречу днем. Настоящий вампир. С него станется позвонить прямо в День благодарения и назначить встречу ночью. Дерьмо. Петерсен не мог поступить так с женой. Достаточно и того, что ей придется одной везти детей к родителям, а затем еще и выслушивать весь этот бред ее отца, как в один прекрасный день она останется вдовой из-за того, чем занимается ее муженек. Он так и слышал голос старика: «В ФБР есть и канцелярская работа, правда ведь? Почему бы ему не перейти на такую работу?» Зануда. В следующий раз надо будет обязательно включить в легенду больную мать.

Петерсен снова окинул взглядом опустевшую стоянку. Где же этот чертов Беллз? Собирается он забирать деньги или нет?

Холодало. Петерсен завел мотор и, потянувшись, чтобы включить печку, поймал в зеркале заднего обзора свое отражение. Только глаза. Темные, недобрые глаза с густыми бровями им под стать. Удивительно. По матери он ирландец, по отцу – наполовину швед, наполовину немец, а выглядит как опереточный злодей. Не хватает только бороды. Все его родственники – светлоглазые блондины или рыжие. В крайнем случае – русые. Никто понятия не имел, как это он получился таким. Мать говорила, что, должно быть, пару поколений назад кто-то из семьи вышел замуж за темноволосого ирландца. Кто теперь узнает? Он знал только, что никогда не был похож ни на одного из Петерсенов, или Флиннов, или Шмидтов. Когда он работал под прикрытием, всегда изображал либо итальянца, либо грека. На этот раз он был греком. Тедди Катапулосом.

Он не отрывал взгляда от своих глаз в зеркале, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, изучая свое лицо. Что-то было не так. Вид у него не то испуганный, не то усталый. Он отвернулся и нахмурился, удивляясь, что ему пришло в голову. Он не чувствовал усталости и, уж конечно, не был напуган. Ему приходилось выполнять такую работу и раньше. Это отнюдь не первое его задание. Нервничать не из-за чего. Во всяком случае сегодня. Он уже встречался с Тони Беллзом наедине, так что дело не в этом. Конечно, парень он противный. Ну и что? Какой есть. Немного похож на этого актера, Кристофера Уолкена. Жутковатый, но обходительный. Беллз отлично сыграл бы Дракулу или кого-нибудь в этом роде. Естественно, ни он, ни Уолкен не пили кровь на самом деле, но создавалось такое впечатление, что они вполне могли бы это делать. В реальной жизни Беллз просто один из этих гнусных ростовщиков-мафиози. Только и всего. Жутковатый гнусный ростовщик-мафиози. Но очень обходительный.

Петерсен посмотрел вниз, на ранец с Поваром-монстром, лежащий на полу. Когда его дочь ходила в детский сад, это была ее любимая вещь – она даже спать ложилась с этим дурацким ранцем. Теперь она, конечно, об этом уже"забыла. Двадцать первого ей исполнится девять лет, и она без ума от Рена и Стимпи. Знать бы еще, кто это.

Уставившись на вытаращенные глаза Повара-монстра, Петерсен вспомнил, как на цыпочках пробирался в спальню дочки и вытаскивал ранец из ее кроватки. Сегодня ему не о чем беспокоиться. Он просто отдаст Беллзу то, за чем тот придет: сто тридцать тысяч долларов под полпункта в неделю. Беллз, в свою очередь, одолжит их кому-то еще под пункт или полтора пункта в неделю. Через год Беллзу набежит с этих денег шестьдесят пять кусков. Он хочет получить эти денежки. Эти акулы всегда рыщут в поисках таких «вкладчиков», как Тедди Катапулос, стремящихся получить хороший навар от своих денег, но не желающих пускать их в оборот самостоятельно. Такие сделки выгодны для обеих сторон.

Но не на сей раз.

Тони Беллз не знает, что деньги, которые он получит, – из ФБР, а «Тедди Катапулос» – один из нескольких секретных агентов, принимающих участие в операции «Укус акулы» и входящих в группу особого назначения. Эта группа занимается незаконными денежными операциями в Нью-Йорке. Руководство группой осуществляет отдел по борьбе с организованной преступностью Манхэттенского отделения ФБР. Секретным агентам удалось внедриться в две семьи, Луккарелли и Джиовинаццо. Одни агенты работали на ростовщиков, другие одалживали у ростовщиков деньги, третьи, как Петерсен, ссужали им деньги под проценты, «чтобы получить возможность начать свое дело».

На сей раз у Петерсена было относительно безопасное задание. Горячо приходилось тем агентам, которые брали деньги в долг, не собираясь их отдавать, специально чтобы вызвать угрозы и насилие со стороны заимодавцев. Им приходилось все время быть начеку. Тем не менее что-то мешало Петерсену расслабиться этой ночью. С Беллзом никогда не удается расслабиться. Никому.

Предположительно Тони Беллз Беллавита не являлся членом мафии. В ФБР и Нью-йоркском управлении полиции он проходил как «подручный Луккарелли». Но в отличие от большинства мафиози Беллз подчинялся не рядовому члену семьи, а непосредственно капо, Арманду Будде Станционе. Судя по магнитофонным записям бесед этих двоих, их связывали тесные отношения. Похоже, Беллз не прогибался и не заискивал перед Станционе, как остальная мелкая сошка. Это было очень необычно. Но именно поэтому он и попал в поле зрения участников операции «Укус акулы». Он напрямую связан с капо. Без посредников. Если у ФБР будет материал на Беллза, вполне вероятно, что удастся притянуть вместе с ним и Будду Станционе.

Петерсен вспомнил запись одной из бесед между Беллзом и Буддой в Клубе отдыха в районе Даун-Нек в Ньюарке. Запись зафиксировала многочисленные долгие паузы, от которых бросает в дрожь, потому что кажется, что сломалось оборудование и все потеряно. Но в данном случае дело было не в этом. Станционе вообще говорил мало – поэтому его и прозвали Буддой, – а Беллз тоже умел молчать. Уставится на тебя и молчит. Не произносит ни звука, просто смотрит. Неприятно до жути. Когда Петерсен прослушивал эту пленку в первый раз, он прямо видел, как Беллз глядит на Станционе. Прокрутив ее несколько раз, Петерсен заметил, что всякий раз, когда Беллз замолкал, разговор снова начинал Будда. Довольно странно, что простой подручный позволяет себе подобные вольности с капо, особенно с таким головорезом, как Будда. Но Беллзу такое неуважительное отношение сходило с рук. Оченьстранно.

Петерсен выключил печку и снова посмотрел на часы. Почти четверть третьего. Может, послать все к черту и уехать? Похоже, Беллз уже не появится. Вот и хорошо, подумал Петерсен. Сказать по правде, лучше бы встречаться с ним днем. Но этот долбаный Беллз предпочитает делать дела ночью, и всегда где-нибудь на дороге. Говорит, что ему необходимо уединение, абсолютное уединение. Так или иначе, но в следующий раз будем встречаться днем, решил Петерсен. В конце концов, это мои деньги. Нечего с ним миндальничать.

Он уже включил фары и потянулся к переключателю передач, когда в зеркале заднего обзора отразились приближающиеся огни. Машина только что свернула с подъездной дорожки и въехала на стоянку. Внутри у Петерсена что-то сжалось. Беллз? Он почти надеялся, что это не так.

Свет фар залил площадку и стал медленно приближаться. Машина остановилась впритык к его собственной. Фары были включены на дальний свет, и Петерсену пришлось отвернуться от слепящего блеска в зеркале заднего обзора. Он взглянул в боковое зеркало. Мотор машины заглох, но фары остались гореть. Петерсен не стал выключать двигатель.

Дверца со стороны водителя открылась, и из машины вышел человек в длинном пальто. Из-за ослепительного света фар Петерсен мог разглядеть только его силуэт. При дыхании изо рта у человека вырывались клубы пара, ясно видные в морозном ночном воздухе. Явление графа Дракулы, скривившись, подумал Петерсен. Чертов ублюдок.

Петерсен взглянул на подлокотник дверцы со своей стороны и нажал кнопку автоматического замка, отпирая вторую дверь для своего гостя. Он повернул голову вправо, ожидая, что Беллз, обогнув машину сзади, подойдет к этой дверце, и поэтому вздрогнул, увидев прямо рядом с собой, у окошка со стороны водителя, фигуру в темном пальто. Петерсен нажал кнопку и опустил стекло. Он прищурился и согнулся, чтобы разглядеть лицо человека, находившееся над крышей машины.

– Я уже собрался уезжать. Что случилось?

Молчание.

Затем он увидел, как из кармана пальто появилась рука, и внутри у него опять что-то сжалось, потому что в эту долю секунды он понял, что сейчас произойдет. Раздался первый выстрел, будто лопнул детский шарик. Двух других выстрелов Петерсен даже не услышал, так быстро они последовали один за другим. Он даже не видел пистолета.

Повалившись на сиденье, он понял, что ранен, но не знал куда. Тут он почувствовал, что дверца машины открылась и чья-то рука оперлась на его бедро. Он не мог пошевелиться. Все его тело онемело.

Вот черт, подумал он, стиснув зубы. Теперь папаша его жены уж точно ее достанет. Дерьмо!

Он моргнул. Перед его слезящимися глазами появились расплывчатые очертания синего ранца с Поваром-монстром. Кто-то перетащил его через коробку передач. Он успел еще подумать, что надо вытащить из-за пояса пистолет, и отключился.

Глава 2

3.11 утра

– Берт, с тобой все в порядке?

Специальный агент ФБР Катберт Гиббонс отнял от щеки пузырь со льдом и поверх крыши белого «меркьюри» Гэри Петерсена волком уставился на Брента Иверса, своего босса, помощника директора, руководящего Манхэттенским отделением ФБР.

– Все отлично, – прорычал он.

– Ты уверен?

– Да.

Иверс не отрывал от него взгляда.

– Выглядишь ты так, будто тебе чертовски больно, Берт. Поезжай домой, если чувствуешь себя плохо.

– Я сказал, все отлично.

Иверс нахмурил брови, застегивая «молнию» своей дубленой куртки. Он вздохнул, и над его головой поднялось облачко пара, словно овал, в который заключены слова персонажей комиксов.

– Сегодня у нас и так хватает проблем, Берт. Давай не будем их усугублять. Почему бы тебе не поехать домой и не сходить к зубному врачу завтра прямо с утра? Я не хочу силой отправлять тебя отсюда.

Тогда отвяжись от меня, подумал Гиббонс.

Он снова приложил пузырь к щеке и промолчал. Не потому, что Иверс – его босс. Для него никогда не составляло проблемы ответить как надо, когда этот стареющий выпускник частной школы начинал нести свой бред. Он промолчал потому, что не знал, куда деваться от зубной боли. Невыносимо болел задний коренной снизу. Ни с того ни с сего вдруг начинал болеть так, что хоть на стену лезь. Почти все время он ощущал тупую пульсирующую боль, и ее еще можно было терпеть. Но когда боль усиливалась – как сейчас, – ему оставалось только сжать челюсти и терпеть, пока она не пройдет.

Когда зуб только начал доставлять беспокойство, жена посылала Гиббонса к врачу, но у него все не было времени заняться этим. Теперь он жалел, что не послушался Лоррейн. Естественно, он никогда не скажет ей, что она в чем-то оказалась права. Гиббонс был убежден, что в этом отношении женщин не следует баловать. Это может иметь нежелательные последствия.

– Поезжай домой, Берт. Мы справимся. – Теперь Иверс изображал заботливого папашу. Это было почти смешно, потому что Гиббонс был лет на пять, если не больше, старше его.

Не дождавшись от Гиббонса ответа, Иверс переключился на материнский тон:

– Ну, Берт, не упрямься.

Гиббонс попытался не обращать на него внимания. Он терпеть не мог, когда его называли Бертом, потому что всегда ненавидел свое полное имя – Катберт. Он хотел, чтобы его называли Гиббонс, просто Гиббонс, и он сто раз говорил об этом Иверсу, но больше повторять не станет. Зуб ужасно болит, но этот занятый только своими мыслями и делами осел слишком туп, чтобы понять это. Да и то сказать, по сравнению с тем, что здесь произошло сегодня ночью, нарочитое нежелание Иверса называть Гиббонса так, как тому хочется, яйца выеденного не стоит. Сегодня здесь стреляли в агента, выполнявшего секретное задание. Только это и имело сейчас значение. Не имя Гиббонса, не его зуб, не его тупой олух босс. Стреляли в агента ФБР.

Сквозь боковое окно Гиббонс осмотрел залитые кровью сиденья. Он отступил назад, чтобы лучше разглядеть, нет ли чего-нибудь на заднем сиденье, и увидел в стекле свое отражение. С одной стороны лицо здорово опухло. Но это его не очень уродовало – он и так был некрасив. Почти лысый, с маленькими мрачными глазами. Нос, похожий на большой стручок перца, нависает над тонкими бескровными губами. Намечающийся второй подбородок, как у индюшонка. Он стянул расстегнутый воротник рубашки и снова отпустил его. Выбегая из дому, он забыл захватить галстук, а без галстука он всегда чувствовал себя раздетым. В отличие от этого осла Иверса Гиббонс начал работать в ФБР при Гувере, а в те времена агенты ФБР везде появлялись только в костюме, начищенных ботинках, шляпе и при галстуке. Гиббонс так никогда и не избавился от привычки носить галстук. Большинство молодых агентов, особенно работающих под прикрытием, привыкали к этому с трудом. Поверх крыши машины Гиббонс посмотрел на свитер с высоким воротом, который был на помощнике директора, и подумал: интересно, чем бы он объяснил отсутствие галстука.

Иверс стоял с двумя полицейскими из Нью-Джерси, первыми прибывшими на место происшествия, и делал записи в блокноте. В своей дубленке, мягком, неплотно связанном свитере бутылочно-зеленого цвета, выглаженных джинсах и мокасинах с кисточками цвета бычьей крови он смотрелся просто шикарно. Если бы не его большая квадратная голова и выглядевшие ненастоящими подкрашенные под седину виски, он был бы похож на рекламу фирмы «Ральф Лаурен». Что за осел!

