# Имя богини

Виктория Угрюмова

Героиню романа, современную, молодую женщину, преследует один и тот же ночной кошмар. В конце концов сон становится явью и волею магических сил героиня попадает в неведомый мир, населенный мифическими и легендарными существами. Ее ждет полное опасностей путешествие, а читателя – совершенно неожиданная развязка этой загадочной истории.

## Часть I. ДОРОГА В АЛ-АХКАФ

Рассуждая здраво, ничего страшного в этом сне и не было. Разве что чуточку больше у подробностей, чем обычно. Мистически-средневековый пейзаж с обязательным замком на фоне черного неба и огромного блеклого диска луны. Конечно же, где-то тревожно кричали тонкими голосами ночные птицы, бесшумно проносились летучие мыши да в огромной башне одиноко горел тусклый огонек. Откуда-то явно тянуло запахом гари. «Между прочим, – напомнила себе Каэтана, – так начинаются почти все фильмы ужасов».


Она пила кофе на солнечной кухне, где, как известно, совершенно невластны ночные кошмары. Нарочно гремя посудой и немузыкально напевая себе под нос, Каэтана старалась заглушить дикий страх, который прочно угнездился в ней. И еще не давала покоя мысль: что-то в этом сне было не так. Мало того, что он с удручающей регулярностью снился каждую ночь, – стоило только голове прикоснуться к подушке, и ее словно засасывало в водоворот, в котором она беспомощно барахталась до тех пор, пока не выныривала на какой-то лесной поляне...

Была глухая ночь. На лесной тропинке растерянно стояла женщина в просторном одеянии. Она озиралась по сторонам, словно припоминала дорогу. Тропинка вполне сносно освещалась лунными лучами, просачивавшимися сквозь искривленные ветви. Замок высился неподалеку, так что ничего удивительного не было в том, что она, поколебавшись лишь несколько секунд, двинулась в сторону темной громады.

Складывалось впечатление, что с каждым шагом ей все легче и легче идти, а воспоминания возникают неожиданно, из ниоткуда, и прочно занимают свое место в ее бедном мозгу.

Последние метров сто женщина уже не шла, а бежала все быстрее и быстрее, пока наконец не оттолкнулась от земли и не взмыла легко в черноту неба. С широко распахнутых рук стекали складки плаща, похожие на бархатные крылья. Торопившийся куда-то по своим делам нетопырь метнулся в сторону, уступая дорогу этакой громадине.

Женщина летела к старой башне, что возвышалась над всеми замковыми постройками, к одинокому огню. Вокруг царила тишина. Ни один часовой не стоял на страже, ни одна влюбленная пара не прогуливалась по мощеным дорожкам, ни один слуга не торопился с поручением. Казалось, замок не спал, а умер, и только в башне еще теплилась жизнь. Но не поэтому стремилась туда ночная летунья.

Не любопытство, не страх, а странный настойчивый зов влек ее к неизвестной цели. Женщина знала, что для нее смертельно, именно смертельно важно успеть, попасть в башню, но перед самым стрельчатым узким окном она вдруг резко остановилась, словно напоролась в воздухе на невидимую преграду, отдышалась и осторожно заглянула внутрь.

Судя по убранству небольшой комнаты, здесь мог жить только маг или алхимик, смотря какое ремесло было более почетным в этом удивительном месте. Перегонные кубы и реторты, гигантские инкунабулы с опаленными страницами, сухие травы и выбеленные временем кости (лучше не вдаваться в подробности чьи), шлифованные и граненые хрустальные шары; жезлы и ржавое оружие, лезвия которого пятнала несмытая кровь, – вот, собственно, и все, что бросалось в глаза. Но внимание женщины привлекли не эти диковинные предметы, а двое людей, сидевших за массивным черным столом, окруженным меловой линией.

Мужчина читал нараспев тяжелым голосом что-то похожее на молитву или заклинание, женщина молчала. Мужчина был еще вовсе не старым, не таким, каким обычно представляют себе мага. Густая борода, могучие плечи и руки, заставлявшие признать в нем воина, пронзительные черные глаза. Он был одет в серебряные доспехи и необычайной красоты алый плащ, затканный изображениями серебряных единорогов. Длинный меч лежал перед ним на столе.

Легкая тень за окном потянулась было к нему, но опять настороженно замерла. Ей ужасно хотелось неизвестно почему влететь в комнату и броситься в объятия – тут летунья прислушалась к себе и поняла, что ее манят объятия не мужчины, а женщины, что само по себе уже было странно. Но сила столь же могучая, как и та, что притягивала ее, – отталкивала, не пускала, угрожала жизни и рассудку. Волнами накатывал древний, дремучий ужас; тело рвала неведомо откуда взявшаяся боль, но, удивительное дело, все эти страхи находились где-то на самой поверхности ее сознания, присутствуя в единственной ими самими и созданной реальности. А вообще их не существовало. Оглушенная этими необычными, чтобы не сказать больше, впечатлениями, женщина помедлила у окна еще несколько томительно долгих минут. Она неподвижно висела в воздухе у невысокой пилястры, опираясь одной рукой о подоконник, а другую прижимая к вспотевшему холодному лбу.

«Что за дьявольщина?» – подумалось ей.

Рассеянный взгляд скользнул вверх, ненадолго остановился на каменной горгулье, венчавшей крышу башни, и опять обратился на происходящее внутри. А там, в клубах разноцветного дыма, среди мечущихся теней, по-прежнему сидели двое. Мужчина выглядел изможденным, словно за эти минуты прошла – и не самьм спокойным и счастливым образом – большая часть его жизни. Казалось, даже волосы засеребрились, лицо будто постарело, его избороздили морщины, а черты, до того спокойные, исказила нечеловеческая мука. Он уже не говорил, а кричал хрипльм, сорванным голосом, и в этом крике женщина разобрала вполне обычные, хоть и странные слова.

– Вернись! – молил он, и при каждом слове из его рта брызгала тонкая струйка крови, заливая поседевшую бороду. – Вернись! Найди дорогу! Проснись!!!

Последний крик был полон такой душевной боли, что ночная летунья содрогнулась и рванулась всем телом, желая оказаться там, в комнате, чтобы хоть как-нибудь помочь. Она ни минуты не сомневалась в том, что призывы эти обращены к сидящей за столом женщине. Но та не повернула головы, не подняла ее, не сдвинулась с места за все это время, будто происходящее ее не касалось. Только покачивалась расслабленно и безвольно, уронив на грудь голову с разметанными спутанными волосами. Внезапно она выпрямилась и устремила в окно невидящие пустые глаза. Находящаяся в ночи женщина взглянула в ее лицо и едва слышно застонала, закусив кулачок.

Там, в комнате, обряженная в пышное голубое платье, украшенная драгоценностями сверх всякой меры, сидела она сама, вернее, не она, а отвратительный манекен с ее внешностью.

– Вернись! Войди сюда, ты же слышишь меня! – орал черноглазый. – Ты где-то здесь! Вернись!!!

Летунья пересилила себя и, взявшись рукой за подоконник, собралась уже было войти и выяснить, что здесь, собственно, происходит, но тут горгулья сорвалась с крыши и со страшным ревом бросилась на нее.

Жуткое нереальное существо, ощерив кривые зубы сверкая багровыми глазищами, неслось как воплощенный кошмар. И женщина, пронзительно закричав, метнулась вниз, теряя голову, не зная, что делать и как защититься. Отвратительная тварь тянула к ней длинные когтистые лапы, и она забыла о башне, о своем нелепом подобии, о корчащемся в дыму маге. Она захлебывалась от ужаса и кричала, кричала, кричала...

Так и проснулась от собственного крика, вся в поту, лежа на полу рядом с кроватью. Ночная рубашка была разорвана у ворота, руки тряслись. Каэтана несколько минут сидела, тупо уставившись в стену перед собой, потом поднялась, дрожа, и поплелась на кухню. Налила себе воды, поставила на огонь кофейник. В сущности, это означало еще одну бессонную ночь. Похоже, уже входило в привычку – погружаться в кошмарный сон, подскакивать с безумненькими глазками, а потом не спать всю ночь, коротая время за книгой или вязанием какого-нибудь бесконечного и ненужного шарфа и отчаянно клюя носом.

После нескольких недель этого издевательства, а иначе расценить подобный сон было невозможно, Каэтана настолько вымоталась, что готова была спать стоя. Идти к психоаналитику не хотелось. Судя по многочисленным фильмам, он уложит ее на неудобную кушетку, но уснуть все равно не даст, а будет приставать с глупыми расспросами о детстве и отрочестве и бубнить прописные истины о том, что все наши подспудные страхи – суть пережитое когда-то и насильно загнанное в глубины подсознания. Видимо, станет призывать выпустить их на волю, а чего выпускать-то? Вот они, сами лезут – причем каждую ночь, то есть регулярно. А что касается детства и отрочества, то ничего такого с ней не происходило – это Каэтана знала безо всякого врача. С ней вообще в этой жизни случилось не так уж много интересного – все было довольно монотонно и размеренно, отчего и воспоминания случались редко и какие-то размытые, нечеткие и бесцветные. Когда-то это даже пугало ее – а потом перестало.

Словом, со снами нужно было бороться самостоятельно. Она каждый раз корила и презирала себя за малодушие, убеждала, что видит самый обычный кошмар, вызванный либо чрезмерным потреблением крепкого кофе, либо еще более банальными причинами – и незачем орать не своим голосом, но инстинкт самосохранения во сне оказывался сильнее доводов рассудка. Ее пугал не сам сюжет, не мифический монстр, пытавшийся ею поужинать, не отвратительный двойник и не пугающая реальность происходящего. Ее терзал неведомый страх, который находился внутри страха вполне понятного. Она даже не могла толком это объяснить. Страх затекал в мозг через глаза, уши, открытый кричащий рот. Он заползал в нее каждый раз, каждую ночь, в каждом сне. И теперь, спустя несколько недель, стал неизмеримо больше, чем в самый первый раз. Теперь страх охватывал ее уже на тропинке, отравлял ощущение полета (а как она раньше любила летать во сне), нашептывая в ухо: «Упадешь, разобьешься». Страх доводил до тошноты, когда она смотрела в окно на свое подобие, все более и более признавая его собой. Она становилась таким же манекеном с пустым отсутствующим взглядом, вялым изможденным телом и безвольным слюнявым ртом.

Это случилось на двадцать пятую или двадцать шестую ночь. Проснувшись от своего истерического визга, Каэтана не задрожала, не схватилась за голову, как обычно, а яростно прошипела:

– Ну хватит. Баста!

И это означало, что она испытывает тот приступ ярости, который овладевал ею всякий раз, когда кто-либо пытался подчинить ее своей воле или навязать свои правила игры. Более всего в жизни ей нужна была свобода. И именно свободу у нее сейчас отнимала какая-то чужая злая сила.

Она свирепо прихлебывала кофе и раздумывала над происходящим. Менее всего сон походил на плод больного воображения. Нервы у нее всегда были довольно крепкими. Скорее всего, решила Каэтана по зрелом размышлении, это действительно засело и окопалось в подсознании. И противостоять можно одним-единственным способом.

Когда-то в детстве она ужасно боялась ходить по длинному темному коридору старого дома, в котором жила с родителями. Коридор несколько раз поворачивал; окон, конечно же, не было, и казалось, что сзади кто-то крадется, что сейчас из-за угла выскочит какое-нибудь страшное существо. Она с усилием заставляла, себя обернуться, но не очень-то это помогало. Было ей тогда лет шесть. И вот однажды, не вынеся своей зависимости от страхов, она отправилась бродить по коридору ночью.

За спиной чудились шорохи и шепот, но она медленно вышагивала туда и обратно, стараясь убедить себя, что вовсе не у нее подкашиваются от невыносимого ужаса ноги. «Веселая» эта прогулка длилась до самого утра, а когда рассвело, она без сил свалилась в кровать и уснула таким сладким сном, что разбудить ее удалось только объединенными усилиями всей семьи. А страх перед коридором прошел с тех пор раз и навсегда.

«Все дело в том, – объяснила себе Каэ уже под утро, – что я не захожу прямо в комнату башни, хотя меня так и подмывает это сделать. И улепетываю от мерзкой твари, хотя по правилам она должна улепетывать от меня. Это же мой сон – что хочу, то и ворочу».

С этими словами Каэтана отправилась в спальню. Решительно разделась, взбила подушку, задернула шторы. Комната погрузилась в приятный полумрак. Каэтана выглянула из-за шторы в окно. Унылый осенний дождик донимал редких прохожих, утопавших в лужах, а ветер выворачивал зонтики и срывал листья с деревьев.

– На работу не пойду, – заявила она своему отражению в зеркале и, подумав, добавила: – Спать хочу потому что!

Уютно устроившись в постели, она вдруг что-то вспомнила, встала, порылась в ящике туалетного столика и вытащила на свет божий прекрасный охотничий нож в кожаных ножнах, оставшийся от отца. Нож она крепко зажала в руке, руку сунула под подушку, свернулась калачиком и мгновенно провалилась в сон.

На этот раз события развивались несколько иначе.

Луна была закрыта облаками, и свет едва-едва проникал сквозь них. Моросил мелкий отвратительный дождь. Под ногами хлюпала грязь, и вокруг не было слышно ни звука. Женщина стояла на лесной тропинке, удивленно озираясь вокруг.

– Надо же, какая перемена погоды, – произнесла она неожиданно насмешливо.

Затем посмотрела на предмет, крепко зажатый в правой руке. Им оказался охотничий нож в кожаных ножнах.

– Значит, на мое подсознание можно, воздействовать, – удовлетворенно произнесла она. Прицепила нож к поясу, критически себя оглядела и осталась, по-видимому, довольна. На ней был удобный костюм из кожи и полотна – свободная рубашка, куртка, облегающие брюки и высокие легкие сапоги на шнуровке. Запястье охватывали тяжелые шипастые браслеты из серебра, а на поясе кроме ножа оказалась еще маленькая сумочка. Содержимое ее в темноте проверять не имело смысла, и, удивившись, что она раньше ничего этого не рассмотрела, Каэтана двинулась к замку.

Выйдя из леса, она, несмотря на отчаянное желание, не побежала, а, набрав полную грудь воздуха, развела руки, оттолкнулась и полетела, чувствуя невероятную легкость. А внутренний голос, отчаянно вопивший:

«Упадешь, разобьешься!» – своим не признала и довольно спокойно преодолела расстояние до башни.

Замок, кстати, тоже изменился. Хотя «кстати» – не самое удачное слово: похоже, внизу, во дворе, разыгрывалось сражение. Каэтана летела невысоко – до ее слуха доносились крики, стоны и лязг оружия. Скорее всего обитателям замка приходилось несладко, но Каэтана не собиралась встревать в сражение – ее интересовал только донжон и двое людей в загадочной комнате. На этот раз она задержалась перед окном только на минуту, чтобы не попасть в какую-нибудь передрягу похлеще. Окинув взглядом помещение, поняла, что здесь почти ничего не изменилось, разве что маг выглядел еще более постаревшим, а женщина за столом – еще более отрешенной.

Дым рвался клочьями, человек в алом плаще хрипел сорванным голосом, и Каэтана решилась: она легко подтянулась, дивясь во сне собственной ловкости и скупым отработанным движениям («Ведь могу же», – пронеслось молнией в голове). И тут с крыши, захлебываясь рыком, сорвалась горгулья. На этот раз Каэтана даже не отшатнулась. Она выхватила нож и, обращаясь к собственному подсознанию, спокойно заявила:

– Это уже свинство – так меня третировать. Вот пойду-таки к психоаналитику...

«Плод воображения» несся на нее с такой скоростью и таким выражением на тупой и мерзкой роже, что она засомневалась было в правильности избранного метода борьбы, – но отступать было поздно, – и в следующий миг вонзила нож прямо в глаз своего ночного кошмара. При этом тварь налетела на нее всей тяжестью тела, буквально впечатав Каэтану в каменную стену, и с жалобным воем рухнула вниз, успев распороть когтями рукав рубахи и кожу под ним. Рукав немедленно окрасился кровью, но боли Каэтана даже не почувствовала, оглушенная этим неожиданным ударом. «Ничего себе сон», – подумала она, чувствуя, как постепенно проясняется в глазах, но зато начинает зло пульсировать поврежденная рука. Ей впервые пришло в голову, что не так уж интересно смотреть настолько яркие и правдоподобные сны, можно бы чуточку более условные. Но тут же она посчитала свои размышления досужими, глубоко вздохнула и перевалилась через подоконник.

Падая, Каэтана пребольно стукнулась об пол, но уже не стала этому удивляться. Просто поднялась на ноги и сказала самое нелепое, что можно было придумать:

– Добрый вечер.

Человек за столом поднял на нее слезящиеся, налитые кровью глаза и... просветлел. Казтана прежде не видела никого, кто настолько радовался бы ее появлению. Главным чувством, отразившимся на лице человека в серебряных доспехах, было ни с чем не сравнимое облегчение. Так, вероятно, выглядят каторжники, с которых снимают дети и выводят из каменоломни, объявляя помилование. Он откинулся на высокую спинку стула, украшенную извивающимися не то змеями, не то драконами, и прошептал побелевшими сухими губами:

– Ты пришла, слава Древним!..

А манекен в человеческом облике даже не обратил на нее никакого внимания.

– Это ты звал меня? – спросила Каэтана, твердо решившая разобраться со своим взбесившимся подсознанием.

– Я! Я зову тебя уже несколько лет, из ночи в ночь. Я уже отчаялся, но нам надо торопиться, – слышишь, что происходит в замке? Он уже близко, а у меня нет сил удержать Его...

– И что теперь делать?

Каэтана не ожидала, что ее естественный и довольно невинный вопрос вызовет такое отчаяние у собеседника. Он схватился руками за голову, затряс ею, словно отгоняя наваждение, и прохрипел:

– Неужели ты ничего не помнишь?

– Нет, – безмятежно ответила она, но ощутила, как знакомый холодок пробежал по позвоночнику. Голова кружилась, и глубокая царапина, нанесенная тварью, все еще кровоточила и довольно сильно болела.

– О боги, боги! Неужели вы выиграли? Нет!!! – вдруг закричал маг. – Нет! Иди сюда, ну же! Быстрее!

Испуганная его воплем, Каэтана подчинилась безропотно. Она шагнула через меловую черту, подошла к столу и вложила свою руку в его, протянутую ладонью вверх. В этот момент манекен в соседнем кресле пошевелился и закрыл глаза. Маг притянул Каэтану к себе и заставил ее встать рядом с креслом манекена.

– Прости мою непочтительность, – прошептал он вдруг, – но если ты ничего не помнишь, то у нас еще меньше времени, чем я предполагал, да и шансы, говоря по правде, равны нулю. Но все же ты должна попытаться. Нельзя не жить и не умирать. Ты сама говорила это. Ты просила напомнить тебе, если забудешь, если мы встретимся вот так....

Его голос прервался, он еще крепче сжал ее руку.

– Теперь самое главное – воссоединение. Никаких расспросов. Надеюсь, они продержатся еще минут двадцать.

Он повернул Каэтану лицом к ее подобию и легонько толкнул вперед. Повинуясь безотчетному импульсу, Каэтана потянулась к сидящей за столом даме, и та, слепо вытянув перед собой руки, начала шарить ими в воздухе, словно разыскивая своего близнеца, умоляя его о единственном прикосновении. Миг, когда они встретились, Каэтана не запомнила. Она только успела ощутить, что проваливается в бездну, охнула и оцепенела. Видимо, сознание на несколько минут покинуло ее. А когда она очнулась, то сидела за столом, рядом с человеком в серебряных доспехах.

На ней было голубое платье, отороченное мехом; руки были украшены драгоценностями, которыми Каэтана успеха залюбоваться, несмотря на всю невероятность своего положения. Тело невыносимо ныло. Кроме нее и мага, в комнате никого не было. Он пристально вглядывался в ее глаза. Каэтана потрясла головой:

– Ну, что это значит?

Маг устало вытер лицо и слегка скривился:

– Скорее всего ничего. Просто я хотел попробовать.

Каэтана уже собралась задать несколько вопросов, но тут дверь выгнулась дугой, словно была сделана из куска бумаги или картона, и беззвучно разлетелась в пыль. В комнату тут же проник шум сражения, и Каэтане стало неуютно оттого, какие штучки вытворяет с ней ее подсознание.

Драка, видимо, шла уже на лестнице, и было ясно, что защитники замка будут до последнего человека сражаться за эту башню, эту комнату. Они умирали там, в нескольких шагах от нее, но она ничего не видела, кроме клочьев разноцветного дыма. Неожиданно шум смолк, дверной проем озарился призрачным голубоватым светом, дым рассеялся за несколько секунд. Затем комната ярко осветилась.

На пороге стоял человек и насмешливо разглядывал Каэтану и мага. Как же он был хорош! Огромного роста, смуглый, с буйной фивой смоляных волос, разметавшихся по плечам, и бровями вразлет. Его лицо с тонкими неправильными чертами было невероятно красиво живой и яркой красотой. Он подошел поближе, и Каэтана охнула, не зная, чему больше удивляться – не то кошачьей грациозности и гибкости его движений, не то его глазам ярко-желтого цвета с вертикальными зрачками.

Он улыбался полунасмешливо-полуприветливо. Дружески кивнул застывшей изваянием Каэтане, как старой и уважаемой знакомой, и остановился перед магом.

– Ты так и не добился своего, – пророкотал он звучным и мощным голосом, существующим, наверное, чтобы объявлять о конце света. – Но высшая хвала тебе за то, как отчаянно ты пытался. Редко нынче встречаются такие преданные слуги, и мне, право, жаль, что ты не согласился принять наше предложение. Впрочем, именно этим и заслужил ты великую честь. Ты знаешь цену.

Маг устало закрыл глаза и произнес:

– А что будет с ней?

– Ничего. Рано или поздно рассыплется в прах, – даже интересно, сколько времени на это потребуется.

Он положил руку на плечо мага и сказал просто и спокойно:

– Пойдем.

Тот несколько раз дернулся в кресле и затих с широко раскрытыми глазами, уставившимися в какую-то точку в пустоте. Он был несомненно мертв. А черноволосый со странной кривоватой усмешкой бросил последний взгляд на Каэтану, повернулся на каблуках и... растаял.

Прошло еще какое-то время, прежде чем она поняла, что ничем существенно не отличается от столь потрясшего ее прежде подобия: весь разговор просидела немая, оцепеневшая, с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом.

Потом мелькнула мысль, что пора просыпаться и записать сон, пока она его помнит в деталях. Затем подумалось, что вот если бы снять такой фильм... Господи! А как хорош желтоглазый, – и ведь надо же вообразить себе человека с кошачьими зрачками.

События развивались с такой скоростью, что Каэтана за ними просто не поспевала. Возможно, теперь она предпочла бы привычный кошмар, к которому, как и ко всему на свете, наверное, можно было привыкнуть; на худой конец, есть же какие-то таблетки. После подумалось, что удивительно: по-прежнему ярко и четко видеть убранство комнаты, мертвого мага, безвольно обвисшего в кресле напротив, различать мельчайшие детали – вот, скажем, застывшую лужицу зеленоватого воска на столешнице или зазубрины на лезвии обоюдоострого длинного меча, лежавшего прямо перед ней, – и при этом! понимать, что спишь, рассуждать о каких-то таблетках и осознавать себя собой, а не персонажем ночного видения. Интересно, тело болит по-настоящему или это тоже плод воображения? И уже начала слегка беспокоиться, что никак не может полностью проснуться. И где-то в самой глубине шевельнулось дикое подозрение – а что, если это давно уже никакой не сон? Но пока еще преобладала радость оттого, что все так занимательно и реально и совершенно непонятно, что будет дальше.

Посидев еще несколько минут рядом с умершим, Каэтана протянула руку, закрыла, ему глаза и, повинуясь безотчетному чувству, поцеловала в лоб. Этот рано постаревший мужчина умер за нее – это было понятно. Только горько на душе, что неизвестно почему он не достиг своей цели, а жаль. Она ощутила боль, как от гибели родного и близкого человека. Каэтана постояла около него, а затем осторожно взяла оказавшийся удивительно легким меч, вынула его из ножен и двинулась к выходу.

Лестница была завалена окровавленными трупами. Но многие, похоже, умерли вовсе не от тех царапин, которые были у них на теле. У всех воинов на лицах застыло выражение ужаса, смешанного с удивлением, и Каэтана ощутила уверенность, что мимо них прошел черноволосый гигант, умеющий убивать легким прикосновением. При выходе из башни стали встречаться следы настоящего сражения: люди – защитники и нападавшие – были изрублены в куски. Изредка попадались останки существ явно нечеловеческого происхождения, но рассмотреть их не пришлось: Каэтану вывернуло наизнанку, и она долго стояла, закрыв глаза и не в состоянии отдышаться. Затем, покачиваясь, опять двинулась вперед.

Кошмар становился все более нежеланным, а пробуждение не наступало.

Она шла по направлению к невысокому строению через разбитый копытами мощеный двор. В замке не осталось ни единой живой души, – и это, как ни странно, Каэтану не удивляло. Подсознательно она понимала, что в том месте, где появляется черноволосый, в живых не остается никого. То, что она сама была целой ич невредимой, ее тоже особенно не изумляло – кому могла быть опасна явно безумная женщина, не издавшая ни звука даже в минуту смертельной опасности? Кто стал бы тратить силы на то, чтобы прикончить давно уже не живущее существо? Разве что из милосердия. Но страха перед желтоглазым Каэтана не испытывала – она подозревала, что ее ожидает гораздо более страшная судьба: навсегда остаться в плену своего сна.

Двигалась она куда-то совершенно целенаправленно, будто ее вели за руку. Каэтана не сопротивлялась, потому что слабо представляла, что делать дальше. Жалкие попытки взлететь завершились полнейшим крахом, как и полагается в нормальном мире, словно это не она нынче ночью легко парила в небе. Возвращаться в лес после всего, что случилось, не хотелось совершенно.

«Сколько же времени прошло?»

Давно рассвело, и солнце стояло уже высоко в небе Время, кстати, тоже шло совсем не как во сне – слишком размеренно и обстоятельно. Каэтана ощутила одновременно голод, усталость и отчаяние. Она шагала среди трупов, сжимая в ослабевшей ноющей руке чужой меч. Подол ее роскошного голубого платья насквозь пропитался жидкой грязью и кровью.

Она пересекла двор, поднялась по лестнице на второй этаж строения, уверенно прошла по коридору и не колеблясь толкнула одну из дверей.

Комната, в которую она попала, явно принадлежала женщине. Стены были увешаны цветными шелковыми коврами, а напротив стрельчатого окна, забранного узорной решеткой, висело огромное, во всю стену, зеркало в тяжелой бронзовой раме.

Не успела Каэтана взглянуть в него, как зеркало заклубилось дымом, засверкало огнями и там, в цветном тумане, появился мертвенно-бледный маг в серебряных доспехах и алом плаще. Лицо его было неподвижным, и губы не шевелились, а глаза смотрели в пустоту мимо Каэтаны, но она явно слышала его голос, исходящий из прозрачной глубины:

– Иди на восток в ал-Ахкаф, столицу Урукура, ищи Тешуба. Он расскажет тебе все, что известно о твоей судьбе смертному. Скажи ему, что Малах га-Мавет пришел за Аррой, скажи ему, что братья пошлют га-Мавета за тобой. Торопись. Все необходимое для дороги найдешь в соседней комнате...

Внезапно за спиной мага возник высокий изящный – силуэт, и рука, затянутая в черную перчатку, отбросила безвольное тело в глубь зеркала. Черный меч с гардой в виде свившегося кольцами змея с огромными рубиновыми глазами описал широкую дугу и вонзился в грудь Арры. Движение руки Малаха га-Мавета она воспринимала как в замедленной съемке и в подробностях рассмотрела не лицо, не фигуру, а именно черную перчатку, всю в серебряных заклепках в виде звезд, и гарду огромного меча.

Зеркало лопнуло. Только осколки с жалобным стоном осыпались на каменный пол и звеня разлетелись по нему бриллиантовыми брызгами. Тишина. Невозможная тишина и невозможность проснуться.

Реальность.

Каэтана попробовала это слово на вкус. Самая что ни на есть обычная реальность, только реальность другого мира – мира магии и загадок. И еще она поняла, что находится дома...

В коридоре была еще только одна комната, так что долго искать ее не пришлось. Там действительно кем-то предусмотрительным и заботливым были сложены необходимые для путешествия вещи. На кровати лежал костюм для верховой езды, почти такой же, как тот, в котором она шагнула за эту грань, – рубаха с пышными рукавами, облегающие брюки и высокие сапоги на шнуровке. Каэтана не торопясь переоделась, подпоясалась широким кожаным поясом, на котором висела сумочка с массой полезных мелочей: было там огниво, иголка, нитки, тонкий и прочный длинный шнур и куча прочих вещиц, назначение многих из которых еще предстояло выяснить. На столе лежал тяжелый мешочек, туго набитый золотыми и серебряными монетами. Внутри – короткая записка: «Золото зашито в поясе». Пояс действительно был тяжеловат, но движений не стеснял. Тут же были уложены два длинных клинка в потертых ножнах, пришедшиеся ей как раз по руке. Некоторое время Каэтана разглядывала свои новые мечи, любовалась ими и даже сделала несколько пробных выпадов. Прикасаясь к ним, она ощущала небывалый прилив энергии и радости. Однако времени было жаль, поэтому она приладила их на перевязь так, что теперь клинки висели крест-накрест за спиной, и не задумываясь сунула за голенища сапог два метательных ножа, привычно взвесив их на руке. Откуда только взялись эти привычки?

На столе лежала и карта с четко обозначенным маршрутом и пояснениями.

– Спасибо, – сказала она вслух, надеясь, что где-то, в невероятном далеко, погибший Арра услышит ее благодарность. Она свернула карту, подхватила дорожный кожаный мешок, стоявший в углу, и легким шагом вышла из комнаты.

Уверенно, как по наитию, Каэтана двинулась к низкому зданию, напоминающему трапезную, и, войдя, обнаружила, что не ошиблась.

Стол был накрыт к несостоявшемуся ужину. И хотя скамьи были опрокинуты, а вино разлито, она нашла себе среди снеди хороший кусок жареного мяса и ломоть довольно вкусного свежего хлеба. И еще раз удивилась собственному аппетиту после пережитого.

Конюшня обнаружилась быстро – по доносившемуся из нее отчаянному ржанию. Выбрав себе вороного коня и намучившись с тем, чтобы оседлать и взнуздать испуганное животное, она пожалела остальных лошадей и широко отворила двери конюшни. Кони разбежались. Остался только неожиданно успокоившийся вороной, явно обрадовавшийся присутствию живой человеческой души, да гнедой жеребец с белой отметиной на лбу, который ходил за ней как привязанный, легонько толкая мордой в плечо. Она протянула ему остатки хлеба, затем забралась в седло, поразив саму себя неведомо откуда взявшимися кавалерийскими навыками, и пустила вороного неспешной рысью. Гнедой увязался следом. Каэтана прикинула и так и эдак и в конце концов остановилась и взяла его в повод.

Время за этими хлопотами пролетело совершенно незаметно. Солнце уже клонилось к закату, когда Каэтана выехала со двора замка.

Остановившись у границы леса, она заколебалась: выбор был невеселый – то ли возвратиться и остаться в замке на ночь, то ли путешествовать по ночному лесу. После недолгих раздумий Каэтана выбрала второе.

Случившееся она приняла как данность и, несмотря на невероятность происходящего, справедливо рассудила, что так тому и быть и нужно решать, как жить и что делать дальше. И то и другое она в общих чертах уже представляла. Из нескольких слов, брошенных магом, да из собственных ощущений стало ясно – этой ночью она и ее подобие из башни слились в одну сущность. Придирчиво проэкзаменовав себя, Каэтана пришла к выводу, что обладает немалыми знаниями об этом мире, хотя все они отрывочны и неупорядоченны, словно книга с вырванными страницами.

Так, она точно знала, что едет сейчас через священный лес Арескои – бога войны и охоты, но в какой стране находятся этот лес и замок, могла узнать только по карте. Зато она знала без всякой карты, что ей нужно пересечь лес, выехать к реке, спуститься вниз по течению, и там, на противоположном берегу, в двух днях пути отсюда, будет большой город, носящий название Аккарон. Еще она знала теперь, что Малах га-Мавет – это грозный и почитаемый Бог Смерти, а черты его лица были ей смутно и неуловимо знакомы. Но какое отношение имеет этот мир к ней самой, зачем вызвал ее сюда Арра ценой своей жизни, что ей предстоит совершить, Каэтана не помнила и не знала. Странное дело, ни единой клеточкой своего существа она не протестовала против перевоплощения, а прежняя жизнь представлялась ей сброшенной змеиной кожей, в которой больше нет надобности. Словом, она уже не хотела просыпаться.

Темнота упала на землю внезапно, как хищная птица на жертву. В лесу сразу стало трудно передвигаться, но Каэтана нашла в поясной сумке небольшой жезл, напоминавший привычный электрический фонарик. Правда, принцип его работы определить не удалось. Зато сразу обнаружились две кнопки: крохотные волчьи головки, выполненные с чрезвычайным мастерством, – одна справа, другая слева. Если нажать на правую, жезл начинал испускать свет, неяркий, но вполне достаточный для того, чтобы продолжать путешествие. И несмотря на то что она валилась с ног от усталости, Каэтана так и сделала, не желая ночевать в лесу, пусть даже и у костра.

Кони бодро рысили по тропинке, освещенной сиянием жезла. Седло было удобным и мягким, так что Каэтана в конце концов задремала и ехала, качаясь из стороны в сторону, словно огромная тряпичная кукла. И, как того и следовало ожидать, через несколько минут больно стукнулась головой о ветку, вздрогнула от удара и выронила жезл из – ослабевших пальцев. Он упал в траву и погас.

Каэтана ругнулась про себя нехорошими словами, спешилась и, привязав коней к кустам, росшим неподалеку от тропинки, опустилась на четвереньки. Она шарила в траве руками и периодически озиралась по сторонам, потому что береженого Бог бережет. Плотно сплетенные ветви деревьев почти не пропускали лунный свет, и искать было трудно. Неожиданно вдалеке показалось и начало разрастаться сияние. Оно было серебристо-холодным и не внушало доверия.

Не поднимаясь, Каэтана шустро отползла с тропинки, добралась бегом до своих коней и, крепко взяв их под уздцы одной рукой, другой попыталась прикрыть им ноздри, чтобы, упаси Бог, не заржали. Но кони и сами повели себя довольно странно. Испуганно всхрапывая, они жались к хозяйке и не пытались подать голос.

Сияние тем временем приближалось. Вскоре оно выплыло прямо на тропу, и взгляду Каэтаны предстала жуткая и чарующая картина. Безмолвно и плавно неслись бешеные всадники. Впереди всех на серебристом, словно седом, скакуне ехал рыжий гигант в черных доспехах. Голову его венчал великолепный шлем в виде черепа дракона, и клыки ящера закрывали лицо воина вместо забрала. В правой руке он держал витой золотой рог, который иногда подносил ко рту и, запрокидывая голову, в него трубил. Но при этом не было слышно ни звука. Конь его стелился над тропой, не касаясь копытами земли. За плечами гиганта драконьими крыльями метался тяжелый черный плащ, а на бледном лице блуждала рассеянная улыбка. Это и был сам Арескои – юный и неистовый Бог Войны, не знающий жалости, не ведающий страха. Он скакал во главе своей дикой охоты. И спутники его представляли собой жуткое и жалкое зрелище. Откуда-то из самых глубин памяти молнией метнулось: спутниками Арескои становятся те, на кого в лунную ночь упадет его взгляд во время дикой охоты. У бога были еще и воины – но те сопровождали его только в битвах. А охотники – застигнутые ночью в лесу одинокие путники, егеря вельможных особ, знатные сеньоры, не боявшиеся ни демонов, ни богов, – все когда-то были уверены, что именно их минет чаша сия. А теперь они летели следом за своим повелителем – полуразложившиеся трупы, скелеты или внешне вполне обычные человеческие существа, среди которых были и живые, и мертвые. Все, подчиненные одному бешеному ритму этой скачки, окутанные серебристым сиянием, неслись в поисках очередной жертвы. А по обеим сторонам тропы тяжело бежали, высунув языки, громадные седые волки. И от той смертельной тишины, с которой проносились мимо божественный охотник и его слуги, было еще страшнее, чем от самых жутких воплей и волчьего воя.

Каэтана застыла на месте, и только пот холодными ручейками лился за шиворот. Неожиданно на полном скаку Арескои обернулся, но его блуждающий холодный взгляд скользнул мимо нее в темноту. Еще раз длинно и неслышно протрубив в рог, рыжий бог, сопровождаемый свитой, скрылся из виду. И только серебристое сияние еще некоторое время металось вдалеке, приближаясь к замку, который Каэ недавно покинула. К замку?! Она похолодела, поняв, какая участь ожидает павших во вчерашнем сражении и какая страшная судьба была бы уготована ей, вздумай она остаться в замке на ночлег.

Она торопливо отвязала коней, прижалась к вороному. Он приветствовал ее тихим фырканьем.

Каэтана отхлебнула жидкости из предусмотрительно захваченной фляги. Сначала она задохнулась, из глаз хлынули слезы, и только потом ей удалось произнести единственное слово: «Oro!» – но она умудрилась вложить в него столько оттенков и смыслов, что позавидовал бы самый великий актер.

– Вкусно? – спросил над самым ее ухом тонкий и скрипучий голос.

Она шарахнулась в сторону и выхватила из висевших за спиной ножен мечи. В неярком свете взошедшей луны блеснули серебристые лезвия. Каэтана стояла в боевой стойке, готовая к абсолютно любой неожиданности, и странное дело – руки у нее не дрожали. Она вообще вела себя как закаленный боец и краем сознания отметила, что, очевидно, дает о себе знать ее половина, жившая в этом мире.

– Ну вот, – расстроенно произнесло нелепое и нескладное на вид существо, стоявшее под раскидистым деревом прямо напротив нее. – Ну вот. А я ведь не хотел ничего плохого. И напугать благородную госпожу вовсе не хотел.

– Тогда надо было предварительно кашлянуть, что ли, – проворчала Каэ, мечи, однако, не пряча. Она оглядывала ночного собеседника с ног до головы.

У него было круглое лицо, круглые глаза и круглые же уши, плотно прижатые к голове. Ростом странное существо было заметно ниже Каэтаны и сплошь покрыто густым коричневато-серым мехом. На нем были короткие, до колен, бархатные штаны, жилет и кокетливая шапочка, сдвинутая на левое ухо. Он стоял, беспомощно растопырив лапки, и выглядел не на шутку испуганным.

– Я ведь что? Я ведь ничего, хотел только узнать, вкусно ли. Может, угостите – горло промочить, а то я, когда прятался от дикой охоты, весь пересох от страха до самой сердцевины.

– А тебе-то что до дикой охоты? – весело поинтересовалась Каэтана.

– Так ведь я – альв, то есть прямой родственник и эльфам, и людям. А вы видели, сколько у него моих родичей в свите? То-то...

– Людей – да. Эльфов не приметила. Ну а таких, как ты, и вовсе там не было.

– Так ведь нет – это же не значит, что и не будет, – резонно возразил альв.

– Выпей, – предложила Каэтана, пряча мечи и протягивая альву флягу. Она вдруг, сразу и легко, уверилась в полной его безобидности.

– За знакомство, – поклонился человечек и отхлебнул большой глоток. Несколько мгновений был слышен только тихий сип, а потом он произнес с чувством: – Действительно «ого»!

– Так ведь и я о том же, – откликнулась Каэ, отмечая про себя, как легко и просто она перешла на язык ночного знакомца.

– Разрешите представиться, благородная госпожа, – отрекомендовался альв, прижимая к груди пухлую лапку. – Я Воршуд из старинного и славного рода Воршудов. Может, слышали? – добавил он жалобно.

У Каэтаны не хватило духу разочаровать смешного человечка, и она солидно кивнула.

– О нас многие слышали, – обрадовался Воршуд. – А с кем свел меня счастливый случай, смею поинтересоваться?

– Каэтана. – Она протянула ему руку.

– Из замка? – изумился альв.

– Ну... – замялась Каэ. – Не совсем, по правде говоря...

Альв оказался существом деликатным и с расспросами приставать не стал.

– А что в замке-то? – осторожно спросил он спустя мгновение. – Там что за притча?

– А что? – откликнулась Каэ в лучших традициях своего прежнего мира.

– Вчера К Ночи Непоминаемый заявился со своей армией, сегодня, опять же, братец его.

– Какой братец?

– Ну как же! Охотник-то наш братцем приходится К Ночи Непоминаемому, Оба, как говорится, пара caпог... или иначе как-то. У людей, знаете ли, поговорки странные.

Каэтана была настолько заинтересована, что даже не, улыбнулась.

– А откуда тебе известно про вчерашнее?

– Так ведь он же на колеснице. Издалека видно, – несколько туманно пояснил Воршуд, и Каэ поняла, что для местного жителя ответ представлялся бы совершенно ясным.

– В замке, – она помедлила, – в замке не осталось ни единой души... живой.

– Мертвой, думаю, тоже. Когда К Ночи Непоминаемый является так открыто, то дело серьезное и живых не остается. А вот причин отыскать не могу. Конечно, оно такое дело: если ты маг, то однажды кто-нибудь тебя и съест, – бубнил альв, шагая по тропинке рядом с Каэтаной. – Но так, чтобы сам, лично, во главе, так сказать, в истинном облике...

Каэтана промолчала.

– Я так рад, что вас встретил, благородная госпожа, – говорил между тем Воршуд. – Вы, часом, не в Аккарон направляетесь?

Она кивнула.

– А спутник вам не требуется? Потому как мне очень, очень нужен спутник. Не охотник я до одиноких странствий. Вы не подумайте чего, – вдруг испугался Воршуд. – Просто скучно одному. Я ведь надумал в город, потому что здесь чересчур страшно стало. Раз уж и в замке живой души не осталось, то одинокому интеллигентному альву вроде меня тут делать и вовсе нечего.

– А в городе что?

– В городе то же самое, да людей побольше; Вот и не так грустно. Может, мажордом кому нужен. Я ведь неплохо образован, знаете ли. Искусством интересуюсь, литературой. Портняжным ремеслом помаленьку занимаюсь... – И неожиданно тихо и жалобно попросил: – Возьмите меня с собой. Я могу весьма серьезно пригодиться.

Каэтана обратила на него вопросительный взгляд.

– Во-первых, я почти всегда бываю храбрый, а во-вторых, я почти всегда бываю мудрый, так что могу помочь и советом, и делом. :

– Мы ведь вроде вместе идем, – ответила Каэтана. – Так что можем вместе и поехать. Она кивнула альву на гнедого.

– Не охотник я, знаете ли, до конных прогулок, – поморщился альв. – Но убраться отсюда побыстрее – дело святое. Постой-ка смирно, лошадка.

Гнедой послушно остановился, и Воршуд кряхтя вскарабкался в седло.

Рассветало как-то неохотно. Солнце с усилием проталкивало лучи сквозь плотный утренний туман. Было сыро и прохладно.

– Туман; туман – это хорошо, – сказал альв, вглядываясь в горизонт. Они выехали из леса перед самым рассветом и теперь неспешно рысили по бескрайней степи. – Это хорошо, потому что, значит, день будет жаркий. Река, опять же, справа. А к Аккарону, знаете ли, лучше всего вдоль реки. Вниз, знаете ли, по течению.

Каэтана повернула коня направо, напряженно размышляя, как бы разузнать у Воршуда об обитателях замка и о двух богах, оказавшихся братьями.

– Ты, наверное, и легенды собираешь, – обратилась она к альву, – сказания, предания?

– Как же, как же! У нас фольклор невероятно богатый, можно гордиться. Это у варваров на севере, говорят, все крайне примитивно, а наши легенды и мифы хороши, поэтичны и, что главное, близки к истине. Вообще-то, – добавил он некстати, – нам с вами очень повезло, что мы повстречали дикую охоту.

– Отчего же? Тебе, Воршуд, поохотиться не терпится?

– Да нет. Вы ведь не из этих мест, – полуутвердительно-полувопросительно обратился он к Каэ, -это сразу видно, знаете ли. Здесь в последнее время стало невыносимо жить. Нечисти всякой развелось – не перечислить. Выродки страшные, невоспитанные, жуткие. Вампиры всех мастей, людоеды. Эльфы какие-то искореженные: вроде эльф, а нападает на своих. Оборотней всяких тоже не сосчитать. Это они от Арескои попрятались, но даже он с ними управиться не может. Убьет десяток-другой, а на их месте словно песчинок на морском дне прибавляется. Жуть, одним словом.

– Ну а как же братец Охотника?

– Так ведь он над этой нечистью невластен. Она ему не опасна, а он ей – как всякий прочий – опасен только в сражении. Вот они к братьям и не суются. Так, интеллигентов вроде меня подстерегают. Соседние селения за пару лет полностью опустели. И одно эльфийское чуть ли не вдвое сократилось. Горе, да и только.

– Думаешь, в городе лучше?

– Думаю, в городе свои напасти. Но попробовать все-таки стоит. Глупо, знаете ли, сидеть на месте и ждать, пока придут и тебя съедят.

– Резонно, – согласилась Каэ.

– А вы далеко ли? В гости в Аккарон или дальше?

– Дальше, в ал-Ахкаф...

Воршуд поперхнулся и уставился на Каэтану своими огромными круглыми глазищами.

– В ал-Ахкаф без отряда наемников, без дружины? Благородная госпожа представляет себе всю серьезность своего предприятия?

– Представлю со временем.

– Но как же? Вас что, никто не предупредил? Это же невозможно, знаете ли.

– Мне нужно попасть в ал-Ахкаф любой ценой.

– Клятва, – понимающе кивнул Воршуд.

– Вроде того.

– Тогда дело другое, но благородной госпоже надо поискать себе надежных телохранителей. А еще лучше дождаться каравана на восток. С караваном оно все безопаснее. Хотя и караваны теперь исчезают почем зря. Смутные времена настали. Смутные и давно уже предсказанные.

– Кем предсказанные?

– Среди наших народов – эльфов, альвов, да и у прочих, даже у людей, – бытует такая легенда. Жил некогда великий мудрец Олорун. Кем он был, теперь доподлинно не известно, и все в Арнемвенде до хрипоты спорят по этому поводу. Эльфы, известно, считают его эльфом, гномы – гномом, люди – человеком, ну и прочие не отстают, а я так думаю, что он был из тех древних существ, которые жили еще при первых богах.

Так вот, он предсказал, что, создав Арнемвенд, Древние боги уйдут на покой. И тогда коварный Веретрагна – бог всех козней, злобы и зависти – выпустит наружу все худшие человеческие качества. А с расцветом зла в человеке обретет силу и древнее Зло. Будет сначала потеряно, а после найдено Имя Сути. И тогда уже начнется Возрождение. Все это Олорун достаточно пространно и обстоятельно изложил в своей книге предсказаний – Таабата Шарран. Но полного экземпляра этого произведения ни один смертный никогда не видел. А разве у вас, в вашей земле, благородная госпожа, нет своих предсказателей?

– В принципе есть. Или были. Были – это уж точно. Например, Нострадамус. Спустя много веков после того, как он написал свои предсказания, им нашли применение. Но его предсказания всегда отождествлялись с событиями после того, как они происходили.

– Так со всеми предсказаниями, – философски заметил Воршуд, – вот и я думаю, что худшие свои качества любое существо проявляет гораздо охотнее, чем лучшие. Так что эта часть предсказания Олоруна не подлежит сомнению. А что касается Имени Сути, то как его можно потерять, если его до сих пор никто не знает; ну да не мне судить. Кстати, об именах. Странное имя – Нострадамус, это в какой же земле такой язык?

– Во Франции, – не задумываясь брякнула Каэ и пожалела, но поздно.

Альв-высоко поднял брови:

– В географии я всегда разбирался неплохо и в карте Варда ориентируюсь как в собственном доме, но о Франции не слыхал никогда. Это где же может быть?

Каэтана выругала себя за невнимательность: если часто допускать такие ошибки в чужом и незнакомом мире, то в живых надолго не задержишься. До сих пор ей, конечно, везло, но сколько еще это будет продолжаться? С другой стороны, ей был крайне нужен кто-нибудь, кто мог бы помочь советом или рассказать все, что ее интересует. А выуживать у альва сведения хитростью заняло бы слишком много времени и рано или поздно вызвало бы вполне обоснованные подозрения. Поэтому она решила довериться своему спутнику, справедливо рассудив, что хуже, чем сейчас, вряд ли будет.

– А это вообще в другом мире, – ответила небрежно и сама поразилась тому, как весело и беззаботно прозвучал ее голос.

– То есть вообще не на Варде? – уточнил альв.

– Да-да. Я даже не знаю, где находится мой мир по отношению к вашему миру.

Как ни странно, Воршуд отнесся к ее сообщению довольно спокойно:

– Я же говорил, что в географии ошибаться не мог. А вас, значит, старый маг в наш мир выдернул?

– Наверное, если ты имеешь в виду Арру.

– Его, его, благородная госпожа. Имя-то ваше? -неожиданно спросил он.

– Имя вроде бы мое. Но если честно, то в моем положении начнешь сомневаться абсолютно во всем, даже в имени. Кто такой Арра?

– Арра – это великий герцог Элама. Правда, Эламского герцогства как бы и не существует, но ведь титул все равно остался.

– Почему не существует?

– Лет десять назад герцог Арра надолго уезжал в путешествие, из которого привез взрослую дочь. То есть я неверно рассказываю. Он уехал десять лет назад, а вернулся совсем недавно. И из странствия привез девушку лет двадцати – как вы примерно, – совершенно безумную к тому же, и объявил всем, что она его дочь. До сегодняшнего дня она должна была находиться в замке. Еще ко времени приезда герцога, а это около года тому, Элам был огромной провинцией Аллаэллы... Вам интересно?

– Конечно, конечно. Рассказывай как можно больше, я ведь вообще ничего не знаю.

– Вот я и говорю, что Элам был самой большой провинцией Аллаэллы. Герцоги Эламские были одним из самых могущественных и знатных родов не только в самом королевстве, но и во всей западной части Варда. Они по-настоящему никогда не подчинялись королю и были полновластными правителями в своих владениях. Нынешний герцог унаследовал богатейшую казну, армию и четвертую часть всех земель королевства. Казалось бы, что может угрожать такой власти и такому могуществу? Но после того как он привез эту самую барышню, на герцогство свалились все напасти разом. Сначала была страшная засуха и весь урожай погиб. Затем началось наводнение. Тут уж всем стало ясно, что это колдовские штучки. Ну а потом случилось самое худшее – трикстеры.

– Кто такие трикстеры? – жадно спросила Каэтана. Она уже отчасти представляла себе картину здешнего мира, и слушать Воршуда ей было не только интересно, но и жизненно важно.

– Трикстеры – это северные племена, находящиеся где-то на границе между цивилизацией и варварством. Они нападают понемногу на земли разных королевств. Далеко заходить, правда, боятся – разорят деревню-другую и дают деру назад, в свои леса. Они живут повсюду в лесах, иногда даже забредают в Аллефельд.

– А что такое... – начала было Каэ, но сразу же и перебила себя: – Нет, сначала расскажи о трикстерах, а то мы вообще не доберемся до сути. Об Аллефельде потом.

– Трикстеры – прекрасные воины. Оружие они в основном покупают в соседних государствах – Мерроэ или Аллаэлле. Где могут – отбирают или крадут. Государства у них как такового нет, и верховный вождь реальной власти фактически не имеет. В их лесах еще сохранились древние ящеры, и трикстер считается достигшим совершеннолетия тогда, когда убьет своего первого ящера и сделает из его кожи доспехи. Шкура у этих бестий действительно прочнее любой брони, и латы из нее выглядят устрашающе. Ездят они верхом на каких-то странных животных, лишь отдаленно напоминающих лошадей, но ведь настоящим лошадям в лесу и не выжить. Вот эти самые трикстеры и вторглись в Элам в конце прошлого года. Казалось бы, что горстка варваров может сделать с такой армией, как герцогская? Но трикстерам с самого начала слишком сопутствовала удача. Сперва армию Арры застиг обвал где-то в горах, потом половина солдат умерли от какой-то странной болезни, да еще и по всему Эламу пошла ее эпидемия. А трикстеры дошли почти до самого замка герцога и повернули назад. Они сожгли все, что попалось им на пути, вытоптали посевы, засыпали колодцы, угнали множество пленных.

И тогда в народе поползли слухи, что герцог Арра прогневил кого-то из богов. Ведь он слишком могущественный маг, чтобы не суметь преодолеть препятствия, вставшие у него на пути. А вот если в дело вмешались бессмертные – тогда, знаете ли, магия уже не поможет. Одним словом, герцог проиграл какую-то свою игру... А вы сами здесь давно?

– Со вчерашнего вечера, – ответила Каэ и подивилась тому, как много событий произошло за неполные двое суток.

– Может, – осторожно предложил альв, – расскажете мне все-таки, что с вами случилось? А я, знаете ли, посоветую что-нибудь. Если, конечно, вам самой .хочется поделиться...

– Хочется, Воршуд, – горячо сказала Каэ. – Если бы ты знал, как хочется. У меня голова кругом от всех вопросов, которые я себе задаю. Только сначала скажи мне – ты-то что делал около замка?

– Так ведь трикстеры по-прежнему хозяевами гуляют по Эламу – то один отряд появится, то другой. Прежде мы с людьми жили в мире – и альвы, и эльфы, и гномы, и домовые, – ну, всех не перечислишь. А трикстеры нас на дух не переносят, знаете ли, истребляют, как кроликов. Вот я и отсиживался в кустах поближе к замку – думал, что туда они в последнюю очередь сунутся.

– А со мной вышла вот какая история: еще в моем мире – мне стал сниться очень странный сон, будто я стою на лесной тропинке недалеко от огромного замка...

Несколько часов ушло у Каэтаны, чтобы подробно рассказать альву, что с ней произошло. Воршуд оказался на редкость благодарным слушателем. Он задавал множество вопросов, внимательно дожидался конца ответа и просил рассказать еще. Мир, из которого пришла Каэ, его заинтересовал, но разговор о нем он предложил отложить до лучших времен, а сейчас обсудить создавшееся положение.

– Я понимаю так, что все-таки герцог Арра вызвал вас из вашего мира с непонятной для нас целью, а К Ночи Непоминаемый хотел ему в этом воспрепятствовать, что удалось только наполовину, – он не смог предотвратить ваше появление и – что еще важнее – так, наверное, и не понял, что вы уже здесь. Зато герцог не смог добиться, чтобы вы вспомнили что-то очень важное, хотя бы вспомнили, кто вы. Должен вам сказать, что если он заплатил за это всем герцогством и, в конце концов, собственной жизнью, то это действительно очень серьезная штука. Но вот продолжение истории лично у меня вызывает сомнение.

– Почему?

– Вы остались совсем без поддержки, благородная госпожа. Это герцогу по старой привычке легко сказать – иди в ал-Ахкаф. У него и корабли были, и воины, и денег уйма, и власть. А вот как вы доберетесь до Урукура, я не знаю. В одиночку такое путешествие предпринимать – это безумие. Разве что пристроиться к каравану – но они тоже не все доходят до цели. Урукур лежит на самой границе с пустыней, а в пустыне кочуют племена саракоев, и это тоже не подарочек, знаете ли. Туда редко ездят по своей воле.

– Ох, Воршуд, – вздохнула Каэ. – Так ведь и я не по своей. Но должна же я узнать, кто я такая, да и Арре поклялась, что дойду, доползу до этого проклятого ал-Ахкафа, – что мне остается делать?

– Не знаю, – честно ответил альв.

– Расскажи мне еще про этот мир, – попросила Каэ несколькими минутами позднее.

– А что рассказать?

– Про богов. Впервые слышу о мире, где боги действительно существуют во плоти и крови, а не являются легендой. Их у вас много?

– Даже слишком, – улыбнулся альв. – Во-первых, есть Древние боги, но они сейчас не у власти, хотя уверяют, что тем, кто им по-прежнему поклоняется, могут и помочь существенно. Во-вторых, Новые боги. Ну, кое с кем из них вы уже познакомились, но их, конечно, гораздо больше. Самым главным почитается Джоу Лахатал. Его символом является Змей Земли – Аврага Могой. А его брат А-Лахатал состоит, знаете ли, при водной стихии. К Ночи Непоминаемый, как вы уже догадались...

– Не то чтобы догадалась, но откуда-то их знаю – будто читала или слышала когда-то. Нет, этот мир мне совсем не чужой, но я полностью забыла, что меня с ним связывает... Продолжай, пожалуйста.

– Еще в пантеон богов входят Шуллат – Бог Огня, Баал-Хаддад – Повелитель Подземного Царства, Верет-рагна – Бог Обмана и Лжи. Трикстеры – те вообще поклоняются первоящеру Мурутану. А всеми лесными тварями повелевает Кодеш. Есть еще Альмина – Богиня Чувственной Любви и еще чего-то. Говорят, что в незапамятные времена она была женой Арескои, но скоро надоела ему, и он заточил ее в скалах где-то на юге. Иногда Джоу Лахатал порождает демонических существ и ставит их богами какого-нибудь небольшого племени.

Так что богов сейчас почти столько, сколько и людей, всех не перечислить.

Вы помните, что наша планета называется Арнемвенд, а материк, на котором мы сейчас находимся, – Вард? Он невероятно велик, и на нем расположено очень много королевств. Самые важные на западе: это Алла-элла, Мерроэ и княжество Тевер. Южнее самое большое государство – Курма. На востоке необъятными землями владеют тагары. Их страна носит название Джералан. Урукур тоже не маленький, но стоит на краю пустыни. К морю на юге выходит государство хаанухов – Хадра – маут. На севере от Мерроэ и Тевера лежат огромные пространства Аллефельда – эти земли никто не стремится назвать своими, потому что там слишком много нечисти. А на северо-востоке, за Джераланом, за хребтом Онодонги, – Запретные земли. По слухам, там существует громадная страна, но если кто в ней и побывал, то назад уже не возвратился. Что-нибудь вам знакомо?

– Смутно, – призналась Каэтана. – Очень смутно.

– Ну, думаю, карту вы изучите на досуге, – а сейчас, может, поторопимся? Я боюсь трикстеров, а вам надо бояться чего угодно. И все-таки я бы не советовал вам отправляться в Урукур. Поживете несколько дней в Ак-кароне, подумаете. Деньги-то есть?

– Арра что-то собрал мне в дорогу. – Каэ было замялась. Деньги во все времена могли стать причиной разногласий, но альв был ей симпатичен, и она надеялась, что он не изменится, увидев золото. Она показала ему полный кошель.

– Спрячьте, – замахал руками Воршуд. – Спрячьте! Потому что такое показывать нельзя никому. На ваши деньги можно купить себе пристойное графство с замком и фамильными привидениями. И еще – снимите браслет... Он стоит не меньше, и в Аккароне вам не дадут проходу. Зачем привлекать к себе внимание?

Этот браслет Каэ оставила себе, переодеваясь в комнате, потому что не могла с ним расстаться. Два крокодила с изумрудной чешуей кусали друг друга за хвосты, немыслимо изогнувшись. Она вздохнула и сняла украшение.

– Так гораздо лучше, – мягко сказал альв.

За разговорами и прошел этот длинный день. Ехали, они довольно быстро, только устроили короткий привал, чтобы пообедать припасами, которые оказались в мешке у Каэтаны.

Несколько раз вдалеке метались подозрительные тени, и Каэтана тянулась было за мечами, но напасть на них никто не решился, и уже к вечеру взмыленные кони вынесли их к переправе.

Великий Дер недаром назывался великим. Даже в самом узком своем месте он достигал многих лиг в ширину, так что противоположного берега не было видно;

Где-то там, за синей далью, находился Аккарон – столица одного из самых могучих западных королевств – Аллаэллы.

У пристани стояло несколько небольших кораблей и толпились люди. Было ясно, что всем не уместиться на них и кому-то придется задержаться до завтрашнего утра в ожидании других судов.