Делая свои идиотские записи, Иверс заставлял полицейских напрасно терять время, так как Гиббонс сразу по прибытии уже получил всю информацию. Спавший в своем грузовике водитель из Южной Калифорнии по фамилии Нельсон услышал, что кто-то жмет на сигнал своей машины. Схватив алюминиевую бейсбольную биту, он выскочил из машины, намереваясь снести башку этому янки, и тут обнаружил истекающего кровью Гэри Петерсена, навалившегося на рулевое колесо. Водитель помчался к своему грузовику и на частоте, выделенной для персональной и служебной радиосвязи, вызвал «скорую». Когда он вернулся к машине, Петерсен был почти без сознания. Открыв дверцу, водитель втиснулся на сиденье рядом с раненым, взял его за руку и заставлял говорить до тех пор, пока не приехала «скорая». Еще водитель сказал, что, выскочив из грузовика с битой в руках, он не заметил на площадке ни души.

Гиббонс получил все эти сведения непосредственно от водителя, о чем он и сказал Иверсу, но Иверс – большой начальник, и ему нужно было, чтобы все видели, что он тут главный. Блокнот – первый признак большой шишки.

Гиббонс поморщился от накатившей боли, просверлившей челюсть. В такие моменты у него всегда возникали ассоциации с инструментами с электрическим приводом – токарными и фрезерными станками и прочей мурой. Он склонил голову набок и поднял глаза к небу, прижимая пузырь со льдом к щеке, и стоял так, мигая от ослепительного блеска северного сияния, пока оно не погасло. Проклятый зуб жутко болит, но сейчас, когда Гэри Петерсен в реанимации на грани жизни и смерти, не время жаловаться.

Скулы Гиббонса вновь затвердели, но на этот раз не из-за зуба. В нем все кипело от ярости. Просто невероятно, что в Петерсена стреляли. Этого просто не должно было случиться. Считалось, что на этой стадии операции, при таком прикрытии он не подвергается никакой опасности. Иверс уже высказал предположение, что, возможно, это было простое вооруженное ограбление, мол, Петерсену просто не повезло, он оказался в неподходящее время в неподходящем месте. Ладно, этот недоумок может сколько угодно разглагольствовать и предполагать, тряся своим идиотским блокнотом, но он-то. Гиббонс, абсолютно уверен, что в Петерсена стреляли только по одной причине. Его расшифровали. Точка.

Но даже если и так, этого все равно не должно было быть. Гиббонс работал в отделе по борьбе с организованной преступностью больше двадцати пяти лет и очень хорошо знал, что во взаимоотношениях между мафией и представителями закона существуют неписаные правила и первое из них – деловые ребята не убивают полицейских, даже работающих под прикрытием. Обнаружив, что коп пытается внедриться к ним, они могли хорошенько избить его, но не более того. Ни один главарь мафии никогда не разрешил бы напасть на полицейского или федерального агента. Так не делается. Они прекрасно понимают, что за этим последует. Однако в Петерсена стреляли, и это – грубое нарушение негласного соглашения. Тот, кто стоит за этим, поплатится.

Гиббонс сталкивался с подобным и раньше. Раз в несколько лет появлялся какой-нибудь ковбой, считающий, что ему все сойдет с рук, даже убийство полицейского. Такие вещи всегда плохо кончаются. Тот, кто стрелял в Петерсена, может, не осознает этого, но для него будет лучше, если он сам сдастся. Тогда, по крайней мере, его будут судить. Если же первыми его найдут свои, они сразу вынесут приговор, а лучшим приговором мафия всегда считала смертную казнь.

Конечно, сейчас Гиббонс в таком состоянии, что и сам не возражал бы остаться на пятнадцать минут наедине с этим ублюдком перед началом судебного заседания. В старые добрые времена в подобных ситуациях случалось, часы на какое-то время останавливались. Правда, потом вмешался Верховный суд с законом о правах подозреваемых. Не то чтобы Гиббонс был с этим не согласен. Он просто считал, что права должны быть и у полицейских. Например, право временно нарушать правила, если первыми их нарушили плохие ребята. Это было бы только справедливо.

Обогнув спереди «меркьюри», Иверс подошел к Гиббонсу. Каблуки его мокасин звонко стучали по асфальту. Очень изысканно.

– Берт, Мак-Дэниелс уже приехал?

Гиббонс покачал головой:

– Едет.

Мак-Дэниелс был напарником Петерсена.

Иверс вздохнул и заглянул в свой блокнот.

– Что ты знаешь о сегодняшнем задании Петерсена?

Гиббонс нахмурился и пожал плечами:

– Знаю то же, что и ты. Он должен был встретиться с Тони Беллзом и передать ему деньги. Не знаю сколько.

– Банкноты были помечены?

Гиббонс снова пожал плечами:

– Деталей я не знаю. Должен знать Мак-Дэниелс.

Иверс сжал губы и уставился в свой блокнот. Затем что-то пробормотал про себя.

Гиббонс потряс пузырь со льдом. Лед почти растаял, но холод еще сохранился. Единственная проблема в том, что зубная боль от этого не уменьшается. Дерьмо.

Краем глаза Гиббонс заметил темно-синий фургон, въезжающий на площадку. Один из полицейских знаком остановил его и подошел к дверце со стороны водителя. От того места, где стояли Гиббонс и Иверс, до машины, фары и мотор которой оставались включенными, было около сорока футов.

Иверс прижал костяшки пальцев к нижней губе, сосредоточенно вглядываясь в свой блокнот. Внезапно он поднял взгляд и из-под бровей уставился на Гиббонса.

– Тут возникает серьезная проблема, Берт.

Это уж точно. Гиббонс снова приложил пузырь к щеке.

– В этой операции задействованы одиннадцать секретных агентов. Если в Петерсена стреляли потому, что его раскрыли – а в настоящий момент это представляется наиболее вероятным, – тогда под угрозой и все остальные агенты. Если расшифровали Петерсена, могут расшифровать и других.

Гиббонс закатил глаза и кивнул. Превосходный образец дедукции, мистер Холмс.

– Вопрос в том, отзывать ли агентов и свертывать операцию, или же оставить все как есть, пока мы не узнаем побольше. Чертовски не хочется прекращать операцию, принимая во внимание предшествующую ей подготовительную работу. Некоторым агентам потребовались годы, чтобы внедриться в организацию. Жаль, если все эти усилия пойдут прахом. Сколько понадобится времени, чтобы снова внедриться так глубоко, как сейчас! Но, с другой стороны, мы не можем оставить людей на произвол судьбы, если где-то разгуливает маньяк, который знает, кто они на самом деле.

– Угу.

Гиббонс почти не слушал Иверса. Его внимание больше привлекал синий фургон, к которому подошел второй полицейский и включился в беседу. Первый полицейский показывал рукой на белый «меркьюри». Гиббонс потряс пузырь, не отрывая глаз от фургона, пытаясь понять, что там происходит.

Иверс постукивал кончиком золотой ручки «Кросс» по своему блокноту.

– Какая сейчас легенда у Тоцци?

Как обычно, законченного олуха.

Гиббонс зажмурился – челюсть пронзил очередной приступ боли, вызванный на сей раз, по его глубокому убеждению, простым упоминанием имени Тоцци. Вот уже почти десять лет Тоцци был напарником Гиббонса. Ни с кем из других агентов Гиббонс не работал так долго, и иногда ему самому не верилось, что, проработав вместе столько времени, они с Тоцци еще не убили друг друга. Пока не появился Тоцци, Гиббонс мог выдержать партнера не дольше трех дней кряду. Конечно, Тоцци был остолопом, олухом и болваном, который не умел выполнять приказы, даже если от этого зависела его жизнь – а часто именно так и обстояло дело. И тем не менее Тоцци был лучше любого другого агента, с которыми приходилось работать Гиббонсу. Пусть он чаще думает задницей, чем головой, но, по крайней мере, сердце у него доброе. Плохо, что он – двоюродный брат Лоррейн. Одно дело, когда парень – твой партнер. Если же он еще и твой родственник, это как сыпь, от которой трудно избавиться.

– Берт?

– Что?

– Так чем сейчас занят Тоцци?

– Работает с осведомителем, одним придурком по имени Дефреско, который связан с кланом Луккарелли. Дефреско представил Тоцци как партнера по порновидеобизнесу. Они собираются взять в долг деньги у Будды Станционе, а с возвратом повременить. Тоцци хочет, чтобы главный ростовщик из окружения Станционе поугрожал ему, может, даже слегка поколотил, и записать все это на пленку.

– И кто же этот ростовщик?

– Догадайся. Тони Беллз.

– Беллавита? С которым должен был сегодня встретиться Петерсен?

– Именно.

– А где сейчас Тоцци?

– В эту самую минуту?

– Да, в эту самую минуту.

– Дома, в постели, если у него есть хоть что-нибудь в голове.

Это, правда, как сказать.

– Хорошо, позвони ему и расскажи, что произошло с Петерсеном. Узнай, встречался ли он уже с Беллавитой. Если встречался, скажи, пусть заляжет на дно, пока мы не выясним, что здесь произошло. Не хватает, чтобы он стал второй жертвой Беллавиты. И вообще надо дать знать всем агентам, занятым в операции «Укус акулы». Пусть приостановят работу, пока мы не узнаем побольше. Одновременно я объявлю облаву на Беллавиту. Я хочу немедленно допросить его.

Гиббонс прикрыл глаза. Произнося слова типа «облава», Иверс казался таким крутым и решительным. Точь-в-точь Тайрон Пауэр в старых военных фильмах. Конечно, облаву объявить надо, это однозначно. Если они не найдут Тони Беллза, это сделает мафия, тут ему и конец. А по мнению Гиббонса, пожизненное заключение без права условного освобождения все же лучше смертной казни. Лучше заставить этого сукина сына мучиться каждый Божий день всю его оставшуюся жизнь, чем избавить от страданий одним выстрелом. Единственное, что беспокоило Гиббонса, – это необходимость звонить Тоцци. Он знал, с какими закидонами этот парень. Скажи ему дать задний ход, он помчится вперед да еще вожмет в пол педаль акселератора. Если он узнает, что случилось с Петерсеном, он не устранится, не заляжет на дно. Только не Тоцци. Он будет считать делом чести принести на блюдечке голову Тони Беллза.

Но это нормально, подумал Гиббонс. Правда, иногда он подумывал, какой бы найти предлог, чтобы прострелить этому охламону ногу и тем удержать его от дурацких поступков.

– Слушай, Берт, тут у меня список всех агентов, занятых в операции «Укус акулы». Скажи, где…

Гиббонс пытался слушать, но неожиданно голос Иверса стал уплывать. Новый приступ боли чуть не свел его с ума. Голова раскалывалась, как будто внутри ее проносился бомбардировщик «Б-52» с полным грузом на борту. Дверцы бомбового отсека раскрылись, и посыпались огромные бомбы, понеслись вниз и приземлились точно в больной зуб. От первого взрыва на его лбу, несмотря на ноябрьский холод, выступила испарина; все последующие слились в одну большую волну мучительной, убивающей боли.

– Берт? Берт? Что с тобой?

Прижимая руку к щеке, Гиббонс крепко сжимал веки, пока наконец боль снова не притупилась. Теперь ее можно было терпеть. Открыв глаза, он первым делом сосредоточил внимание на синем фургоне. Теперь тот был припаркован очень близко к машине Петерсена. Задние двери были открыты, оттуда выходили двое парней с какими-то приборами. Сперва Гиббонс подумал, что это представители судебных властей штата, но, присмотревшись получше, понял, что это не так. Кожаные куртки, джинсы, кроссовки. Один из парней носил потешные очки в тонкой золотой оправе, слишком шикарные для представителя власти. Затем он увидел, как один из этих ребят взгромоздил на плечо видеокамеру, и понял, кто они такие. Свободные тележурналисты, следящие за машинами «Скорой помощи», рыщущие по ночным улицам в поисках несчастного случая, который они могли бы заснять на пленку и потом продать местным программам теленовостей. Ублюдки несчастные.

Гиббонс обежал белый «меркьюри» и закричал:

– Эй, вы! Сворачивайте свое барахло и убирайтесь отсюда к черту!

Звукооператор в шикарных очках хмуро взглянул на него и поднял микрофонный журавль, как будто хотел защититься им от Гиббонса. Оператор, высокий и тощий, лет тридцати с небольшим, с развевающимися светлыми волосами, улыбнулся чересчур дружелюбно и неторопливо направился к желтой ленте, ограждавшей место происшествия.

– В чем дело, приятель? – спросил он. – Мы здесь только для того, чтобы снять то, что тут случилось.

Гиббонс увидел, как парень метнул взгляд на машину, пытаясь разглядеть, что там внутри. Им подавай что-нибудь кровавое. При этом негодяй продолжал снимать. Что, черт побери, он себе позволяет?

Гиббонс подошел ближе и загородил собой машину. Ее нельзя снимать, ради Бога, только не сейчас. Ведь еще даже не приехали судейские.

– Двигайте отсюда, вы двое. Шевелитесь.

– Послушай, приятель, мы только делаем свое дело.

– Делайте его в другом месте.

Не обращая внимания на Гиббонса, оператор передвинул камеру, чтобы было удобнее снимать машину.

– Эй, я вас предупреждаю, ублюдки!

– Берт! – раздался с другой стороны машины голос Иверса.

Гиббонс встал перед видеокамерой и закрыл ладонью объектив. Оператор отступил в сторону и продолжал снимать.

– Слушай, я не знаю, что ты о себе воображаешь, приятель, но мы имеем право находиться здесь. Свобода прессы. Ты когда-нибудь слыхал об этом?

Парень продолжал снимать.

Неожиданно «Б-52» снова обрушился на зуб Гиббонса. На этот раз все произошло быстро и без предупреждения. Боль была невыносимой. Гиббонс сжал кулак и с перекошенным лицом ударил по дверце, замахнувшись как Кинг-Конг.

– Слушай, парень, не мешай, а? Это отличный сюжет для новостей.

– Он мне запись портит, – пожаловался звукооператор.

Иверс позвал Берта из-за машины:

– Пусть ими занимается полиция штата, Берт.

Оператор перегнулся через желтую ленту и стал снимать через открытое окно со стороны водителя. Гиббонс пришел в бешенство. Он потянулся за экскалибуром, безотказным «кольтом-коброй» 38-го калибра, которым он пользовался, нарушая общие правила ношения оружия, во время своей работы в ФБР, и вжал ствол в объектив видеокамеры, прохрипев негромко и злобно:

– Убирайся. Немедленно. Или я вышибу твои гребаные мозги.

– О Господи! – Звукооператор стащил с головы наушники и, зажав их в кулаке, бросился к фургону.

Оператор прижал камеру к животу и уставился на Гиббонса.

– Какая муха тебя укусила, приятель? Мы только хотели снять сюжет.

– Убирайтесь.

Оператор стал отступать к фургону.

– Тебе придется побеседовать с нашим адвокатом, приятель. Это явное нарушение права на свободу прессы. Явное нарушение.