Каэтана сразу облюбовала себе уютный и ладный кораблик под названием «Морская звезда» – во всяком а: случае, без претензий на вычурную фантазию – и отправилась потолковать с капитаном, справедливо полагая, что звон золота во всех странах и во все времена вызывает одинаковую реакцию.

– Я бы не советовал на ночь глядя отправляться в путешествие по столь зыбкому пространству, как река, – заявил вынырнувший из-за плеча Каэтаны Воршуд. – Не только в лесах, знаете ли, развелось всякой нечисти.

– Прости, Воршуд, – отрезала она. – Я могу распрощаться с тобой здесь, хоть и с глубоким сожалением, но сама должна ехать сейчас же. У меня нет в запасе лишних минут, не говоря уже о часах.

– Не люблю я воду ночью, – смущенно пробормотал альв, спускаясь вместе с ней к реке, – но – что поделаешь? – еще больше я не люблю одинокие странствия.

Каэтана с интересом разглядывала публику на пристани. Здесь были представители не только разных человеческих, но и нечеловеческих народов. Путешествовали с громоздкой поклажей насупленные гномы, на лицах которых было написано глубокое отвращение ко всему сущему вообще, включая и себя самих. Громко и азартно спорили тонкие черноглазые ингевоны – их темперамент просто поражал. Невозмутимо ждали посадки на корабль светловолосые могучие ромерты. Изысканный эльф стоял в стороне, стараясь не смешиваться с шумной людской толпой.

Сколько же людей стремилось попасть в Акка-рон этим теплым летним вечером! «Кстати, – подумала она, – а почему именно летним? Я ведь не удосужилась узнать у Воршуда, лето сейчас или зима».

Но гораздо больше ее волновали причины, заставившие столько народу сдвинуться с места и направиться в Аккарон.

– Завтра ярмарка. Большая ежегодная ярмарка. А это опаздывающие. Нам не очень повезло, благородная госпожа, – проинформировал ее Воршуд. – Официально – ярмарка. А неофициально многие, так же как и я, стремятся убраться подальше из этих мест.

Капитан Таг всегда считал, что перевозить пассажиров через Дер – промысел весьма прибыльный, хоть и хлопотный. Особенно в последнее время; С одной стороны, пассажиры не жалеют денег, чтобы добраться до Аккарона, да и вообще попасть на другой берег широкой и полноводной реки, – не обходить же ее у истока, который, по слухам, находится где-то на громадном горном хребте далеко на севере. С другой стороны, ладить с пассажирами стало почти невозможно: все они теперь нервные, запуганные, злые.

Неладные дела творятся нынче в Аллаэлле. Говорили, что на реке появились какие-то чудовища, но сам капитан их пока не видел и надеялся на то, что все эти байки – не более чем пьяная болтовня матросов в портовых кабаках.

«Кому слава, а кому – прибыль», – считал капитан. Тем более что настают смутные времена, а их приближение он чуял за версту своим крючковатым, свернутым на сторону носом. Почему свернутым? Молод еще был, глуп и горяч.

Вот и молодая госпожа со странным мажордомом (кто же берет в мажордомы альва? – заговорит ведь до смерти) выложила за проезд такую сумму, что капитан чуть было сам не сошел с корабля и не уступил ей место на капитанском мостике. Чудно, что она как две капли воды похожа на безумную дочь эламского герцога. Таг сам перевозил их из Аккарона несколько лет тому назад. Только тогда девица просидела всю дорогу не шелохнувшись и разумения в ней было что в твоем полене.

Но герцогство Эламское пало. От него остался один только замок, стоящий в самом сердце священного леса Арескои.

Старый герцог, говорили, был магом. Но на правду не похоже. Потому что ни дочь вылечить не смог, ни владения свои защитить.

Трикстеры свалились на Аллаэллу как снег на голову, но это еще не повод, чтобы порядочный колдун не смог их всех истребить. Дело-то нехитрое. Вызываешь легион демонов, продаешь им свою душу – и пожалуйста. Так представлял себе занятия магией капитан Taг – нечто среднее между войной и коммерцией.

«Да и с дочерью, – продолжал размышлять капитан, – с дочерью тоже дело темное. Уехал лет эдак на десять, а вернулся с вполне взрослой девицей, хоть сейчас на выданье, – беда только, , что не при уме».

Запутавшись во всех этих загадках, капитан махнул рукой и приказал отчаливать. Корабль был изрядно перегружен, но погоды стояли спокойные, штормов не было, и бравый морской волк надеялся уже к утру добраться до Аккарона, забрать отъезжающих, кой-какой товарец и двинуться к полудню назад, на правый берег Дера. Но, как известно, человек только предполагает, а вот по поводу того, кто располагает, мнения очень и очень расходятся.

«Морская звезда», подгоняемая попутным ветром, уверенно разрезала спокойную гладь реки. Они прошли большую часть пути и на рассвете должны были пристать в самом большом порту столицы, где собирались корабли со всех концов света. Многие из них поднимались с моря, вверх по Деру. Другие спускались вниз по течению.

Морской флот был славой, гордостью и силой Алла-эллы. И во множестве бороздили далекие моря и океаны могучие корабли с изображением Йа Тайбрайя – Ужаса Моря – на носу.

Неприятности начались неожиданно (как и положено уважающим себя неприятностям), под самое утро, когда сон крепче всего. Небо было еще темным, но узкая полоска света уже скользила по агатовой поверхности.

Солнце было готово вот-вот вырваться из воды навстречу облакам, когда всех пассажиров «Морской звезды» разбудил дикий вопль вахтенного. Он не кричал ничего конкретного, просто вопил от ужаса, указывая рукой куда-то вперед, и капитан Таг, выскочивший на палубу не в самом парадном одеянии, сначала отвесил вопящему здоровенную оплеуху, которая сразу заставила матроса замолкнуть. И только после этого Таг посмотрел в ту сторону, куда указывал трясущийся от ужаса моряк.

Сначала, спросонья, он решил, что им навстречу несется флагманский корабль морского флота – известный всем морякам «Гигант Аккарона». Но, приглядевшись понял: нет, не было во всей Аллаэлле корабля такого размера.

Тем временем нечто приближалось с невероятной скоростью; и одновременно солнце тугим шаром выстрелило в серо-зеленое полотно рассветного неба и покатилось вверх, разбрызгивая лучи света. И в этих розовых и золотых утренних лучах стал виден во всей красе гигантский левиафан – огромный водяной змей; замшелое, покрытое водорослями чудовище, которое неизвестно какой силой было вызвано из глубин Дера. Змей лениво поводил треугольной годовой, и вот наконец его немигающие глаза уставились на крохотный беззащитный кораблик, который несся прямо навстречу своей гибели.

Змей был приблизительно раза в четыре больше «Морской звезды», и она впервые показалась своему капитану утлым и ненадежным суденышком. В одном бравый капитан был уверен точно: если он живым доберется до Аккарона, то поставит ведерную чашу вина в храме Йа Тайбрайя и никогда больше не ступит ногой на палубу корабля – с него довольно. Таг не был трусом, но он был реалистом и понимал: ничто, кроме чуда, не спасет его, команду и пассажиров, если змей вздумает напасть.

– Я же говорил, я же предчувствовал, благородная Каэтана, – прошептал взъерошенный альв, вцепившись в плечо Каэ, которая одной из последних продрала глаза и выбралась на палубу, чтобы узнать, что там происходит.

Не то давали себя знать бессонные ночи, нервное перенапряжение и усталость и мозг все еще пребывал в некотором отупении; не то страх был слишком велик, чтобы бояться, но Каэтана так и не испугалась. Поразилась грандиозности зрелища – это да. Она как завороженная смотрела на исполинское чудовище, которое остановилось и теперь свивало и развивало свои кольца на расстоянии нескольких полетов стрелы от корабля. Расстояние это левиафан при желании мог преодолеть меньше чем за полминуты. Но он оставался на месте, завораживая людей странной и изысканной пляской, от которой громадные волны закачали корабль, сбивая людей с ног и окатывая их холодной водой.

Левиафан разевал страшную пасть с зубами в человеческий рост, и альв заметил неожиданно просто и бесстрашно:

– А ведь зверушка-то явно не растительноядная. Вы как думаете, благородная госпожа? Придется, что ли, богов просить о защите...

– Да я не очень-то умею, – призналась Каэ.

– Нам же умирать через пять минут!.. – похоже, даже слегка оскорбился Воршуд.

И неизвестно откуда вырвались слова:

– Отец Барахой!

И этот крик утонул в жутком реве чудовища. Змей изогнулся еще несколько раз, распрямился и нацелил мощную треугольную голову прямо на судно. Многоголосый вопль потряс равнодушную тишину водного простора, но никак не подействовал на левиафана.

Тут уже и Каэтана не на шутку испугалась и совершенно по-детски, отчаянно закричала.

Словно в ответ сорвался мощный порыв ветра, глухой рокот прокатился по реке. Левиафан застыл, покачиваясь на волнах невероятной башней. Сейчас он был виден в мельчайших подробностях и ничуть не напоминал галлюцинацию.

У многих женщин случился обморок. Дети истошно ревели, цепляясь за родителей. Кто-то в панике бросился за борт. Капитан Таг прикипел к штурвалу, губы его тряслись. Он беспрерывно возносил молитвы Йа Тайбрайя – Ужасу Морей. Но что одному исполину до другого?

Змей замер, наклонил голову, словно прислушивался к чьим-то словам. Затем в последний раз свился в тугой клубок, распрямился и бесконечной лентой потек в глубину вод.

Он уже давно исчез из виду, а люди на палубе все еще находились в состоянии некоторой прострации.

Кто-то начинал тихо всхлипывать, переживая происшедшее, кто-то ошарашенно мотал головой, еще до конца не осознав степень грозившей им опасности и то что ее удалось избежать.

– Однако счастлив ваш бог, благородная госпожа, – сказал альв.

До самого конца путешествия больше ничего не произошло, и уже через четыре часа «Морская звезда» благополучно вошла в порт.

Аккарон потряс Каэтану своей величиной и невиданной красотой. Она-то рассчитывала увидеть обычный город-крепость с узкими темными улочками и серыми каменными стенами.

Когда ошалевшие от невероятного плавания пассажиры с шумом покинули корабль и двинулись в город, Каэтана и Воршуд отстали от них. Сам порт уже был несказанно хорош, и путешественники не могли отказать себе в удовольствии насмотреться на него вдоволь.

Большая просторная гавань с двумя высокими башнями-маяками казалась построенной на века. Удивленная Каэтана задала вопрос о ней Воршуду, и тот не замедлил с ответом:

– А как же может быть иначе, если гавань, как и весь город, строили еще при Древних богах. Народ тогда был другой, знаете ли, – и ученее, и искуснее, и красивее, если судить по статуям. Вот так...

– А Новые боги не карают за то, что так часто вспоминают Древних? – осведомилась Каэ.

– Они вовсе не глупы, дорогая госпожа. Просто Древние боги не отзываются на просьбы своих верующих, а Новые являются людям буквально по любому поводу. Так что верить в Древних богов никто и не запрещает, но смысла нет. Храмы все еще действуют, но туда почти никто не ходит. А со временем и вовсе перестанут...

Несмотря на то что сравнение старых и новых времен было явно не в пользу последних, Каэтана не уставала восхищаться окружающим. Перед ее изумленным взглядом проплывали похожие на огромных белых птиц корабли, способные выдержать любой океанский шторм. Крутые бока, четко очерченные линии корпуса, цветные паруса.

Здесь можно было увидеть любые суда: и боевые корабли Аллаэллы и Мерроэ, и торговые суда Тевера, и галеоны хаанухов – морского народа, издревле славящегося своим талантом и призванием мореходов. Хаанухи поклонялись А-Лахаталу – Богу Морей и брату грозного Джоу Лахатала, имя которого упоминали не иначе как шепотом. Однако почти на всех кораблях присутствовало изображение Йа Тайбрайя – морского чудовища, возникшего из небытия вместе с этой планетой, если верить древним легендам. Йа Тайбрайя создали прежние боги, и моряки его очень почитали и приносили ему жертву перед выходом в море.

Весь порт оглашался всевозможными наречиями, скрипели доски, стучала вода о борта кораблей, над волнами с криками носились чайки...

Страшная тень левиафана постепенно изглаживалась из памяти, и вскоре Каэтане стало казаться, что все ей просто почудилось в предрассветном тумане. Растворился в пространстве и капитан Таг, и множество лиц, ставших знакомыми за эту длинную ночь на корабле.

В полдень две маленькие фигурки прошли между сторожевых башен и смешались с шумной толпой. Город с нетерпением доживал последний день перед Большой ярмаркой. В столицу съехалась вся знать, прибыли заграничные вельможи; ну а купцы вообще почитали бесчестьем пропустить это событие. В гавань заходили все новые и новые корабли, и носильщики тянулись с пристани в город, сгибаясь под тяжестью грузов. У изысканных особняков, сложенных из белого и коричневатого камня, один за другим останавливались экипажи – это богачи прибывали из своих поместий в городские дома. На улицах царили шум, суета и веселье.

Предпраздничное настроение не обошло никого, хотя проблем у приезжающих хватало. Все гостиницы, постоялые дворы и даже захудалые таверны были забиты постояльцами. Плата за ночлег была воистину астрономической, но люди, с нетерпением ожидавшие двухнедельных праздников, не останавливались ни перед какими расходами. Аккарон бурлил и кипел, расцветая на глазах яркими флагами, вымпелами, полотнищами и бог знает чем еще.

Вокруг городских стен были возведены шатры и палатки; по всему городу разносился веселый стук топоров и молотков – возводили последние помосты, достраивали временные здания торговых дворов.

В специально оборудованных помещениях блеяла, лаяла, мычала и ржала всякая живность. Каэтана и Воршуд надолго задержались у нагромождения клеток, в которых метались хищные животные, привезенные для продажи в королевский и частные зверинцы. Здесь можно было увидеть и волков, и барсов, и львов. Многие клетки были закрыты плотной тканью, и там, в темноте, возились и шуршали таинственные невидимые существа.

На одной из площадей возвели гигантский аквариум для морских тварей. Среди кораллов и причудливых водорослей лениво плавали рыбы, похожие на драгоценные камни, скользили быстрые и мощные тела акул, прятались среди валунов осьминоги и омары.

Тут же, в небольшой палатке, подавали экзотические блюда, приготовленные на глазах у посетителей. Животное или рыбу вылавливали из воды, чистили, разделывали, обильно сдабривали специями, клали на жаровни или большие сковороды и уже через считанные минуты ставили на стол перед клиентом. В этом месте царил восхитительный аромат свежей вкусной еды, и проголодавшимся спутникам пришлось задержаться здесь подольше. Не в силах оторваться от огромного блюда с нежным и сочным мясом, они пытались договориться о своих планах с набитыми ртами.

Каэтана взмахнула вилкой и объявила:

– Я... м-м-м, как вкусно... должна ехать дальше. – Последовала долгая пауза, в течение которой она пыталась разгадать рецепт густого соуса, раз и навсегда поразившего ее воображение.

– Это невозможно, – категорически заявил Воршуд, накидываясь на запеченный плавник, обложенный жареными улитками. – Лучше попробуйте вино, оно выше всяких похвал. А из Аккарона раньше чем через две недели вы не уедете – все караваны двинутся в обратный путь только после окончания ярмарки. А в одиночку идти через пустыню – это безумие.

– Да я и не спорю, – согласилась Каэ и благоговейно пригубила вино. – Хозяин! Еще вон тот маленький кувшинчик.

– А вот где ночевать – действительно проблема...

– Ладно, что-нибудь придумаем. – С этими словами Каэ развязала кошель, чтобы заплатить за обед.

Хозяин палатки, с интересом следивший за странной парочкой, не упустил из виду, что у гостей полно денег, – ведь в горсти монет, которые женщина выудила из кожаного кошеля, не было ни одной медной – только золотые и серебряные. Он откашлялся и приблизился к столику.

– Если господа позволят...-начал он и выжидательно замолчал.

Альв поощрительно покивал:

– Да?

– Я мог бы предложить вам две комнаты со всеми удобствами в своем доме напротив восточных ворот. Мой всегдашний постоялец их освободил вчера вечером – не по своей, надо сказать, воле, – и теперь они пустуют.

И Каэтана, и альв с радостью приняли предложение. О двух комнатах, да еще с удобствами, они и мечтать не смели.

Сам же хозяин был доволен больше всех. В своей короткой речи он не упомянул, что выбывший постоялец заплатил за две недели вперед, так что на этот раз ярмарка сулила ему двойную прибыль. Не сказал он также и о том, что постоялец был зарезан вчера в пьяной драке, оставив его наследником довольно большого имущества. Всего этого гостям знать не полагалось.

Хозяина несколько удивил тот факт, что его новые жильцы путешествуют без поклажи, но, имея такие деньги, можно позволить себе любые чудачества. Пока Каэтана и Воршуд, успокоенные возможностью никуда не торопиться до наступления темноты, с удвоенным рвением накинулись на вторую смену морских яств, хозяин разглядывал их из-за плиты, на которой готовил сам особо изысканные блюда.

Его более всего заинтересовала внешность дамы. Она была явно молода, но серьезна: даже когда смеялась, глаза оставались строгими и какими-то печальными, что ли. Со своим спутником она обращалась свободно, деньги тоже находились у нее. Речь и манеры выдавали в ней знатную госпожу. Правда, одежда ее была больше похожа на наряд воина, только из очень дорогих материалов. И высокие сапоги на шнуровке стоили месячного жалованья наемника. Наметанный глаз торговца привычно подмечал все эти мелочи.

Знатные дамы обычно прибывали в Аккарон в экипажах, с большим числом сопровождающих и занимали либо свои особняки, либо богатые гостиницы, заказанные заранее. Но уж никак не входили в город пешком в сопровождении мохнатого альва и не имели привычки закусывать прямо на улице среди простого люда. В этот момент Каэтана подняла кубок с вином, и у нее на пальце сверкнул Драгоценный камень. Хозяин присвистнул – это вообще целое состояние. Ему, конечно, нет никакого дела, мало ли кто приезжает в столицу Алла-эллы, но уж больно странной казалась ему эта госпожа. Сейчас засмеялась – вообще больше восемнадцати не дашь... Хозяин перестал ломать голову и принялся споро помешивать соус, – посетители уже нервничали.

Расплатившись с хозяином за две недели вперед не торгуясь, Каэтана и Воршуд в сопровождении маленького поваренка отправились на свою новую квартиру. Дом оказался большим и добротным, недалеко от площади. Двери им открыла полная добродушная женщина, которая только всплеснула руками при виде усталой Каэ и, ни слова не говоря, стала греть воду.

Через несколько часов, умытые, свежие и отдохнувшие – причем альв успел тщательно вычесать свою шерсть, – спутники решили выбраться в город, потому что, как справедливо заметил Воршуд, быть в Аккароне и проводить время в гостинице – это преступление.

Уже вечерело. Солнце падало за реку, окрашивая каменные здания в золотые и огненные тона. Особенно хорош был при этом освещении стоявший на горе храм Малах га-Мавета. Обнесенный высокими стенами, Аккарон казался творением Древних богов, а никак не людей. Его башни, величественные здания, широкие улицы, мощенные цветной брусчаткой, свидетельствовали о древней славе города, стоявшего здесь еще в те времена, когда предки гемертов и ромертов, населяющих Мерроэ, охотились на медведей с дубинами и жили в пещерах. Правда, сейчас и Мерроэ стало большим могущественным государством, с которым приходилось считаться даже Аллаэлле, – вечное соперничество между двумя королевствами не стихало ни на день.

Хозяин уже был дома, и спутники, выходя, столкнулись с ним у двери. Воршуду пришла в голову мысль побольше разузнать у словоохотливого толстяка, а тот с радостью остановился поболтать, надеясь в разговоре выяснить для себя многие непонятные моменты.

Хозяина звали Тедоре. Он был большим любителем сплетен и оказался в этом плане совершенно бесценной находкой для наших путешественников.

– Ал-Ахкаф! – вскричал он изумленно в ответ на осторожно заданный вопрос. – Разве вы не слышали, что там идет война?

– Какая война? – в свою очередь удивился Воршуд. Хозяин уставился на него непонимающими заплывшими глазками, и Каэ решила, что нужно исправлять положение:

– Мы предпринимали очень долгое паломничество на запад. Так давно не были в столице, что чувствуем себя дикарями. Друзей пока не навещали, поэтому будем вам признательны, если поделитесь самыми важными новостями...

Хозяин сразу успокоился и понимающе закивал головой. Так вот почему столь странный вид и явное незнание простейших вещей! И он пустился в повествование:

– Слышали ли вы об императоре Зу-Л-Карнайне? Нет? Тогда я быстро вам все расскажу. Он пришел со своей армией с юга – из земель тхаухудов. Государство у них, как вы знаете, маленькое. Всего-то у Фарры богатств, что овцы и козы да выход к морю. Люди там не то чтоб дикие, но... Да это не важно.

Так вот, в прошлом году, аккурат к предыдущей ярмарке, стало известно, что тхаухуды небольшой армией перевалили через горы и двинулись на Курму. А она-то почти втрое больше. Все только смеялись. А потом Курма была завоевана за три недели. Вот тут и заговорили о Зу-Л-Карнайне – великом аите Фарры.

Вскоре после того он покорил Джералан и поставил там наместником Хайя Лобелголдоя; потом завоевал земли саракоев, и они по своей воле вступили в его войско, признав своим предводителем. Говорят, их вождя Зу-Л-Карнайн убил в честном поединке, и теперь саракои подчиняются только ему.

К концу прошлого года он подошел к границам Урукура и предложил сдаться по доброй воле, приняв справедливое и мудрое правление аиты. Дахак Даварасп – нынешний князь Урукура – вроде как согласился. Ну и я бы согласился на его месте, когда у ворот стоят армии Фарры, Курмы, Джералана и эти дикие кочевники... Присягнул он, значит, на верность Зу-Л-Карнайну, а пару месяцев назад поднял мятеж. Император в то время как раз двигался с армией на Бали – он, говорят, мечтает покорить весь мир, а пока завоевывает восточные земли Варда, – и неплохо это у него выходит, доложу я вам. Просто оторопь берет, когда подумаешь, что такая армия однажды будет угрожать Аллаэлле. Нет, мы, конечно, победим, я не сомневаюсь, но война – всегда война: кровь, смерть, разорение. Пусть боги охранят.

– Так что Дахак Даварасп? – подтолкнул Воршуд мысли хозяина в нужном направлении.

– А что Дахак Даварасп? Заперся в ал-Ахкафе и ждет подкрепления из Бали, Сихема и Табала. Только думается мне, что пообещать они пообещали, а помощи не пришлют – слишком боятся тхаухуда. Он не проиграл еще ни одного сражения, а вайделоты Джоу Лахатала объявили его избранным и напророчили ему великую судьбу. Слухи об этом сейчас гуляют по всему Варду. Право, даже странно как-то, что вы о нем не слышали...

– Мы были очень, очень далеко, – мягко напомнила Каэтана.

– Ах да, прошу прощения у благородных господ. Так вот, думается мне, что сейчас Зу-Л-Карнайн возьмет ал-Ахкаф и вырежет всех до единого, чтобы другим неповадно было противиться его воле. Но он должен пройти через весь Урукур с огнем и мечом, чтобы дойти до его столицы. Знаете, что я вам скажу? – Хозяин доверительно наклонился к своим постояльцам. – Если вы ведете речь о поездке в ал-Ахкаф, то никто из купцов сейчас туда не двинется, потому что через пару-тройку недель там как раз будут бои.

Поблагодарив гостеприимного хозяина, путешественники двинулись было на прогулку, но Тедоре остановил их неожиданным вопросом:

– Вы хоть не в город собрались на ночь глядя?

– Именно в город, а что?

– Ах, осел я, осел! – засокрушался толстяк. – Все про опасности в Урукуре толкую, а нет чтобы вспомнить, что вы в Аккароне давно не были. Сейчас, к нашему горю, ночью по улицам стало опасно ходить.

Некоторое время назад здесь объявился ингевон знатного рода, младший сыночек самого высокого лорда Сенты Арматая, Джангарай. При дворе состоять не захотел, а где до того бродяжничал, никто не знает. Но что бродяжничал – это точно. И приехал в Аккарон точь-в-точь как ваша милость, – тут хозяин поклонился Каэ, – то есть с двумя мечами.

Дерется он как демон или солдат Арескои, но зря не убивает. Так, обдерет как липку и отпустит с миром. Ну а вздумаешь сопротивляться – изрубит в капусту. Говорят, обходительный, а жалости ровно в змее, когда она добычу глотает. Ну ингевоны – они ведь все с характером. Так что не ходите никуда, ложитесь спать.

– А вы, благородная госпожа, – продолжил хозяин, – лицом вылитая дочка эламского герцога. Жаль, бедняжка не при уме была. Он ее недавно привозил в Аккарон. Разряжена, как куколка, а глаза пустые, стеклянные. Эх, где теперь Элам? Что в мире делается, скажите? – Хозяин возвел глаза к темному небу.

Тедоре говорил еще что-то – о непорядке в стране, о том, что ярмарки нынче пошли не те, вот в его годы... Но Каэ слушала толстяка уже вполуха.

Воршуд всем своим видом давал понять, что всерьез принял предостережение хозяина насчет ночного грабителя и не собирается влезать в какую-нибудь передрягу.

Однако как-то само собой вышло, что через несколько минут они уже шли по направлению к восточным воротам. Воршуд злился на себя, что не отговорил Каэ от опасного ночного приключения, – главное, ведь и цели никакой нет. Но Каэтана металась по ночному Ак-карону, охваченная одной-единственной мыслью – она была здесь. Когда-то очень давно, но вот этот уголок города точно помнит!

Каэ остановилась, и Воршуд чуть было не полетел носом от столь резкого торможения. Бормоча про себя какие-то жалобы, он поднял голову и оторопел: его спутница с отрешенным видом выделывала на абсолютно пустой улице, освещенной только светом немногочисленных окон, странные движения, будто повторяла фигуры замысловатого танца. Воршуд хотел было остановить ее, но одернул себя и решил понаблюдать.

В этом немом спектакле явно участвовало несколько людей. И хотя их не было видно, по движениям Каэтаны отчетливо угадывалось, где они могли находиться в тот момент, потому что Каэ сражалась на мечах. Однако руки ее оставались пустыми, а клинки висели на перевязи.

Она не просто фехтовала. Маленький альв понял, что так сражаются только один раз в жизни, защищая и себя саму, и свою душу. Так стоят за то, что ценится больше собственного бытия, потеря чего страшнее смерти. Но что же это было для Каэтаны – Воршуд не знал.

А Каэ в этот момент остановилась, словно без сил опустила руки, и из ее груди стали с рокотом выкатываться слова, произнесенные чужим – грубым и тяжелым – голосом:

– Ты уйдешь из этого мира и никогда больше не вернешься в него. Ты забудешь свое имя. Ты уже его забываешь. Как тебя зовут?! Ну!

– Ка-а-а, – застонала она собственным голосом. – Ка-а-а!..

– Ты забыла его! – Эти три слова тяжелыми камнями легли на душу ошарашенного альва, который слушал в темном переулке Аккарона разговор, происходивший здесь многие годы назад, но когда?

– Ты не вернешься сюда и никогда не найдешь своих детей. Твой отец не поможет тебе. Прощай!

Каэтана изогнулась дугой и захлебнулась страшным отчаянным воплем. Воршуд испугался, что они привлекут к себе внимание, но улица оставалась пустынной.

– Детей... – бормотал он, с трудом удерживая бьющееся и извивающееся тело.

Придя в себя, Каэтана ничего не помнила. Только саднило сорванное криком горло. Она извинилась перед Воршудом и продолжила эту странную ночную прогулку. Удивительное происшествие заняло всего несколько минут.

Альв собирался рассказать Каэтане, что, возможно, у нее есть дети, но потом засомневался. Даже если она и услышит об их существовании, то вряд ли узнает, где они. А уж коли следы отыщутся, то он обязательно расскажет ей о том, что она кричала страшным чужим голосом этой ночью.

Они медленно шли вдоль домов, добродушно смотрящих в темноту освещенными окнами. Изредка из-за занавесей доносились приглушенные голоса: ночь была жаркая, и ставни почти во всех домах распахнули настежь.

– Ты не скучаешь по своему миру? – осторожно спросил альв.

– Не знаю. Я вообще уже не считаю его своим. Знаешь, Воршуд, у меня такое ощущение, что кого-то заперли во мне и он колотится, пытаясь выбраться, покинуть эту темницу. Мне все время кажется, что вот-вот я вспомню, сделаю то, что должна, но время идет, а я не вспоминаю. Только перед глазами мелькают какие-то странные картины вроде как о моей жизни. А что со мной было?

– Наверное, сознание потеряли...

– Наверное. Как сон, Воршуд, – видела в том переулке силуэты троих. Они со мной дрались на мечах, а потом я почему-то остановилась, словно меня цепями сковали, и один из них говорил со мной – страшно так. Но о чем – не знаю.

– Это от переживаний, благородная госпожа. Один левиафан отберет лет десять жизни. А вы представляете, сколько вам может быть лет?

– Не знаю. В том мире, откуда я сюда попала, мне было двадцать пять или двадцать шесть – уже не помню...

– Выглядите вы на двадцать человеческих лет, но если герцог Элама действительно разыскал вас лет десять тому, а вам и тогда уже было столько же, то сейчас вам около тридцати. И откуда он вас привез?

– Ну вез он, положим, не меня, а моего двойника. Это ясно как божий день. Но зачем?

– Чтобы обмануть кого-то, сбить с толку, – предположил Воршуд.

– Допустим. Но тогда куда же делся двойник, когда мы с ним соприкоснулись?

– Вы-то реальная, настоящая. Вот он и исчез за ненадобностью.

– Ты очень логично рассуждаешь, Воршуд. Но ведь было еще произнесено слово «воссоединение». И это мешает мне полностью с тобой согласиться, но и других версий у меня нет. Как же быть с путешествием в Урукур?

– Не знаю, – вздохнул альв. – Не думаю, что в этом есть смысл... – Тут он запнулся. Ему в голову пришла мысль: а что, если дети Каэтаны находятся у того самого Тешуба? Тогда Каэтана должна непременно попасть в ал-Ахкаф еще до того, как войска Зу-Л-Кар-найна займут его.