– Обращайся хоть к Энн Ландерс, мне наплевать. Только поскорее убирайся отсюда к чертовой матери.

Гиббонс держал парней под прицелом до тех пор, пока они не погрузились и не уехали.

Иверс подошел к нему сзади:

– Убери револьвер, Берт. Это было ни к чему.

– Нет уж. – Гиббонс засунул револьвер в кобуру и повернулся к Иверсу. – Гэри Петерсен заслужил больше, чем двадцатисекундный показ залитого кровью сиденья его машины в идиотском репортаже, втиснутом между какой-нибудь чушью, вроде того, что ела за завтраком Мадонна, и рекламой Экс-Лэкс. У человека есть жена и дети. Он отличный парень и чертовски хороший агент, но об этом ведь никто ни черта не скажет, потому что никому нет дела до раненого агента. Вся реклама достанется другому персонажу, тому, кто нажал на спусковой крючок. В таких делах жертва – лишь повод, чтобы побольше внимания уделить преступнику.

Иверс снял свои очки с половинками стекол.

– Совершенно с тобой согласен, Берт. Но и оператор тоже прав. Первая поправка гарантирует ему право освещать это событие как представителю средств массовой информации.

Что-то ворча, Гиббонс осматривал землю вокруг.

– Ага, может, Верховный суд займется и этим тоже.

– Что?

Гиббонс нашел пузырь со льдом на тротуаре перед машиной.

– Ничего.

Он отряхнул пузырь и приложил к щеке.

В том-то, черт подери, и проблема в этой стране, подумал он. Все прекрасно осведомлены о своих правах, даже когда нужно было бы о них забыть.

Глава 3

3.37 утра

Рука Тоцци лежала на столе, как дохлая рыба. Долька выжатого лимона в стакане темного рома тоже была похожа на дохлую рыбу. Маленькую, зеленую рыбку. Он взглянул на часы. Понадобилось несколько секунд, чтобы время запечатлелось в его мозгу. Без двадцати четыре. Утра. Он закрыл усталые глаза. Бред какой-то.

Место называлось «Звездный свет в гостиной у Джои», но свет падал только из-за бара, и поэтому все, кто подходил к нему, становились похожи на призраков. «Звездный свет» – это бар, где обнаженные по пояс танцовщицы в набедренных повязках трясут своими прелестями, прикрыв соски руками. Если клиент платит девушке доллар, она отнимает руки и он может посмотреть на нее. За пять долларов можно рассмотреть ее получше. За десять – подойти к ней поближе. За двадцать можно ее потрогать. Но сейчас тут почти никого не было, поэтому Аннет, единственная девушка на посту, сидела на складном стуле позади стойки, накинув на плечи спортивную куртку из «Сетон-Холла» и прикрыв свое богатство, и читала дешевое издание «Короля Лира» в мягкой обложке. Ее черные как смоль волосы доходили до плеч. Она говорила, что учится на актрису у Джуллиарда. Здесь она работала, по ее словам, потому, что не захотела быть официанткой, и чаевых здесь давали намного больше.

Тоцци допил то, что оставалось у него в стакане. Лед растаял, и ром стал совсем водянистым. Это ничего. Он просто хотел пить.

Он посмотрел на дно пустого стакана и увидел свое отражение под долькой мертвого лимона. Темные волосы редели с каждым днем, но все еще прикрывали то, что следовало прикрыть. От усталости темные, глубоко посаженные глаза казались еще глубже и от этого еще более подозрительными. Густые брови, римский нос, полноватые губы – типичный головорез. Но довольно привлекательный головорез. Конечно, он не Де Ниро, но и не урод. Особенно если выспится.

Тоцци высунулся из своей кабинки и бросил взгляд в заднюю комнату. Там было еще темнее, но в слабом свете настенного бра ему удалось разглядеть за столом две фигуры со стаканами в руках, склонившиеся друг к другу. Телохранителей видно не было, но он знал, что они тоже там, все четверо, бывшие боксеры-профессионалы. Худой парень – Тони Беллз, ростовщик. Низенький – его босс, Будда Станционе. Тоцци знал, о ком они говорят. О нем.

Тоцци обежал взглядом бар в поисках своего «партнера», но кроме него самого в зале сидел только Стенли Суковски, шофер Тони Беллза. Стенли не был полноправным членом организации и никогда им не станет, потому что он наполовину поляк. Он, что называется, «подручный». Стенли – правая рука ростовщика и держится довольно дружелюбно, принимая во внимание, что основная его обязанность – собирать, то есть выколачивать деньги. Тоцци познакомился с ним прошлым летом на пикнике, который Беллз устроил для нескольких своих подручных. На Стенли была майка, подаренная ему на день рождения дочерью, с огромным изображением Тасманского Дьявола, волосатого злобного персонажа комиксов, зубастого, с огромными челюстями, который все время норовит съесть Багс Банни. Тоцци подумал тогда, что приземистый Стенли, с его выступающим вперед подбородком и несуществующей шеей, и сам похож на Тасманского Дьявола. Теперь, встречая Стенли, он всегда вспоминал эту майку.

Тоцци кивнул Стенли, тот кивнул ему в ответ. Куда, к черту, подевался его «партнер», этот недоносок Дефреско? – подумал Тоцци. По легенде Бобби Живчик Дефреско и Тоцци вместе занимались распространением порнофильмов. Живчик знал Беллза с тех времен, когда они были соседями в Байонне, и через него они надеялись получить у Тони ссуду «для своего дела». Считай, она уже у нас в кармане, повторял Живчик. «В… кар-ма-не».

Держи карман шире, подумал Тоцци. Беллз никогда не слышал о Майке Санторо – под этим именем работал Тоцци, – и у ростовщика, должно быть, возникли сомнения на его счет, иначе он не встречался бы сейчас с Буддой. Они просили ссуду в сто пятьдесят долларов под полтора пункта в неделю, что было выше обычного процента, принятого у плохих ребят. Тоцци не мог понять, почему Беллзу потребовалось одобрение Будды Станционе. Насколько знал Тоцци, Беллз мог распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Почему вдруг на сей раз дело обстоит по-другому?

Либо Беллз боится одалживать деньги партнерам, одного из которых он не знает, либо чувствует, что другой партнер. Живчик, такой остолоп, что ему нельзя доверить большие деньги. Вот почему Тоцци и сидит здесь, потягивая ром, хотя ему вовсе этого не хочется, в ожидании рассвета. Он ждал, какое решение примет Станционе. Если он согласится, операция «Укус акулы» еще на шажок приблизится к цели – выловить большую шишку, капо из семьи Луккарелли. Если нет, значит, Тоцци зря потерял уйму времени.

Тоцци устало вздохнул, подперев лицо ладонью и уставившись в полумрак комнаты. Если вдуматься, это действительно какой-то бред. Бред работать под таким прикрытием. Кто в здравом уме доверит хоть что-нибудь такому недоумку, как Живчик Дефреско? Кто в здравом уме будет играть в игры с таким жестоким и горячим человеком, как Будда Станционе? Кто в здравом уме станет связываться с этим чокнутым Беллзом? Кто в здравом уме захочет проникнуть в мафию, собираясь занять денег и не отдавать их в надежде,что мафиози пригрозят прострелить ему коленные чашечки? Он, наверное, совсем спятил. Тут и говорить нечего. Он просто спятил.

Глаза его закрылись, и он почти задремал. Это сумасшествие. Он должен поспать. Может, порнобизнесмен Майк Санторо и может бодрствовать всю ночь, дожидаясь, пока пара этих гребаных мафиози соблаговолит что-нибудь решить, но у Майка Тоцци другая жизнь, настоящая, и ему надо поспать. Вечером, через шестнадцать часов, он должен сдавать экзамен на черный пояс в айкидо, и черта с два он упустит свой шанс на этот раз. В прошлый раз, когда сэнсэй приехал из Японии принимать экзамен, Тоцци хромал, опираясь на палку, потому что во время одной из операций ему прострелили ногу. Это было восемь месяцев назад. Прозанимавшись боевыми искусствами пять с половиной лет, поднимаясь постепенно со ступени на ступень, Тоцци был вынужден ждать еще восемь месяцев приезда сэнсэя и нового экзамена на черный пояс. Целых восемь месяцев. С ним случались вещи и похуже, и, когда он подходил к вопросу философски, ему казалось, что, может, это и к лучшему. Ожидание закаляет характер, учит смирению, дает возможность еще больше отшлифовать технику. Но в глубине души он знал, что все это чушь. Он страстно хотел сдать экзамен. И, если уж быть абсолютно честным, в последние восемь месяцев он чувствовал себя школьником, которого оставили на второй год. Это несправедливо. И очень неприятно.

Засыпая, он представил себе предстоящий экзамен. В зале будет полно народу, человек сто пятьдесят в белых куртках ги усядутся по краям матов. После окончания испытаний, в результате которых присуждаются более низкие пояса, начнется экзамен на черный пояс. Вызовут Тоцци, и он выбежит на середину мата. Сначала сэнсэй проверит его состояние, а потом Тоцци продемонстрирует обязательные упражнения, работая с партнером, отражая все виды атак, в том числе танто-тори, нападение с ножом. После этого он покажет боккэн ката, обязательное упражнение с деревянным мечом. А потом наступит главное – то, чего больше всего боятся и в то же время ждут с нетерпением: рандори, бой с несколькими противниками.

Чтобы получить сёдан, первую степень черного пояса, нужно провести бой одновременно с пятью противниками. Но в отличие от других школ айкидо, где по правилам испытуемый должен посмотреть в глаза нападающему, прежде чем тот начнет атаку, и это гарантирует, что противники будут нападать по очереди, в Школе айкидо кокикай, где занимался Тоцци, можно нападать когда угодно, используя все полученные навыки.

Тоцци представил своих противников, сидящих на мате в позе сэйдза, на коленях. Большинство – закаленные обладатели черного пояса. Тоцци тоже в позе сэйдза, в двадцати пяти футах перед ними. Все они мрачно уставились на него, стараясь вывести его из равновесия, но его такими штучками не запугаешь. Он сосредоточен. Уверен. Ум его чист и ясен. У него нет определенной стратегии, он не знает, какие приемы будет использовать. Его цель – не позволить окружить себя и заниматься каждым противником по отдельности, умело и автоматически отбивая атаки, сохраняя ритм и не возясь подолгу с кем-то одним. Он будет постоянно двигаться, заставит их преследовать себя, нападать на него, нарушая тем самым их равновесие. Он не попадет в типичную ловушку, когда нападающие скопом набрасываются на застигнутого врасплох ученика, хватают его за куртку и валят с ног. Нет, он будет все время в движении и не даст им поймать себя. Он будет отражать атаку и переходить к следующему противнику, отражать атаку и двигаться. Вот и вся его стратегия.

Сидя в позе сэйдза перед своими противниками, он сделает глубокий вдох, наполнив воздухом диафрагму, и медленно выдохнет через рот, пока не почувствует, что готов к бою. Он будет настроен на бой, но одновременно и расслаблен. Он готов завоевать черный пояс. Пять противников тоже будут в готовности, ожидая, когда он поклонится. Это послужит сигналом к началу рандори. Тоцци снова глубоко вздохнет и медленно выдохнет, еще глубже сосредоточившись. Теперь останется только поклониться.

Он в последний раз посмотрит на своих противников, задерживая взгляд на каждом мрачном лице. Он готов. Спокойно поклонится, и все вскочат на ноги и ринутся к нему. Он поднимется и будет ждать, ждать, пока они приблизятся. Он спокоен, собран. Первый из обладателей черного пояса подскочит к нему со сжатым кулаком. Тоцци заставит себя подождать. Удар будет нанесен в полную силу, нацелен прямо в его…

– Эй, Майк!

Тоцци стремительно открыл глаза и огляделся. Ни ярко освещенного гимнастического зала, ни синих матов. Угрюмый мрак «Звездного света» в Хобокене. Дерьмо.

– Эй, Майк, ты что, спишь?

Тоцци снова открыл глаза и тупо уставился на круглое, как луна, идиотское лицо по другую сторону стола. Он снова закрыл глаза и вздохнул. Проклятый Живчик.

– Просыпайся, парень. Господи Боже мой! Нельзя сейчас спать. Вдруг Будда захочет поговорить с тобой?

– Будда не станет говорить с мелкой сошкой. – Тоцци откашлялся. – Ты это знаешь.

– Да, это так, это так. Но вдруг он сделает исключение? С ним никогда не угадаешь, Майк, никогда не угадаешь.

Живчик Дефреско побренчал кусочками льда в стакане со своим любимым коктейлем «Ржавый гвоздь», состоявшим из шотландского виски, смешанного с «галлиано». Он был тощий, со впалой грудью, и даже свитер и спортивная куртка не могли этого скрыть. Его круглое лицо было всегда покрыто трехдневной щетиной, а водянистые глаза напоминали глаза бассет-хаунда. Занимался он мелкими аферами. Ему едва исполнилось тридцать, а у него уже были огромные залысины со лба, но на затылке длинные волосы мышиного цвета были собраны в дурацкий маленький хвостик. И хотя в ухе он носил бриллиантовую сережку, он был самым тупым в мире остолопом. Дерганый и суетливый, он вечно вертел что-то в руках, или дрыгал ногой, или делал еще что-нибудь, приводившее Тоцци в дикое раздражение. Рассматривая все «аспекты», он тратил столько времени, что на дело уже не оставалось сил.

Живчик сделал быстрый глоток и снова побренчал льдинками.

– Что-нибудь не так, Майк? Чего ты на меня так уставился? А?

Тоцци смотрел на него сквозь полуприкрытые веки. Он не доверял Живчику ни на грош. Несмотря на все уверения Живчика, что он переменился и отныне готов работать на хороших ребят, Тоцци не верил ни единому его слову. Он слышал эту песню сотни раз от других попавших в руки закона парней. После суда, когда становится ясно, что впервые в жизни им предстоят тяжелые времена, на них вдруг снисходит озарение. Они начинают умолять всех знакомых им полицейских и федеральных агентов заключить с ними сделку, обещая делать все что угодно – доносить на своих друзей, выступать в суде свидетелем против крупных шишек, помогать полицейским внедряться в их среду, – лишь бы им сократили срок. Такие, как Живчик, думают, что за это они попадут в рай. Конечно, когда за укрывательство краденого светит от трех до семи лет, зачет уже отбытого срока плюс условное освобождение и обещание переселить в другое место в соответствии с законом об охране свидетелей после того, как все завершится, может, и покажется раем.

Тем не менее, случалось, что такие придурки, как Живчик, накалывали Тоцци. Проходимцы не меняются; им просто становится страшно. А когда им страшно, они сделают что угодно и наговорят с три короба, лишь бы спасти свою поганую шкуру. Стоит их выпустить, и в девяти случаях из десяти они будут служить и нашим и вашим, сообщая полицейским то, что те хотят услышать, а плохим ребятам, соответственно, то, что хотят услышать они. Хочешь жить – умей вертеться. В глубине души осведомители не верят, что хорошие ребята смогут их защитить. Возможно, не верил и Живчик. Тоцци готов был спорить, что своим жалким умишком Живчик полагал, что таким образом заботится о своих насущных интересах: обеспечивает себе тылы на случай, если Бюро прекратит с ним отношения. Что было даже естественно, конечно, до определенного предела. До тех пор пока он не попытается заслужить расположение Будды Станционе и Тони Беллза, рассказав им, кто такой на самом деле Майк Санторо.

– Майки, чего ты на меня так уставился? Я ничего такого не сделал.

– Где ты был?

Живчик ткнул большим пальцем в сторону входной двери.

– Мне надо было кое-что привезти. Для Беллза.

– Что?

– Что «что»?

– Что привезти для Беллза?

– Индейку.

– Что-что?

– Индейку, индейку. День благодарения на носу. Все будут есть индейку. А в чем дело? Ты не ешь индейку? Я купил по дешевке несколько свежих птичек. Подумал, может, дать одну Беллзу. Знаешь, как знак доброй воли, и всякая такая чушь. Ну, подмазать его немножко.

– Ты мешок с дерьмом.

– Клянусь матерью, Майк. Я просто съездил домой за индейкой. Я тебе покажу ее. У меня в багажнике их несколько штук.

– Ты мешок с дерьмом. Нет у тебя никаких поганых индеек. Они бы протухли в багажнике.

Живчик потряс стакан.

– Здрасьте! Ты что, смеешься? Там дико холодно. Им там прекрасно, в багажнике. Пошли. Я их тебе покажу.

Однако с места Живчик не двинулся.

– Иди к черту, врун паршивый.

Живчик вскинул руки и закатил глаза.

– Почему, черт подери, ты мне никогда не веришь, Майк? Почему?

– Потому что ты паршивый врун.

– Я не вру.

– Нет, врешь.

– Когда я тебе врал? Когда?

– Если ты привез индейку для Беллза, почему бы тебе не дать одну и Будде? Подмазать и его?

Живчик покачал головой:

– Нет, это я не могу.

– Потому что нет у тебя никаких индеек. Вот почему.

– Слушай, ты ни черта не понимаешь.

Внезапно смутившись, Живчик опустил взгляд и потер бровь, потом еще один быстрый глоток.

– Послушай, Майк. С Буддой Станционе даже заговорить страшно. А тут, если я дам ему индейку, а она окажется тухлой, тогда что? С запашком или еще чего. Мне конец. Он меня самого сожрет в День благодарения.

– Ты только что сказал, что они прекрасно себя чувствуют в твоем багажнике.

– Да, но ведь тут никогда не угадаешь, Майк. Едешь, едешь, машина нагревается, в багажнике становится жарко, и конец индейкам. Это очень даже возможно. Тут не угадаешь. Я не хочу, чтоб меня прикончили только потому, что он из-за меня заболеет сальмонеллезом или чем-нибудь в этом роде. Нет уж.

Тоцци навалился на стол и придвинулся к Живчику.

– Давай ври дальше, Живчик. Давай, давай.

– Я не вру, клянусь. Если хочешь, я дам тебе эту проклятую индейку. Пошли.

– Кончай трепаться и слушай меня. – Тоцци понизил голос. – Если я узнаю, что ты меня водишь за нос, Живчик, я от тебя откажусь и постараюсь, чтобы Будда и Беллз узнали о твоей работе на нас. Слышишь?

Сбитый с толку Живчик моргнул.

– Я просто поражен, Майк. Это не ты говоришь. Разве до сих пор я играл с тобой нечестно? Разве не я познакомил тебя с Беллзом? Не я убедил его, что мы с тобой партнеры по порнобизнесу? Ведь в эту самую минуту он сидит здесь, в задней комнате, и пытается вытянуть из Будды деньги для нас. Ты ведь этого хотел, правильно? Так какого же черта тебе еще от меня надо? Хочешь, чтоб я еще для тебя что-то сделал, – скажи. Я не факир, мысли читать не умею.

Тоцци потер усталые глаза.

– Ты прав, Живчик. Ты все это сделал. Но мне хотелось бы знать, что ты делал кроме этого. Что ты рассказываешь Будде за моей спиной?

– Ничего!

– Вот так и продолжай. Понял?

– Не могу поверить, что ты говоришь это мне.

– Не старайся угодить и нашим и вашим, Живчик. Этот номер не пройдет. Я брошу тебя и скормлю акулам. Клянусь Богом, я это сделаю.

Живчик побренчал льдинками и на секунду задумался. Потом на его лице с длинным острым, как у дятла, носом расплылась широкая улыбка. Между передними зубами у него были большие щели.

– Ты не бросишь меня, Майк. Ты думаешь, что сможешь сделать это, но я тебя знаю. Ты этого не сделаешь.

– Нет? Почему же?

– Потому что.

– "Потому что" что?

– Потому что ты положил глаз на мою сестру, вот почему.

Тоцци откинулся назад и нахмурился.

– Пошел к черту.

– Ладно, ладно. Меня не проведешь, Майк. Я видел, как ты смотришь на нее, парень. Это и слепому видно.

– Пошел к черту.

– Ладно, Майк. Скажи честно. Ты ведь уже пытался подкатиться к ней? Я знаю, она один раз пригласила тебя к себе. Ну, скажешь, нет? Попробуй возрази.

Тоцци ничего не ответил, взял свой стакан и опрокинул его в рот. Кусочки льда скользнули на язык. Его подмывало выбить Живчику несколько кривых желтых зубов, чтобы заставить его заткнуться, но он не мог себе этого позволить – за стеной сидели Будда и Тони Беллз. Для них Тоцци и Живчик – партнеры, кореша. Паршивый ублюдок.

Он разгрыз льдинки и уставился на дольку лимона в стакане. Конечно, Живчик – ублюдок, но в данном случае он прав. Тоцци действительно положил глаз на Джину Дефреско. В последнее время он часто ловил себя на том, что постоянно думает о ней. Плохо, что он ей до лампочки.

– Эй, Майк?

Тоцци взглянул на Живчика.

– Заткнись. – Слава Богу, сестра не похожа на своего брата.

– Нет, правда, я не хотел ничего говорить о Джине. Забудь. Прости, что я заговорил об этом.

– Все равно заткнись.

– Ладно, но я хочу тебя спросить.

Тоцци вздохнул, стараясь держать глаза открытыми.

– Что еще?

– Серьезно. Хочешь индейку или нет?

– Нет.

– Даром.

– Нет!

– Ладно, ладно. Я только спросил. Не надо сердиться.

Живчик пожал плечами и заерзал, бренча льдинками. Он выглядел обиженным.

Не обращая на него внимания, Тоцци выглянул из кабинки, пытаясь рассмотреть, что делается в задней комнате. Будда Станционе и Тони Беллз все еще сидели, склонившись друг к другу, и разговаривали. Почему же, черт подери, они никак не могут ничего решить? Тоцци взглянул на часы, висящие над баром. Пятый час. Боже правый, если он хоть немного не поспит, можно забыть о черном поясе. Он прищурился, пытаясь в сумраке разглядеть лица тех двоих, но не мог рассмотреть, что они выражали. Чем же они, черт бы их побрал, там заняты?

Глава 4

4.04 утра

Тоцци взял свой пустой стакан с долькой лимона, похожей на дохлую рыбку, и вышел из кабинки.

Живчик удивленно посмотрел на него:

– Куда это ты?

– Мне надо в туалет.

Он подошел к Тасманскому Дьяволу Стенли, сидящему у стойки бара.

– Чего тебе? – рявкнул тот, впрочем, вполне дружелюбно.

Тоцци кивнул в сторону задней комнаты, где совещались Будда и Беллз. Мужской туалет находился за ней.

– Мне надо в туалет.

Взгляд Стенли скользнул к ширинке Тоцци. Сегодня он выполнял функции сторожевого пса, и ему было приказано не подпускать никого к задней комнате. Он кивнул на входную дверь:

– Выйди на улицу.

Тоцци поморщился и сказал несчастным голосом:

– Мне надо по-большому.

Тасманский Дьявол в задумчивости поскреб подбородок. Затем покачал головой:

– Иди на улицу.

– Ладно тебе, Стенли. Мне правда нужно.

Стенли снова уставился на его ширинку, будто искал там подтверждения.

– Ну же, Стенли. Я не могу больше.

Стенли нахмурился и еще какое-то время думал. Потом встал со стула:

– Подожди.

Он направился в заднюю комнату и остановился в дверях, дожидаясь, пока на него обратят внимание.

Будда заметил его, но ничего не сказал.

Беллз вслед за Буддой перевел взгляд на стоящего в дверях громилу.

– Что случилось? – Он был раздражен тем, что их прервали.

– Прости, что влезаю, Беллз, но Санторо говорит, ему надо в сортир. – Стенли пожал плечами. Это не входило в его обязанности.

– Пусть идет на улицу.

– Он говорит, что ему надо… ну ты знаешь, другое.

Беллз нахмурился и взглянул на Будду. Капо безразлично пожал плечами:

– Пусть идет.

Стенли посторонился и пропустил Тоцци.

– Давай побыстрей, – процедил он сквозь зубы.

Тоцци боком протиснулся в заднюю комнату и, проходя к мужскому туалету, повернулся лицом к Беллзу и Будде.

– Спасибо, мистер Станционе. Вы очень любезны.

Беллз и Станционе молча смотрели на него, дожидаясь, пока он пройдет, чтобы возобновить свою беседу. С противоположной стороны комнаты с него не спускали глаз четыре гориллы Будды.

Тоцци вошел в маленькую комнатку мужского туалета, закрыл за собой дверь и накинул покрытый засохшей краской крючок. Туалет был еще более обветшалым, чем сам «Звездный свет». Там было ужасно холодно. Писсуар, заполненный соломинками для размешивания льда, был весь в паутине трещин, пол покрыт чем-то липким, дверь, закрывающая кабинку, давно сорвана, а пластиковое ведро под раковиной набито использованными бумажными полотенцами. Несмотря на холод, в туалете воняло мочой и дезинфицирующими средствами.

Тоцци выбросил в туалет дольку лимона и вытряхнул остатки растаявшего льда. Потом взобрался на унитаз и выглянул из маленького, покрытого грязью окошка. Снаружи, на боковой стоянке, скрытой от улицы разросшейся живой изгородью, стояли две одинаковые машины «линкольн-континентал-таункар», черного и серого цвета. Кортеж Будды.

Тоцци слез с унитаза и подошел к криво висящей деревянной двери. Через щель в том месте, где дверь неплотно примыкала к дверной раме, ему были видны сидящие за столом Будда и Беллз. Стараясь не шуметь, он прислонил край пустого стакана к двери и приложил ухо к донышку. Не самая современная техника подслушивания, но ничего другого под рукой нет.

Тоцци слушал целую минуту, но до него доносилась только тихая музыка из бара, где стоял музыкальный автомат. Он отнял ухо от стакана и посмотрел в щель. Будда и Беллз сидели, не произнося ни слова. Казалось, они соревнуются, кто кого перемолчит.

Беллз смотрел на что-то, лежащее внизу, на полу между ним и Буддой. Тоцци привстал на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что же там такое интересное. Он наморщил лоб, когда разглядел наконец сине-желтый детский ранец с какой-то дурацкой картинкой: кто-то растрепанный, синий, с вытаращенными глазами и зажатым в лапе печеньем. Такие же сумасшедшие глаза бывали у Живчика Дефреско, когда тот чего-то хотел.

Будда передвигал по столу, как шахматные фигуры, солонку и перечницу. Казалось, он глубоко задумался, сосредоточившись на этом действии. Двигались только его пальцы. Для человека невысокого роста у Будды было широкое лицо, которое почти всегда оставалось неподвижным. Живыми были только глаза. Даже его крашеные черные волосы, которые он зачесывал в стиле «помпадур», редко были растрепаны. Судя по телосложению, Будда должен быть крепким и выносливым. Но говорил он и двигался мало, поэтому его и прозвали Буддой. Настоящая статуя Будды. Однако прозвище было обманчивым. Змеи тоже мало двигаются – до тех пор, пока не нападут.

Похоже, Беллз ждал, чтобы Будда заговорил первым. Он просто сидел, положив руки на стол, наблюдая с еле заметной ухмылкой, как капо передвигает солонку и перечницу. Каждый ждал, когда заговорит другой.

Тоцци то смотрел сквозь щель, то прислонял ухо к дну стакана в ожидании, что кто-нибудь из них заговорит.

Через какое-то время взгляд Будды скользнул вниз, к ранцу на полу, на минуту задержался на нем, затем снова поднялся. Он взглянул в глаза Беллзу:

– Твоя жена уже вернулась?

От нечастого употребления голос его напоминал карканье.

Беллз покачал головой.

– Сколько времени ее уже нет? Месяц, полтора?

Беллз поднял бровь и пожал плечами:

– Она не вернется. Оставила все: обручальное кольцо, кольцо, подаренное на помолвку, – все.

– Это плохо. Ушла к другому?

– Марджи? Может, и так, не знаю. Кто знает? Она ведь чокнутая. Надеюсь, она нашла свое счастье.

Будда взял в руку солонку и уставился на нее.

– Она симпатичная. Казалась такой милой.

Беллз не ответил, и снова воцарилось молчание.

Теперь понятно, почему они так долго не могут ни до чего договориться, подумал Тоцци.

Будда снова взглянул на ранец и какое-то время постукивал стеклянной солонкой о перечницу. Наконец он подбородком указал на ранец:

– Не думаю. Не сейчас.

Беллз уставился на Будду, как будто тот сошел с ума.

– Почему нет?

Будда нахмурился и покачал головой. Нет – значит, нет.

– Глупо, – сказал Беллз.

Будда не ответил. Тоцци ждал реакции капо, но лицо того оставалось невозмутимым. Это удивило Тоцци. Обычно капо не нравится, когда им говорят, что они поступают глупо, особенно если это говорят их подчиненные.

– Глупо, – повторил Беллз, повысив голос, будто давая понять, что Будда упускает уникальную возможность. – Это глупо.