– О чем мысли, Воршуд, да столь невеселые, что ты то и дело вздыхаешь?

– Да вот, знаете ли, благородная госпожа, кажется мне, что я неправильно поступаю, отговаривая вас от путешествия в ал-Ахкаф, – судьбу не переменишь...

– Так ведь я все равно решила ехать. Ты и представить себе не можешь, как это отвратительно – ничего о себе не знать. Как ты думаешь, герцог Элама был моим настоящим отцом?

– Кто знает, – ответил альв осторожно. – Трудно судить, но по времени не совпадает. Да и вообще в этом деле больше вопросов, чем может задать обычный человек.

– Даже если он и не был моим родным отцом, то погиб из-за меня. Но при чем тут Арескои и...

– К Ночи Непоминаемый, – торопливо перебил ее альв. – Не стоит искушать судьбу, а то, говорят, он приходит иногда на звук собственного имени.

– Хорошо, хорошо, – засмеялась Каэ. – В общем, так получается, что как ни крути, а в ал-Ахкаф ехать придется.

– Тогда вам нужно нанять отряд воинов. Денег у вас должно хватить, но где найти надежных людей, которые не ограбят вас, соблазнившись деньгами, или, того хуже, не убьют?

– Как-нибудь выкрутимся, – ободряюще улыбнулась Каэ и задала вопрос, не на шутку удививший Воршуда: – А куда это мы идем?

– Дорогу выбирали вы сами, знаете ли! – ворчливо ответил он и опять надолго задумался. Они шли в обратном направлении, полные желания вернуться в дом и завалиться спать. И Воршуд всю дорогу взвешивал все за и против.

С одной стороны, вокруг Каэтаны действительно происходили непонятные события и она казалась меченной судьбой. С другой стороны, опасно иметь такого спутника. Лучше уж тихо сидеть себе в каком-нибудь уголочке, не высовываться, не встревать в усобицы богов и монархов – глядишь, и проживешь спокойно долгий век альва. А что люди? Они молоды, глупы, не ценят жизнь, не берегут друг друга и всем доставляют одни только хлопоты. Вот и эта: сколько он ее знает – два с половиной дня, – а уже голову заморочила, ни о чем больше думать не получается. Альв тяжело вздохнул. Правда, она ему доверилась, но что же теперь – всю жизнь с ней возиться? И опасно, ох как опасно... Все внутри маленького человечка кричало о том, что очень дорого ему обойдется эта дружба...

– А где здесь можно нанять вооруженный отряд? – Вопрос Каэтаны прервал его размышления на самом грустном месте.

– Есть какая-то банда, которая предлагает свои услуги направо и налево. Но вам-то нужно совсем другое, знаете ли. Вам нужны умелые и честные воины – и за какой срок вы хотите их собрать? Если же потратить на это слишком много времени, то в итоге вы прибудете в Урукур прямо к сражению. А кто даст гарантию, что, после резни в городе, которую наверняка учинит разгневанный император, вы найдете Тешуба среди живых? Ох, я и не знаю, что вам присоветовать...

Они вошли в маленький глухой переулочек, который оказался им совершенно незнакомым – видимо, сбились с пути.

Воршуд насторожился: ему послышался стук каблуков по брусчатке.

– Может, сбежим? – спросил он, кивая на боковую улочку.

– Зачем? – удивилась Каэтана. Когда из-за угла неслышно появилась неясная тень, альв позволил себе напомнить:

– А ведь предупреждали благородную госпожу, что по таким местам ночью ходить небезопасно. Теперь придется попрощаться с кошельком – в лучшем случае.

И, заметив гневно сдвинутые брови своей спутницы, поспешил добавить: – Не советую сопротивляться. Здесь никого не жалеют.

– Посмотрим, – сквозь зубы процедила Каэтана. Странным образом она была уверена в своем умении владеть оружием, это чувство не покидало ее и сейчас, когда она взглядом опытного бойца оценивала фигуру, приближающуюся к ним в этом уединенном переулке.

– Пожалуйста, Воршуд, держись подальше, – попросила она и остановилась, выжидая.

– Добрый вечер, благородные господа, – звонко сказал некто, приближаясь легкими шагами. Тусклый уличный фонарь высветил со спины темный силуэт. У незнакомца также висели за спиной два меча. Их рукояти виднелись за плечами. Человек подошел поближе и весело произнес: – Я некоторым образом являюсь хозяином этих мест, а вы в данную минуту мои гости. Позвольте представиться: меня зовут Джангарай. Может, слышали?

– А как же, – проскрипел альв. – Уже успели.

– Ну вот и прекрасно, – обрадовался Джангарай. – Тогда сразу перейдем к делу. Знакомство с предметом значительно облегчает разговор. Вы со мной согласны?

Каэтана молча кивнула, не желая, чтобы девичий голос выдал ее. Но ночной разбойник расценил это как проявление страха.

– Не бойтесь, – подбодрил он спутников. – Я никогда не убиваю без крайней нужды, так что слухи о моей кровожадности сильно преувеличены. А вот от денег никогда не отказываюсь, это правда. Ну...

Он демонстративным движением извлек из ножен оба меча, и узкие клинки тускло блеснули в луче света.

Каэтана, напротив, находилась в тени, и ее силуэт нападающий видел смутно – во всяком случае, оружие явно не разглядел, да и не привык он к сопротивлению.

– Ну же, добрые господа, я терпеливо жду. Но могу стать и неоправданно жестоким. Отдайте мне ваши кошельки, и мы мирно и полюбовно разойдемся. – С этими словами он принял выжидательную боевую позицию – слегка согнул ноги в коленях, а руки с мечами развел в стороны, направив клинки вертикально вверх.

Каэтана скупо улыбнулась. Он действительно легко двигался, этот знаменитый на весь Аккарон разбойник, но вовсе не был таким опасным, как приписывала ему молва. Или не встречал достойного противника.

Она тоже обнажила мечи, с удовольствием ощутив в ладонях шершавую прохладу кожи рукоятей. Затем движением головы отправила Воршуда в сторонку, и альв без единого звука подчинился. Каэтана не могла не заметить, как удивленно он посмотрел на отработанные движения, которыми она отдавала салют, но по восхищенному восклицанию поняла, что Воршуд проникся доверием к ее воинскому искусству.

Разбойник слегка удивился. Дело, похоже, принимало не самый привычный оборот, но подраться он был явно не дурак, поэтому даже обрадовался неожиданному развлечению:

– А вы храбрый, молодой человек! Я, пожалуй, не стану убивать вас в знак моего особого уважения. Но проучить все-таки придется. Защищайтесь! – и стремительно пошел в наступление.

Джангарай вращал клинки в разных направлениях: руки его двигались легко и уверенно, не сбиваясь с темпа и ритма вращения. Это был отвлекающий маневр, и неопытные бойцы часто на него попадались: пытаясь уследить за движением обоих мечей, человек неизбежно терял ориентацию и становился легкой добычей искусного фехтовальщика.

Но Каэтана, сама не зная откуда, была знакома и с более серьезной тактикой. Она чувствовала себя как на уроке в фехтовальном зале. Воспоминания молнией проносились в ее голове, но она решительно отбросила их в сторону. Сейчас предстояло сосредоточиться на самом поединке. Хотя собственно сражения и не получилось.

Ее тело и мозг вышли из-под контроля сознания и попали в водоворот какой-то неистовой, могучей силы, которая находилась как бы несколько в стороне от нее, Эта сила контролировала каждое движение, каждый взгляд, поворот, взмах клинка.

Джангарай только присвистнул, когда сверкающая «ветряная мельница» замелькала у него перед глазами. Пробить такую защиту еще не удавалось никому. Он сделал несколько ложных выпадов, прощупав странного соперника, и пришел к выводу, что встретил равного по силе бойца. Джангарай даже не знал, радоваться ему – он ценил мужество и мастерство – или огорчаться. Ведь теперь уже его собственная жизнь подвергалась нешуточной опасности. Однако повернуться и убежать мешала гордость. Чтобы завтра по всем углам шептались о том, что Ночной Король Аккарона сбежал с поля битвы, оставив победу какому-то юнцу, – этого удара самолюбие Джангарая просто не могло вынести. И он решил, что лучше уж пасть от руки случайного противника.

Джангарай использовал все известные ему приемы. Он крутился волчком, приседал, пытался поймать клинок соперника между двумя гардами, но ничего не получалось. Этот удивительный фехтовальщик уходил из-под удара, как вода утекает сквозь пальцы. Даже особо не уклоняясь от своего врага, он оказывался там, где его меньше всего ожидал увидеть опешивший и запыхавшийся ингевон, и только клинки двигались в бешеном темпе.

Разбойнику приходилось все тяжелее и тяжелее. А главное, ему чудилось, что все явственнее раздается тихое хихиканье. И этот голос мог принадлежать только мальчишке, не достигшему еще и шестнадцати зим. Это раздосадовало и оскорбило грабителя. Победить уже стало для него вопросом не только жизни и смерти, но и чести. Он удвоил усилия, стараясь добраться до противника, пробить брешь, проскользнуть между мечущимися всполохами света узкими клинками, но силы его были на исходе, а конца сражению не предвиделось.

И тут Джангарай с ужасом понял, что идет игра кошки с отчаявшейся мышкой, в которой он был отнюдь не кошкой. Хуже того – и тот, другой, тоже знал об этом. Он явно наслаждался боем и потому затягивал его. Страх холодной рукой сжал горло разбойника, когда он понял, что сражение в любую минуту может закончиться его смертью. Один-единственный удар из тех, что так легко проводил и так легко удерживал от последнего прикосновения противник, – и все. Он тяжелее задышал и в этот момент услышал тихий голос, который произнес всего два слова:

– Ну хватит.

Клинки перед глазами Джангарая задвигались с удвоенной скоростью, сливаясь в блестящий металлический круг, за которым изредка мелькал тонкий невысокий силуэт. В течение минуты лезвие дважды скользнуло по животу разбойника, коснулось горла, уперлось острием в грудь прямо напротив сердца, не причиняя сколько-нибудь существенного вреда. И наконец, с тихим свистом пронеслось у самых его кистей. Затем Джангарай почувствовал, как неистовая сила выхватывает у него рукояти обоих мечей; поскользнулся, протянул руки – но пальцы уже сжимали пустоту.

Соперник стоял прямо над ним, приставив к горлу Джангарая его же собственный клинок, и говорил:

– Я тоже люблю деньги. Особенно если они честно заработаны. Считаю, что это были сверхурочные, так что платить придется двойную цену. Ну, дружок, выворачивай карманы! Меня устроит только все.

Скрежеща зубами от бессильной ярости, ингевон действительно вывернул карманы и бросил к ногам победителя туго набитый кожаный кошель.

– Я еще найду тебя, – прохрипел он.

– Как скажешь, – отозвался юноша из темноты., – Буду всегда рад.

Всю ночь Джангарай в бессильной ярости метался по небольшой каморке, которую занимал вместе со своими мечами. Он относился к ним как к живым существам – разговаривал с ними, мечтал вслух, заботился о клинках так же, как заботился бы о собственных детях, которых у него, впрочем, никогда не было. Может, именно из-за этой всепоглощающей страсти, неистовой любви к холодному оружию.

Он был высоким и худощавым, тонким в кости и идеально сложенным для фехтования: ни грамма лишнего веса – одни мышцы и сухожилия. Силы Джангарай был недюжинной, но она не бросалась в глаза. Скорее внешность его – щеголя и любимца женщин – была весьма обманчивой: гладкая нежная кожа, тонкий ястребиный профиль, веселые и живые черные глаза.

Одеваться он умел и любил, поэтому его камзолы всегда были сшиты у лучшего портного, а драгоценности ингевон предпочитал неброские. Весь его облик напоминал об аристократическом происхождении, но сам Джангарай на эту тему предпочитал ни с кем не говорить.

Почему младший сын ингевонского вельможи покинул отчий замок и вступил в отряд наемных солдат, осталось неизвестным. Это была одна из тех тайн, которые так надежно хранил Ночной Король Аккарона.

Несколько месяцев он воевал в Мерроэ, но нравы и обычаи гемертов ему не понравились.

Джангараю было всего семнадцать лет, когда он ушел из дому, и восемнадцать, когда он блестяще провел свой пятидесятый поединок. Его слава фехтовальщика росла и множилась. Его с удовольствием нанимали телохранителем, охранником, начальником стражи. Но гордец ингевон не мог выносить хозяев, пусть даже тех, которые очень хорошо платили. Правда, он сам утверждал, что делает все исключительно ради денег, но это было неправдой. Джангарая интересовали только мечи.

Несколько лет он провел в княжестве Тевер. Там жили известные фехтовальщики, и у одного из них – знаменитого на весь Вард меченосца Амадонгхи – Джангарай-пробыл в учениках в течение долгих пяти лет.

Когда в Тевере случился государственный переворот, непокорный и независимый Амадонгха не пришелся ко двору. Тогдашний князь был убит своим сыном на охоте. Об этом знали абсолютно все, но только Амадонгха бросил в лицо новому правителю слова обвинения и презрения. Катонда не стал бы новым владыкой Тевера, если бы не был столь умен и хитер – он спокойно выпустил знаменитого фехтовальщика из дворца, милостиво «простив» ему сказанное в запальчивости, и в ту же ночь Амадонгха был зарезан у себя в доме якобы ворвавшимися разбойниками.

Князь высоко оценил мастерство Амадонгхи и его неистового ученика – пятьдесят воинов отправил он расправиться с неугодным, и только треть из них дожила до рассвета. Изрубленный труп фехтовальщика нашли в саду, а вот тела его ученика так никто и не видел.

Поговаривали, что он успел убежать, когда понял, что учитель уже мертв. Но со временем людская молва исказила подлинные события, и теперь в Тевере были убеждены, что славного Амадонгху предательски зарезал его ученик – из зависти и из-за денег. Впрочем, чего еще можно ждать от коварных ингевонов, с которыми Тевер постоянно находился в состоянии необъявленной войны. Что же на самом деле произошло той страшной ночью в доме любимого учителя, Джангарай не рассказывал никому. Через год он вернулся в Аллаэллу.

Два меча крест-накрест висели у него за спиной в потертых кожаных ножнах. В правом ухе – по заморскому обычаю – болталась золотая серьга с крупным синим камнем, а через всю щеку шел тонкий, едва заметный шрам, начинавшийся у виска и доходивший до верхней губы. От этого усмешка ингевона всегда выходила кривоватой и саркастической. Первое время по этому доводу у него случилось несколько поединков, но после того, как он безжалостно убил двоих противников и изувечил третьего, все в Аккароне признали, что каждый имеет право носить серьги и улыбаться так, как захочет.

Джангарай наведался в родительский замок. К тому времени его отец – Сента Арматай, высокий лорд и властитель многих земель, – скончался в своем родовом поместье в возрасте семидесяти лет. Джангараю тогда исполнилось двадцать семь. Однако он не получил ни гроша из отцовского наследства. Какой разговор состоялся у него тогда со старшими братьями, покрыто мраком неизвестности, но уже на следующий день Джангарай ехал по дороге в Аккарон. Там он поселился .в непритязательной дешевой гостинице с пышным названием «Золотой лев», где золото в карманах посетителей можно было встретить так же часто, как и живого льва.

Молодой ингевон пользовался бешеным успехом у дам. Все они – знатные и незнатные, старые и молодые, богатые и не очень – мечтали заиметь себе подобного любовника, и некоторые из них с радостью помогли бы ему сделать карьеру при дворе короля Аллаэллы. Но Джангараю претило подобное покровительство и успех, завоеванный в постели. Постепенно он и вовсе стал отшельником, съехал из гостиницы и скрылся от глаз знакомых и родственников.

Когда полгода спустя Аккарон потрясла первая волна ограблений и по ночному городу стало опасно ходить, первым пострадавшим не поверили. Они рассказывали, что их грабил одинокий красавец с двумя мечами, который представлялся Джангараем. Он был обходителен и любезен и охотно отпускал свою жертву, если та вела себя тихо и исправно отдавала все имеющиеся при себе деньги и драгоценности. Но если кто-нибудь решался протестовать или звать на помощь, если незадачливые телохранители хотели честно отработать свой хлеб, он устраивал кровавое побоище и вскоре стал держать в страхе весь город.

Преступный мир Аккарона с интересом наблюдал некоторое время за чудным одиночкой, а затем предложил дружбу и сотрудничество. Джангарай гордо отказался. Несколько попыток убить его не увенчались успехом – безумцев выходить против него с оружием в руках не находилось. Любовницы, во всяком случае явной, у него не было, а место, где он скрывался, не знал никто.

И хотя, с одной стороны, его усердно искала королевская стража, с другой – родственники убитых и искалеченных им дворян, а с третьей – преступники, Джангарай оставался неуловимым. Складывалось впечатление, что он наслаждается происходящим.

Желание отыскать ночного противника во что бы то ни стало оказалось сильнее голоса рассудка, призывавшего не выходить из дому днем. Ингевон колебался очень недолго. Он оделся как молодой вельможа при выходе в город, поглубже надвинул на лоб дорогую шляпу с пышными перьями, скрепленными драгоценной брошью, и прицепил к поясу обычный меч. Затем взял со стола тонкие кожаные перчатки и вышел.

Праздничное утро порадовало ярким солнцем и теплым легким ветерком. На улице было людно и шумно. Джангарай поморщился: ему больше нравились ночные переулки, длинные тени на стенах, силуэты в лунном свете, а толпу он давно недолюбливал.

Был первый день ежегодной Большой ярмарки, и весь Аккарон кишел приезжими купцами, воинами, странствующим людом и знатными дворянами из многих стран, специально съехавшимися посмотреть на это зрелище. И действительно было на что – Большая ярмарка в Ал-лаэлле славилась на весь Вард.

Хотя Джангарай вышел из дому с определенной целью, он не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать аукцион коней.

Толпа покупателей волновалась у громадного помоста, по которому выгуливали гривастых красавцев. Продавцы надрывались в крике, лошадники выли от восторга. Кони были безумно хороши. Тонкие, высокие, с мощной грудью и узким крупом, с маленькими головами на длинных и гибких шеях – кони из Урукура; их шелковые хвосты мели доски помоста. Огромные, могучие, с сильными ногами и горящими глазами, храпящие и раздувающие ноздри – непокорные скакуны из Мерроэ.

Их гривы и хвосты, по обычаю гемертов, были коротко подстрижены и торчали жесткой щеткой.

Сказочными птицами проплывали благородные кони Таора, где искусство разведения племенных лошадей считалось одним из самых почетных и главных на протяжении нескольких тысячелетий. Поговаривали, что кони Таора запряжены в колесницу самого Бога Смерти – Малаха га-Мавета. Они нетерпеливо перебирали копытами, словно танцуя. Их влажные лиловые глаза искали в толпе покупателей своего единственного хозяина. Эти скакуны были из самых дорогих, потому что привязывались к хозяину на всю жизнь, как собаки. Ими владели боги, короли и счастливцы.

Огненно-рыжие кони Сарагана, неистовые в скачке и грустные в покое, покорили сердце Джангарая своим независимым, как и у него, гордым нравом. Конюх на помосте пытался оседлать сараганца, но тот становился на дыбы, ржал дико и гневно и не давался. Полюбовавшись на эту картину, ингевон отошел от лошадиных рядов.

Он ходил по ярмарке с вполне определенной целью – ему необходимо было найти невысокого хрупкого юношу дет шестнадцати-семнадцати с двумя мечами за спиной, путешествующего в обществе маленького – человечка постарше. Даже если бы ночной противник не взял с собой мечи, в чем Джангарай сильно сомневался, то все равно его острый взгляд мастера нашел бы нужный силуэт, а затем пара слов решила дело, – ингевон был уверен, что никогда и ни при каких обстоятельствах не спутает голос этого молодого человека ни с чьим другим.

Что, собственно, было ему нужно? Конечно же, не месть. За ночь гнев Джангарая улегся, уступив место восхищению и уважению к столь высокому мастерству в таком юном возрасте. Он пока не мог объяснить себе оконечной цели своих поисков.

Бешеный лай собак привлек внимание Джангарая, и он заглянул туда, где на зеленом лугу псари выгуливали своих питомцев. Здесь тоже было незабываемое зрелище: охотничьи собаки всех мастей и размеров, домашние любимцы – представители самых экзотических пород, привезенные на Вард даже из-за океана, из самых отдаленных уголков Арнемвенда. Сторожевые псы исполинских размеров продавались здесь рядом с карликовыми карманными собачками, вошедшими в моду в прошлом сезоне, когда королева Мерроэ прислала такую же в подарок своей царственной сестре – королеве Алла-эллы. Собачка оказалась на редкость смышленой и вскоре прочно заняла свое место в сердце королевы и, как следствие, в супружеской спальне – к немалому неудовольствию его величества.

Джангарай уже несколько часов шатался по ярмарке, вглядываясь в лица, и напряженно размышлял: с какой стати ему пришло в голову, что он найдет своего соперника именно здесь? Может, тот лежит в гостинице и посмеивается над глупцами, толкущимися на людных улицах? Однако если бы он не хотел попасть на ярмарку, то приехал бы неделей раньше или двумя неделями позже. Все жители Варда знали, что в эти дни Аллаэлла похожа на огромный яркий балаган, а еще больше – на сумасшедший дом без персонала.

Джангарай тщетно разыскивал юношу в рядах оружейников. Там было бесконечно много соблазнов, и он не удержался – купил себе изумительной работы кинжал, в основном ради гарды, выполненной в виде свивающей кольца змеи с изумрудным глазом. Но он понимал, что настоящий мастер здесь особо задерживаться не станет. А те мечи, которыми ночью фехтовал юноша, стоили, судя по звону и блеску металла, гораздо больше, чем все товары в рядах ювелиров и оружейников.

Тут у ингевона мелькнула шальная мысль – может, он хочет найти фехтовальщика, чтобы отобрать у него мечи? – но он даже не стал додумывать ее до конца.

– Веретрагна подстрекает, – сказал себе Джангарай, недобрым словом помянув бога коварства и зависти, отца всякой лжи. Разбойник был суеверен и представлял, что мечи, подобные тем, которыми сражался таинственный прохожий, имеют свою душу и будут мстить новому хозяину, добывшему их неправедным путем. С этими мыслями Джангарай двинулся дальше, чтобы перекусить и заодно промочить пересохшую глотку стаканом-другим прекрасного белого вина, которым славилась провинция аллоброгов.

Найдя небольшую палатку, в которой людей было поменьше, а вино и еда казались получше, Джангарай устало плюхнулся на табурет и вытянул ноги. Человеческое столпотворение, смешение цветов и запахов, грязь под ногами, пыль и духота окончательно доконали его. Он с наслаждением потягивал охлажденное вино и старался расслабиться.

От нечего делать ингевон разглядывал посетителей. Палатка была заполнена голодными и изнывающими от жажды людьми. Слуги метались между столами, разнося вина и жаркое, а хлопочущий хозяин не расставался с радостной улыбкой, причем вполне искренней, – ярмарка кормила здешних трактирщиков весь следующий год.

На фоне голубого прямоугольника неба у входа в палатку появилась до боли знакомая Джангараю фигура с мечами, висевшими за спиной. Рядом возник маленький альв и придирчиво осмотрел палатку.

– Прилично, – вынес он наконец окончательный приговор. – Пахнет белым аллоброгским, но сесть негде, а на ногах уже не устоять.

– Ты думаешь, где-нибудь будет свободнее? Лучше уж дождаться здесь, если ты гарантируешь, что вино будет хорошим.

– Гарантирую, – кивнул альв не без некоторой, вполне позволительной, гордости мудрого перед неопытным юнцом.

Солнце светило вошедшим прямо в спину и слепило глаза Джангарая – он никак не мог разглядеть лиц, только силуэты. Воспользовавшись их мгновенным замешательством при виде переполненного помещения, он крикнул:

– Прошу к моему столу!

– О, свободно! – обрадовался меченосец и двинулся к ингевону легкой походкой. Его спутник устало ковылял сзади.

Они не успели дойти до столика, как Джангарай разглядел нечто, заставившее его не поверить собственным глазам. Но тут же ему пришлось не поверить и собственным ушам, потому что подбежавший слуга вдруг переломился в Поклоне и спросил:

– Что пожелает благородная госпожа?

Пока Каэтана пробиралась к единственному свободному месту во всей палатке, которое так услужливо предложил разбойник, Джангарай лихорадочно пытался придумать какое-нибудь восклицание, но подходящей реплики так и не нашлось. Тем временем Каэтана оказалась уже рядом со столом, и ингевону пришлось встать, чтобы пододвинуть ей табурет. Это получилось само собой.

– Благодарю, – улыбнулась Каэ. Она, конечно же, узнала ночного грабителя, но он не казался ей опасным. Воршуд тоже все прекрасно разглядел.

– Надеюсь, госпожа, вы и сегодня знаете, что делаете, – пробормотал он себе под нос.

Ингевон пристально разглядывал обоих, не зная, разыгрывать ли ему комедию или переходить к откровенному разговору.

– Конечно, к откровенному, -сказала девушка, поправляя перевязь.

Тут взгляд Джангарая упал на мечи, и он задохнулся, не зная, чему удивляться в первую очередь: тому ли, что фехтовальщица прочитала его мысли, или тому, что он видел наяву, а не в самом сладком сне.

– Мечи Гоффаннона! – наконец выдохнул он. Девушка вопросительно подняла изогнутую бровь.

– Я узнал их – это мечи Гоффаннона. Сокровище, за которое старый колдун из Элама отдал два графства. И вы носите их за плечами, не боясь, что вас убьют?! Конечно, вы – мастер. Но ведь есть еще яд, кинжал, дубина, наконец... – Джангарай, против своего обыкновения, разволновался и теперь говорил путано и сбивчиво.

У фехтовальщиков мечи Гоффаннона почитались как святыни. Долгое время их вообще считали вымыслом, красивой сказкой, и поэтому, когда странствующий рыцарь привез их из чащоб Аллефельда и была неоспоримо доказана их подлинность, на аукционе появилось множество покупателей.

Мечи достались герцогу Элама по двум причинам. Во-первых, он был чудовищно богат, гораздо богаче многих государей Варда; а во-вторых, всем было известно, что он могущественный маг, а спорить с магом никто не хотел. Опасались, правда, что при помощи мечей Гоффаннона он завоюет весь мир, но дивное оружие такой силой не обладало. Понемногу страсти улеглись, и о мечах лишь вспоминали иногда, к слову.

Джангарай многое бы отдал, чтобы только посмотреть на них, благоговейно прикоснуться. Он часто представлял себе оружейную, где должны были храниться клинки. Он почти убедил себя за долгие годы, что мечи Гоффаннона в сверкающих металлических ножнах висят на пустой стене, потому что нет ничего в мире достойного находиться рядом, разве что оружие богов. Правда, и сами мечи когда-то не принадлежали людям. Но об этом ходили только смутные легенды.


Всю жизнь считать их недостижимыми, недоступными, даже не грезить ими, и вдруг совершенно случайно встретить в палатке на ярмарке, сидя за стаканом вина!..

Теперь Джангарай точно знал, что прикоснулся к необыкновенной истории. К чести его надо сказать, что он даже теперь не подумал завладеть этими мечами.

Каэтане было неловко признаваться незнакомому человеку, к тому же пытавшемуся ее ограбить, что она понятия не имеет об оружии, которое носит с собой в потертых кожаных ножнах.

– Давайте все по порядку, – дружелюбно улыбнулась Каэ. – Во-первых, добрый день, рада встрече. Как вас зовут, простите, запамятовала? – Она надеялась, что красавец ингевон не воспримет вопрос как личное оскорбление, а поймет, что она не желает в людном месте, произносить вслух его имя.

И хотя шум в палатке стоял неимоверный – посетители требовали жаркого и вина, слуги выкрикивали повару названия блюд, а хозяин их подгонял, – Джангарай оценил ее предусмотрительность.

– Вы можете называть меня Тиберином, благородная госпожа.

Он сделал вопросительную паузу, и альв угрюмо ответил за девушку:

– Каэтана. А я Воршуд, хотя я не знаю, приятно ли мне с вами встречаться,

– Прошу прощения, – смущенно пробормотал Джангарай, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Ему.. это было крайне неприятно, но почему-то гораздо более важным было прощение, которое мог даровать смешной альв.

Тот сидел перед ним в кокетливой шапочке и нарядном плаще, явно купленном тут же, на ярмарке.

Настроение у Воршуда было не из лучших. Во-первых, он собирался потолкаться на ярмарке и распрощаться с Каэтаной уже в середине дня. Ему нужно было приискать себе хозяина или покровителя за то время, пока Аккарон полон праздного и богатого люда. Сейчас, здраво рассуждал альв, у людей хорошее настроение и с ними легче договориться. Однако странная сила таскала его за Каэ как на привязи. Первый раз они попрощались около гостиницы. Каэтана, несмотря на категорические протесты, подарила Воршуду кошелек Джангарая, обеспечив ему таким образом год безбедного существования на случай, если не найдется подобающей его способностям работы. К тому же она оставила альву несколько драгоценных колец, неизвестно откуда оказавшихся в кармане ее куртки.

Пожелав друг другу удачи во всех начинаниях, они наконец разошлись в разные стороны. Каэтана отправилась покупать себе коня и нанимать телохранителей для путешествия в ал-Ахкаф да еще хотела попытаться пристать к какому-нибудь каравану, уходящему в Урукур после ярмарки. А Воршуд решил побаловать себя обновками. Однако когда стройная фигура Каэ скрылась за углом, альв покряхтел, посопел и, пробурчав: «Она же без меня пропадет тут в два счета», бросился вдогонку.

Каэтана, кажется, искренне обрадовалась ему, и они вместе двинулись выбирать маленькому альву новый плащ. На улице на них часто оборачивались, потому что они действительно представляли собой странную пару. Какой-то верзила задел Каэтану плечом и отпустил соленую шуточку насчет странных вкусов такой привлекательной и нормальной на вид девицы, на что Каэ никак не отреагировала. Она и бровью не повела – просто не заметила обидчика. Это показалось верзиле оскорбительнее всего, и, разъярившись, он схватил ее за полу куртки. Каэ развернулась в немыслимом пируэте и вышибла ему зубы рукоятью меча. На том инцидент и был исчерпан, хотя Воршуд ждал продолжения.

– Наверное, я все-таки покину вас, дорогая Каэтана, – расстроенно сказал он чуть погодя. – Не любят в Аллаэлле мой народ, что уж тут поделать? Не со всем же Аккароном вам из-за меня воевать, а драчун я и вовсе никудышный, знаете ли: Так что пойду потихоньку.

– Теперь Воршуду уже и не хотелось уходить, но никакого предлога, чтобы остаться, он придумать не мог.

– Послушай, Воршуд, – обратилась к нему Каэтана, – ты ведь никуда не торопишься?

– Нет, – с надеждой ответил альв.

– Тогда будь проще. Знаешь, в чем состоит свобода любого живого существа? В праве делать то, что тебе хочется, что тебе нужно и что ты умеешь, так, чтобы вокруг становилось светлее. Ты сам хочешь уйти?

– Нет, – ответил Воршуд, чувствуя, что с души словно камень свалился.

– Тогда пойдем дальше вместе. И кто нам помешает?

– Да, но...

– Никаких «но». Я сама себе хозяйка, и вся Алла-элла с ее мнением об альвах может отправляться прямо к этому, как его, Непоминаемому. Правильно?

– Правильно, – рассмеялся помолодевший лет на пятьдесят Воршуд.

Теперь, сидя вместе со смущающимся грабителем за стаканом вина, он вдруг отчетливо понял, что ему лежит путь в ал-Ахкаф и еще дальше, куда поведет судьба эту странную, окутанную тайной человеческую женщину. Альв и сам затруднился бы сказать, какие чувства он к ней испытывает: это не было ни любовью мужчины к женщине, ни нежным чувством отца к взрослой дочери, ни дружбой, – просто она вошла в его жизнь и стала ее частью. У Воршуда появилась цель, пока еще неясная и смутная, но желанная. И альв подчинился неизбежному.

– Господин Тиберин, – обратился он к Джангараю, – случай ли свел нас в этом месте? Или во время ярмарки в Аккароне все неизбежно встречаются со всеми?

– Не сказал бы, – честно признался ингевон. – Если бы все встречались со всеми, то моя голова торчала бы во-он там, на городских воротах. Его величество король Аллаэллы не преминул бы сделать такой подарок своим подданным.

– Как хорошо, что существует условное наклонение, – улыбнулась Каэтана.

– Хорошо, – согласился Джангарай. – А вас я искал полдня и умаялся окончательно. Сюда зашел случайно.

– Получается, что мы вас сами нашли, – сказал Воршуд.

– От судьбы не уйдешь.

Воршуд подумал, что как раз об этом он мог бы рассказать больше других, но промолчал. А Джангарай, сам еще плохо понимая, что делает, выпалил:

– Возьмите меня в дело!

– Это вас специфика вашей работы подводит, – холодно улыбнулась Каэ. – Мы ни на какое «дело» не собираемся. Сейчас мы должны купить лошадей и найти караван, с которым могли бы покинуть Аллаэллу и двигаться в нужном направлении.

Воршуд про себя похвалил предусмотрительность своей спутницы: она не называла никаких имен, названий городов – ничего конкретного.

Джангарай закусил губу. Он не привык просить, но сейчас был в таком положении, когда, кроме просьб, у него не было других средств убеждения.

– Я хотел сказать – в услужение, – проскрежетал он, глядя в упор на вредного альва, который портил ему настроение. Словом «услужение» он чуть было не подавился, но все же выговорил его до конца. – Может быть, телохранителем, хотя он вам вряд ли нужен, о чем свидетельствует наш ночной поединок.

– Почему же, – вдруг улыбнулась Каэтана. – Телохранитель мне как раз и нужен. Но спутник я не самый спокойный, так что искренне советую оставить эту идею. Кстати, – она полезла в карман, – я хочу вернуть вам ваши деньги.

Джангараю вдруг пришло в голову, что Каэтана все-таки женщина. И он решил впервые в жизни воспользоваться своим неограниченным успехом у слабого пола, чтобы добиться цели. Он наконец понял, что сам Амадонгха не владел клинком так, как эта странная фехтовалыцица, и даже не смел мечтать о подобном оружии. Джангарай хотел учиться у этой барышни. Собственно, не женщиной она для него сейчас была, а олицетворенной возможностью общаться с мечами Гоффаннона и высоким мастерством боя. Поэтому он склонился над рукой Каэ – кстати, маленькой, белой и тонкой, крепко пахнущей какими-то благовониями, – и пробормотал, стыдясь себя:

– Вы же понимаете, что ваши прекрасные глаза... Я не спал всю ночь. Схожу с ума.

– Текст у вас неважно отработан, – поморщилась Каэ. – Сразу видно, что вы хороший рубака.

Слово «рубака» покоробило Джангарая. Он вспыхнул до корней волос, глаза его загорелись темным огнем, рука зашарила по поясу разыскивая рукоять меча. Сейчас он опять видел перед собой не женщину, а дерзкого обидчика.

– Так гораздо лучше. Только рубить меня на части здесь, за столом, не надо. – Голос Каэ заставил ингевона остыть, а она продолжала: – Я не провинциальная простушка, впервые увидевшая мужчину в камзоле, который к тому же руки умеет целовать. Если вам действительно что-либо нужно, говорите прямо.

– Приношу свои искренние извинения. Только как убедить вас поверить мне – не представляю. Мне хотелось бы сопровождать вас в любое место и в любом качестве, только чтобы... Послушайте, я страшно глупею, потому что не могу толком объяснить самому себе, что мне от вас нужно.

– Тогда расскажите все по порядку, а потом я поделюсь с вами своими небольшими секретами. Вот и договоримся до чего-нибудь путного...

– Попробовать разве что?-как-то беспомощно обратился Джангарай к альву.

– Говори то, что тебе хочется, а не то, что, как ты предполагаешь, хотим услышать мы, – мудро посоветовал тот.

– Тогда нам надо заказать еще вина, – предложила Каэтана. Она кивнула пробегавшему мимо слуге и вложила ему в руку монету. Увидев полученные деньги, он стрелой понесся выполнять заказ.

Справедливости ради нужно признать, что, прежде чем Джангарай сумел достаточно понятно объяснить своим новым знакомым все мотивы и побудительные причины сегодняшних поисков, слуга обернулся с полными кувшинами еще не один раз. В какой-то момент альв пить категорически отказался:

– У вас сейчас нечто вроде соревнования – кто опьянеет первым, а кто вторым. Я, знаете ли, не охотник до подобных развлечений.

Каэтана и ингевон переглянулись, смутились и... расхохотались – звонко и непринужденно, как может смеяться только сама молодость.

– Извини, Воршуд! – обратилась Каэ к мохнатому человечку. – Очень уж вкусно соревноваться.

– Это я как раз понимаю, – согласился альв.

– Но вы и пить мастер, госпожа, – вмешался в их разговор Джангарай.

– На моей родине говорят, что истина – в вине.

– Хорошо говорят, – восхитился ингевон. – И кто это придумал?

– Один поэт...

– А-а, – уважительно протянул разбойник. – Поэты, они, конечно, знают толк в вине – получше любых других смертных. Их сам Алагат – божественный Виночерпий – не перепьет, куда ему... – Джангарай помолчал и задал самый главный вопрос: – А где ваша родина?

Каэтана переглянулась с альвом. Сама она уже успела почувствовать расположение к веселому и беззаботному, отчаянно смелому ингевону. Альв едва" заметно кивнул.

– Не знаю, Джангарай. И не знаю, стоит ли тебе слушать мою историю, потому что в ней замешаны чуть ли не все боги вашего прекрасного Варда.

Слова «вашего Варда» не ускользнули от внимания ингевона.

– Ты хочешь сказать... – пробормотал он. – Вы хотите сказать, что живете не на Варде? Хотя, – успокоил он себя, – Арнемвенд действительно велик.

– Да не видела я ни Арнемвенда, ни Варда. Я тут и недели не нахожусь, – рассердилась Каэ. – Дожила! Мира, в котором сейчас живу, не знаю, хотя он, похоже, мой. Мира, в котором жила, почти не помню. Не успела сюда попасть, как на меня налетел Ма...

– К Ночи Непоминаемый, – торопливо вставил суеверный альв.

Джангарай глядел на собеседницу широко открыв глаза.

– Хорошо, – продолжала Каэ, которую несло на всех парусах. – Пусть он так называется. Потом братец его, что ли, – я еще в их родственных связях не разобралась. Левиафаны из реки выплывают на восход солнца полюбоваться. Нет, ты мне скажи, – набросилась она вдруг на ни в чем не повинного ингевона, – скажи, пожалуйста, – это нормально?! Теперь надо идти на край света, обязательно туда, где война, в другое место никак нельзя – сюжет не тот. Да еще ты ночью нападаешь! Ответь, нервы это могут выдержать? – Тут вспышка негодования улеглась сама собой, и Каэ уже спокойно проговорила: – Не обращай внимания, просто я плохо представляю себе, что делать. Я загнанная одинокая девчонка, попавшая в незнакомый мир, где уже кому-то что-то должна. А я не умею быть должной, воин. Не умею и не люблю.

Всполошился альв:

– Дорогая Каэтана, совсем забыл, ну просто из головы вон за этими хлопотами, – я с вами на восток, знаете ли. Вдвоем веселее.

– А втроем еще веселее, – объявил Джангарай, чувствуя необъяснимую легкость на сердце. – Фехтовать с мной будете?

– Куда я денусь?

– Тогда хоть скажите, в какое место нам нужно попасть.

Альв осмотрелся по сторонам и внес рациональное предложение:

– Может, прежде чем обсуждать подробности, покинем наконец ярмарку?

– Действительно, – поддержала его Каэтана, – засиделись мы здесь.

Джангарай был тем более рад покинуть людное место, где его мог узнать и выдать властям любой. Не спеша они отправились к дому, где остановились путешественники.

Хозяева и домочадцы были в городе, и дверь им открыл слуга, страдавший в одиночестве на своем постылом дежурстве. Увидев постояльцев, он расплылся в улыбке, надеясь хоть немного расспросить у них про ярмарку. Но его постигло горькое разочарование: отвратительные попались жильцы – никаких восторгов, никаких впечатлений, даже приблизительных цен не назвали.

«Бездельники, – подумал слуга. – Бездельники и тупицы, раз не могут ни о чем рассказать. Негодные, никчемные люди».

Ну ничего, завтра он наверстает упущенное...

Наверху захлопнулась дверь.

– Вот и выходит, – закончила Каэтана свой недолгий рассказ, – что нам нужно именно в ал-Ахкаф, и никуда больше, а там, говорят, начинается война.

Джангарай задумался. Он молчал так долго, что Воршуд решил – все, конец. Ингевон испугался, струсил, а значит, они в нем ошиблись. Но Джангарай заговорил совсем об ином:

– А вы не задумывались, дорогая госпожа, что война началась именно из-за вас?

Альв возмутился:

– Да при чем тут госпожа Каэтана? Мы ведь здесь, а война...

– А война именно в ал-Ахкафе, – ровным голосом закончила Каэ. – И именно сейчас. Ни на день раньше, ни на месяц позже. Но может быть, это все-таки совпадение...

– Может быть, – сказал ингевон. – Но я бы на, вашем месте стрелой несся в ал-Ахкаф. Если даже половина того, что с вами произошло, не совпадение – а таких совпадений просто не бывает, – то, значит, боги боятся того, что вы узнаете от Тешуба. Значит, это тайна, которая способна многое изменить в нашем мире. Нам нужно торопиться...

При слове «нам» осторожный альв счел необходимым переспросить:

– Ты тоже собрался с нами?

– По-моему, это уже решено, просто я не был посвящен в детали. Но после того как вы доверили мне свои тайны, прошу поверить и в то, что у вас нет более преданного друга и слуги. – И Джангарай склонился перед девушкой в почтительном и на сей раз вполне искреннем поклоне.

Она, улыбаясь, протянула ему руку:

– Я рада, действительно рада обрести такого друга. А Воршуд насупился и пробурчал:

– Конечно, теперь оба мечами махать будут, а о деле думать кому придется?

– Главное, чтобы боги не добрались до Тешуба раньше, чем мы.

– Не пугай, – поморщился альв.

Собаку съевший на разных походах, Джайгарай в тот же день развил бурную деятельность.

– Нам нужны кони и разные мелочи, – перешел он к проблемам предстоящего путешествия.

– В таком случае покупай не просто хороших коней, а самых лучших. Денег у меня достаточно, – сказала Каэ.

– Не самых лучших, – вмешался альв, а самых спокойных и покладистых.

– О чем спорим! – развеселился ингевон. – Все равно каждый должен сам выбрать себе коня. Коня, оружие, походную одежду. Только еще одного спутника найду нам я, если позволите.

– Зачем нам еще один спутник? – насторожился альв. – Нам нужен караван до ал-Ахкафа. А спутник...

– Я ручаюсь за него своей честью, – сказал Джангарай. – Во всяком случае, вы на него должны посмотреть. Если бы он отправился с нами, я бы спал гораздо спокойнее. Только как его уговорить?

Жизнь Бордонкая нельзя было назвать ни легкой, ни счастливой. Он родился в семье обедневшего рыцаря, который унаследовал от предков тяжелую руку, тяжелый меч и легкие нрав и кошелек. Отец Бордонкая в течение всей своей недолгой жизни снискал себе славу отчаянного храбреца и силача, но денег не скопил и отправился навестить Баал-Хаддада, оставив жену с двумя младенцами на руках. Родня терпела их недолго и в конце концов выселила в старый полуразвалившийся замок на окраинных землях Мерроэ, где пастухи и охотники-гемерты были единственными няньками для господских детей.

Мать Бордонкая – красавица Санна – обожала своего мужа и во второй раз замуж не собиралась. Превыше всего для нее – жены и дочери рыцарей – были понятия чести, долга и справедливости. И она допустила страшную ошибку, воспитав своих сыновей в духе гордых и предельно честных предков, но не успев рассказать им о том, что в мире существуют еще и подлость, предательство, коварство. Санна умерла на двадцать пятом году жизни в нищете и забвении, моля богов позаботиться о ее детях.

Боги на эту просьбу никак не откликнулись, а вот родня съехалась со всех сторон. Правда, братья – Бордонкай и Мангалай – никого не волновали, а вот полуразрушенный замок вместе с окрестными землями внимание к себе привлек. Долгие споры родных привели к тому, что детей отдали на воспитание в рыцарский орден Гельмольда, а их наследство поделили между собой многочисленные дядья.

Кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба братьев, не окажись их родичи настолько беззастенчиво жадными. Возможно, кто-нибудь из них был бы вынужден принять на себя все хлопоты по воспитанию и со временем вытравил бы из податливых юных душ все представления о добре. Но братьям повезло.

Выбранный родичами по финансовым причинам орден Гельмольда был одним из лучших во всем Мерроэ. Правда, там не брали плату за обучение. Рыцари ордена предлагали свои услуги бескорыстно, руководствуясь понятиями чести и справедливости и довольствуясь добровольными пожертвованиями.

Именно в школе ордена впервые обратили внимание на исполинскую силу Бордонкая, которому в то время исполнилось всего восемь лет. Если брат его рос просто крепким и здоровым парнишкой, разумным и сильным, то Бордонкай, которому на вид было не меньше четырнадцати, славился своей мощью даже среди взрослых. Учебные копья и мечи он ломал одним неловким прикосновением, и вскоре отчаявшиеся учителя подобрали ему единственное подходящее оружие – огромную секиру, в которую мальчик сразу самозабвенно влюбился, не расставаясь с ней ни на занятиях, ни на отдыхе.

Второй его любовью был брат, которого он постоянно опекал. Обидчиков у мальчиков не было – Бордонкая начинали побаиваться и сами рыцари, а Мангалая боялись обидеть, чтобы не вызвать гнев его брата-богатыря. Единственное, что спасало окружающих, – это невероятная кротость Бордонкая. Он твердо помнил наставления матери и старался всячески им следовать. Прежде чем выполнить какое-нибудь важное поручение, он непременно справлялся, служит ли оно делу чести и справедливости, и, только получив утвердительный ответ, принимался за дело.

Однако вскоре все обнаружили, что силач и великан отличается и детской наивностью. Достаточно было наплести ему с три короба небылиц, и он уже мчался защищать, помогать, отвоевывать, не щадя тех, кто попадался под руку. И плечом к плечу шли слава о доброте и о жестокости Бордонкая. Хотя сам он до поры до времени ничего не замечал.

Рано оставшиеся без родителей и покинутые родными, братья души не чаяли друг в друге. Они прожили среди рыцарей ордена восемь лет. Мангалаю – старшему – исполнилось тогда восемнадцать, а Бордонкаю – шестнадцать – лет, хотя выглядел он уже зрелым мужчиной. Бордонкай был светловолосым и темноглазым, а Мангалай, неизвестно в кого, уродился рыжим и с зелеными глазами. Мало похожие на родичей-гемертов, веселые и добрые, братья снискали в ордене Гельмольда всеобщую любовь и уважение. Казалось, им предстоит прекрасное будущее, о котором оба столько мечтали, – строгая жизнь и бесконечные подвиги во имя справедливости и добра. Рыцари ордена были прекрасными учителями – братьев обучали верховой езде, владению любыми видами оружия, рукопашной борьбе, а также азам наиважнейших наук и искусств. И если братья и не получили университетского образования, то и невеждами их никак нельзя было назвать.

Вечерами все послушники и рыцари собирались в большом зале замка Гельмольда и слушали рассказы старого Мимера – почтенного седого рыцаря, близкого друга самого магистра Арана. Легендарные имена и реальные события причудливо сплетались в историях Мимера, и не было ни одного человека, которому бы они были неинтересны.

Беда разразилась внезапно, когда на престол Мерроэ только-только взошел Алмагеттин, старший сын Мангадхая. Новый король во всем являл полную противоположность своему предшественнику. Если его покойный отец был мудр и миролюбив, при нем процветали науки и искусства, а слава страны несказанно выросла во всем Варде, то сын отличался жестокостью, коварством и худшим из всех человеческих пороков – завистью.

Решив во что бы то ни стало превзойти славу своего отца, молодой король объявил войну Аллаэлле. Старейшие военачальники, в том числе и магистр ордена Гельмольда, советовали королю отменить это решение, указывая на необходимость мира с таким могущественным соседом, но Алмагеттин в ярости приказал казнить ослушников. Так началось его недолгое, но кровавое царствование.

Орден Гельмольда был распущен, а многие рыцари казнены или посажены в темницы. Тем, кому повезло остаться в живых, пришлось удалиться в изгнание. Самые отчаянные и молодые забаррикадировались в главной башне замка и отражали атаки королевских войск, надеясь на помощь других орденов да еще на то, что армия все-таки одумается и прекратит кровопролитие. Но их надежды оказались напрасными. Через неделю осады озверевшие солдаты ворвались в башню и устроили настоящую резню. Надо ли говорить, что среди мятежных членов ордена находились и оба брата, которые потеряли друг друга той страшной ночью, бежав порознь.

И долгое время их попытки отыскать друг друга ни к чему не приводили.

Бордонкай нанялся телохранителем к знатному вельможе из Тевера, а Мангалай неизвестно каким образом; оказался среди гемертских воинов, штурмующих один из приграничных городов Аллаэллы.

Войну с Аллаэллой Алмагеттин проиграл в несколько дней и вынужден был заплатить баснословную контрибуцию, предназначенную на восстановление двух сожженных крепостей и компенсацию гражданам потерянного имущества. Король Аллаэллы был справедлив и этим снискал любовь и уважение подданных. В поисках справедливости отправился в Аллаэллу и Бордонкай, оставив свою службу в Тевере. Однако именно с тех пор и начались его мытарства.

Привыкший всем верить на слово, гигант, которого с радостью нанимали в качестве убийцы, попадал в истории одна хуже другой. Его хозяева быстро уразумели, что достаточно рассказать этому исполину с глазами и душой ребенка, будто убийство совершается во имя справедливости, – и даже платы не нужно: огромная машина для убийства делала свое страшное кровавое дело. Жуткая слава шла о Бордонкае, слава, о которой он сам и не подозревал.

Когда в очередной раз какой-то гемертский барон рассказал ему трогательную историю о своей похищенной дочери и коварном похитителе, о разбитом отцовском сердце и поруганной девичьей чести, исполин воспылал праведным гневом. Во главе небольшого отряда он отправился в Арвардин, ничем не примечательный замок недалеко от столицы.

Замок находился в состоянии глухой обороны; мост был поднят, ров заполнен водой, на стенах стояли метательные орудия и выстроились рядами лучники. Это была уже маленькая война. Бордонкай возликовал.

До сих пор он работал один или с несколькими помощниками, которые, правду сказать, больше ему мешали, нежели помогали. На этот раз под его началом находился отряд наемников – людей войны, привыкших безропотно подчиняться, которые безоговорочно признали в нем своего командира. А не будь их, поехал бы он на войну в одиночестве – бесстрашный и честный Бордонкай, который ни разу в своей жизни не поднял руку на невиновного или беззащитного. Убийца Бордонкай, палач Бордонкай, чье имя проклинали осиротевшие дети и матери; человек, оставлявший после себя кровавый след и свято уверенный в своей правоте. Слепец. Так он и назовет себя позже – Слепец Бордонкай.

Обрадовавшись случаю вспомнить воинскую выучку, гемерт повел осаду Арвардина по всем правилам. Он приказал завалить ров хворостом, привезенным из ближайшего леса, навести переправу и соорудить стенобитное орудие. Он берег своих наемников и пекся о них, как мать о детях, не желая зря губить ни одного человека. Однажды вечером, когда они сидели у костра и Бордонкай набрасывал план первого штурма, прикидывая и так и эдак, к нему подсел один из его солдат.

– Позволь задать тебе вопрос, – обратился он к исполину.

– Конечно, брат мой, – ответил Бордонкай с ясной улыбкой.

– Говорят, тебе не платят, – это правда?

– Правда. Я не беру денег за чужую кровь и свою правоту.

– Тогда, значит, тебе нравится убивать?

– Что ты, брат! Я скорблю сердцем, лишая живое существо жизни. Но долг справедливости выше.

Солдат посмотрел на него как на безумца и отошел, не сказав более ни слова. Однако с той поры за спиной у Бордонкая стали поговаривать о том, что великан-де не при полном уме. Какая справедливость может отстаиваться в этой битве? Обыкновенное бандитское нападение на чужой замок. Правда, желающих втолковать это командиру не нашлось. Да и зачем? Им-то, солдатам, хорошо платят. И платят как раз потому, что они продают; свои понятия о чести и справедливости – и так честнее.

Если бы Бордонкай знал обо всем, что говорится у него за спиной!.. Но его волновали в этот момент совсем другие вопросы.

Тот, кто защищал замок, не уступал ему в воинском искусстве. На каждую уловку Бордонкая у него находилась контруловка, на каждый удар он отвечал не менее продуманным ударом. Осада грозила затянуться надолго, а наниматель барон предупреждал, что владельца замка поддерживает сам король, который после недавней войны не больно-то жалует гемертов и ромертов, – так что, не ровен час, вышлет подмогу да и захватит отряд Бордонкая как разбойников и грабителей. И Бордонкай принял единственное решение, исполнение которого, впрочем, зависело не только от него.

На следующее утро глашатай наемников трижды прокричал перед замком.

– Решим спор в честном поединке! – кричал он, обращаясь к людям на стенах. – Если ваш воин окажется сильнее, мы уйдем отсюда, не тронув замок. В противном случае замок наш.

Долгое время ответа не было. Бордонкай и не ведал, что его слово немногого стоило в глазах обитателей замка, но его солдаты, ухмыляясь, не собирались говорить об этом своему чокнутому предводителю. Не знал исполин и того, что в замке лежит при смерти старый граф, который никогда в жизни не похищал ничьих дочерей, – безупречный рыцарь и порядочный человек. Бордонкай не догадывался, что опять стал, игрушкой в руках подлеца, который таким образом пытался решить старую распрю.

И главное, он не ведал о том, что сейчас в оружейном зале тщательно готовится к поединку высокий рыжеволосый и зеленоглазый рыцарь, улыбчивый и веселый послушник разогнанного ордена Гельмольда. Облачается в доспехи, подбирает самое лучшее оружие, исполненный решимости убить предводителя наемников и таким образом если и не спасти замок, то облегчить битву, – наемники без командира воюют недолго. Бордонкай не знал, что все жители замка уговаривают своего защитника и предводителя не выходить на поле – вон ведь главарь наемников какой истукан, закованный в железо. И слава о нем недобрая. Лучше повременить, пересидеть еще недельку в замке, глядишь – его величество король и почешется, пришлет подмогу и покарает разбойников. Но веселый рыцарь-гемерт был непреклонен. Он не хотел рисковать всеми и давал строгие наставления капитану стражи на случай своего поражения, в которое, впрочем, не верил. Мало было на свете воинов, способных одолеть его в рукопашной схватке.

И еще не знал Бордонкай, что именно сейчас, когда он одевается в своей палатке, там, в замке, рыцарь взвешивает на руке громадную секиру, которую назвал Ущербной Луной. Он добыл это древнее благородное оружие в честном бою и с тех пор берег его как зеницу ока – подарок для любимого младшего брата, Бордонкая. Если того посчастливится когда-нибудь найти. И вот впервые решил взять ее с собой в битву. – больно грозен противник, настоящая гора.

Когда ворота замка растворились и тяжелый подвесной мост, вздымая клубы пыли, упал, пропуская вышедшего воина, чтобы тотчас подняться, Бордонкай застыл в нерешительности. Что-то странное почудилось ему в походке противника, в манере держать щит на полусогнутой руке, прижатой к груди, в посадке головы. Но сколько он ни всматривался, ничего больше не заметил. Обычные доспехи – правда, богатые – с серебром и чернением, тяжелый шлем с навершием в виде раскрывшего крылья коршуна. Тоже, кстати, дорогой, равнодушно отметил Бордонкай, разглядывая изумрудные глаза птицы, – к драгоценностям он относился, как и к деньгам, безразлично. А вот секиру рыцарь выбрал себе прекрасную. И исполин решил, что эту добычу он возьмет себе. Она как для него сделана и, пожалуй, великовата для противника, хоть тот и выглядит настоящим здоровяком. Могучий, ненамного ниже Бордонкая, он шагал по полю уверенной легкой походкой человека, прекрасно владеющего своим телом. И Бордонкай искренне обрадовался серьезному противнику. Он уже истосковался по рыцарской сече: до сих пор попадались настолько слабые воины, что поединок с ними больше походил на откровенное убийство.

Они оба не собирались приветствовать друг друга – каждый считал противника недостойным этой чести, – но вышло автоматически: отдали салют и оторопело уставились друг на друга. Затем, обозлившись на себя за этот промах, рыцарь замка первым пошел в атаку. Он вел себя как очень опытный воин, не допуская ошибок "и не суетясь, обходя врага по широкой дуге. В одной руке он держал щит, в другой, чуть отведя ее в сторону, – великолепную тяжелую секиру – чуть тяжелее, чем ему было бы нужно.

Громадная, закованная в железо черная башня возвышалась над ним. Шлем с жесткой щеткой конского волоса на гребне полностью закрывал лицо исполина. Щита у него не было, а в руках он держал боевой топор – тяжелый, разбойничий, погубивший немало жизней. Спокойно стоял – только слегка поворачивался, следя за своим противником.

Когда арвардинец нанес первый удар, он не рассчитывал на успех – что называется; щупал соперника, но и ответного удара такой силы тоже не ждал. Словно сама земля взбесилась под ним, отказавшись носить, и громадной скалой придавила, – только грохот пошел по полю.

Со стороны лагеря наемников раздался радостный крик да испуганный ропот пошел по стенам замка, откуда его защитники наблюдали за боем. Исход сражения был уже всем ясен. Могучим, как бог войны, оказался разбойник. И как бы ни был искусен в сражении рыцарь, он не мог противостоять этой мощи. Только защитник замка был не из трусливых – и опять столкнулись две скалы и разошлись. Удары сыпались один за другим. Исполин двумя руками держал топор, нанося удары с размаху, как дровосек. Он был удивительно легок и подвижен для своих роста и веса, он был сильнее всех людей, которых доводилось видеть рыцарю. Только один человек мог бы поспорить с этим не знающим жалости и чести воином – любимый брат, Бордонкай. Но Бордонкай далеко, не найдешь, не встретишь, не успеешь передать подарок.

Бой закипел с новой силой. Щит рыцаря разлетелся на куски. Все чаще он не успевал уклоняться от ударов противника, пока еще скользящих по поверхности доспехов, но все более неумолимых. И рыцарь понял, что, когда он устанет через несколько минут, придет его безжалостная смерть. И он уже знал, как она будет выглядеть – в виде лезвия топора, падающего из самых глубин пронзительно голубого неба, со свистом рассекающего плоть небес, облака, солнечные лучи и его самого. Страшная смерть. Но и красивая. А Бордонкай был на вершине счастья. Впервые за долгое время он сражался почти в полную силу. Разминал кости. Он пока не хотел убивать соперника – тот пришелся ему по душе и смелостью, и боевым мастерством. Ведь немногие могли противостоять даже первым его ударам. Если бы не долг чести, они стали бы друзьями, – но это невозможно. Ведь недобрый человек этот рыцарь, несправедливый. Хотя сражается лихо. Впрочем, пора заканчивать поединок, и Бордонкай увеличил частоту ударов. Он работал мерно, как дровосек. Именно работал, иначе он и не представлял себе своих действий, – смертоносная машина, уверенная в справедливости того, что делает. Человек, выступивший против него, только сейчас понял, до какой степени заблуждался относительно силы этого исполина. Он едва успевал уклоняться да парировать удары, – секира пока спасала – хорошо знали свое дело древние кузнецы. Но вот топор взлетел в последний раз и изо всей силы вонзился в грудь стоявшего перед ним рыцаря. Доспехи треснули, и острие топора вошло в податливое человеческое тело. Рыцарь покачнулся, из огромной раны струёй хлынула кровь, и он с грохотом свалился под ноги разбойнику и убийце. В правой руке защитник замка все еще сжимал секиру.