Тоцци нахмурил брови, прижав ухо к стакану. Может, Беллз занимает более высокое положение в мафии, чем думают в ФБР? Парень определенно не пресмыкается и не заискивает перед капо.

Будда откашлялся:

– Он ненадежен. Он никогда не вернет бабки.

Беллз кивнул в сторону мужского туалета и перегнулся через стол.

– Его дружок Санторо присмотрит за ним. Похоже, у него котелок варит.

Тоцци ухмыльнулся. Но Будда стоял на своем:

– А что ты знаешь о Санторо? Ничего.

– А что тут знать? Я видел их заведение в Юнион-Сити. Они выпускают пятьсот видеокопий в день. Делают хорошие бабки. Я узнавал в Канога-Парк. Там Санторо знают.

Тоцци наблюдал за реакцией Будды. Это должно произвести на него впечатление. Ведь Канога-Парк в Калифорнии – порностолица Соединенных Штатов. ФБР прижало там крупного прокатчика, и теперь тот работал на правительство. Он и поручился за Майка Санторо перед нью-йоркской мафией. Если у Санторо есть друзья в Канога-Парк, он в порядке. Тоцци снова прижал ухо к стакану.

Будда принялся опять постукивать солонкой по перечнице. Еще одна длинная пауза.

– Нет, – наконец прокаркал он. – Он ненадежен. Все это плохо кончится. Нам это не нужно.

Беллз стал постукивать ногой по ранцу:

– Он же принес это. Значит, не такой уж он никчемушник. Ты сказал, что не дашь ему денег, пока он не вернет те, что брал раньше. Пожалуйста, он принес. Тридцать две пятьсот. Не такой уж он никчемушник.

Беллз поставил ногу на ранец и немного примял его. Губы Будды сложились в еле заметную улыбку.

– Кого ты хочешь провести, Беллз? Это не он принес деньги. Ты принес.

Беллз засмеялся:

– Я? Ты спятил, что ли? Я что, похож на Санта-Клауса?

Губы капо снова превратились в короткую прямую линию, глаза потускнели. И без слов было ясно, что он думает о Беллзе в эту минуту.

Беллз развел руками:

– Давай поговорим спокойно, ладно? Какого черта стал бы я отдавать такие деньги за кого-то?

Будда покачал головой:

– Не за кого-то. За Живчика Дефреско.

– А что такого особенного в Живчике Дефреско, что я должен в долги залезать, чтобы он мог одолжить у тебя денег? Тут концы с концами не сходятся.

Солонка брякала о перечницу, будто тикали часы.

– В Живчике ничего особенного нет. Но у него есть сестра по имени Джина.

Джина? Тоцци выронил стакан, но ухитрился поймать его прежде, чем он упал на пол. Его лицо вспыхнуло.

С вытаращенными глазами Беллз пристально уставился на Будду. Тоцци чувствовал, что выглядит так же.

На лице Будды снова появилась слабая улыбка.

– Ты думаешь, я ничего не знаю. Вот что я тебе скажу, Беллз. Я много чего знаю. Я знаю все про тебя и эту девицу. Ты вьешься вокруг нее, как муха вокруг банки с вареньем. Постыдился бы. Поэтому и жена от тебя ушла. Наверняка.

– Тебе-то что до этого? С этим-то какая связь? – Беллз пнул ранец.

– Прямая. Ты так хочешь забраться к ней в постель, что сделаешь что угодно. Например, выручишь ее братишку, этого никчемушника. Чтобы он получил в долг большие деньги, которые, может, и вернуть не сможет. Что угодно, только бы покрасоваться перед его сестренкой.

– Ты спятил.

– Да?

– Говорю тебе, ты спятил.

– Может, я и спятил. Но не настолько, чтобы дать деньги этим двум попрошайкам. Скажи, пусть поищут кого-нибудь другого. Мне они не нужны. Хорошо?

– Нет, не хорошо.

Тоцци приник к щели. Низенький капо сидел прямо, раздувая ноздри. Беллз все-таки вывел его из себя.

Но Беллз стоял на своем.

– Послушай, приятель. Ни одна баба в мире не стоит тридцати двух кусков. Какая бы она ни была.

Перекатывая солонку в ладонях. Будда смотрел на Беллза.

– Странный ты парень, Беллз. Но палец тебе в рот не клади.

Беллз улыбнулся одними губами.

– Ты много теряешь, Будда, понимаешь? Много теряешь.

Будда тоже улыбнулся.

– Что же ты сам не одолжишь им?

– У меня нет таких денег.

– Не болтай.

Беллз пожал плечами.

– Не веришь – не надо. У меня нет таких наличных.

Кривая улыбка Будды стала чуть шире.

– Давай-давай, одолжи им деньги. Благословляю тебя на это. Можешь действовать самостоятельно, я своей доли не потребую.

Беллз молча смотрел на него.

– Ну что ж ты, Беллз? Тебе это не нравится? Что так? Ты можешь сам стать большой шишкой. Живчик будет землю целовать, по которой ты ходишь. Он устроит так, что его сестричка усядется к тебе на колени и скажет, какой подарок ей хочется к Рождеству.

Плечи Будды затряслись от тихого смеха. Беллз молча смотрел на него. На лице его застыло такое выражение, будто он хочет стереть улыбку с лица Будды, и на минуту Тоцци показалось, что он приведет свое желание в исполнение, несмотря на четырех бугаев, сидевших у другой стены.

– Что с тобой, Беллз? Ты чем-то недоволен? Тебе не нравится, когда я говорю о твоихденьгах, да? Когда речь идет о моихденьгах, тут все в порядке. Но твои деньги – это совсем другое дело.

С минуту Беллз молчал. Казалось, он даже не слушает. Вдруг он улыбнулся.

– Делай как знаешь, Будда. Никто тебе рук не выкручивает. Я только говорю, что, с деловой точки зрения, ты поступаешь глупо. Эти двое зарабатывают каждую неделю на продаже порнофильмов по десять кусков. Ты даешь им бабки, они покупают дополнительное оборудование, нанимают еще людей, увеличивают прокат. По их словам, они могут получать втрое больше, если найдут где-нибудь деньги.

– Когда нужны деньги, наговоришь что угодно.

– Говорю тебе, делай как знаешь. Не хочешь давать деньги – не давай. Я, как всегда, пришел сначала к тебе. Мы с тобой делаем хорошие дела. Но если ты отказываешься, я поищу кого-нибудь еще, кто не боится подзаработать. Безо всяких обид.

Рот маленького капо снова превратился в узкую линию. Он повернул руку, и его маленькие пальцы легко забегали по миниатюрным кнопкам встроенного в наручные часы калькулятора. Получив сумму, он всякий раз на секунду задерживал на ней взгляд, затем стирал ее и начинал все снова. Он проделал это раз шесть подряд. Беллз наблюдал за ним с ухмылкой, как будто ему было известно то, чего не знал Будда.

– Ладно, – наконец произнес Будда тихим, даже сонным голосом.

Беллз кивнул, будто с самого начала знал, чем все кончится. Будда показал на сине-желтый ранец:

– Я знаю, что это твои деньги, Беллз. Что бы ты ни говорил. Если тебе хочется ставить себя под удар из-за этого Живчика, дело твое. Мое дело – делать деньги. Ты так уверен в этих ребятах, отлично. Я дам им то, что они просят, но под полтора пункта в неделю. И под твоюответственность. Понял? Если они не заплатят вовремя, заплатишь ты. Если что-то сорвется – они смоются из города или еще что, – мне начхать. Это твояпроблема. Понял? Если они не отдадут деньги, пусть у тебяголова болит.

Беллз посмотрел ему прямо в глаза.

– Кто же, если он в своем уме, станет выколачивать деньги у меня?

Будда наклонился к его лицу и тоже уставился на него.

– Не слишком-то заносись, приятель. Ты не единственный урод в этом деле.

Тоцци удивился. Урод? Что бы это значило?

– Ты издеваешься над моими чувствами. Будда.

– Плевать я хотел на твои чувства. Меня интересуют только бабки. Да и тебя тоже.

Беллз пожал плечами.

– За деньги любовь не купишь. – Он рассмеялся над своей сентенцией.

Будда поднялся.

– Скажи своим порнодружкам, что они получат деньги. Хотя на твоем месте я взял бы у них залог. Помни, ты за них отвечаешь.

Беллз пристально посмотрел на него.

– Я никогда ничего не забываю, Будда. Ты знаешь.

Капо ничего не ответил. Он протянул руку и поставил солонку и перечницу на место, рядом с сахарницей, в которой лежали пакетики с сахаром, и бутылочкой кетчупа «Хайнц». Потом направился к задней двери, и двое горилл бросились открывать перед ним дверь. Двое других прикрывали его сзади. Держа сине-желтый ранец под мышкой, маленький капо вышел на улицу.

Тоцци поставил стакан на раковину и спустил воду. Отвернул кран и помыл руки. Когда, откинув крючок, он открыл дверь туалета, Беллз сидел, развалясь, на стуле, руки его лежали на столе ладонями вниз. Глубоко задумавшись, он смотрел прямо перед собой.

Тоцци шагнул к нему.

– Все в порядке, Беллз?

Ростовщик механически кивнул, затем вдруг взглянул на Тоцци и ухмыльнулся.

– Да, все в порядке. А у тебя?

Тоцци пожал плечами.

– Отлично.

Беллз вновь уставился в пространство.

– У меня для вас хорошие новости, ребята.

В мужском туалете продолжала шуметь вода.

Глава 5

9.02 утра

Тоцци смотрел в окно на очертания Манхэттена по ту сторону гавани, по которой перекатывались неспокойные волны стального цвета. Он слышал, как наверху в душе льется вода и Живчик поет какую-то идиотскую песенку в стиле реп о том, что надо растрясти свои кости, хорошенько их растрясти. Вид перекатывающихся волн напомнил Тоцци завитки глазури на шоколадном торте, и он снова подумал о еде. Он устал, с похмелья болела голова и смертельно хотелось есть, но в доме не было ни крошки еды, потому что родители Живчика уехали на неделю в Атлантик-Сити, а самому Живчику и в голову не приходило купить чего-нибудь пожевать. Тоцци уже выбросил в мусорное ведро старые протухшие продукты, которые он выгреб из холодильника, куда залез, пытаясь найти что-нибудь на завтрак. Молоко, которое он вылил в раковину, уже напоминало прессованный творог, поэтому Тоцци пил черный кофе, дожидаясь, пока Живчик выйдет наконец из этого проклятого душа, оденется и они смогут пойти куда-нибудь поесть.

Сидя за кухонным столом, он сделал глоток из чашки с надписью «Нью-Джерси девилз» и поморщился. Он терпеть не мог черный кофе, но ему был необходим кофеин. Мысли его вертелись вокруг одного из тех чудесных греческих ресторанов, где ему нальют в кофе столько молока, сколько он пожелает, принесут слабо прожаренную яичницу и гору мелко нарезанного поджаристого мяса. Да, много-много домашнего жаркого с поджаристой корочкой – как раз то, что надо, чтобы набить пустой желудок. И конечно, тост. Из ржаного хлеба с маслом. Только бы Живчик вышел наконец из этого чертова душа.

Тоцци выгнул спину и покрутил головой. Чувствовал он себя отвратительно. Все кончилось тем, что ему пришлось спать на этой старой кушетке с вылезающими пружинами в гостиной Живчика. Ночью он подумал было возвратиться к себе в Хобокен, так как «Звездный свет» находился на другом конце города, но потом решил, что этого делать не стоит. Майк Санторо жил на побережье, в часе езды оттуда. Кто-нибудь мог проводить его до дома, его настоящего дома, а это означало бы конец его легенде. Поэтому, вместо того чтобы вернуться к себе домой, поспать восемь часов и как следует отдохнуть перед экзаменом на черный пояс, он ушел из бара в качестве Майка Санторо и поехал в дом родителей Живчика в Байонне, провалялся пять часов на этой кушетке и чуть не сломал себе спину. Но это ничего. Куда хуже, чем если бы Беллз и Будда узнали, где он живет на самом деле. Но как только он выпьет нормального кофе и съест гору домашнего жаркого, чтобы подкрепиться перед экзаменом, он поедет домой, заберется в кровать и поспит еще несколько часов. Хорошо поспит. Только бы Живчик перестал наконец голосить о том, что надо растрясти эти чертовы кости, и вышел из этого поганого душа.

Он потер шею и подумал, что ему тоже не помешало бы принять душ. Он отвратительно себя чувствовал и много бы дал за пару свежего белья. Тоцци поднял глаза к потолку, откуда доносился звук льющейся воды. Ну давай же, выходи, черт бы тебя побрал.

Машинально он снова потянулся к чашке с кофе и поднес ее к губам, потом нахмурился и поставил на место. Без молока кофе напоминал электролит. Он выглянул в освещенное солнцем окно, хотел было выплеснуть остатки кофе в раковину, как вдруг ему показалось, что он слышит снаружи какие-то звуки. Звуки шагов по деревянным ступеням лестницы, ведущей к двери на кухню. Инстинктивно он повернулся на стуле так, чтобы можно было быстро выхватить пистолет из кобуры на лодыжке. Потом вспомнил, что пистолета у него нет. Он решил не брать его на вчерашнюю встречу. Один из громил Будды мог обыскать его, и пистолет сочли бы знаком недоверия.

Снаружи в замок вставили ключ. Сквозь непрозрачные шторы на дверном стекле Тоцци разглядел, что у того, кто там стоял, были две хозяйственные сумки. Должно быть, мать Живчика вернулась с побережья.

Дверь распахнулась и ударилась о кухонный столик.

– Какого черта тыздесь делаешь?

Это была не мать Живчика. Это была его сестра Джина.

Тоцци молча смотрел на нее, решая про себя, относится ли выражение отвращения на ее лице к вони и мусору на кухне или к нему самому. Он напомнил себе, что он – Майк Санторо, а не Майк Тоцци, и предполагалось, что его чувства по отношению к ней не отличались от тех, что он испытывал к любой симпатичной бабенке. Что касалось Майка Тоцци, дело обстояло совсем не так. Джина много значила для него. Она была настоящей, той соседской девчонкой, американкой-итальянкой, о которой он всегда мечтал.

Джина поставила хозяйственные сумки на кухонный столик и поправила очки. Очки были круглыми, в тонкой фиолетовой металлической оправе. На ее лице они выглядели очень сексуально. У нее были мягкие каштановые волосы, рассыпанные веером по плечам, светло-карие глаза и римский нос. Она казалась рассерженной, но это было ее обычное выражение. Девушка была стройной, ростом около пяти с половиной футов, чуть больше тридцати лет. Она всегда носила слаксы, Тоцци никогда не видел ее в платье или юбке. Сегодня на ней были черные слаксы, черные лакированные туфли без каблуков и шелковая блузка бананово-желтого цвета под шикарным зеленым атласным жакетом. Тоцци подумал, что выглядит она очень стильно и привлекательно, но все-таки так, будто пребывает в скверном настроении. Как-то он сказал ей, что находит ее очень привлекательной, на что она ответила, что он – олух царя небесного, что она похожа на Джона Леннона в тоске, что у нее слишком маленькая грудь и слишком большая попа. Если она думала, что Тоцци согласится с ней, то на эту удочку он не попался.

Тоцци сидел и смотрел, как Джина разгружает сумки. Он не осмеливался произнести что-нибудь, даже отдаленно напоминающее любезность, например поздороваться, потому что знал, как она на это отреагирует. К тому же Майк Санторо был гнусным типом, занимающимся порнографией, и он не мог быть вежливым или любезным. Как бы то ни было, один раз он уже попытался сказать ей, что она очень привлекательна, но она ему не поверила.

Это случилось в один из тех невероятно теплых и ярких осенних дней, когда листья уже начинают желтеть, но погода стоит ясная и расслабляющая. Такие дни бывают в конце августа. Они как будто выпадают из времени, и хочется совершать какие-нибудь безумства, потому что кажется, что на самом деле таких дней нет в реальном календаре и, значит, что бы вы ни сделали, никто об этом не узнает.

В тот день крестили одного из племянников Джины, и Живчик пригласил Тоцци на церемонию и вечеринку после нее. На вечеринку Тоцци так и не попал, потому что, пока младенец надрывался от крика, а священник поливал его маленькую головку святой водой, Джина и Тоцци отчаянно флиртовали. Она еще не знала, что он занимается порнографическими фильмами. Когда все вышли из церкви, вместо того чтобы пойти вместе со всеми к кузине, Джина направилась к своему дому. Тоцци пошел за ней, и все было как в чудесном чувственном сне, когда не хочется просыпаться. Она шествовала медленно и изящно, описывая зигзаги, подбрасывая носком туфли оранжевые и желтые листья, бросая украдкой взгляды на Тоцци. Тоцци следовал за ней на некотором расстоянии, наблюдая, как солнечные лучи пронзают опавшие листья и просвечивают сквозь ее распущенные по плечам светло-каштановые волосы. Когда они подошли к ее дому, Джина остановилась, повернулась и посмотрела на него, лукаво улыбаясь, ожидая, что он сделает. Он не спеша подошел. И хотя они были знакомы совсем недолго, оба знали, чего хотят, но никто не был готов сделать первый шаг. Он вдруг засмеялся, и она засмеялась тоже, и очень скоро они уже были на грани истерики, потеряв контроль, хохоча как ненормальные.

– Зайдешь выпить чашечку кофе? – спросила она, вытирая слезы.

– Конечно, – ответил он.

– Или, может, вернешься на вечеринку?

– Нет, спасибо.

Она покачала головой.

– Я тоже. – От шуршания ее рассыпавшихся по плечам волос у него закружилась голова.

Ее квартира была маленькой, каждый предмет имел свое назначение и стоял на своем месте. Голые деревянные полы и жалюзи. Ни штор, ни безделушек, ни цветов. Только на стене множество черно-белых фотографий смеющихся детишек в рамках. Она сказала, что сделала эти снимки сама.

Тоцци сел на диван, раскинув руки по спинке, и смотрел, как она делает кофе.

– Не надо, – сказала она с самоуверенной усмешкой.

Он шевельнул рукой.

– Не надо что?

– Не надо на меня смотреть. Смотри на что-нибудь другое.

Тоцци пожал плечами.

– Если тебе это мешает… – Он повернулся и растянулся на диване. Оранжевые солнечные лучи косо падали через створчатые окна и квадратными пятнами ложились на ноги и лицо Тоцци, лаская их теплом. Он закрыл глаза и почти заснул. Но мысль о ней заставила его проснуться.

Он прищурил глаза, пытаясь сквозь солнечный свет разглядеть, что она делает, и вздрогнул, увидев, что она стоит прямо возле него. Она сбросила туфли и села у него в ногах на другом краю дивана. Из кухни донесся запах закипевшего кофе. Она заслонила от солнца глаза и посмотрела на него.

– И о чем же ты думаешь? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Не знаю.

Она подобрала под себя ноги и повернулась к нему лицом, откинувшись на подлокотник дивана. Ступни она просунула ему под ягодицы.

– Ноги замерзли, – сказала она.

– Угу.

– Есть идеи?

– Относительно чего?

– Как их согреть?

Тоцци ухмыльнулся.

– Что-нибудь придумаем.

– Ну так давай.

– Что давай?

– Согрей их.

– Ах да. Хорошо.

Он потянулся, вытащил из-под себя ее ногу и растер пальцы между ладонями.

– Ну как?

– Хорошо. Теперь другую.

Он взял другую ногу и растер ее.

– Лучше?

Ее глаза были закрыты, голова откинута назад.

– Да… чудесно.

Когда он прекратил растирать ногу, она открыла глаза.

– И все-таки мне холодно.

Она улыбалась.

– Да? Где именно?

– Везде.

– Так, с чего же мне начать?

Она ухватилась за его руки и подтянулась, пока не оказалась над ним, нос к носу.

– Может, прямо отсюда? – спросила она и поцеловала его. И еще раз. И снова. А потом он поцеловал ее. Много раз. Потом они стали исследовать тела друг друга языками и пальцами. И у Тоцци закружилась голова, так это было хорошо. Джина лежала на нем, и солнце заливало комнату, и ее кожа была такой белой и мягкой, и ее шелковистые волосы струились между его пальцами, и ее губы, ее плечи, ее уши, ее соски и…

До кофе дело так и не дошло.

Джина вывалила на стол банку с помидорами, вырвав Тоцци из его сладостных воспоминаний. Он пристально посмотрел на нее, вспомнив, что говорил о ней Беллзу прошлой ночью Будда Станционе. Тоцци снова обдумал эту возможность, но нет – сколько ни думай, они совсем не подходят друг другу. Правда, замечание Будды было не единственным свидетельством того, что между Беллзом и Джиной существовали какие-то отношения. Было еще сообщение на ее автоответчике в тот день, когда они лежали на диване.

Они блаженно дремали в сумерках, голова Джины покоилась на его плече, и вдруг зазвонил телефон. Никто из них не пошевелился. После четырех звонков Тоцци услышал записанный на пленку голос Джины, просивший тех, кто звонит, оставить сообщение после сигнала. "Джина, это я, -прозвучало в комнате. – Позвони мне".Тоцци сразу же узнал голос. Это был Беллз.

Он смотрел, как она убирает овощи в холодильник. Ему не нравилось, когда на него не обращают внимания, и он рискнул задать вопрос:

– Ты принесла молоко?

Она посмотрела на него как на червяка.

– В чем дело? Ты не можешь поздороваться?

– Привет. Ты принесла молоко?

– Привет. Нет.

Она снова принялась за сумки, и, засунув руку в одну из них, вытащила большую индейку. Открыв холодильник, положила ее на нижнюю полку.

– Тебе не нужно было покупать ее, – сказал Тоцци, кивнув на птицу. – Твой брат говорит, у него целая связка индеек.

Она свирепо взглянула на него.

– Они что, вывалились из грузовика?

Тоцци пожал плечами и не стал развивать эту тему. Она была не в настроении. Считалось, что Джина была положительным членом этой семьи. У нее была настоящая работа: она закупала детскую одежду для универмага «Мэйси» в Манхэттене. Ее родственники – дядя и два двоюродных брата – отбывали срок за угон автомобиля, а в багажнике машины ее отца всегда лежало что-то, что нужно было срочно продать. Никто из них не был отпетым преступником, кроме ее брата Живчика, который изо всех сил пытался стать членом мафии, пока ФБР не предоставило ему другую возможность сделать карьеру. Но, как и большинство людей, чьи родственники с легкостью нарушают закон, Джина не хотела ничего об этом знать. Она не участвовала в их делах, но и не читала им моралей. Она любила свою семью, потому что это была ее семья, и была предана своему ненормальному братцу, потому что он был ее братом, но, если они продавали краденых индеек, или знали, где хранят краденые машины, или курили сигареты, на которых не было пометки об уплате федеральной пошлины, она ничего не хотела об этом знать. Это были их дела, ее они не касались.

Так считалось.

Мысленно Тоцци все время слышал голос Беллза на автоответчике Джины: «Джина, это я. Позвони мне».Тогда она приподняла голову с плеча Тоцци, закатила глаза и сделала гримасу, но объяснять ничего не стала, а Тоцци не стал спрашивать. Но сейчас он задумался насчет Джины и Беллза.

Из второй сумки Джина вынула целлофановую упаковку с хлебными кубиками. В животе у Тоцци заурчало. Хоть и не домашнее жаркое с поджаристой корочкой, но все-таки еда. Он встал и направился к столу.

Джина подозрительно взглянула на него поверх очков. Так собака смотрит на кошку, слишком близко подошедшую к ее миске. Он оперся о стол и сложил руки на груди. Она не отводила от него взгляда.

Он перевел взгляд на целлофановую упаковку. Вероятно, это предназначалось для праздничного обеда семьи Дефреско в День благодарения, но он умирал от голода. Ему ужасно хотелось разорвать пакет и высыпать в рот горсть сухих хлебных кубиков, но этого делать не стоило. Конечно, он не Майк Тоцци, а Майк Санторо, а Санторо – плохой мальчик, во всяком случае, для Джины. Так почему бы ему не разорвать пакет? Это будет вполне в духе Санторо. Тем более ему очень хочется есть.

Он протянул руку к пакету, и по кухне разнесся звук шуршащего целлофана. В ее глазах мелькнул стальной блеск, и Тоцци замер.

– Тебе нравится твоя рука? – спросила она.

– Что?

Она посмотрела на его лежащую на пакете руку.

– Тебе нравится твоя рука?

– Да, она мне нравится.

– Тогда держи ее при себе, пока я не отрезала ее.

На столе за сумками с продуктами стояла подставка для ножей.

Тоцци взглянул ей в глаза и ухмыльнулся, но она осталась серьезной. Дефреско были сицилийцами.

– Ладно тебе, – сказал он, – дай мне немножко.

– Нет.

– Перестань. Ты же не съешь всю пачку.

– Нет. – Она вырвала пакет из-под его руки, швырнула его в буфет и захлопнула дверцу.

Тоцци пожал плечами и беспомощно взглянул на нее.

– Джина, почему ты так зло со мной разговариваешь? Что я тебе сделал?

– А ты не знаешь? – В руке она держала банку с протертой клюквой.

– Послушай, перестань. Ты так говоришь, будто я тебя заставил.

– Я этого не говорила.

– Тогда о чем ты говоришь?

Она поставила банку на стол и вытащила из сумки другую.

– Я не хочу об этом разговаривать.

– Почему?

Она раздраженно вздохнула.

– Почему бы тебе просто не уйти?

– Нам было хорошо. Это было прекрасно. Почему ты не хочешь об этом поговорить?

– Не хочу, и все.

– А я хочу.

– Тогда выйди на улицу и поговори сам с собой.

Она вытащила пакет с грецкими орехами, и в животе у Тоцци громко заурчало.

Она опустила взгляд на его живот и покачала головой. Тоцци нахмурился.

– Знаешь, Джина, я не понимаю тебя. Я из кожи вон лезу, чтобы тебе угодить, а ты обращаешься со мной как с дерьмом. На минуту мне тогда показалось, что у нас может что-нибудь получиться, но, видно, я ошибся.

– Это точно.

– Вот видишь? Тебе обязательно надо сказать гадость. Почему? Я стараюсь, а ты грубишь. Это неправильно. – Слова произносил Майк Санторо, но Тоцци был с ним абсолютно согласен. Его легенда давала ему право стать полностью итальянцем.

– Я грублю, потому что ты инфантильное ничтожество, зарабатывающее на жизнь грязными фильмами. Нужна еще какая-нибудь причина? – Отчитывая его, она говорила очень логично и разумно, и почему-то это делало ее еще более привлекательной.

– Послушай, Джина, это звучит хуже, чем есть на самом деле. Я продаю хорошие нравственные фильмы. Эротичные, вот и все. У меня их покупают даже сексопатологи. Они говорят, что эти фильмы помогают им в работе. Их пациенты тут же приободряются.

– О, заткнись.

– Нет, я тебе правду говорю. Я не занимаюсь жесткой порнографией. Никаких извращений, никаких животных и, конечно, никаких детей. Я никогда не стал бы заниматься детской порнографией. Мне даже думать об этом противно.

В животе у него снова заурчало.

Она посмотрела на него поверх очков.

– Я тебе чистую правду говорю, но вижу, ты мне не веришь. Ты просто придираешься ко мне, вот и все. Не знаю почему. Я хороший парень. – Тоцци нахально ухмыльнулся, войдя в образ Санторо. – Я ведь тоже очень обидчивый, а ты меня все время обижаешь. В тот день я отдал тебе всего себя, и посмотри, что из этого вышло.

– Что ты сказал?

– Ты слышала. Я отдал тебе душу и сердце, и вот награда за это.

Она схватила пакет с грецкими орехами и швырнула в него. Пакет попал ему в плечо и порвался. Орехи с шумом и стуком посыпались на линолеум и раскатились по всей кухне.

– Посмотри, что ты наделала, – сказал он. – Стоило ли?

– Подбери их, – приказала она.

– Помоги мне.

– Подбери их!

Тоцци наклонился и подобрал один орех, продолжая нахально улыбаться. Но в душе он продолжал думать о Джине и Беллзе, надеясь, что это неправда.

* * *

– Я сказала, помоги мне подобрать их.

– Если я помогу, что ты для меня сделаешь?

– Иди к черту!

– Слушай, Джина, я же шучу – эй, послушай, ты куда?

– В ванную. Ты возражаешь? И подбери все это. Я не шучу.

Гиббонс слушал, надев наушники. Он нахмурился и посмотрел на Догерти, специалиста, работающего с аппаратурой наблюдения. Зуб Гиббонса все еще болел, но в настоящий момент боль несколько утихла. Правда, он знал, что это не надолго. Скоро молот снова начнет свою работу. Машина, темно-синий фургон, принадлежащий ФБР, на бортах которого белой и красной краской выведено «Би энд Би. Водопроводные и отопительные системы», была припаркована в квартале от дома Дефреско. Гиббонс и Догерти сидели в фургоне и слушали, как Тоцци флиртует с сестрой Живчика Дефреско. Гиббонс не мог понять, о чем они говорят, что она требует подобрать с пола. Он пожал плечами, давая Догерти понять, что он в недоумении.