Бордонкай испытывал нечто вроде сожаления, убив такого прекрасного воина. Он приблизился к смертельно раненному врагу, поднял его на руки и широкими шагами пошел в сторону замка. Он считал своим долгом вернуть тело погибшего в честном бою его родным. Ему и в голову не приходило, что наемники последуют за ним, чтобы атаковать замок, со стен которого доносились крики и плач.

– Открывайте! – крикнул Бордонкай, и голос его, до неузнаваемости искаженный за опущенным забралом, пронесся по всему полю.

Ворота остались закрытыми, а мост неподвижным. Пораженный коварством защитников замка, которые не хотели принять своего поверженного рыцаря, Бордонкай осторожно положил его на землю, по которой тут же растеклась лужа крови. Жизни у рыцаря оставалось еще на пару минут – и то потому, что он был силен и здоров как бык.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать? – спросил исполин почти против воли.

– Умереть, разбойник, – прохрипел рыцарь с ненавистью. – Ничего, у меня брат – отомстит... – Он задыхался, из разрубленной груди со свистом вырывался воздух, и было видно, каких мучений стоит ему каждое слово.

– Справедливость восторжествует... – невнятно хрипел. – Брат отомстит... Найдет...

Исполин из уважения к умирающему противнику поднес руку к пряжке, отстегнул ее и снял с себя шлем.

– Бордонкай! – С этим криком вылетела из груди и душа павшего в бою рыцаря.

Дрожащими руками гигант стащил с его головы шлем и замер. Залитое потом и кровью, с широко распахнутыми глазами, с искусанным ртом, перед ним было лицо его старшего брата, любимого Мангалая.

И никто не понял, отчего, поднявшись во весь свой исполинский рост, отчаянно заревел победитель. Заревел так, как ревет дикий зверь, умирающий в неволе...

Бордонкай мог ручаться за то, что его брат никак не Мог быть насильником, убийцей или бесчестным человеком. А значит, его, Бордонкая, обманули, и обманули жестоко. Страшной ценой заплатил он за момент своего прозрения. Он, сам прозвавший себя Слепцом. Его руки были обагрены кровью единственного по-настоящему дорогого и любимого им человека. Но так же страшно расплатятся с ним и те, кто сыграл такую злую шутку.

Обитатели замка, высыпавшие на стены, чтобы оплакать своего рыцаря, удивленно смотрели, как победитель наклонился и поцеловал противника в лоб, а затем огромной рукой в боевой перчатке осторожно закрыл мертвые глаза. После чего поднял на плечо секиру, которая пришлась ему как раз по руке, и широко зашагал в свой лагерь.

Гемерт знал, что арвардинцы лучше него позаботятся о теле брата, защищавшего их до последней капли крови. Он же собирался по-своему отдать Мангалаю последний долг.

Наемники были людьми простыми, но отнюдь не дураками и прекрасно понимали, что случилось нечто непредвиденное – кажется, великан стал кое-что понимать. Только храни боги от такого счастья – попасться ему под руку в момент просветления, думали солдаты, глядя, как их командир поспешно седлает лошадь. Сержант и капитан наемников заключили пари, кто будет первой жертвой этого внезапного прояснения сознания.

Джангарай познакомился с ним уже гораздо позже, года через два или три после смерти Мангалая. О том, что происходило с ним за эти годы, Бордонкай рассказывать не любил. Он исходил пешком почти весь Мерроэ и Аллаэллу, где и осел наконец, нанимаясь изредка для , охраны караванов. Ютился он в крошечном домике на окраине Аккарона, беден был как храмовая крыса и единственной ценной вещью в мире считал Ущербную Луну – наследство старшего брата.

К Джангараю он привязался почти сразу, когда в ответ на свой извечный вопрос, справедливо ли поступает ингевон, получил совершенно непривычный и неожиданный ответ.

– Конечно, несправедливо, – ответил тогда Джангарай. – Но я поступаю несправедливо только с несправедливыми людьми. – И это была чистейшая правда. Бордонкай неоднократно помогал другу в самых рискованных затеях. Вот почему, собираясь сопровождать Каэтану в ал-Ахкаф, Джангарай сразу подумал об исполине – ему пришло в голову, что сила и верность Бордонкая были бы нелишними в этом путешествии. Но согласится ли он поехать? Последнее время великан стал неуступчивым, и подозрительным. Ему мерещились, обманы и заговоры, и хотя он по-прежнему доверял, ингевону, но все реже брался за работу. И был не так уж не прав – интересовал он работодателей только как убийца или защитник от убийц, что, строго говоря, почти одно и то же. Вот почему волновался ингевон, когда постучал вечером в дверь маленького домика условным стуком.

– Входи, – прогудел знакомый голос.

– Спасибо. – Джангарай встал на пороге, не очень торопясь зайти в дом. – Я к тебе по делу, Слепец.

– Если хочешь выпить, заходи, посидим. У меня как раз хорошее вино по случаю праздника появилось. И кусок мяса есть – не хуже, чем у людей. А если ты по делу, то я делами не занимаюсь.

– Послушай, я тебя уговаривать не стану. А вот пойти со мной к одному человеку попрошу по старой дружбе. Послушаешь две минуты, от силы три. Задашь, вопросы. Если дело тебе не подойдет, то просто уйдешь.

– Мне деньги не нужны, так что выходить из дому не собираюсь.

– Тебе никогда не были нужны деньги. Слепец. Но это путешествие, эта работа тебе нужнее, чем тому человеку. Это я уговариваю его взять тебя, а не меня просят об этом. Понимаешь?

– Чего тут непонятного. Денег жалеет?

– Незачем ему денег жалеть. Там на десять жизней, хватит. Просто не нужны, честно говоря, телохранители. Спутники нужны. Я вот еле напросился. И тебя хочу с собой вытащить.

Бордонкай сидел за тяжелым, грубо сколоченным столом и попивал вино из оловянного кубка. При последних словах Джангарая он задержал кубок у рта, не став пить.

– Скажи, что врешь, чтобы меня заманить, хитрец. Ты – и напрашиваешься в сопровождающие? Или действительно денег там столько, что ты на все готов?

– Да не нужны мне эти проклятые деньги! – в сердцах воскликнул ингевон. – Если я за ними полезу – а я не сделаю этого даже под страхом смертной казни, – то меня просто изрубят в капусту, как... как... – Джангарай огляделся в поисках чего-либо, что могло бы служить наглядным примером, и наконец закончил: – ...как капусту.

Некоторое время по комнате неслись такие звуки, будто фом прокатился по ясному безоблачному небу и застыл на одном месте, изредка погромыхивая для острастки, – это смеялся Бордонкай.

– Ну да! Тебя – в капусту, – насмешил, шутник. Далась тебе эта поездка – целое представление тут закатил. Ну да ладно, раз так стараешься, схожу с тобой, Ночной Король Аккарона.

– Ну спасибо, – неожиданно радостно сказал разбойник. – Надеюсь, и ты мне спасибо скажешь. Очень надеюсь.

Бордонкай взял с собой свою секиру, которую не оставлял без присмотра ни на минуту, и двинулся к выходу следом за Джангараем. Шли они быстро и через недолгое время оказались около восточных ворот. Там Джангарай свернул в переулок, подошел к большому богатому дому и трижды постучал в дверь. Слуга, предупрежденный заранее, торопливо распахнул двери и пропустил гостей на второй этаж, где Каэтана и Воршуд терпеливо их поджидали.

Сказать, что Бордонкай был удивлен, увидев тех, кого ингевон прочил ему в будущие спутники, значит, не сказать ничего. Исполин изумился, растерялся и почему-то почувствовал себя разочарованным.

– И ради этого ты вытащил меня из дому? – повернулся он к Джангараю. – Представляю, что прекрасная дама пришлась тебе по сердцу и ты хочешь ее сопровождать. Возможно, и меня хотел привлечь к ней на службу. Так и сказал бы честно, а то ведь... – Он опять повернулся к девушке и продолжил: – Он утверждает, что вам телохранитель не нужен.

Каэтана с интересом разглядывала гороподобного человека, который занял собой почти всю комнату. Роста он был огромного, а мышцы его выглядели необыкновенно внушительно. На голову выше самого высокого человека во всем обитаемом Варде, Бордонкай мог стать украшением любой личной гвардии любого правителя.

Но не было в мире силы, которая теперь заставила бы его кому-либо служить.

– Мне и правда не нужен телохранитель, – подала голос Каэ, сидя в глубоком и удобном кресле. – Особенно если он будет врываться в комнату не здороваясь и разочарованно смотреть на меня, будто ожидал увидеть здесь по меньшей мере три-четыре ряда аккаронской ярмарки. Джангарай сказал, что придет вместе со своим другом. Друг Джангарая – желанный гость в этом доме, вот мы и ждали двух желанных гостей. Поэтому если мы вас так страшно разочаровали, то не смею больше задерживать...

Бордонкай засопел, пытаясь рассердиться и уйти. Но он понимал, что права эта странная девушка (или женщина? кто их разберет?) и повел он себя не лучшим образом – как грубый солдафон, а не рыцарь ордена Гельмольда.

– Прошу прощения, госпожа. Я рад вас приветствовать, – наконец пробормотал он.

– Милости просим, – церемонно сказала Каэ, приглашая обоих войти.

Утвердившись на прочном сундуке, который вызывал у него больше доверия, нежели хлипкие стулья и кресла, рассчитанные на обычных людей, Бордонкай решил сразу покончить со всеми неясностями.

– Мой друг – хитрый ингевон, и этим все сказано. Всю дорогу он называл вас «человеком», благородная госпожа, что сразу же насторожило меня. Ибо если Джангарай не произносит слово «он», то естественно подразумевается «она».

Глядя на оторопевшего Джангарая, Каэ весело рассмеялась. Бордонкай мог быть кем угодно, но отнюдь не глупцом.

– Так вот, он утверждал, что готов сопровождать вас хоть на край света. Правда, где этот самый край, наш заговорщик даже словом не обмолвился. Но это не очень важно. Меня интересует главное: справедливое ли дело вы затеяли?

И исполин замолчал, жадно вслушиваясь. Ему необходим был точный ответ.

– Нет, Бордонкай, – внезапно сказала Каэ после довольно долгого раздумья. – Никто на свете, кроме тебя самого, не имеет права решать, покажется ли тебе это дело благородным и справедливым. Это вопрос чести – я дала слово человеку, который погиб из-за меня, дойти до определенного места, разыскать другого человека и задать ему несколько вопросов. Это оказалось более чем опасно – боги Варда, во всяком случае часть их, будут против меня. Но я намерена либо выполнить , свой долг, либо умереть. А вот решать вместо тебя, справедливо ли я поступаю, – такого права у меня нет. Ни :у меня, ни у любого другого – человека ли, бога. Если хочешь, выслушай мою историю и сделай выбор.

– Далеко ли тебе ехать? – задал вопрос Бордонкай.

– В ал-Ахкаф. И там скоро должна начаться война.

– Да, – кивнул исполин. – О войне я уже наслышан.

– Так ты хочешь выслушать всю историю?

Бордонкай некоторое время молча смотрел на нее, и Каэтана решила, что он раздумывает и колеблется. Поэтому поторопилась сказать:

– Пока ты не знаешь подробностей, ты остаешься в стороне.

В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как мухи бестолково тычутся в оконное стекло. А снаружи – ночные бабочки стремятся к свету. Окно было закрыто, чтобы нельзя было подслушать с улицы. По этой же причине Джангарай время от времени выглядывал на лестницу. И в этой каменной тишине отчетливо прозвучал голос Бордонкая:

– Рассказывай свою историю.

И Каэтана заговорила. Она рассказала воину все, что знала, – коротко, подробно и ясно.

– Мне трудно решить, – сказал воин, когда она остановилась и перевела дух. – Если ты не знаешь, зачем едешь, то как же определить, справедливо ли твое дело? Но помочь тебе встретиться с мудрецом Тешубом – дело доброе, я думаю.

Альв ухмыльнулся, слыша, как медленно, но уверенно никому не известный Тешуб переходит в разряд мудрецов.

– Если ты согласна, то я поеду с тобой, – сказал гигант на прощание.

Следующий день был проведен в сплошных хлопотах. Для начала друзья отправились выбирать себе коней – что оказалось делом непростым, хотя и крайне приятным. Ярмарка могла удовлетворить любой вкус. Не стесненные в средствах, спутники выбирали скакунов, прислушиваясь к советам Джангарая как самого опытного наездника. Он первым выбрал себе сараганского рыжего коня, которого с трудом удерживали на помосте двое конюхов. Конь бился и метался в их сильных руках, сверкая черными влажными глазами. Он то и дело вставал на дыбы, молотя воздух передними ногами. Ноги у него были тонкие и мускулистые, вызывавшие восхищение у толпы лошадников. Правда, когда назвали цену, по рядам пронесся тихий ропот, после которого некоторое время царило молчание. И все-таки желающий, нашелся. Это был знатный по виду молодой вельможа, разряженный по последнему слову аккаронской моды в шелка и бархат.

– Пять золотых! – азартно выкрикнул он и, подбоченясь, обвел взглядом толпу покупателей.

– Всего? – изумилась Каэтана. – За такого красавца-и пять золотых?

– Пять золотых – это целое состояние, – буркнул альв. – Вообще, я чувствую, дорогая госпожа, что вам противопоказано заниматься финансовыми проблемами...

Джангарай тем временем торговался с вельможей.

– Нет, этого красавца я ему не уступлю. Семь золотых! – закричал он во всю мощь своих легких.

Продавец – толстый розовощекий человек – расцвел и засуетился, учуяв возможность нажиться:

– А конь-то, конь-то какой, благородные господа! Красавец, достоин княжеской конюшни. Только посмотрите, какие ноги!

– Замолчи! – рявкнул голос из толпы. – Коня покупаем, а не тебя. Ну-ка, проведите его.

Сараганец явно не жаловал конюхов, продавца, да и людей вообще. Он взбрыкнул задними ногами, потом опять поднялся на дыбы и заржал, демонстрируя свою непокорность.

– Восемь золотых! – крикнул раззолоченный вельможа.

– Я бы не стал платить такие деньги за такого хлипкого скакуна, – раздумчиво промолвил Бордонкай. – Что-то мне здесь ни одна лошадка по сердцу не пришлась.

– Это самые лучшие лошади во всем Аккароне, – возмутился Джангарай. – Десять золотых за рыжего!

Толпа ахнула. Цена в десять золотых за коня была неслыханной. За такие деньги можно было прожить несколько месяцев с большой семьей совершенно безбедно. Но вельможа не хотел отступать. Ему не столько был нужен такой дорогой конь, сколько его самолюбие было уязвлено тем, что какой-то человек, одетый гораздо беднее, хочет увести приглянувшуюся покупку у него из-под носа.

– Двенадцать золотых – и конь мой, – отчетливо сказал он, справедливо полагая, что больше ни один нормальный человек за коня не даст. Но хозяин не торопился объявлять: «Продано!»

Предчувствуя возможность заработать еще, он выжидал. А Джангарай начал колебаться:

– Не единственный же это конь на ярмарке. Похожим, посмотрим...

– И смотреть нечего, – отрезала Каэ. – Я в достоинствах лошадей разбираюсь не очень хорошо. Но точно знаю, что от коня зависит жизнь. Ты оцениваешь свою жизнь в двенадцать золотых?

Ошеломленные такой постановкой вопроса, друзья тут же изменили мнение, и даже экономный альв перестал бормотать, что вполне достаточно купить коня хорошей породы за три-четыре золотых и не переплачивать втридорога за родословную, которую в пути все равно читать никто не будет.

– Конь, конечно, красавец, – обернулся ингевон ко всем сразу. – И денег у меня достаточно.

– Тогда не трать времени, – посоветовала Каэ, а Бордонкай усиленно закивал. И Джангарай решился:

– Двадцать золотых!

Стоявшие рядом только ахнули, а соперник ингевона позеленел от злости. Двадцать золотых строгий отец выдал ему на ближайшие десять дней, полагая, что вполне обеспечил сына соответственно его положению при дворе. Сын и сам так считал до сегодняшнего дня. Однако торг за лошадь несколько поколебал его уверенность.

– Кто здесь Ночной Король Аккарона? – лукаво осведомилась Каэ, наклонившись к уху покрасневшего разбойника. – Вот и езди на королевском жеребце.

Конь был так хорош, что у Джангарая перехватило дыхание, когда он подошел поближе. Ярко-рыжая шерсть лоснилась, и под ней перекатывались мощные мышцы. Когда ингевон потянул за повод, конь заупрямился было, замотал головой, но вдруг подчинился и бодро процокал по помосту следом за новым хозяином. Между ингевоном и конем возникла мгновенная взаимная симпатия, давая им шанс подружиться в дальнейшем.

Знатоки с завистью смотрели на рыжего.

– Конечно, – грустно произнес кто-то за спиной у Каэ, – за такие деньги я бы и сам кого угодно на себе возил.

– Но никто бы за такие деньги на тебе не ездил, – ответили ему.

Бордонкай сдержанно рассмеялся, но все равно вышло словно гул в пустом бочонке.

Альва не интересовали ни стать, ни родословная лошади, поэтому для него без особенных хлопот приобрели смирную, быструю и выносливую лошадку хорошей породы, которая стоила в пять раз дешевле Джангараева скакуна. С точки зрения Воршуда, это было еще одним ее преимуществом. Он быстро пришел к взаимопониманию с лошадью, которую назвал несколько неожиданно – Дриадой, скормив ей краюху хлеба и два куска сахара, похищенные утром из сахарницы гостеприимного хозяина. Дриада потыкалась теплой мордой в плечо Воршуда и безоговорочно признала в нем господина и повелителя.

Бордонкай искал коня значительно дольше. Ведь скакун для него должен был отличаться одновременно двумя качествами – быстротой и недюжинной силой. Поэтому ингевон счел, что им несказанно повезло, когда на один из помостов вывели гигантских размеров скакуна редчайшей серой мести. Он был как две капли воды похож на коня Apecкои которого Каэтана видела той памятной ночью в лесу. Но она предпочла не делиться сейчас своими воспоминаниями. Правда, Воршуд открыл было рот, чтобы вставить соответствующее замечание, но натолкнулся на ее предостерегающий взгляд и замолчал.

– Это где же таких богатырей выращивают? – спросила Каэтана у Джангарая, но тот ее не слышал, весь поглощенный разглядыванием коня.

Сзади ответил чужой, довольно приятный голос:

– Обычно коней такой величины привозят из Мерроэ. Он под стать вашему богатырю, да и по характеру сойдутся, я вижу. Покупайте.

Каэтана обернулась и увидела молодого длинноволосого человека со странной и запоминающейся внешностью. Волосы у него были невиданные: прядь – черная, прядь – абсолютно седая. Около незнакомца стояли несколько бродячих собак и, свесив языки, умильно на него смотрели. В толпе, окружавшей помост, собакам приходилось несладко – то и дело их кто-нибудь пихал и наступал на лапы, – но псы вели себя более чем странно: они только тихо вздыхали и не отходили от человека ни на шаг. Каэтана покосилась на удивительного собачьего хозяина и спросила, показав глазами на свору:

– Не затопчут ваших ушастиков?

– Они не совсем мои, – неопределенно пожал плечами тот, но сделал едва заметный жест рукой, и собаки поспешно стали выбираться из столпотворения.

– Говорите, что они сойдутся характерами? – переспросила Каэтана, разглядывая нового знакомого.

– Я был бы уверен полностью, если бы ваш спутник прошел хотя бы на расстоянии нескольких шагов от коня.

Каэтана кивнула альву и, когда тот поспешил к ней, – его волновали любые незнакомцы, обращавшиеся к госпоже, особенно если у них была такая странная внешность, – тихо прошептала ему на ухо несколько слов. Альв только моргнул в знак понимания и юркнул в толпу. Несколько секунд спустя его кокетливая шапочка с пером вынырнула уже около Бордонкая. Малыш подергал исполина за руку и, когда тот наклонился, горячо заговорил в самое ухо, показывая изредка на Каэтану.

Бордонкай протиснулся в первые ряды покупателей и оказался ближе всех к коню. Пепельно-серый красавец, способный выдержать несколько человек с поклажей, заметно потянулся к гиганту.

– Его нужно будет назвать Седым, – будничным тоном сказал Каэтане новый знакомый. – И угостите его яблоками. Он их обожает.

– Вы уверены? – Она не сомневалась в том, что юноша говорит правду, но ей хотелось услышать его ответ. Даже не слова, а тон, каким они будут произнесены.

– Уверен, – мягко улыбнулся он, и Каэ поняла: да, он уверен так, как можно быть уверенным, только переговорив с конем. А что тут удивительного? Она еще и не то видела...

После отчаянного торга цена Седого стала семнадцать золотых, и Каэтана не задумываясь расплатилась.

Бордонкай поднялся на помост и с удовольствием похлопал коня по крупу, отчего могучее животное слегка присело на задние ноги.

– Странное дело, – сказал Бордонкай, когда друзья подошли к нему. – Мне за месяц охраны каравана платили десять золотых. Это же золотой конь!

– Покорми его яблоками, – посоветовала Каэ. При упоминании яблок конь насторожил уши и подался к ней, всем своим видом давая понять, что яблоки – это по его части.

– Подумаю, – ответил Бордонкай. Они с Джанга-раем стали выбираться из толпы. – Мы коней в какой-нибудь палатке оставим, а то здесь с ними неудобно. Только вы себе коня без нас не выбирайте, – проговорил гемерт уже на ходу. – Мы скоро.

Толпа подхватила их и засосала.

Каэтана с интересом смотрела на помост, но своего нового длинноволосого знакомого из виду не выпускала.

И тут глазам покупателей было представлено настоящее чудо.

Обрывком ночной темноты, всплеском мрака, эбеновым сиянием проплывал скакун перед замершей в восхищении толпой. Люди у помоста боялись пошевелиться и вздохнуть. Тонкие сиреневые полукружия ноздрей коня презрительно раздувались, лиловые глаза метали молнии, а широкая грудь, казалось, была изваяна из глыбы черного мрамора.

– Таких коней не бывает, – проговорил кто-то около Каэтаны.

– Воршуд, – тихо сказала она, – это привели моего коня. Я его покупаю.

Черный хвост мел пыльные доски помоста, а бархатные уши настороженно двигались.

– Красавец мой!.. – прошептала Каэ.

– Позвольте, я вам помогу, – сказал, наклонившись сзади, юноша, о котором она, потрясенная видом скакуна, абсолютно забыла. – Это действительно ваш конь, и его необходимо купить.

Около помоста пришедшие в себя лошадники устроили настоящую бойню.

– Десять! Двенадцать! Семнадцать! – неслись отовсюду выкрики.

– Двадцать пять! – крикнул Джангарай, пробиваясь к Каэтане. Она услышала его голос, но самого не заметила – ингевона полностью заслоняла могучая фигура Бордонкая.

– Не торопитесь, – прошептал юноша на ухо Каэ, – пусть его попробуют сторговать...

Она удивленно уставилась на него. А страсти у помоста тем временем накалялись.

– Даю тридцать золотых! – орал, высунувшись из паланкина, герцог Тунн, самый заядлый лошадник королевства.

– Ax ты, старый мерин! – визжала его супруга – Все деньги спустит на это диво! Не допущу!

– Тридцать пять! – крикнул с противоположного края затянутый во все лиловое придворный щеголь. – Нет, сорок! Пусть будет сорок!

– Это конь для короля Мерроэ, – прогрохотал у самого помоста закованный в золоченые латы рыцарь, окруженный свитой пажей и воинов. – Я поднесу его, в подарок нашему владыке. Пятьдесят золотых!

– Мне денег не жалко, – обернулась Каэ к юноше, – но ведь убьют за этого красавца. А как хорош!? Это мой конь – Ворон...

Юноша улыбнулся и прошептал (ее удивило, что этот шепот перекрыл рев толпы):

– Позовите его, госпожа.

Пятьдесят золотых оказались невероятной суммой, и желающих покупать коня не нашлось. Продавец, ошалевший от происходящего, выкрикнул цену в последний раз, и конюх протянул поводья пажу рыцаря.

– Ворон! – сказала Каэ негромко. – Ворон мои!

Конь поднял благородно вылепленную голову и повел ушами. Затем без лишних раздумий наклонился и сильно укусил пажа за плечо. Тот отчаянно закричал и, конечно же, выпустил повод. Рыцарь, купивший коня, разразился проклятиями, и его слуги бросились на помост, где бесновался черным демоном конь, пытаясь спрыгнуть прямо в толпу. Люди заволновались, раздались крики:

– Да ведь он бешеный, этот конь! Его нельзя было выставлять на торги. Конечно, красивый, но кому он нужен?

– Ничего, – грозно сказал рослый воин из свиты покупателя. – Хорошая плетка быстро научит его послушанию.

Он легко взобрался на помост и шагнул к коню, высоко занеся над головой руку с зажатым в ней кнутом. Но тут произошло непредвиденное: вместо того чтобы шарахнуться прочь от грозящего ему человека, конь повел себя как настоящий боевой скакун, не приученный бояться, но постигший в совершенстве науку нападения. Он взвился на дыбы и мощным ударом передних ног отбросил обидчика в сторону. Удар пришелся воину в грудь. Латы, надетые поверх праздничного наряда, спасли неудавшемуся укротителю жизнь, но все же он потерял сознание, и испуганно косящиеся на коня слуги отнесли его на руках в карету. Конь же метался по помосту и призывно ржал.

– Не нужен мне такой жеребец, – вынес свой приговор герцог Тунн. – Его, чтобы научить повиновению, нужно искалечить. Это не конь, а тигр, из зверинца, Денег жалко, господа. – И нарочито зевнул.

Его супруга, успокоившись относительно предполагаемой потери значительной суммы, выразительно повела белоснежным полным плечом и чмокнула мужа в щеку.

– Я же говорила, душенька, что он тебе не нужен. купим другого.

– Да, а ты снова поднимешь крик, если я себе другого подыщу, – недовольно заметил герцог,

Толпа постепенно переключила внимание на перепалку супругов, отвлекшись от коней.

Вороной дико ржал, не подпуская к себе никого.

Продавец был в отчаянии. Он, конечно, не разорился, но таорский скакун стоил слишком дорого. А слух о бешеном коне быстро разлетится по городу, и сбыть его с рук просто не удастся.

Каэтана подошла к продавцу и негромко спросила:

– Если я все-таки захочу купить этого жеребца, то сколько вы за него запросите?

– Если вашей милости будет угодно, – моментально просиял продавец, – то мы, конечно же, договоримся о смехотворно низкой цене за этого красавца – всего сорок золотых.

– За сорок золотых я тебя под седло поставлю, – улыбнулся Джангарай. – Двадцать – и дело с концом.

Продавец хотел было еще поторговаться, но потом подумал, что двадцать – это гораздо лучше, чем вообще ничего. Прикинул прибыль и согласился.

– Только все же позвали бы конюхов, ваша милость, – обратился он к Каэ, видя, что она собирается сама вести коня. – Он обычно смирный, это сегодня ним что-то непонятное...

– Ничего-ничего, – успокаивающим тоном обратился к продавцу неведомо откуда взявшийся юноша с черно-белыми волосами. – Они договорятся, я думаю.

Каэтана подошла к коню и успокаивающе положила ему ладонь на холку. Жеребец вздрогнул и, переступив несколько раз стройными мощными ногами, потянулся к ней розовым носом.

– Ворон мой, – прошептала Каэ, лаская крутую шею и морду жеребца.

Он только пофыркивал и нежно толкал ее головой в плечо. Взяв в руку длинный повод, она осторожно свела коня по ступеням с помоста. Бордонкай смотрел на нее во все глаза, затем наклонился к альву, для чего ему пришлось сложиться самым немыслимым образом:

– Глазам своим не верю – такого зверя укротить. Но ведь люди, кажется, ничего не заметили?

И правда, человеческое море, окружавшее загоны с лошадьми и подиум, на котором их показывали, смотрело сквозь Каэтану и ее коня, приветствуя выкриками нового красавца – гнедого с белой отметиной на лбу и белыми бабками.

– Ты что-нибудь понимаешь? – встревоженно обратился альв к Джангараю. – Нас не видят, что ли?

– Меня это только радует, – буркнул Джангарай, проталкиваясь к палатке, где они с Бордонкаем оставили купленных коней. – У нас еще полно дел на этой проклятой ярмарке, а мне и так уже бока намяли и ноги оттоптали.

Каэтана, в восторге от своего приобретения, застряла около продавца яблок и наперебой скармливала Ворону сладкие и сочные плоды. Конь Бордонкая обиженно всхрапнул и начал рыть землю копытом, напоминая, что вообще-то яблоки были обещаны ему.

– Помню, помню, – отозвалась Каэ и купила сразу всю корзину. – Ешьте, вымогатели...

– Не буду ли я слишком навязчив, если немного побеседую с вами о столь милых моему сердцу лошадях? – спросил ее вынырнувший из толпы давешний юноша.

– Как раз наоборот, – мило улыбнулась Каэ, не обращая внимания на свирепые рожи, которые строили ей за спиной юноши альв и Джангарай. Бордонкай на такие, ухищрения был не способен, но угрожающе надвинулся на молодого человека, готовый в любую секунду смять его своими мощными руками.

– Не стоит, не стоит, – обратился незнакомец к спутникам Каэ. – Я не то чтобы совершенно безвреден, но для вас, и особенно для госпожи, абсолютно не опасен.

Каэтана смотрела на него, и теплая волна нежности медленно захлестывала ее воспоминанием о чем-то давным-давно ушедшем.

– Разрешите представиться: мое имя Эко, – склонился юноша в галантном поклоне. – Я страстный любитель животных, и, кажется, они мне тоже симпатизируют. – Он протянул руку, и все три лошади одновременно ткнулись в нее мордами, слегка столкнувшись.

– Хорошие лошадки, – похвалил Эко.

– Я еще не поблагодарила вас, – обратилась к нему Каэ. – Вы укрепили меня в желании купить этого коня.

– Не стоит благодарности, моя госпожа. – Что-то данное почудилось окружающим в тоне, которым он произнес последние два слова, но Каэ, казалось, ничего не заметила.

– Могу ли я предложить вам отпраздновать ваши приобретения?

Джангарай наконец решил вмешаться в происходящее.

– Сожалею, но мы очень заняты, – решительно сказал он, отодвигая юношу в сторону и становясь между ним и Каэтаной.