Догерти тоже пожал плечами. Верхняя часть его лица выражала озабоченность, но нижняя часть была сама радость. На лице Догерти всегда и при любых обстоятельствах сияла широкая улыбка, из-за которой он был похож на сумасшедшего ученого. Гиббонс уже начал думать, что это своего рода паралич. Или же Догерти – возродившийся христианин. Но этот вариант вызывал у Гиббонса сомнения. Для большинства ирландцев-католиков и первая жизнь – довольно тяжелое бремя. Вряд ли они захотели бы родиться вновь.

Гиббонс высвободил одно ухо, оставив наушники на голове.

– Похоже, она порвала нитку жемчуга, правда?

– Не думаю. – Догерти прикрыл глаза, прислушиваясь. Он показал на измерители высоты звука на пульте, стрелки которых почти застыли после того, как Джина вышла из кухни и Тоцци остался там один. – Судя по звуку, это не жемчужины. Тогда была бы неожиданная россыпь более высоких, резких, щелкающих звуков. А эти звуки намного ниже, и что-то там еще грохотало.

Гиббонс пожал плечами. В данном случае сомнение следовало толковать в пользу Догерти. Этот парень разбирался в звуках. Он был одним из лучших специалистов по наблюдению в ФБР, а его облик странноватого лысеющего ученого подтверждал преданность науке. От уха до уха на его голове тянулась лишенная волос полоса – сказались годы работы в наушниках.

– Где у Тоцци передатчик? – спросил Гиббонс.

– В портативном устройстве, прикрепленном к ремню. Чистый звук, да? – Догерти гордился своей работой.

Гиббонс кивнул. Его не очень заботило качество звука. Важно было содержание беседы.

– Что там у них происходит? Не помню, чтобы Тоцци сообщал в ежедневных отчетах о сестре Дефреско.

Улыбка лабрадорского ретривера на лице Догерти превратилась в трагическую усмешку.

– Этому есть причины.

Зуб Гиббонса начал пульсировать. Так он и знал. Проклятый Тоцци, снова думает не головой, а членом. Гиббонс поморщился, но от резкой боли лицо его застыло.

– Он спал с ней?

Догерти хитро смотрел на него, как грязный сумасшедший ученый.

– Слушай, Гиб, некоторые вещи являются личными.

– Но не для тебя. Говори, Догерти. Спал он с ней? – Борясь с ноющей болью в зубе и раздражением на своего сексуально озабоченного идиота-напарника. Гиббонс был готов проломить стену фургона.

– Что ж… – Догерти снял наушники и повесил их на шею. – Да, спал. Но только один раз.

– А ты слушал?

– Тоцци не выключил передатчик. Что я должен был делать? Заглушить звук?

– Да уж мог бы.

– Гиб, клянусь Богом, я не знал, куда он идет. Я должен контролировать все его действия, так ведь? Я думал, он пошел к мисс Дефреско за информацией, пока обстановка там не накалилась, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. – Проклятый подглядывающий Том.

– Говорю тебе, Гиб. Это не то, что ты думаешь. Если Тоцци не хотел, чтоб его слушали, он должен был выключить передатчик. Но пока он работает, я обязан записывать то, что слышу. Таковы правила.

– И это записано на пленке? – Гиббонс потер опухшую челюсть.

– Конечно. Я должен отчитываться за свою работу. – Догерти потянулся к пластмассовому ящику из-под молока, полному катушек с пленкой, провел по ним пальцем, пока не нашел нужную, и вытащил ее. – Вот. Хочешь – послушай.

Гиббонс бросил на кассету злой взгляд.

– Нет. Ты вот что скажи мне. Сколько времени он ее трахает?

– Насколько я знаю, это было всего один раз. Несмотря на все его усилия. Как мне кажется, мисс Дефреско жалеет, что так легко уступила.

– Ты кто, доктор Рут?

– Я просто говорю.

– Как это произошло?

Хитрое выражение на лице Догерти сменила застенчивая улыбка.

– Послушай, Гиб, это касается только Тоцци. Мне странно…

– Мой кретин напарник ложится в постель с сестрой такого неуравновешенного придурка, как Живчик Дефреско, который может нас сильно натянуть, а мне нельзя узнать, что тут творится? Ты что, спятил? Если эти ребята узнают, что Тоцци федеральный агент, он может схлопотать парочку пуль, как Петерсен сегодня ночью. Что, если Живчик ведет с Тоцци двойную игру? Он вполне способен на это. Что, если он разозлится, узнав, что Тоцци трахает его сестру? Как ему отплатить за это?

Догерти перестал улыбаться.

– Такой вариант всегда возможен, но не думаю, что он так поступит с Тоцци. Они вроде вполне ладят друг с другом. Принимая во внимание все обстоятельства.

– Догерти, ты ни черта не понимаешь. – Гиббонс стиснул зубы, так как новая волна боли накатила и пронзила челюсть.

Через один наушник он услышал, что Тоцци снова что-то говорит. Он быстро поправил наушники.

– Я собрал орехи. Может, ты хоть спасибо скажешь?

– С какой стати? Ты вынудил меня бросить их в тебя.

– Вовсе нет.

– Заткнись. Ты выводишь меня из себя.

Гиббонс услышал звук удаляющихся шагов.

«Послушай, Джина! Ты куда?»

Тишина.

«Джина! Куда ты?»

Тишина. Захлопнулась дверь.

Гиббонс переместился к маленькому окошку в стенке фургона и стал наблюдать за дверью дома Дефреско. Брюнетка в очках с раздраженным видом спустилась по лестнице. Гиббонс удивился. Джина Дефреско выглядела не так, как он ожидал. Зная Тоцци, он представил себе этакую корову с колышущимися формами, сплошь покрытую волосами, с ногтями, как у Леди Драконши, толстыми ляжками, в узкой юбке до пупа и огромной грудью, в которой можно утонуть. Но эта женщина была… нормальной. И самое странное, что она родственница этого ублюдка Живчика. Он попытался получше разглядеть ее лицо, когда она свернула на тротуар. Довольно привлекательная.

Тоцци бежал за ней по подъездной дорожке, на ходу натягивая темно-синее пальто из кашемировой шерсти.

– Джина! Подожди! Я провожу тебя до автобуса.

Согнувшись, Гиббонс пробрался в конец фургона и повернул ручку двери.

– Эй, Гиб, ты куда?

– Надо поговорить с Тоцци. Он еще не знает о Петерсене.

– Гиб, но ведь вступать в прямой контакт с агентом под прикрытием на задании запрещено. Иверс тебе за это башку оторвет.

Металлическая дверь захлопнулась. Гиббонсу было плевать на все правила и инструкции. Нужно предупредить Тоцци прежде, чем его убьют, а уж потом Гиббонс сам его убьет за то, что тот такой идиот.

Придерживая рукой опухшую щеку, Гиббонс надвинул пониже шляпу и направился через улицу, чтобы догнать своего бегущего за юбкой напарника.

Глава 6

9.26 утра

Тоцци шел за Джиной, направлявшейся к автобусной остановке на бульваре Кеннеди.

– Что я тебе такого сделал? А? Только старался тебе угодить.

Она шла, не обращая на него внимания.

– Послушай, Джина, ты даже из вежливости не можешь сказать мне пару слов?

Тоцци старался говорить, как порноделец Майк Санторо, но чувства-то были его собственные. Он хотел хоть как-то пробиться к ней. По крайней мере, выяснить, почему она обращается с ним как с половой тряпкой. Ведь был же у них тот невероятный воскресный полдень. Их тогда явно что-то связывало, пусть всего на несколько часов.

Тоцци вздохнул, глядя на ее каштановые волосы, развевающиеся при ходьбе над приподнятыми в раздражении плечами. Впереди по бульвару Кеннеди проносились машины. Уже начался утренний час пик. Как он хотел бы сказать ей, кто он на самом деле. Если бы она знала, что в действительности он не занимается никакой порнографией, может, она обращалась бы с ним потеплее, согрела бы его, как он согрел тогда, на диване, ее ноги.

К тротуару подъехал автобус. Электронными буквами на переднем стекле было написано: «Вокзал-порт Оторити». Автобус остановился с громким шумом, и двери раскрылись. Не оглянувшись, Джина поднялась по ступенькам.

– Джина! – снова позвал ее Тоцци, но двери захлопнулись, и переполненный автобус отъехал с таким же шумом.

Тоцци задержал дыхание, пока не рассеялись клубы выхлопного газа, потом засунул руки в карманы пальто и со вздохом пробормотал:

– Джина, Джина, Джина…

– Джина, черт бы тебя побрал!

Тоцци резко оглянулся и увидел Гиббонса в надвинутой на глаза шляпе. Его нос, как у Бабы Яги, свисал из-под полей. Рот сложился в неодобрительную гримасу и напоминал перевернутую подкову. Левая сторона лица так раздулась, что казалось, будто он держит что-то за щекой.

Тоцци незаметно осмотрелся:

– Какого черта ты тут делаешь?

– Заткнись и слушай, идиот. Ночью подстрелили Гэри Петерсена.

В животе у Тоцци все сжалось.

– О, черт! – О причине можно было не спрашивать.

– По последним сведениям, у него все было в норме.

Молодой человек в кожаной куртке с чемоданчиком в руке подошел к автобусной остановке. Гиббонс сразу замолчал и отошел к зеркальной витрине кондитерского магазина на углу.

Тоцци выждал несколько минут, прежде чем присоединиться к напарнику.

– Кто стрелял в него? Это уже известно?

– Он должен был в час ночи встретиться с Тони Беллзом.

– С Беллзом? Вот сволочь.

– Иверс объявил облаву.

– Я встречался с Беллзом прошлой ночью. Правда, после трех. О Боже!

– Знаешь, где он сейчас?

Тоцци покачал головой:

– Я не знаю даже, где он живет. Он очень странный парень. Очень скрытный.

– Ладно, держись от него подальше. Думаю, журналисты пока еще не пронюхали об этом, так что, может, нам удастся схватить его до того, как они его спугнут. Будем надеяться.

– Я могу попробовать поискать его.

– Нет! – рявкнул Гиббонс. – Тебе лучше быть подальше, когда его арестуют. Будда Станционе и его веселые ребята быстро раскумекают что к чему. И, чтобы спасти твою шкуру, нам придется объявить, что ты – агент ФБР, а это будет означать конец операции «Укус акулы». Иверс хочет продолжать операцию, и на этот раз я согласен с этим остолопом.

– Но я мог бы…

– Нет, не мог бы. Сходи в кино, съезди на море, пойди потрахайся – только держись подальше от Беллза, пока мы не найдем его.

Тоцци нахмурился и подумал о Джине. Хорошо было бы потрахаться. С ней.

– Кстати, Тоц, что это за дела у тебя с сестрой Живчика? Ты что, совсем спятил?

Кровь прилила к лицу Тоцци.

– Не знаю, о чем ты.

– Черта с два ты не знаешь. Послушай меня, олух. Один-единственный раз я хочу, чтобы ты держал свои штаны застегнутыми, пока ты на задании. Почему ты всегда связываешься с неподходящими бабами?

– С Джиной Дефреско все в порядке. Она не имеет отношения к своему брату и мафии. Она добропорядочная гражданка.

– Не полощи мне мозги, Тоцци. Она состоит в кровном родстве с человеком, который связан с мафией и доносит нам на своих друзей. По-моему, этого достаточно.

– Знаешь, ты абсолютно не прав. Ты не знаешь…

– Все я знаю. Отвяжись от нее, capisce[1]?

Тоцци не ответил. Как, черт побери, Гиббонс узнал о нем и Джине? И тут он вспомнил о прикрепленном к ремню передатчике. Догерти. Этот предатель…

Гиббонс направился в кондитерский магазин.

– Что у тебя с лицом? – спросил Тоцци, только чтобы задержать его. В ушах его все еще звучали слова напарника о том, что Джина – неподходящая женщина, и он хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Зуб нарывает. Чертовски больно.

– Почему ты не идешь к зубному врачу?

Гиббонс свирепо взглянул на него.

– А когда у меня есть время ходить по врачам?

Тоцци выдержал его взгляд.

– Почему бы тебе не вырвать их все и не поставить протезы? Тогда ты сможешь просто вынимать их, если что не так.

Гиббонс посмотрел ему прямо в глаза, пожевал губами, и вдруг изо рта у него вывалились четыре верхних зуба. Тоцци испуганно отступил назад. Он и не знал, что у Гиббонса зубные протезы. Это напомнило ему кадры из одной телевизионной передачи о природе. Там челюсти акулы двигались независимо от головы. Зубы захлопываются, а рот закрывается на долю секунды позже. Он с отвращением уставился на рот Гиббонса с выступающими вперед зубами. Он-то всегда думал, что у Гиббонса крокодилья улыбка. Сукин сын.

Зубы Гиббонса скользнули на место, но этот сукин сын все равно выглядел так, будто вот-вот укусит.

– Я должен позвонить твоей двоюродной сестре, – проворчал он.

Хотелось бы знать, подумал Тоцци, чем насолила Гиббонсу Лоррейн. С течением лет он заметил, что, когда они с Гиббон-сом из-за чего-нибудь ссорились, тот всегда называл свою жену не иначе как «твоя двоюродная сестра».

Рука Гиббонса лежала на ручке двери в кондитерский магазин.

– Может, этот проклятый зубной врач даст ей рецепт на какое-нибудь болеутоляющее лекарство. А ты тем временем исчезни и не показывайся, пока мы не найдем Тони Беллза. И позвони в контору, пока Иверс не обмочился от злости.

Держась за опухшее лицо. Гиббонс вошел в магазин.

Через зеркальное стекло Тоцци видел, как его напарник неуклюже пробирается к платному телефону в углу магазина. Ну и зануда. Иногда Тоцци удивлялся, как Лоррейн его терпит.

Тоцци свернул за угол и направился к дому Живчика. Придется что-нибудь наврать Живчику, придумать причину, по которой ему надо на время исчезнуть. Сказать правду он не рискнет. Живчик может кое-что скумекать и постарается набрать очки, предупредив Беллза о розыске.

Но в тот момент, когда Тоцци поворачивал за угол, он услышал два коротких автомобильных сигнала. Подняв глаза, он увидел серебристый четырехдверный «БМВ-735», перегородивший улицу.

– Эй, Майк! Майк! – Живчик сидел на заднем сиденье, затемненное окно было приспущено. – Мы тебя ждем. Давай садись. – Его волосы были все еще влажными после душа.

Машина была незнакома Тоцци. Он пересек улицу и, стараясь не выдать своих подозрений, наклонился, чтобы посмотреть, кто внутри. На переднем сиденье сидел Беллз с раскрытым номером «Дейли ньюс» на коленях. За рулем был Тасманский Дьявол Стенли.

Беллз наполовину опустил свое окно.

– Садись, – сказал он, улыбнувшись. – Мне надо вам кое-что показать, ребята.

– Прямо сейчас? – Для пущей убедительности Тоцци посмотрел на часы. – Я обещал одному парню встретиться с ним в десять в Бруклине.

Беллз покачал головой:

– Забудь об этой встрече. Наше дело важнее.

– Но я…

– Тебе нужны эти деньги?

– Да, конечно, но…

– Тогда садись.

Беллз снова уткнулся в газету. Он читал колонку сплетен. Выглядел он как обычно, но беспокойство, написанное на лице Живчика, вызвало у Тоцци тревогу. Он не хотел ехать с ними, но, если он откажется, Беллз может что-то заподозрить. Для него что Майк Санторо, что любой другой, и если он так маниакально подозрителен, как предполагал Тоцци, то вполне может подумать, что Майк Санторо – переодетый коп. А тогда он смоется, это как пить дать, и им, может, уже не удастся его схватить. Он выйдет сухим из воды, совершив попытку убить федерального агента, а может, и убийство, если Петерсен не выживет. Тоцци сжал кулаки в кармане пальто. Нужно принимать решение, и быстро.

Беллз не отрывал глаз от газеты. Стенли пригнулся и, глядя на Тоцци из-под густых бровей, ждал, пока тот сядет в машину. Его нижняя челюсть угрожающе выдавалась вперед.

Живчик умоляюще смотрел на Тоцци.

– Давай, Майк. Садись. Это ненадолго, да, Беллз?

Беллз не ответил. Так как Тоцци не двинулся с места, Беллз повернулся к Стенли:

– Поехали. Ему, видно, эти деньги не нужны.

Стенли уже заводил мотор, когда Тоцци внезапно решился.

– Подожди. Я позвоню этому парню, тому, с которым должен был встретиться, скажу, что не смогу прийти. Я мигом. – Он решил пойти в кондитерский магазин и быстро рассказать Гиббонсу, что происходит.

Но Беллз повернул голову и посмотрел на него без всякого выражения.

– Кто тебе важнее, Майк? Тот парень или я?

Ответа не требовалось. У Тоцци не было выбора.

Он открыл заднюю дверцу и сел рядом с Живчиком:

– Ладно-ладно, поехали.

Стенли включил передачу и подъехал к перекрестку, где горел красный свет. Он включил сигнал правого поворота, но машин было слишком много, и на красный он повернуть не мог. Пришлось ждать зеленого.

Пока они ждали, Тоцци увидел Гиббонса, выходящего из кондитерского магазина. Он морщился и держался за опухшее лицо. Тоцци перевел глаза на Живчика, который знал Гиббонса и тоже его заметил. Лицо Живчика вытянулось, щеки ввалились, глаза вытаращились. Он выглядел таким откровенно испуганным, что Тоцци захотелось его пристукнуть.

Беллз перевернул страницу газеты:

– Да, Майк, а кто этот старикан, с которым ты говорил?

Тоцци быстро взглянул на Живчика. Сказал ли он Беллзу и Стенли о Гиббонсе? Если сказал, то что?

– Это ты о ком?

– Да о том, на углу.

– Ах, об этом? У которого все лицо разнесло?

– Да, о нем. Это ты, что ли, ему вмазал?

Стенли было засмеялся, но его смех перешел в резкий кашель курильщика. Живчик выглядел так, будто сейчас выпрыгнет из своей шкуры.

Тоцци тоже засмеялся.

– Нет, я его не трогал. Хотя, может, и стоило. Говорит, у него зуб болит, сил нет терпеть. Нет ли где-нибудь поблизости зубного врача. Я ему говорю, я не здешний, ничем помочь не могу. Но он не отстает. Спрашивает, что ему делать, он, дескать, умирает от боли. Никак не мог от этого старого идиота отвязаться. Сказал ему, чтоб поискал врача в справочнике и оставил меня в покое.

Никто не произнес ни звука, и сердце Тоцци остановилось. Он посмотрел на Живчика, уверенный, что тот сказал-таки Беллзу, кто такой Гиббонс. Но так как минуты текли, а ничего не происходило, ему пришла в голову другая мысль. Если Беллз видел его на углу с Гиббонсом, не видел ли он его и с Джиной? Он вспомнил о послании, оставленном Беллзом на ее автоответчике, и сильнейшее чувство опасности, знакомое только глубоко засекреченному агенту, пронзило его от живота до спины и стало подниматься вверх. Что, если между Беллзом и Джиной действительно что-то есть? Беллз был определенно ревнив. Сердце Тоцци бешено заколотилось.

Беллз зашелестел газетой.

– Надо было ему вмазать, – пробормотал он себе под нос.

Стенли засмеялся, потом кашлянул в кулак. Зажегся зеленый свет, и он свернул на бульвар Кеннеди, направляясь на север, к Джерси-Сити. Они проехали мимо двух светофоров, но у третьего остановились. На углу слева от них находился магазин «Мясной город».

– Так куда мы едем? – спросил Тоцци, стараясь, чтобы в его голосе звучало любопытство, а не беспокойство.

Никто не ответил. Беллз перевернул газетную страницу. Глаза Живчика были так широко открыты, что казалось, вывалятся, если он наклонит голову.

– Это что, секрет? – спросил Тоцци с раздраженным смешком. – Куда мы едем?

Стенли взглянул на него в зеркало заднего обзора.

– Увидишь, – прошептал он. В его голосе звучало чуть ли не благоговение.

Беллз не поднимал головы от газеты.

Глава 7

10.33 утра

– Перерыв! – закричал Стенли, когда они друг за другом прошли в гараж через приемную ремонтной мастерской. – Сходите попейте кофе. Быстро. Идите.

Двое темнокожих черноволосых парней в зеленых комбинезонах не обратили на него никакого внимания. Они продолжали возиться с машинами, стоящими на подъемниках. Один из них ставил новые тормозные колодки на темно-бордовый «бьюик-сенчури»; другой с помощью пневматической дрели откручивал болты на поржавевшем глушителе красной, как пожарная машина, «целики». Спекшаяся ржавчина и накопившаяся за многие годы дорожная грязь летели ему прямо в лицо, на котором были защитные очки, но он на это не реагировал.

Живчик и его дружок Майки стояли в сторонке, сжав губы и вытаращив глаза, и ждали, пока им объяснят, зачем их сюда привезли.

Беллз наблюдал за ними, потешаясь над их неуверенностью в этой неопределенной ситуации. Он медленно повернул голову и остановил взгляд на двух механиках. Он знал, что оба они с островов, тот, что занимался тормозами, – с Гаити и говорит только по-французски. Он обвел взглядом отсеки гаража. Пол под ногами был мягким от маслянистой грязи. Открытые тележки для инструментов стояли вдоль стены, как чудовища с широко раскрытыми ртами в ожидании святого причастия. Внутри виднелись аккуратные ряды висящих разнообразных гаечных ключей, напоминающих зубы. С потолка свисали, как лассо, резиновые ремни и части глушителей, похожие на запасные части к человеческому телу. На задней стене было прикреплено замусоленное желтое полотнище с названием мастерской и написанными черными буквами словами: «ЛУЧЧШИЕ ГЛУШИТЕЛИ – ЛУЧЧШЕЕ КАЧЕСТВО, ЛУЧЧШЕЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ, ЛУЧЧШИЕ ЦЕНЫ».

Это было одно из тех маленьких заведений, которые назывались чересчур пышно, например «Глушители Мидаса». У Беллза засосало под ложечкой, как только они вошли сюда. Он ненавидел дешевые подделки. Он любил все настоящее, солидное, прочное. Если вам нужен глушитель, достаньте хороший и больше об этом не думайте. Он не любил иметь дело с дешевым барахлом. Это сводило его с ума. Как будто на рубашке у тебя пятно. Все время о нем думаешь, даже когда не смотришь на него. Люди, которые брали у него деньги и потом не отдавали их вовремя, были как эти пятна. Они вынуждали его думать о них, тратить на них свое время. Такие люди были как непригодные вещи, их надо чинить, заменять или уничтожать, чтобы он мог перестать о них думать.

Стенли подлез под «целику»:

– Ты слышал, что я сказал, парень? Я сказал, идите попейте кофе.

Парень, возившийся с заржавевшим глушителем, сдвинул на лоб защитные очки. Вокруг его покрасневших глаз, там, куда не проникла желто-коричневая пыль, были темные круги.

– Хозяин нет здесь, – сказал он. – Нельзя уходить.

У него были толстые губы и угрюмое лицо; когда он обращался к Стенли, то смотрел мимо него.

– Дай им денег, – сказал Беллз, слегка раздраженный этими переговорами. Уж Стенли-то должен знать – если хочешь, чтобы кто-то на какое-то время испарился, нужно заинтересовать его в этом.

Стенли выудил из кармана пятерку и протянул ее парню. Тот взял, но на Стенли так и не посмотрел. Он смотрел на своего дружка, негра-француза с Гаити, стоявшего неподалеку с выкатившимися глазами и державшего в каждой руке по гаечному ключу.

– Идите, идите. Попить кофе. Ты что, не понимаешь?

Парень не пошевелился. Он оцепенел.

Стенли взглядом попросил совета у Беллза.

Беллз подошел к французу.

– Иди, frere[2] Жак, – сказал он. – И поторопись, а то я позову тонтон-макутов.

При упоминании гаитянской секретной полиции голова француза дернулась. Живчик, как всегда, ничего не понял, но Майки Санторо не мог скрыть удивления. Беллз оскорбился. Он что же, не ожидал, что простой парень, Беллз, может знать о таких вещах, как тонтон-макуты? Кусок дерьма. С первого же раза, увидев Санторо, Беллз понял, что тот слишком много о себе воображает, считает себя лучше других. Что он себе думает? Что ростовщик из Джерси ни черта не знает, ничем, кроме наркотиков, не интересуется и читает только бюллетени скачек? Да, Беллз и раньше встречал таких, как Санторо. Они считают себя даром Божьим для любого. Одно он знал наверняка: малыш Майки считает, что он – дар Божий для Джины Дефреско.

Да, он прекрасно знает, что малыш Майки губы раскатал на Джину. Что не рассказал ему Живчик, он легко домыслил сам. Это было несложно. Санторо из кожи вон лезет, чтобы вскружить Джине голову, затащить ее к себе в постель. Думает, он лучше других. Вот и она такая же. Тоже считает себя лучше тех, кто ее окружает. Но ей это простительно. Ему нравится, что у нее есть характер, что она может любого послать, говорит, что не хочет иметь дело с деловыми ребятами. Тут все в порядке.

Другое дело Санторо. Это только показывает, кто он есть на самом деле – сопливый ублюдок. Его надо немножко окоротить, а кто лучше Беллза это сделает? За то, что Санторо крутится возле Джины, он свое получит. Только поэтому Беллз сцепился с Буддой из-за денег для этих ублюдков. Ссуду они получат, и он постарается их убедить сразу же вложить все деньги в дело. Он им во всем поможет, потому что хочет, чтобы они прогорели. И они прогорят, уж об этом он позаботится. А когда это случится, тут-то и появится старый добрый ростовщик, чтобы стереть эту улыбочку с рожи Санторо. Перво-наперво Беллз отберет у них их порнобизнес и сам им займется, чтобы вернуть ссуду. Живчика он оставит мальчиком на побегушках только по доброте сердечной. Но малышу Майки придется отвалить. А Джина, если она правильно воспитана (в чем Беллз почти не сомневался), ему еще от всего сердца спасибо скажет, что он спас ее непутевого братишку. Он был уверен,что она будет ему благодарна, даже если и не особенно это покажет. Он-то знает, как она предана этому никчемушнику, своему братцу, как беспокоится все время, что ему башку снесут или в тюрьму посадят. Она сама говорила ему об этом.

Двое чернокожих медленно шли к двери. Тот, у кого было грязное лицо, все еще сжимал в руке пятерку, как умственно отсталый, который никак не может сообразить, что ее нужно положить в карман. И тут появился босс. Наконец-то.

– Эй, Беллз, Стенли, в чем дело?

Рэнди Слиповиц был очень тощий, с иссиня-черными волосами, густыми бровями и рубильником, выступающим на его лице, как парус. Он был немного похож на того парня в передвижном военном госпитале, который всегда надевал женскую одежду, чтобы его уволили из армии. Слиповиц дымил, как паровоз, и всегда носил модные рубашки и темные модные штаны, облепленные волосами. Это была его проблема. Даже скорее болезнь. Страсть к животным. В доме у него было полно приблудных собак и кошек, которых он подбирал где только мог. Дюжины две собак и Бог знает сколько кошек. Часто он возил парочку животных в машине, а в эту минуту он держал на руках маленького котенка, сонного, полосатого, не совсем малыша, но еще не подростка. Слиповиц почесывал его голову обратным концом сигареты, зажатой между пальцами, хотя тот и так уже спал, устроившись на его согнутом локте, головой вниз и свесив лапы.

Но проблема Рэнди Слиповица заключалась не только в любви к бездомным собакам и кошкам. Он обожал также лошадей. Каждый полдень без исключения он проводил на ипподроме, что-то выигрывая, но больше проигрывая, как почти всякий кретин, живущий только лошадьми. Он занял у Будды сто семьдесят пять кусков, чтобы купить эту мастерскую, но проводил здесь слишком мало времени, чтобы дело наладилось. Он, наверное, думал, что все устроится само собой и мастерская каким-то образом превратится в волшебную машину, штампующую деньги. Но так дела не делаются. Нельзя постоянно оставлять вместо себя помощника. Беллз видел, что крах неминуем. Слиповиц еще не задерживал платежей – пока, – но Беллз понимал, что дело идет именно к этому. Насколько он мог судить, мастерская ничего не стоила. Если Слип не отдаст деньги, Будда не захочет с ней связываться, так же как и Беллз. Поэтому-то Беллз сегодня здесь. Чтобы дать старине Рэнди небольшой финансовый совет и вернуть его на путь истинный, пока он с него не сбился окончательно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Понятно? (ит.)

Вернуться

2

Брат (фр.).

Вернуться