– С удовольствием, – ответила Каз уже совершенно невпопад. Создавалось впечатление, что она видит и слышит только странного незнакомца и абсолютно не обращает внимания на остальных. – Скажите, я могла вас где-нибудь раньше видеть?

– Странно, – расцвел юноша, – я собирался задать вам тот же вопрос. Разрешите сопроводить вас вон в тот кабачок на углу, абсолютно приличный, прошу заметить. Ваш телохранитель может не отходить от вас ни на шаг, хотя мне почему-то кажется, что вы и сами можете разделать кого угодно под орех, если захотите, – в том числе и меня.

– Не захочу, – проговорила Каэтана столь нежным тающим голосом, что у Джангарая глаза поползли на лоб, – такой он ее еще не видел. Она протянула незнакомцу руку:

– Куда вы меня хотели пригласить?

Юноша еще раз поклонился:

– Прошу всех оказать мне честь... – Он двинулся вперед, ведя под руку Каэ, а недоумевающие Бордонкай и Джангарай двинулись следом. Альв же остался стоять на месте, хмуря лоб.

– Я же точно слышал где-то это имя. Только оно было длиннее – Эко... Эко... Кого же так звали?

Он поднял голову и, увидев, что остался в одиночестве, схватил под уздцы свою лошадку и со всех ног поспешил вдогонку за спутниками. Когда альв поравнялся с остальными, те уже подошли к дверям небольшого, но очень уютного кабачка.

Не входя, Эко подозвал знаком хозяина и сунул ему в руку деньги, указав глазами на новых клиентов. Хозяин расплылся в улыбке и поспешил навстречу гостям, ежеминутно шаркая ножкой.

– Прошу, прошу славных господ!.. Как ярмарка? Впечатлений море, но и усталость сильная? Я вижу, нужно вина и мяса... Много мяса и много вина.

Повинуясь незримой силе, трое спутников Каэтаны прошли в кабачок под добродушный говорок приветливого хозяина. На свою даму, оставшуюся вместе с новым знакомым у входа, они даже не обратили внимания, не обернулись...

Она, нисколько не встревоженная странным поведением своих друзей, все же поинтересовалась у Эко:

– Это ты их заставил не смотреть на нас?

– Они через час вообще обо всем забудут. Так что расскажешь им ровно столько, сколько захочешь... Позволь мне побыть с тобой несколько часов.

– Конечно, – сказала она, ничуть не удивляясь тому, что он подхватил ее на руки и понес вдоль улицы. Юноша шагал широко, и Каэ чувствовала, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, в его мускулах таится недюжинная сила. Она прижалась к его груди и закрыла глаза. В таком положении ей пришлось пробыть не очень долго – юноша остановился у дверей маленького уютного домика, втиснувшегося между двумя трехэтажными зданиями на одной из боковых улочек. Дверь отворилась сама, – во всяком случае, Каэтане не удалось заметить, как он ее открывает. Эко вошел внутрь и осторожно поставил ее на пол.

– Помнишь? – спросил он тихим голосом. Она помнила. Точнее, не она, а то, что называется душой, – душа помнила. Тишина и уют комнаты словно ждали ее многие годы, чтобы теперь принять в свои объятия, защитить и укрыть. Небольшое помещение со стенами, выкрашенными в бледно-зеленый цвет, и мраморным камином напротив окна было ей знакомо, как собственный дом. Но видела она будто сквозь туман – что здесь происходило, когда и почему, она не смогла бы ответить. Тем не менее ее внимание сразу привлек прекрасной работы лук, висевший над широкой низкой тахтой, – она подошла, забралась на постель с ногами и прикоснулась к блестящей полированной поверхности пальцем. Провела, лаская.

– Помнишь. – Теперь голос юноши звучал утвердительно.

Она обернулась и охнула – перед ней стоял смуглый золотокожий человек, совсем не похожий на сегодняшнего знакомца. Только волосы и лицо остались прежними. Он был одет в свободные и легкие одежды зеленых и голубых пастельных тонов, а длинные и пушистые черно-белые пряди были перевиты гирляндами из мелких, но ослепительно красивых цветов. Стройную талию и ноги Эко вместо пояса и браслетов украшали яркие и блестящие змеи. От всего его тела исходил легкий пьянящий аромат и ощутимое тепло.

– Ты как бог весны, – сказала она со странной полуулыбкой, которая удивила ту часть ее самой, которая была способна лишь наблюдать происходящее. Вторая же часть явно знала больше, чем могла рассказать, но рвалась навстречу протянутым рукам Эко.

Каэтана закрыла глаза и упала в объятия юноши. Время задержалось в этой маленькой комнате, присело на край тахты и улыбнулось...

Смятая одежда валялась на полу, и Каэ осторожно ступала по ней босыми ногами. Ей казалось, что сейчас она идет по яркому весеннему лугу и вдыхает душистый аромат трав. Ее волосы, волной падающие на плечи, были украшены венком из невиданных цветов, которые появились неведомо откуда.

Юноша лежал на спине, отдыхая, и смотрел на свою возлюбленную одновременно сияющим и полным горечи взглядом.

– Тебе больно? – спросила Каэ, тонкими пальцами касаясь его груди.

– Очень, – серьезно ответил он, удерживая ее руку в своей. – Ты меня помнишь?

– Нет. Но я помню, что мы вместе не в первый раз. Как будто издалека что-то отзывается. Я... тебя... люблю? – Эти три слова она выговорила с мучительными паузами и остановками,

Он закрыл глаза и вздохнул так, как вздыхают только умирающие:

– Я знаю, что ты меня любила. Но это было очень давно, королева моя. Очень давно.

– Что значит «очень», Эко? Кстати, это твое настоящее имя? – спросила Каэ и тут же пожалела, потому что красивое лицо юноши, притягивающее тем, что в нем не было ни единой правильной черты, исказилось гримасой страдания.

– Настоящее, любимая, – сказал он после паузы. – Настоящее.

Она подошла к ложу и осторожно вытянулась около юноши, лаская и целуя незнакомое и бесконечно дорогое лицо.

– Я помню твое тело. Помню твои прикосновения, родинку на шее и привычку прищуривать глаза, когда задаешь вопрос. Еще я помню, что ты любишь есть спелую землянику прямо из горсти: ты берешь ее губами, как олень. Я бы попросила тебя напомнить и остальное, но почему-то мне кажется, что ты все равно не ответишь.

– Не отвечу. – Он обнял ее и долго не отрывался, словно впитывал последние мгновения собственной жизни. – Если бы речь шла только о нас и о нашей любви, я бы ответил. Но от того, что ты сама вспомнишь, зависит слишком многое. Поэтому я сейчас уйду. Твоя память сохранит то, что доставит тебе радость и не причинит боли.

Караван, который идет в ал-Ахкаф, будет стоять у восточных ворот, прямо напротив твоего дома. Караванщиком в нем Сайнаг-Алдар – он человек достойный и честный, и ты можешь ему довериться. Впрочем, – тут юноша задумался, – чтобы тебя не донимали лишними вопросами, караван найдет Джангарай.

Он сел на краю постели – стройный, с кожей медового цвета и изменчивыми светлыми глазами, обнял Каэ и достал откуда-то – ей показалось, что прямо из воздуха, – свирель.

– Сейчас я сыграю тебе на прощание. – Он скрестили ноги и стал играть.

Тихая и нежная мелодия сплеталась с солнечными лучами, проникавшими в комнату сквозь тонкую ткань занавесей, и обволакивала ее покоем и любовью. Каэтана сама не знала, отчего ей стало так тоскливо.

Юноша оторвался от своей свирели и прошептал:

– Ты всегда грустишь именно в этом месте. Почему?

– Ты поедешь со мной? – спросила она, зная ответ заранее.

– Не могу. Я и так не имел права приходить. Но знать, что ты здесь, на Варде, и не увидеть тебя хоть один раз – это преступление, что бы там ни говорили Другие. Я не знаю, чем все закончится, но не хотел бы корить себя за малодушие всю оставшуюся жизнь.

Он наклонил голову и снова заиграл, а когда опять поднял на нее бесконечно печальные глаза, Каэ, уже одетая и затянутая поясом, прилаживала перевязь.

– Мне надо идти, – негромко сказала она, не оборачиваясь. – Еще немного, и я никуда от тебя не уйду, потому что вспомню слишком мало, чтобы уйти, и слишком много, чтобы остаться. Скажи, ты можешь сделать, чтобы я забыла об этом вечере напрочь?

– Могу, – сказал он. – Ты всегда была сильнее. Боюсь, ты бы не пришла ко мне, поменяйся мы ролями.

– Пришла бы, – шепнула она, целуя на прощание его глаза. – Я помню, как я любила тебя, Эко Экхенд... Почти помню...

Юноша слабо вскрикнул и заключил ее в последнее, самое страстное, самое горькое объятие, словно уйди она сейчас – и его жизнь оборвется. Наконец оторвавшись от нее, он надел ей на шею амулет из зеленого прозрачного камня.

– Прощай. – И провел рукой по ее лицу...

Четыре человека не самой приятной наружности растерянно топчутся в переулке. Они меряют шагами пространство, в сотый раз проходя мимо двух трехэтажных домов, стоящих вплотную друг к другу.

– Ты представляешь себе, куда они могли подеваться? – спрашивает один из них – одноглазый верзила со шрамами на руках – у своего напарника, кривоногого коротышки с разорванным ртом.

– Откуда мне знать, Ги? – раздраженно оборачивается тот. – Говорю же тебе – не видел я, чтоб они в какую-нибудь дверь входили. Не видел. Просто – раз, и исчезли. Да ну их, пойдем.

– Куда это «пойдем»? – свирепеет третий, седой. – Это когда же еще нам столько денег за двух влюбленных придурков заплатят? Ведь всю ярмарку можно будет скупить. Нет, вы как хотите, а я здесь и один подождать могу. Паренек-то хлипкий...

– Зато девочка с мечами...

– С какими мечами? – смеется третий. – Ты ее хоть видел толком? Пичуга. Пичуга и есть. А мечи носит – так это мода у них теперь, у знатных, – мечами помахать. Ничего, нож увидит у горла, сразу забудет про свои мечи.

– Это верно, – кивает четвертый, тот, что до сих пор молчал. Он носит короткую стрижку ежиком и гладко выбрит, а взгляд у него пустой и стеклянный. И смотреть на него страшнее, чем на троих его приятелей-разбойников.

– Бывал я у них в фехтовальных залах: «Я вас атакую, милорд», «Поменяемся местами, милорд», «Поднимите ваш меч, милорд», – передразнил он. – Их убивать – одно удовольствие.

– Они где-то там развлекаются вовсю, – рычит одноглазый, – а мы даже не знаем где...

– Никуда не денутся, – примирительно бурчит коротышка. – Ладно уж, за такие деньги я здесь и табором могу остановиться на пару недель.

Неожиданно седой подносит ладонь к губам предупреждающим жестом.

– Идут, – шипит он, и тени неслышно, прижимаются к стенам домов.

Уже вечерело, когда Каэтана нашла своих спутников в кабачке, где они с увлечением обсуждали достоинства купленных сегодня коней.

– Не повезло вам: встретить знакомую, и где – в Аккароне! – радостно бросился ей навстречу ингевон. – Удалось открутиться?

– Удалось, но с превеликим трудом. Правда, она даже не помнит, как меня зовут, – улыбнулась Каэ.

Всю дорогу она не переставая думала – не сумел или не захотел Экхенд выполнить данное ей обещание? Она помнила абсолютно все, словно какая-то часть ее жизни вернулась и прочно заняла свое место. Она помнила каждый взгляд, каждое осторожное прикосновение его рук и губ, каждую улыбку – сегодняшнюю и ту, давнюю... Однако, судя по поведению друзей, у них начисто стерты все воспоминания о сегодняшней встрече и предусмотрительно заменены другими. Каэтана тряхнула головой. То, что было, – сон; сладкий, нежный, Радостный сон, которым нельзя упиваться вечно. Иначе она никогда не узнает всего.

Друзья поднялись из-за стола и веселой гурьбой вышли на улицу. Вечерело. Время словно наверстывало подаренные любовникам часы, потому что солнце с неприличной скоростью бежало по небосклону, торопясь успеть в положенное место к закату.

– Странный сегодня день, – заметил Бордонкай. – Как будто по голове дубиной стукнули. И не пили много, а как после хорошего возлияния – все как в тумане. Знакомая эта ваша с ума сошла, чтобы так волосы покрасить – в черно-белые цвета.

– Они у нее натуральные, – сухо ответила Каэ.

– А кто она? – полюбопытствовал альв.

– Воршуд, хоть ты не мучай. Я от нее еле отвертелась... Ну откуда мне знать?

– Прошу прощения, – отступил человечек.

– Это ты прости. Устала я, вот и злюсь. Она с тоской подумала, что этот мир хоть и стал ей неожиданно близким и родным, все же не перестает удивлять и пугать ее – слишком много чудес за слишком короткий срок. Странно, что она вообще сохраняет способность здраво рассуждать.

– А у меня есть радостная новость, – обратился к Каэтане сияющий ингевон. – Я все-таки нашел человека, который поведет караван в ал-Ахкаф уже завтра вечером. Так что утром нам предстоит позаботиться о всяких мелочах, проститься с хозяином, и к концу дня выйдем из Аккарона. Вы довольны, госпожа?

– Конечно, Джангарай, конечно. Спасибо тебе. А как зовут караванщика?

– Сайнаг-Алдар. Он мне сам под ноги выкатился, в буквальном смысле, – споткнулся о бочонок и упал. Я ему помог встать, а он рычит, что ноги его в этом бестолковом городе не будет уже завтра вечером, что даже Зу-Л-Карнайн, по его мнению, лучше, чем вдрызг пьяный Аккарон во время ярмарки. Ну, слово за слово, и мы сговорились, что за совсем умеренную плату он нас с собой берет, – ему воины в караване не помешают.

В этот момент они как раз завернули за угол и, пройдя несколько шагов, оказались неподалеку от двух трехэтажных домов. Каэтана, ожидавшая увидеть нечто в этом духе, не удивилась, что между ними нет маленького уютного домика, в котором она провела несколько прекрасных часов. Она постепенно привыкала общаться с магами и нечеловеческими существами.

Джангарай еще продолжал говорить, когда альв со страхом увидел, как от стены отделились несколько фигур и решительно двинулись к ним.

– Это точно она, – сказал один, полуобернувшись к своим товарищам. – Она, говорят вам!

– Ну, раз так... – вздохнул коротышка, выходя вперед.

Дальнейшее произошло почти мгновенно – Джангарай шагнул к нему и, не вдаваясь в лишние подробности, коротким и точным ударом меча пронзил нападавшему горло. Альв едва успел посторониться – Бордонкай пронесся мимо него горной лавиной и со страшной силой схватил пятящегося в страхе седого предводителя. Жалобно хрустнули шейные позвонки, и убийца обмяк в стальных руках исполина. Одноглазый бросился было бежать, но Бордонкай отвесил ему могучую оплеуху. Тот отлетел к стене и ударился о нее головой с такой страшной силой, что кровь брызнула в разные стороны. Тело еще несколько секунд подергалось на мостовой и замерло. Последний оставшийся в живых разбойник в ужасе таращился на побоище, которое учинили предполагаемые жертвы, и вдруг признал знакомое лицо.

– Джангарай, – прохрипел он, чувствуя, что холодеет.

– Ты на кого посмел напасть, собака?! – бсклабился ингевон.

– Я же не знал, Джангарай. Король! Я же не знал. Мне эту госпожу заказали... то есть с хахалем. Черный такой, огромный, красавец... жених... заказал... – Если бы спутники Каэ вслушались в его невнятный лепет, если бы догадались расспросить, то, может быть, запутались бы еще сильнее. Но Бордонкай, не дожидаясь приказа, схватил разбойника одной рукой за шиворот, а другой за пояс; раскачал, как тюк, и бросил на мостовую. Пролетев солидное расстояние, разбойник проехал еще столько же на животе, пересчитав все камни Мостовой собственным носом. После чего счел за благо поспешно удалиться, справедливо полагая, что еще легко отделался.

– Самое время уходить из города, – сказал Джангар, когда они покинули негостеприимный переулок, – Мы уже Явно кому-то серьезно мешаем в Аккароне. Посмотрим, что будет дальше...

– Я бы предпочел не смотреть, – подал голос альв. – Я, знаете ли, хотел бы по-простому, скучным и будничным образом добраться до ал-Ахкафа.

Бордонкай расхохотался.

Человек в черных одеждах, опоясанный мечом и закутанный в черный плащ, бесцеремонно отворил двери маленького уютного домика в небольшом переулке. Постоял на пороге, с нескрываемым интересом разглядывая царивший вокруг беспорядок и одинокого юношу с золотистой кожей и черно-белыми волосами, который наигрывал на свирели тоскливую мелодию. Игравший не поднял на незваного гостя глаз, казалось, даже не заметил, что в комнате появился еще кто-то.

– Оплакиваешь разлуку? – насмешливо спросил вошедший.

– Что вы с ней сделали, га-Мавет?

Черный человек молчит невыносимо долго, только желтые глаза все ярче разгораются на прекрасном, но жестком лице.

– Ты не смел возвращаться, – наконец с трудом произносит он. – Ты же знаешь, чем это для тебя кончится.

– Знаю, – беззаботно кивает музыкант. – Знаю, Смерть.

– И ты все равно пришел? Надеялся, что мы не заметим? Ты глуп, Экхенд. Глуп и этим слаб. Вот почему ты проиграл...

– Не думаю, га-Мавет, что я проиграл. И что ты знаешь о глупости? И что ты знаешь о любви? – Музыкант извлек из своей свирели еще несколько тоскливых нот, больше похожих на слабые стоны, и спросил: – Что ты знаешь о смерти, Смерть?

Га-Мавет сел на один из низеньких табуретов у камина и вытянул к огню стройные ноги в высоких черных сапогах.

– Ты всегда нравился мне, Экхенд. Ты мог бы и сейчас занимать очень высокое положение. Я уполномочен заключить с тобой сделку: уничтожь ее, и мы вернем тебе былое могущество и славу.

Эко Экхенд, юноша с медовой кожей и странными волосами, играет на свирели печальные мелодии – одну за другой. И, сидя у камина, Смерть терпеливо ждет, когда он заговорит. Га-Мавет не хочет признаваться самому себе, что он заслушался, что его ноздри ласкает пьянящий аромат цветов, которыми до сих пор усыпана смятая постель.

– Экхенд, – тихо зовет Черный бог, – Экхенд, какая она?

– Она прекрасна, Смерть. Она так прекрасна, что после того, как узнал ее любовь, ты уже не страшен.

– Она страшна, – делает га-Мавет неожиданный вывод и громко спрашивает: – Что ты решил?

Юноша тихо смеется и поднимает На Малаха га-Ма-вета сияющие счастьем глаза.

– Не забывай, кто я. Я знал наперед, на что шел, когда стремился встретиться с ней. Знал и о том, что вряд ли переживу встречу с тобой, – ведь я теперь почти бессилен и ты поймал меня в ловушку. Знал, что ты предложишь мне сделку. Я только не знал, что она осталась собой, несмотря на все пережитое, на все испытания, на все страдания, на которые вы ее обрекли. Я открыл для себя одну истину, Смерть...

– Какую? – жадно спрашивает Черный бог.

– Безумец, неужели я отвечу тебе? – улыбается Экхенд.

Взбешенный бог выхватывает меч и бросается на него. Экхенд даже не пытается сопротивляться, когда черное, без единого блика света, лезвие входит в его грудь и начинает мучительно долго поворачиваться, круша ребра и разрывая ткани. Тело юноши содрогается, и он медленно опускается на ковер из примятых цветов, обабившихся его кровью.

– Прощай, – шепчет Экхенд, и Смерть прекрасно понимает, к кому обращен этот последний привет.

Га-Мавет выпрямляется и вытирает меч о покрывало на постели, прежде чем спрятать его в ножны. Несколько Долгих минут он стоит над умирающим, наблюдая за тем, как гаснет в камине огонь, увядают цветы, рассыпаются в прах венки, брошенные у окна.

– Стоило ли, – наклоняется он к поверженному, – стоило ли, если она никогда ничего не вспомнит? Даже этот день?

Юноша силится произнести хоть слово, но из развороченной груди со свистом вылетает воздух, мешая ему говорить.

Га-Мавет все еще стоит на пороге, не решаясь покинуть разоренную комнату, и вдруг голос Каэ отчетливо произносит:

– Прощай.

И громадной силы невидимый удар обрушивается на Смерть в эту минуту. Черный бог хватается за сердце, если оно, конечно, есть у смерти, и выбегает из домика.


Караван уже второй день находился в пути. Каэтана и трое ее спутников ехали во главе длинной вереницы всадников, сидящих на конях и верблюдах, вместе с Сайнаг-Алдаром – владельцем всего этого великолепия.

Сайнаг-Алдар был гораздо больше чем просто купец. Он был невероятно богат для человека, который каждый раз рискует имуществом и жизнью. Обычно караванщики, которым удавалось сколотить такое состояние, оседали в каком-нибудь большом городе и нанимали торговцев победнее, чтобы те выполняли за них всю тяжелую и опасную работу. Однако этот человек брался за дело не только ради денег: риск – вот что его привлекало.

Поджарый, сухой, черный, чем-то похожий на Джан-гарая, словно старший брат на младшего, Сайнаг-Алдар не мыслил себя без пыльных дорог, ночевок под открытым небом, без ржания лошадей и звона оружия. Он был воином, немного авантюристом, в чем-то – серьезным дельцом, а в чем-то – обычным разбойником, как и его предки-саракои, осевшие в Урукуре в незапамятные времена.

Когда-то его отец влюбился в красавицу кочевницу и увез ее из родного племени в ал-Ахкаф. Караванщик унаследовал от отца практическую сметку, решительный характер и твердость; а от матери – изысканную внешность, независимость нрава, удаль и горячность людей ее рода. Сочетание получилось на редкость удачным, и Сайнаг-Алдар в жизни своей покоя не знал, знать не хотел и не был уверен в том, что слово «покой» вообще имеет право на существование, если речь заходит о настоящих мужчинах. Естественно, его не пугала ни приближающаяся война, ни армия великого полководца Зу-Л-Карнайна, которая со дня на день могла встать у стен ал-Ахкафа. По слухам, один из братьев его матери занимал в армии императора немалый пост, и Сайнаг-Алдар смело глядел в будущее. Однако, как человек разумный и рассудительный, он хотел успеть в город до начала войны, чтобы вывезти самое ценное в приграничный Джед. С таким человеком и отправились в путешествие Каэтана и ее друзья.

С Джангараем и Бордонкаем она сдружилась совершенно незаметно и очень легко.

Ингевон фехтовал с ней на мечах каждое утро и каждый вечер, изнуряя себя до седьмого пота. Он был готов продолжать еще и еще, но Каэ обычно валилась на спину, широко раскинув руки, и молила:

– Пощади, великий воин, иначе завтра я буду спать в седле и не смогу слушать твои занимательные истории. А ты умрешь без слушателя гораздо скорее, чем без партнера по фехтованию.

Джангарай смеялся и помогал ей встать. Как-то само собой получилось, что за два дня путешествия он рассказал своим новым друзьям почти все о своей жизни – во всяком случае, больше, чем любому человеку за многие годы.

Бордонкай же никак не мог понять, на самом ли деле он стоит за справедливость, и эти сомнения не оставляли его подолгу, хотя сражаться пока ни с кем не пришлось. Удивительным образом подобное пребывание в сомнениях его не угнетало, а только заставляло задуматься. Бордонкай неожиданно для себя обнаружил, что задумываться ему нравится гораздо больше, чем воевать не рассуждая. Он часто и подолгу беседовал об этом то с альвом, то с Каэтаной. Оба они серьезно относились к его душевному состоянию, и это тоже было внове ДЛЯ гиганта. Он бы с радостью обсудил происходящее с ним и Джангараем, но побаивался, что острый на язык ингевон высмеет его, а быть осмеянным Бордонкай не хотел. Вот и выходило, что, хотя он знал Джангарая Несколько лет, а двух других своих спутников – всего несколько дней, тем не менее сдружился и сблизился с ними гораздо больше.

Альву, как ни странно, нравилось путешествие. Как-то, подъехав к Каэтане во время утреннего перехода, он упоенно оглядел окрестности и сказал:

– Красота-то какая! Я, знаете ли, всю жизнь мечтал получить должность библиотекаря у какого-нибудь вельможи. Они книгами мало интересуются, но друг от друга стараются не отстать и библиотеки при случае закупают целиком. Ведь в лесу я жить не могу, даром что сам ближе к духам, чем к людям. Только мне очень обидно, что создатель нас так обделил: духи, эльфы, лесной народ вроде альсеид, оборотней или сарвохов – у них магия есть, волшебство, и они бессмертны. Люди – у них цивилизация, да и сила на их стороне, куда ни глянь. А мы, альвы, ни то ни се – ни силы, ни волшебства, – только мех один. Нас ведь ингевоны раньше из-за меха отстреливали. Ты уж, Джангарай, не сердись за правду.

Ехавший следом за Воршудом воин ответил:

– Что же мне сердиться, Воршуд? Это тебе нужно сердиться. Что было, то было. – И, обращаясь к побледневшей Каэтане, сказал: – Действительно, была мода на плащи из меха альва. Их так шили, чтобы лапки завязывались на груди.

– Ужасно, – прошептала Каэ.

– И я говорю, что ужасно, – согласился Воршуд. – Всю жизнь мечтаю поселиться где-нибудь в столице или в замке, но недалеко от культурного центра, так, чтобы университет был поблизости. А лучше всего – при самом университете, – вздохнул он мечтательно. – Но сегодня я впервые понял, что и на природе – красота. Только мне здесь жить было бы все-таки страшно. А полюбуешься – на душе теплеет. Спасибо вам, что взяли меня в такое путешествие. Сам бы я никогда на подобное не решился.

Джангарай скрипел зубами и молчал, но, когда альв пришпорил коня и поскакал вперед, наслаждаясь быстрой ездой, обратился к Каэтане:

– Часто мне бывает стыдно, что я родился в это время, в этом месте, на этой земле. Я не приемлю почти ничего из творящегося вокруг. Я пытался бороться со злом и для этого хотел стать великим фехтовальщиком. Я грабил и убивал только тех, кто этого заслуживал, но зла вокруг меня не стало меньше. А потом появились вы, и стало ясно, что даже фехтовать я за свою жизнь как следует не выучился. Зачем я прожил тогда эти годы?

– Я могла бы тебе ответить пустыми словами, Джангарай. Так, как принято отвечать на подобные речи, смущаясь в душе, что человек говорит неприкрытую правду. Но я не стану этого делать. Мы отложим этот разговор на то время, когда я смогу ответить тебе не словами, а тем, что за ними стоит.

Джангарай ничего не ответил Каэтане, но вечером того же дня, когда они сидели у костра и пили темный тягучий напиток караванщиков из маленьких неглубоких чашек, спросил ее:

– Вы расскажете мне о том, что знаете о душе своих мечей?

– Как? – искренне удивилась Каэ.

– Вы станете учить меня?

– Учить не стану, а вот рассказать, что помню, могу. Если бы я знала, откуда это помню и кто учил меня... – печально вздохнула Каэ.

После ужина они с Джангараем отошли на несколько десятков метров от лагеря, чтобы не мешать остальным, и стали фехтовать.

– Не сражайся со мной! – кричала Каэ, в очередной, раз избегая прямого удара, в который Джангарай вкладывал недюжинную силу. – У тебя глаза от ярости ничего не видят. Не ищи во мне соперника – тогда заметишь, как легко станет на душе.

– У вас мечи Гоффаннона, – выдохнул Джангарай, которому только гордость мешала снизить темп боя.

– Если хочешь, возьми их. – Каэ протянула ему об клинка рукоятями вперед.

Джангарай сначала посмотрел на нее так, словно засомневался, в своем ли она уме. Потом отступил на шаг и сказал:

– Я не могу...

– Но я же могу...

– Этому я всегда удивлялся, дорогая Каэтана, но все же вы несколько иное существо, чем все мы. А я не могу. Это же...

– Знаю, знаю: великое сокровище, мечта и сон любого воина – мечи Гоффаннона. Ну и что? Они же сделаны для того, чтобы ими фехтовать.

Джангарай с великим сомнением приблизился к Каэ, явно не убежденный этим аргументом.

– Вы хоть знаете, кто их ковал?

– Ты уже несколько дней обещаешь рассказать мне эту историю, а мне неудобно признаться, что о мечах Гоффаннона я знаю столько же, сколько о Тешубе или о том, зачем я иду в ал-Ахкаф.

Ингевон заметно побледнел и опустился прямо на траву.

– Это серьезно?

– Абсолютно. Воршуд мало что мог мне объяснить. Может, хоть ты расскажешь?

Джангарай ошалело уставился на женщину, которая держала в руках бесценные клинки и понятия не имела, к чему прикасалась.

– Мечи Гоффаннона, – начал Джангарай как можно спокойнее, – если верить легенде, выковал небесный кузнец Курдалагон, по просьбе Траэтаоны. Траэтаона – это Древний Бог Войны, и считается, что не было ни в этом мире, ни в каком-нибудь другом более великого воина, чем он. Траэтаона вдохнул в мечи душу и разум, вот почему они терпят не всякого хозяина. Однако сам бог ими не воспользовался, а отдал кому-то другому. В этом месте легенда наиболее запутанна и неясна, отчего каждый рассказывает ее по-своему. Точно известно только одно. Эти мечи пробыли у своего первого хозяина неимоверно долгое время. И вдруг совсем недавно объявились в мире людей. Они пережили Древних богов и много сотен лет правления Новых, прежде чем явились в наш мир из небытия.

Какой-то рыцарь, сумевший вырваться живым из Ал-лефельда, сказал, что видел храм, который охраняется двумя огромными змеями. Там, внутри, в мраморной гробнице, похоронен не человек, а два меча, выкованные Древним богом-кузнецом.

Вы ведь знаете, дорогая Каэтана, что змеи – это животные Джоу Лахатала. Сам великий Лахатал похоронил эти мечи и предал их забвению. Но герцог Элама, могущественный властелин и маг, отец Арры, объявил неслыханную награду тому, кто добудет эти мечи. Многие годы странствующие рыцари, искатели приключении и борцы за справедливость, и в одиночку, и группами, и даже довольно большими отрядами отправлялись в заброшенный храм, чтобы добыть из гробницы небесные клинки. Но всех их постигла неудача. Так продолжалось до недавнего времени. Только пятьдесят лет назад, когда в Эламе сел на престол Арра, рыцарь Гоффаннон вернулся из Аллефельда и принес эти самые клинки в потертых кожаных ножнах.

Ему вначале никто не поверил, а этот глупец, вместо того чтобы идти в Элам за обещанной наградой, выставил клинки на аукцион на. Большой ярмарке в Аккароне. Герцог Арра тоже приехал на ярмарку. Он мог бы, наверное, силой завладеть мечами, но не стал этого делать. Он просто наблюдал. Согласно правилам торга такие драгоценные вещи должны продаваться с гарантией подлинности, а у Гоффаннона не было ничего, чтобы подтвердить свои слова. И тогда он отправился вместе с десятью самыми достойными гражданами Аккарона и представителем короля в храм Джоу Лахатала, дабы там поклясться именем Верховного бога, что мечи подлинны. Дурак, он забыл, у кого украл клинки и чьих слуг убил в поединке за обладание этим сокровищем. Думаю, вы уже догадались, что произошло. Он не успел произнести и половины клятвы, как из-за алтаря появился громадный змей, напугав всех присутствующих до смерти, и откусил голову Гоффаннону. После чего тварь скрылась в подземелье, больше ни на кого не покушаясь. Конечно, после такого происшествия – а мух о нем разнесся по городу с быстротой молнии – покупателей стало еще меньше. Но среди них не нашлось никого, кто бы смог предложить наследникам рыцаря сумму большую, чем давал герцог Элама. Он купил мечи и отвез их в свой замок.

Говорят, именно с тех пор его стали преследовать несчастья. Клинки считали и проклятыми и святыми, и Демоническими и божественными. Их стали звать мечами Гоффаннона. В молодости, – завершил свой рассказ Джангарай, – я бы дал десять лет жизни, дорогая Каэ, чтобы узнать, кому они принадлежали на самом деле и почему Джоу Лахатал похоронил их в Аллефельде, хотя почти все прочие изделия. Древних богодНовые боги не сронули.

– Действительно интересно, – согласилась Каэ. – но мне кажется, что все-таки ничего особенного в них нет, просто еще одна красивая легенда. Попробуй!

Джангарай с опаской протянул руки и взял клинки. Каэ подхватила его мечи, и они продолжили свои упражнения. Но обычно стремительный Джангарай с мечами Гоффаннона двигался как во сне. Получалось, что он сражается одновременно и с противником, и с клинками.

– Нет, – молвил он, окончательно измучившись. – Мне кажется, что они действительно, как псы или кони, чувствуют хозяина. Они не то чтобы рвутся из рук, но тяжелы и неудобны.

– Странно, – откликнулась Каэ, – а мне кажется, будто они сами летают.

– Значит, мечи Гоффаннона и вправду ваши, – признал Джангарай не без сожаления. – Владейте...

Устав, они вернулись к костру и спросили себе у караванщиков еще по чашке напитка, который удивительно утолял жажду и снимал напряжение.

– Как это называется? – полюбопытствовала Каэ.

– Ахай, – охотно откликнулся часовой, которому было тоскливо сидеть на страже, когда почти весь караван спит. – Его делают из цветка, который растет в пустыне. Найти ахай очень трудно. Но потом, когда лепестки высушивают и измельчают, достаточно одной щепотки на большой котел.

– А если насыпать больше? – заинтересовалась Каэтана.

– Нет-нет, – испугался страж. – Больше никак нельзя. Человек впадает в беспамятство на многие часы, а может и не проснуться. Больше пьют, когда лекарь велит, прежде чем отрезать что-нибудь.

– То есть как это – «отрезать»? – не понял Джангарай.

– Если что болит и вылечить нельзя, – пояснил страж. – Тогда больного поят настоем из ахай, и он засыпает. Ему режут тело, и он не чувствует боли. Ахай очень дорого стоит. Но Сайнаг-Алдар – хороший хозяин и не жалеет его для своих людей. Мы сыты и можем часто пить ахай. А когда вернемся домой в Урукур, я выпью много красного вина, – по лицу парня промелькнула тень грядущего счастья, – и высплюсь в мягкой кровати. Потом пойду на базар и куплю себе новые сапоги. И снова выпью с друзьями – что может быть лучше?

В темноте послышались легкие шаги, и сидевшие у костра насторожились, но знакомый голос успокоил их:

– Сидите, сидите. Это я, Сайнаг-Алдар. Не спится что-то. Тяжко.

– Отчего тяжко? – Каэтана протянула ему чашу с напитком.

– В этом месте, дорогая госпожа, караванный путь ближе всего подходит к землям трикстеров. А в последнее время, говорят, их набеги участились. В Урукуре сплетничают, что боги покровительствуют лесному народу и помогут ему завоевать со временем и Аллаэллу, и Мерроэ, и Тевер. Не знаю, как там пойдет дело с завоеванием, но караван разграбить они вполне могут. Вот я и встал проверить, как дела. На душе-то кошки скребут. А я своим кошкам привык верить за долгие годы.

– Тогда, может, есть смысл усилить охрану? – спросил Джангарай.

– Может, и есть, – задумчиво ответил Сайнаг-Алдар. – Но тоже не с руки – будить людей из-за одного предчувствия. Завтра предстоит тяжелый участок пути. Путь в Урукур розами не выстлан.

– Давай проедем верхом по окрестностям, – предложил ингевон, который тоже не доверял мнимой тишине ночи.

– А почему в степи так тихо? – вдруг спросила Каэ. – Обычно цикады, сверчки, насекомые разные... Сплю, а в ушах звенит. Но сейчас тишина, как в храме.

Мужчины переглянулись, и Сайнаг-Алдар неожиданно зычным голосом закричал:

– Тревога! Подъем!

Ошалевшие со сна люди вскакивали, хватаясь за оружие, пытались зажечь факелы, занять оборону. Никто ничего не понимал – караванщики сталкивались в суматохе, роняли вещи. В лагере началась суета. Сайнаг-Алдар кусал губы:

– Не успеем! Вот идиоты...

Сам он был собран, как лев пустыни, готовый дать отпор любому врагу. И враг не замедлил явиться. Бордонкай только успел встать рядом с Каэтаной, сжимая в ручищах древко Ущербной Луны, и спросить:

– Из-за чего паника?

Степь вдруг ожила – множество людей в темных доспехах, невидимые до сих пор в ночи, поднялись во весь рост из высокой травы. Они словно вырастали из земли на пустом месте и впечатление производили довольно-таки жуткое. Рослые, в черных одеяниях, с грубым оружием в руках, нападающие с криками и рычанием набросились на беззащитный, полусонный караван. Воины они были умелые. Каэтана с ужасом видела, как один за другим падают пронзенные мечами и копьями воины охраны, как тучные купцы, размахивая кривыми саблями, достойно встречают свою гибель.

– Это трикстеры, – прошептал Сайнаг-Алдар, – ну что же...

С этими словами он выступил вперед, ловко орудуя своей саблей. Гордая кровь его матери, кровь кочевников-саракоев, вскипела у него в, жилах, и он ринулся в схватку, оставив позади себя тесную группку – Каэтану с мечами Гоффаннона, Джангарая, Бордонкая и крохотного мехового человечка, который, вцепившись в неподъемное для него копье, пытался выглядеть храбрым и могучим воином.

Каэтана видела, как один из трикстеров, черным силуэтом возвышавшийся на фоне неба, жестом отстранил своих соплеменников и широко шагнул к караванщику. Последовала короткая схватка – барса со львом, волка с медведем, сокола с орлом. Сайнаг-Алдар был жилист и мускулист, но тяжеловесный трикстер явно превосходил его по всем статьям. Он наносил тяжелые и короткие удары, принимая выпады караванщика на небольшой щит. Джангарай и Бордонкай ринулись было на помощь .Сайнаг-Алдару, но разбойники выстроились в два ряда и преградили им дорогу. Бордонкай врубился в их ряды с ходу, не уступая трикстерам ни в искусстве боя, ни в грозном рычании. Каэтана легко уходила от неповоротливых воинов, мечи Гоффаннона порхали у нее в руках, снося головы и прорубая доспехи, но она понимала, что к Сайнаг-Алдару не успевает.

Первые лучи солнца окрасили небо в алый цвет. И на фоне алого неба взметнулся фонтан алой крови, хлынувшей из перерубленной страшным ударом шеи Сайнаг-Алдара. Обезглавленное тело еще секунду постояло на ногах, сделало неуверенный шаг вперед и, подломившись, рухнуло. Трикстер наклонился и презрительно вытер окровавленный меч об одежду поверженного врага. В этот момент и добралась до него Каэтана. Она не кипела яростью, не пылала гневом – внутри все заледенело и было пусто, только едва слышно звучал мягкий баритон караванщика, напевающего любимую песню. И время пошло в такт медленной грустной мелодии. Трикстер не двигался – он едва перемещался в мелодичном времени песни, и Каэ, глядя ему прямо в глаза, внятно сказала:

– Я твое возмездие.

Она испытывала даже некую тайную неловкость оттого, что все так легко и просто. Плавным, грациозным ударом она выбила из рук воина меч и движением клинка снизу легко отрубила его правую кисть. В ее времени воин даже не взвыл и не закричал, он еще едва приоткрывал рот, когда второй клинок обвился вокруг его левого запястья и безжалостно отсек и эту кисть. И только тогда первый звук длинного вопля прорвался из груди воина. Искалеченный громадный трикстер выл от ужаса, глядя на обрубки рук. Соплеменники его бросились к Каэтане, но она не подпускала их к себе, образовав смертоносную мельницу из беспрерывно вращающихся клинков. Воин все еще выл, когда кто-то из трикстеров, коротко крякнув, с натугой вонзил копье ему между ребер.

– Ему будет нечем и незачем жить, – бросил он, и остальные согласно закивали.

Ни один из них не осмеливался переступить границу, незримо начерченную страшной женщиной с растрепанными волосами и смертельно бледным спокойным лицом. Ропот прошел по рядам трикстеров. В этот момент зади послышался глухой звук удара и короткий вскрик Джангарая. Каэ обернулась лишь на секунду, но и этого хватило, чтобы выросший из травы варвар огрел ее по голове тяжелой палицей. Мир выскочил из-под Каэ своенравным жеребцом и унесся в стремительно светлеющее небо. Она потеряла сознание.

Когда Каэтана пришла в себя, руки ее были крепко связаны за спиной, а на живот что-то невыносимо давило. Связанными оказались и ноги. Глаза еще не разлипались, но ощущение было как от шторма на море, который пришлось перенести на утлом суденышке. Включился слух, и море звуков обрушилось на Каэтану одновременно – сначала она услышала приглушенный топот какого-то скакуна и поняла, что ее везут перекинутой через неудобное седло. Скрип его она тоже хорошо различала. Вдалеке был слышен гомон птиц, а высоко над головой ветер завывал в кронах деревьев. Изредка раздавался тягучий стон стволов, какой бывает только в лесу. Но все эти звуки, в том числе и голоса трикстеров, перекрывали мощные ругательства Джангарая. Каэ услышала их и обрадовалась, поняв, что ингевон жив и, насколько можно судить из громовых раскатов его голоса, вполне здоров.

Запахло хвоей и смолой. И еще чем-то отвратительным, что она определила как плохо обработанную сыромятную кожу. Голову ломило, но Каэ все же решилась на подвиг – она медленно, со всеми предосторожностями разлепила правый глаз и переждала, пока утихнет первый приступ боли. Слабый лесной полумрак резанул по глазу, но она сжала зубы и вытерпела. Левый глаз не желал раскрываться вообще – его следовало промыть от засохшей крови. Каэ подумала, что, когда ее ударили по голове, она должна была упасть прямо на тела Сайнаг-Алдара и изувеченного ею трикстера. Конечно, вся левая сторона лица при этом оказалась залитой кровью.

Стараясь не прислушиваться к дикой головной боли, она напрягла слух, чтобы выяснить, жив ли еще кто-нибудь из спутников, кроме Джангарая. Потом до нее дошло, что нужно просто попытаться заговорить. Она знала, что это будет связано с определенными трудностями, но не представляла, что с такими. Все-таки после пятой попытки ей удалось выдавить из пересохшей глотки что-то похожее на членораздельный звук.

– Джангарай, – прохрипела она, – как ты?

– Жив, дорогая, дорогая вы моя госпожа! Неужели пришли в себя?

– Нет еще. А что с остальными?

– Все живы, Каэ. Все живы, но к добру ли?

– Куда мы?.. – Она не договорила, но ингевон все понял.

– В Аллефельд, прямо в селение. Мы как бы трофеи. Я ведь так нелепо попался – Бордонкая по голове стукнули, а он на меня свалился и задел рукоятью своей секиры. Не очень сильно, но этим вполне хватило времени, чтобы нас связать.

Переговаривавшиеся у них над головами трикстеры вдруг вмешались в беседу:

– Мы большие воины. Мы захватили женщину, которая отобрала руки у Энке. Мы смелые.

Услышав эту краткую речь, Каэ издала несколько звуков, которые догадливый человек расценил бы как смех. Смеяться она могла только правым уголком губ, но смешно ей было по-настоящему. Обидевшийся трикстер (хотя к догадливым людям он вроде не относился) чувствительно пнул ее коленом, и она захрипела от всплеска боли в несчастной своей голове. Сквозь шум и туман донесся яростный голос Джангарая:

– Я у тебя ноги отберу, если ты еще раз ее тронешь. – И Каэ почувствовала, что варвар инстинктивно поджал колени. Он так больше и не коснулся ее за все время поездки.

Видимо, она опять на какое-то время лишилась чувств, а когда снова открыла глаза, уже вечерело. Голова очень сильно болела еще и оттого, что все это время Каэ висела перекинутая через спину некоего скакуна, смутные очертания которого мало походили на лошадиные.

Сзади невнятно заворчал Бордонкай, а почти Сразу вслед раздался хриплый и тонкий голосок альва:

– Я ведь не один живой, правда?

– Правда, – хором ответили Джангарай и Каэ, а Бордонкай издал что-то похожее на рык медведя, которого зимой выковыряли из берлоги.

Туман в глазах Каэтаны постепенно рассеивался, и она с изумлением уставилась на животное, которое везло едущего поодаль трикстера. Это была гремучая смесь ящера, волка и лошади – Кожистая, со складками образина, издающая тот самый отвратительный запах, который так донимал Каэтану. У нее были мощные шишковатые ноги с подобием копыт и длинная шея в разноцветных зеленовато-бурых пятнах. Маленькие глазки сердито блестели, а уздечка, продетая через зубастый рот, была немилосердно изжевана. Тварь прошла чуть вперед, и Каэ увидела мощный хвост с двумя расходящимися под углом шипами на конце. Ушей у лесного скакуна не было – вместо них голову украшали змеиные чувствительные мембраны. Каэ не могла не признать, что при всем безобразии эти животные как нельзя лучше подходят для езды по лесу. А судя по зубам, с кормом у них тоже не возникает проблем.

Неведомо как разглядев в сумерках, куда смотрит его пленница, воин трикстеров не без гордости объявил:

– Это наши братья по Отцу Муругану. Великий Мурутан дал нам силу, смелость, этих скакунов и свое покровительство. Этого нет в вашем слабом мире...

Каэ собралась было ответить, но тут зычный голос другого воина оповестил:

– Селение!

Почти в ту же минуту Каэ снова впала в беспамятство и поэтому не узнала, отчего их не впустили в селение на ночь глядя.

Утром ее разбудил яркий свет солнца. Они находились на огромной лесной прогалине перед холмом, на котором было сооружено нечто вроде крепости. Оглядевшись, она увидела, что их похитители приводят себя в порядок перед торжественным вступлением в стены «крепости», а расседланные скакуны выглядят еще более отвратительными при дневном освещении.

Каэтана с радостью почувствовала, что голова ее только слегка побаливает, а ноги развязаны. Она обернулась и обнаружила, что лежит на зеленой сочной траве рядом с альвом и Джангараем, а огромное тело Бордонкая высится чуть дальше отдельным холмом.

Один из лесных разбойников приблизился к пленным и довольно бесцеремонно, хотя и не слишком грубо, поднял их на ноги.

Обменявшись ободряющими взглядами, они молча двинулись в направлении селения. На стенах «крепости» уже стояли трикстеры и глазели на группу столь разных и не похожих друг на друга людей, которые со связанными руками, соединенные одной веревкой, двигались по направлению к ним.

Каэтана с горечью думала, что путешествие в ал-Ахкаф с самого начала натолкнулось на непреодолимые трудности. Альв что-то тихо бормотал себе под нос у нее за спиной, словно молился своим богам, и Каэ почувствовала угрызения совести из-за того, что потащила с собой этого кроху, который вполне мог бы сейчас читать книги в какой-нибудь университетской библиотеке. Она, обернувшись, поймала взгляд Воршуда и сказала только одно:

– Прости, пожалуйста.

И альв неожиданно лихо подмигнул ей в ответ.

Ободренная этим Каэ двинулась вперед. За альвом шел Джангарай, следом Бордонкай, который был готов хоть сейчас вступить в бой, но не понимал, отчего друзья молчат и не говорят даже между собою. Однако он настолько им доверял, что послушно двигался к селению, не делая никаких попыток взбунтоваться. Воины окружали их тесным полукольцом.

Селение трикстеров не было похоже ни на что виденное до сих пор Каэтаной в этом мире. Дома, сложенные из массивных бревен, стояли на высоких сваях, и к дверям нужно было подниматься по крутой и грубо сколоченной лестнице. Окна были маленькие и узкие, а вместо стекол их закрывали мутные бычьи пузыри, как пояснил ей со знанием дела Бордонкай. В центре стоял дом вождя, а остальные здания располагались вокруг него концентрическими кругами. Ближе всего находились большие дома военачальников, а по мере удаления к краю жил люд победнее. Поселение было обнесено двойным частоколом из самых мощных бревен с заостренным верхом. Кроме того, с наружной стороны перед частоколом был вырыт глубокий ров. Все вместе это напоминало грубо сработанную копию небольшого города Аллаэллы, с тем лишь исключением, что трикстеры вместо камня использовали дерево.

– Эх, не воевали мы с ними по-настоящему, – вдруг промолвил Бордонкай.

– Это точно, – согласился ингевон, – как бы здесь все хорошо горело.

Репликами они. обменивались вполголоса, стараясь, чтобы охранники не услышали. Впрочем, те или плохо понимали их язык, или с трудом разбирали человеческую речь вообще – на тупых звероподобных лицах не отражалось ничего.

Когда пленников подвели ко рву, огромный деревянный мост стал рывками опускаться навстречу отряду, а затем ворота с диким скрежетом отворились. После того как копыта последнего лесного скакуна процокали по брусьям моста, процедура с таким же душераздирающим звуком повторилась в обратном порядке.

– Да, – прошептал Джангарай, оказавшись рядом с Каэтаной, – разграбить и разорить такой город – сплошное удовольствие. И если мы останемся живы, то я его себе когда-нибудь доставлю.

– А я к тебе присоединюсь при любых обстоятельствах, – пообещала Каэ. После того как большую часть пути ее везли, перекинув через седло, мышцы живота и ног у нее нестерпимо болели, зато спина просто не разгибалась, что доводило ее до настоящего бешенства. – Ради такого праздника души я сбегу даже из Царства Мертвых. Вот уж точно древообразный народ. Пни с рожами...

Дальнейшие эпитеты она бормотала уже про себя, справедливо рассудив, что лучше ее спутникам не знать, до какой стадии языковых извращений можно дойти, вдоволь налюбовавшись на трикстеров и нанюхавшись их сапог.

Между прибывшим отрядом и охранниками поселения тем временем завязалась оживленная беседа, состоящая в основном из рыка, громких выкриков и ударов себя в грудь. Время от времени кто-нибудь из трикстеров тыкал пальцем в пленников, так что если Каэ правильно уловила смысл этой пантомимы, то каждого пленника в неравном бою захватывали как минимум восемь раз.

Наконец пленников отвели на площадь, куда явился сам вождь с многочисленной свитой и где собралась шумная толпа женщин и детей.

Вождь оказался рослым и рыжебородым, с бычьей шеей и крепкими мускулами. Походка у него была утиная – вразвалку, а волосы и борода были заплетены в косы, что, очевидно, считалось последним криком моды среди трикстеров. На доспехи предводителя лесных людей, которого, как оказалось звали Маннагартом, пошли шкуры как минимум двух ящеров. Огромные шипы торчали у него на наплечниках и на браслетах, охватывавших запястья. Меч в кожаных ножнах висел на поясе и был длинным и широким. Голову венчало подобие кожаной шапки с меховой опушкой, с которой свисала масса побрякушек. Одним словом, Маннагарт, очевидно, был завидным мужчиной и имел большой успех среди женщин своего племени. Каэтана краем глаза заметила, какие красноречиво-призывные взгляды бросали на него лесные девы.

Свита Маннагарта была довольно разношерстной. Военачальники трикстеров не уступали красавицам Ак-карона в любви к украшениям и старались ни в чем не отставать от своего вождя. Их одежда, даже сапоги и меховые плащи, была украшена кое-как пришитыми кольцами, браслетами, цепями и аграфами, отчего приближенные Маннагарта имели вид нарядных новогодних елочек. Впрочем, у каждого свой вкус.

Детей больше всего заинтересовал Воршуд. Они осторожно прикасались к его плотному блестящему меху и тут же с визгом и криками отскакивали в сторону.

Мужчины оценивающе оглядели Бордонкая и теперь обсуждали Каэтану. Ее внешний вид вызвал у них мучительные раздумья и последовавшие за этим жаркие споры. Самым весомым аргументом при этом оказался увесистый кулак рыжебородого вождя, которым тот сшиб с ног нескольких оппонентов. Шум тут же стих, и на площади воцарилась тишина. Очевидно, все поняли, что вождь принял решение и сейчас намерен его огласить.

– Как ты думаешь, мы поймем что-нибудь из его пламенного бормотания? – спросила Каэ у нахохлившегося и поникшего альва.

– А что тут понимать, дорогая госпожа, – меня они сразу прикончат. Я ведь говорил вам, что маленький народ они на дух не выносят, даром что в лесу живут. А вас, знаете ли, по-моему... – Он замялся. – Похоже, вы у них имеете успех, да хранят вас боги.

Бордонкай пребывал в нерешительности. Он напрягал мышцы, чтобы порвать слабенькие веревки, которыми его связали впопыхах. Тогда он мог бы сразу схватить вождя, к которому стоял ближе всех остальных, и сломать ему шею, – Бордонкаю вождь представлялся слабым и хилым. Но что делать с лучниками, которые стоят на стенах и держат под прицелом пленников? К тому же если он убьет вождя, то, возможно, охрана тут же прикончит его друзей, а это было бы несправедливо. И Бордонкай расслаблял мускулы.

Кажется, трикстерам удалось довести до сознания своего вождя, что приглянувшаяся ему женщина не просто обряжена в мужской костюм, но еще и сражалась с ними, укокошив немалую часть отряда. Каэтану поражало, с каким спокойствием здешние женщины воспринимают смерть своих близких. Пленники стали главной сенсацией дня, а над мертвыми не плакал никто. Их аккуратно сложили у самых стен поселения и уделяли им внимание только тогда, когда требовалось упомянуть в рассказе кого-нибудь из павших.

Вождь величественно приблизился к пленникам и заговорил. Слова часто были исковерканы до неузнаваемости, конструкции фраз – примитивны, но общий смысл можно было уловить без особого труда.

– Сегодня великий день, потому что мы захватили Необычных пленников!

Вождь приосанился и обвел глазами своих соплеменников. Каэтана не сомневалась, что в битве он по-настоящему опасен и страшен, но сейчас своим хвастовством он напоминал большого ребенка.

– Мы будем много праздновать, – возвестил он. – Отец наш Муруган придет из леса к своим детям, чтобы принять участие в пиршестве. Ему мы скормим вот этого. – Палец рыжебородого уперся в печального альва.

– А я что говорил? – повернулся тот к Каэ. – Бегал от трикстеров, бегал, а все равно им и попался...

– Ты, женщина, красива и, говорят, хороший воин. Ты будешь моей. Ты счастлива. – Последние слова вождь произнес утвердительным тоном, как нечто само собой разумеющееся – иначе и быть не могло. – Если ты так же хороша в постели, как и в бою, я повыгоняю всех своих женщин и ты родишь мне великих воинов.

– Очень мило, – прорычала Каэ, – да он у меня после первой же брачной ночи только мух будет способен считать!

Джангарай хихикнул, представив себе вождя, со скучающим видом подсчитывающего мух. Бордонкай, который тоже слышал эту короткую речь «невесты», не выдержал и расхохотался.

Вождь, не поняв, в чем дело, не обиделся – ему и в голову не могло прийти, что смеются над ним, и он сделал вывод, что Бордонкай смеется в знак презрения к собственной смерти. Рыжий с уважением взглянул на великана и сказал:

– А ты выйдешь в бой против Муругана, чтобы позабавить нашего Отца. Он любит убивать великих воинов. Если бы я не был вождем племени, он любил бы убивать меня, потому что я – великий воин. – Тут его взгляд упал на Джангарая, и он закончил безразличным тоном: – А ты будешь рабом. Рабы тоже нужны, чтобы работать.

– Ну и тупица, – восхитился Джангарай.

– А зачем ему мозги, – бросила Каэтана, – без них сподручнее. И если в бою по голове дадут, то безопаснее.

Джангарай опять не смог сдержать улыбки.

– Праздник начнется вечером, а пока мы вас запрем, – возвестил вождь. – И тебя запрем, – обратился он к Каэтане. – Я еще не выгнал своих жен. – На его лице отразилась тень тревоги.

Каэтана подумала, что рыжему будет не так-то легко избавиться от своего гарема. Подобное положение вещей, с одной стороны, внушало некоторую надежду, но с другой... Еще глаза выцарапает какая-нибудь взбесившаяся фурия за это чучело, которое не нужно и за все сокровища мира. Каэтана тяжко вздохнула. Вождь, уже собравшийся уходить, по-своему истолковал этот вздох. Видимо, его посетила совершенно гениальная мысль и он поспешил воплотить ее:

– Нет, я возьму тебя с собой, и ты сама повыгоняешь моих жен. А я посмотрю, на что ты способна. Если нет, – добавил он буднично, – тогда они убьют тебя.

Он кивнул двум дюжим воинам, и те, отделив Каэ от группы пленных, повели ее по направлению к самой большой постройке в центре деревни.

– А я вернусь потом, – неопределенно пообещал рыжий и величественно удалился.

Каэтана взглядом успокоила разгневанных товарищей. Трикстеры оказались такими тупыми, что она недоумевала, как они могли победить войско герцога Элама. Вероятно, прав Воршуд и не обошлось здесь без вмешательства богов – хотя пришлось же им тогда повозиться.

Дальнейшая судьба, не представлялась Каэ в чересчур черном свете. Она была уверена, что они смогут обмануть недалеких лесных жителей. Вот только встреча с ревнивыми женами рыжего вождя ее несколько обеспокоила – когда дерутся женщины, даже палачи могут побледнеть.

Воины, не особо церемонясь, втолкнули ее в широкое и просторное помещение, более всего похожее на хлев, в котором несколько женщин занимались своими делами. Все они были почти на голову выше Каэтаны – пышные, грудастые, с крепкими руками, и Каэ невольно поежилась, представляя грядущий милый разговорчик. Если мозгов у них столько же, сколько и у мужчин их племени, то договориться с ними не получится.

– Эй, – окликнул женщин воин, приведший Каэ, – эй, Шанга, Зуйан, Лакт. – Толстухи медленно подняли головы. – Это новая жена Маннагарта, и она пришла, чтобы выгнать вас.

Пока он произносил эту короткую речь, другой воин торопливо развязывал Каэтане руки. Как только он справился с этим несложным делом, оба воина скрылись, словно растаяли в воздухе, – они явно трусили.

Дом Маннагарта был обставлен со странной смесью нищеты и роскоши. Здесь уживалась мебель из Аллаэллы, сработанная лучшими краснодеревщиками и стоившая целое состояние, – резная, с инкрустациями из прекрасных камней, перламутра и кости – и грубо сколоченные лежанки и табуреты, основной задачей которых было вынести вес могучих жен вождя. Тонкие ткани из Тевера и Сарагана, драгоценные покрывала из Урукура, которые можно было пропустить через узкое кольцо, бесценное оружие из Мерроэ и сосуды с благовониями из Фарры лежали, сваленные живописной кучей, в дальнем углу, а лежанки были покрыты мехом лесных зверей и грубой домотканой шерстью.

Жены Маннагарта – их было семь – тоже являли собой зрелище не для слабонервного наблюдателя. Та, которую звали Шангой, была выше остальных и одета богаче: похоже, в настоящее время именно она имела самое большое влияние на рыжего трикстера. Поскольку кольца эламских вельможных дам ни за что на свете не налезали на ее толстые и грубые пальцы, она нанизала их на кожаный шнурок и повесила на шею. В ушах у Шанги висели разные серьги, – очевидно, она не смогла решить, какая пара ей нравится больше, и поступила так мудро, как может поступить только истинная женщина.

Зуйан была тонкой и стройной (по меркам трикстеров, конечно), чем и покорила любвеобильное сердце своего повелителя. Она была наряжена изысканнее всех и особенно гордилась своей немыслимой талией, ибо затянула ее драгоценным поясом, застегнутым на последнюю дырочку. Более всего она напоминала тыкву, перетянутую посредине, и Каэ не удержалась от лукавого взгляда. «Что значит женщина, – подумала она не без иронии, – тут скоро убить могут, а вот поди ж ты, неудачный наряд другой особи женского пола как-то согревает душу».

Тем временем трикстерские красавицы немного пришли в себя от первого потрясения и теперь пытались Угадать, чем может грозить, им эта нахалка, посмевшая вторгнуться сюда, в святая святых, – спальню Маннагарта. Первой заговорила Лакт: