Андрей Воронин
Ночной дозор

© Воронин А., 2014

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2014

* * *

Глава 1

Не верьте, когда вам рассказывают, что северная столица России красива в любое время года и в любую погоду. Так говорят сами питерцы, а верят им лишь иногородние. Сами-то горожане прекрасно знают: когда идет мелкий надоедливый дождь, когда невозможно увидеть из-за дождя или тумана с одного берега Невы другой, когда Адмиралтейская игла напоминает потемневший от времени гвоздь, воткнутый в вату, Питер отвратителен.

Вода и сырость везде – под ногами, за воротником, на лицах, на волосах. Кажется, даже в карманах плаща поселилась сырость. А пройдет еще пара таких нудных серых дней, в карманах может появиться и плесень. Но что сделаешь, городу нужно жить в любое время года, в любую погоду, днем и ночью.

Молодой бандит по кличке Цеп оставил свой автомобиль на большой стоянке возле порта. Привычно сунул руку в карман, проверяя, на месте ли пистолет. Сталь остудила разгоряченную ладонь. Охранники стояли знакомые и пропустили Цепа без лишних разговоров.

– Петрович, – Цеп пожал руку заведующему складом, – финский сухогруз еще не разгружали?

Петрович хитро усмехнулся, он, как и Цеп, знал, что на сухогрузе осталась партия «левой» водки, о разгрузке которой и шла речь.

– Сегодня сделаем.

– Короедов беспокоился.

– Достал твой Короедов, и Петров тоже.

– Лишние люди на складе есть?

– Был один. Откуда только взялся? С грузчиками пил, пьяный как бревно. Ребята его под навес оттащили, дрыхнет там. Водку разгрузим, ментов из охраны вызову, пусть забирают, а пока нельзя зря рисковать.

По узкому проходу уже шли грузчики. Разгрузка начиналась. В обязанности Цепа входило присматривать за тем, чтобы все прошло гладко. В ребятах со склада он не сомневался, в Петровиче тоже, накладок с ними до сих пор не случалось.

Цеп прошелся вдоль рампы, запахнул куртку, чтобы прикрыться от ветра и дождя. Курить тут запрещалось, и он отошел к навесу. На досках лежал прикрытый с головой брезентом пьяница, из-под материи торчали сапоги, рядом лежала пустая бутылка. Пахло водкой. Цеп щелкнул зажигалкой, из-под колесика вылетел остаток кремня. Бандит выругался и хлопнул спящего по плечу.

– Спички есть?

Рука Цепа примяла брезент, бандит нахмурился и отбросил его. Вместо человека под ним он обнаружил смятую телогрейку и пару грязных сапог. Цеп нагнулся и только сейчас понял, почему так сильно пахнет спиртным – телогрейка была густо обрызгана дешевой водкой.

– Где этот урод? – прошептал бандит и, пригнувшись, двинулся к причалу, на ходу вытаскивая пистолет.

Цеп увидел того, кого искал, за штабелем ящиков. Мужчина в грязных штанах и порванном свитере, на ногах одни носки, сидя на корточках, снимал маленькой видеокамерой сцену разгрузки левой водки. Тарахтел неотрегулированный двигатель погрузчика, и Цеп сумел незамеченным подобраться к нему почти вплотную. Ствол пистолета пополз вверх.

– Руки вверх, козел, – негромко произнес Цеп.

Мужчина не шелохнулся.

– Лицом ко мне, – напомнил о своем существовании бандит.

Босоногий, не оборачиваясь, внезапно выставил из-под мышки пистолет. Цеп увидел маленькое зеркальце на одном из ящиков, при помощи которого мужчина следил за тем, что делается у него за спиной. Не прерывая съемки, тот произнес:

– Пистолет на землю, урод.

Цеп еще раздумывал, его палец дрожал на спусковом крючке. И в этот момент раздался резкий звук: сдетонировали пары бензина в глушителе погрузчика. Мужчины выстрелили одновременно. Цеп почувствовал, как пуля вспорола кожу куртки. Его противник качнулся, выронил сперва пистолет, затем видеокамеру и упал на спину. Оба выстрела потонули в грохоте двигателя, в вое ветра, никто их не услышал.

Бандит сидел на корточках и тупо смотрел на красный огонек видеокамеры, на струйку дыма, текущую из ствола пистолета. Набравшись смелости, он подошел к неподвижному телу, обшарил карманы брюк. В правом обнаружил удостоверение на имя капитана милиции Федосеева.

– Мент поганый, сыскарь.

И тут «мертвец» схватил его за горло обеими руками и принялся душить. Сперва бандит пытался разжать противнику пальцы, но сделать это одной рукой не мог, мешало оружие. Когда уже темнело в глазах, Цеп приставил пистолет к голове милиционера и нажал на спуск. Минуты три он сидел, тяжело дыша, приходя в себя, лихорадочно соображая, что делать дальше.

«Никто не видел… Труп в воду. Пусть потом разбираются… Пару железяк в штаны засуну.»

За ноги он оттащил убитого к краю причала и сбросил в воду.

* * *

Вдоль Невского проспекта дул пронзительный ветер, смешанный с крупным дождем. Казалось, даже лужи бурлят, словно в них сунули по огромному ведерному кипятильнику. Высокий мужчина нервно отвернулся от окна.

– Отвратительно! – пробурчал он. – Такая мерзкая погода, что хочется одного – повеситься. Наверное, кто-нибудь сейчас накидывает себе петлю на шею.

– Хорошо бы, – сказал абсолютно лысый мужчина в тонких золотых очках на бледном лице. – Если бы сейчас петлю на шею накинули Малютину, я бы не отказал себе в удовольствии ногой вышибить из-под него табуретку. А так, небось, сидит он сейчас у себя в кабинете и отдает распоряжения налоговой службе проверить фирмы, связанные с портом. А инспектора угодливо кивают представителю президента: «Лев Петрович, все будет выполнено, все проверено. Все доложим, не волнуйтесь!» И плевать, что барабанит дождь, что и без них мерзко и тошно в этом мире. Сейчас же сядут в свои машины, поедут в порт, начнут козырять удостоверениями, требовать документы по отчетности, получат бумаги и увезут к себе в контору. А через неделю Малютин получит доклад. И нам с тобой, Петров, не поздоровится. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – сказал Петров, грузный мужчина с одутловатым, гладко выбритым лицом, похожий на большую жабу.

На коротких пальцах Петрова поблескивало два перстня с бриллиантами, из-под манжет белой рубашки выглядывали дорогие часы. Он сидел насупившись, сдвинув косматые седые брови, и перекидывал во рту от одной щеки к другой жвачку, то и дело шумно сглатывая слюну.

Петров страдал одышкой и не позволял себе прикасаться к сигаретам уже два года, думая, что это продлит ему жизнь. Хотя, если ты богат, рассчитывать на долгую жизнь, живя в России, не приходится. Многие из тех из партнеров, с кем он начинал, нашли покой на лучших питерских кладбищах. Кого взорвали, кого застрелили, а кое-кто – более удачливый – проводил время в местах не столь отдаленных и мерил то тюремный двор, то тесную камеру неторопливыми шагами, потому что заключенному торопиться, собственно говоря, некуда и незачем. Сроки партнеры Петрова по преступному бизнесу получали немалые: кто пять, кто семь, кто девять лет.

Из тех, кто начинал бизнес в золотые времена перестройки, в живых и на свободе остались только двое: Короедов Сергей Сергеевич и Петров Федор Павлович. В свое время, еще при советской власти, они работали в порту: один инженером, а второй экономистом. Должности они занимали небольшие, но благодаря уму, расчетливости и изворотливости сумели правильно распорядиться той информацией, которой владели, и с годами приумножили и укрепили свои позиции.

Ни Петров, ни Короедов сегодня никаких официальных должностей не занимали, хотя и тот, и другой в свое время пытались стать депутатами. Но обоим помешал чиновник, назначенный Москвой, – представитель президента Малютин Лев Петрович.

Полномочия у Малютина были неопределенные, а потому большие. Даже губернатор и мэр его побаивались, понимая, что стоит Малютину копнуть поглубже, вглядеться попристальнее – и выплывет такое, о чем лучше не думать и не вспоминать.

– И что ты думаешь обо всем этом, Сергей Сергеевич? – вздрогнув тучным телом в кресле так сильно, что заскрипела кожа, поинтересовался у партнера Петров.

Короедов продолжал стоять спиной к окну.

– Ты же знаешь, чего я боюсь.

– Конечно, знаю, – хрюкнул Петров.

– Боишься, что и на твоих руках защелкнутся браслетики?

– Этого только дураки не боятся. От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Но сума нам с тобой не грозит, денег мы с тобой, слава богу, заработать умудрились, припрятать заначки в разных местах тоже. Другое дело, что не дадут воспользоваться деньгами, сидеть придется долго. И кто же мог предположить, что какой-то московский мерзавец может все испортить, парализовать в городе хорошо налаженную жизнь?

– А что тебе город? – щелкнув пальцами, сказал Сергей Сергеевич Короедов. – Можно подумать, тебя город интересует!

– Интересует. А почему бы и нет? – хмыкнул, сидя в кресле, Петров.

– Да не город тебя интересует, Федор Павлович, тебя интересует то же, что и меня.

– Так порт же связан с городом! Товар из порта идет в город…

– Да перестань ты дурить мне голову! Я и без тебя знаю, из какого крана нам деньги капают. Мне все твои секреты известны. Может быть, только не знаю номеров счетов в какой-нибудь «офшорке», да и то потому, что никогда ими не интересовался. Не люблю в чужие кошельки и карманы заглядывать.

– Это ты правильно делаешь, – сказал Короедов, опять блеснув очками. – Я тоже не люблю. Приличные люди не заглядывают друг другу в карманы. А вот Малютин норовит залезть.

– Я только одного не могу понять, – булькающим голосом, наконец прекратив жевать, сказал Петров, – он дурак или просто честный?

Короедов расхохотался, показывая сияющие чистотой фарфоровые зубы:

– Тебе-то какая разница? Был бы он дураком, никогда бы до наших махинаций не докопался.

– Ты прав. Значит, выходит, честный? Сколько стоит честность?

– Ты же знаешь, сколько мы ему предлагали.

– Послушай, а может, надо было предложить долю – процент от дела?

– Ты что, с ума сошел!? И так всем платим – таможне платим, пограничникам платим, даже бандитам платим, чтобы не лезли в наши дела, мэрии отстегиваем, чиновникам губернатора даем. Если мы еще с Москвой делиться начнем, то, действительно, и до сумы недалеко! Столица и так всех грабит, – зло и пылко заговорил Сергей Сергеевич Короедов, отойдя, наконец, от окна.

– Правильно ты сделал, Сергей Сергеевич, что от окна отвалил.

– С чего это?

– Могут тебе в затылок пулю всадить. Даже не почувствуешь.

– Могут, могут. Ну, и что они с этого получат? Пулю в затылок мне можешь всадить лишь ты, Федор Павлович, остальным моя смерть невыгодна.

– А мне зачем? – захрюкал Петров.

– Вот потому мы друг в друга и не стреляем, что нам денег хватает. А делиться с другими мы не любим, даем каждому столько, сколько считаем нужным. И даем много, – сказал Короедов, положив ладони на свою лысую голову. – Опять люди Малютина приехали, опять отчетность требуют. Мои бухгалтера только на проверки и работают, можно сказать, все остановилось.

– Подожди немного. Я же тебе говорил, я уже договорился.

– С кем? – спросил Короедов.

– Со своими, с бандитами.

– И что они?

– Обещают пугнуть. Если человек не продается, то его можно напугать, можно страхом загнать в угол. Пусть там сидит, как мышь под веником, в штаны делает.

– Когда это будет? Поторопи, между прочим, потому что налоговики просто звереют, – Короедов тяжело вздохнул. – Жизнь неспокойная. Только налаживаться начнет, только чиновников прикормишь, а тут – трах-бах, выборы, и все изменилось, опять голодные к власти пришли. Пока наедятся, пока нахватаются, время уходит, а вместе с ним и деньги. При Собчаке лучше жилось, спокойнее.

– Не скажи, – ответил Петров. – Помнишь, как в самом начале мы с тобой метались?

– Но потом-то все образовалось. Дали денег… кому полагалось…

Петров перебил его:

– А теперь оказывается, что давали не тем, кому следовало. Именно те людишки, кто от нас получал, нас и сдали.

– До нас пока не добрались.

– Доберутся, – убежденно произнес Петров. – Все хорошее когда-нибудь кончается.

Короедов вплотную подошел к Петрову и, присев на корточки рядом с ним, зашептал:

– Только убивать его не надо, хоть я с удовольствием и поприсутствовал бы на его похоронах. Время сейчас не такое, нельзя большой шум поднимать. Вся московская прокуратура, ФСБ тут окажутся. Не хватает только показательного дела. Сам я совать голову в петлю не намерен.

– Все сделают в лучшем виде, – заверил его Петров, посмотрев в серый прямоугольник окна. – Когда дождь кончится, не слышал?

Короедов поднялся и, даже не посмотрев в окно, тряхнул головой:

– Кто ж его знает? Такое впечатление, что никогда. Так и будет лить целую вечность.

Он подошел к телевизору, повернул ручку регулировки звука. До этого аппарат молчал, на экране беззвучно двигались манекенщицы в странных, на первый взгляд, нарядах. Одежда прикрывала все, кроме самых «интересных мест» на телах божественно красивых женщин. Зазвучала музыка, и за кадром диктор бодрым голосом произнес:

«Главный приз конкурса в номинации лучшая женщина-фотограф Восточной Европы получила Екатерина Ершова – фотохудожник из Москвы, сделавшая рекламный проспект коллекции модельера Варлама Кириллова!»

На несколько секунд в кадре появилась привлекательная женщина лет тридцати с тяжелым, как ручной гранатомет, фотоаппаратом на шее, помахала рукой и послала зрителям воздушный поцелуй. Новости культуры на этом кончились, пошел прогноз погоды.

– Все-таки дождь кончится, – усмехнулся Петров. – Да и наши неприятности тоже. Кажется, что им конца нет, а проснемся однажды утром – и вновь солнце на небе, и птички поют.

– Скорее бы, – скрежетнув зубами, ответил Короедов. – Хотел уехать куда-нибудь погреться, да дел невпроворот. Деньги – они словно цепь якорная, ни разорвать, ни с собой унести.

– Это ты брось. При желании мог бы давно из дела выйти.

– Чтобы тебе все концы оставить? Не получится. Мы с тобой деньгами, как якорной цепью, до конца жизни связаны. Потому и секретов друг от друга не держим, – Короедов прикрыл глаза и задумался, при этом у него наморщился не лоб, а затылок. – И, может, ты правильно сделал, что, не посоветовавшись со мной, с бандитами договорился.

– Можно подумать, ты бы, старый хрыч, стал меня отговаривать!

– Я поехал. Потолковали, дела решили, и можно ждать результатов. Когда они обещают?

– Как только, так сразу, – хохотнул Петров, и его толстые щеки затряслись.

Короедов чувствовал, что Петров ненавидит Малютина прямо-таки животной ненавистью – так, как собака ненавидит волка, а волк ненавидит собаку. Они никогда не уживутся рядом и будут лишь выжидать момент, когда сподручнее вцепиться друг другу в шею.

«И этот момент настал», – усмехнулся Короедов, выходя из квартиры, которая занимала целый этаж в старом доме.

В доме жили только богатые, и это было легко понять. Стоило только взглянуть на фасад – ни одного старого окна. Финские дубовые стеклопакеты сверкали зеркальными стеклами, поблескивали мокрые отливы, новые водосточные трубы. На крыше красовалось несколько спутниковых телеантенн. В доме не было ни одной маленькой квартиры, а маленькой Короедов считал даже просторную четырехкомнатную.

Хлопнула металлическая дверь подъезда. Короедов, запрокинув голову, посмотрел в серое небо. На душе было муторно. «Ну и дела, – подумал он. – Так плохо мне еще никогда не было. Наверное, впервые в жизни я по-настоящему испугался. Даже когда бандиты приезжали требовать возвращения моего первого долга, я сумел с ними договориться, хоть за душой не было ни копейки. А теперь и деньги есть, и недвижимость, и в обороте немало средств находится. Живи, радуйся! Нашелся же мерзавец, которого, наверняка, не совесть, а зависть гложет. Да, да, зависть, зависть! Только зависть сильнее денег! Малютин не хочет довольствоваться частью, он хочет забрать у нас все. А так не получится, так не бывает, это мы уже проходили. Забрать и разделить. Забрать-то он заберет, а вот как до дележа дело дойдет, тут они, бессребреники, начнут друг друга отстреливать да машины взрывать. Всплывут, как после кораблекрушения, чемоданы с компроматом, и начнутся «посадки». Это я уже пережил, и Петров тоже. Потому мы и мудрее Малютина. Будто я не понимаю, как живу! Будто мне с бандитами водиться охота! По-другому не выходит, не ты, так тебя съедят. У нас ведь не капитализм. Для капитализма законы нужны, у нас же право сильного действует. Взял, сумел в руках удержать, значит, твое. Не смог – заберут. И не плачь по утраченному. Ищи кусок по своим зубам».

* * *

Лев Петрович Малютин, сорокачетырехлетний мужчина с приятной, по всеобщему женскому мнению, внешностью – высокий, широкоплечий, сидел в своем кабинете. Негромко работал телевизор. Малютин любил, когда включен приемник, звучит музыка, невнятно бубнят дикторы. Не так одиноко, кажется, рядом находится живая душа.

Если бы не дождь и туман, то за стеклами были бы видны самые известные достопримечательности северной столицы – Биржа, Стрелка, Петропавловская крепость и закованная в гранит Нева. Этот город Малютин любил. Он здесь родился, вырос, закончил университет. Здесь, на Пискаревском кладбище, были могилы его родственников, а на Волковском кладбище похоронен его прадед, профессор Санкт-Петербургского университета.

«В последние годы я слишком часто бываю на кладбищах. И не только на могилы своих родственников, приходится возлагать венки и говорить речи на могилах тех, с кем работал. Чертова жизнь! Погода скверная, а я пообещал жене и дочери поехать в выходные дни за город. Куда тут поедешь!» Подойдя к окну и опершись на широкий подоконник, сквозь капли дождя, стекающие по стеклу, он принялся вглядываться в серую, скучную панораму города.

Затем он взглянул на часы. «Когда же я сегодня уеду отсюда? Опять ночью? Благо, ночи сейчас светлые. Если бы не дождь, то вообще была бы красота».

Стол был завален бумагами, разобраться в которых не было никакой возможности. На это не хватило бы и недели. В последние месяцы Малютин лишь ставил подписи, время от времени что-то подчеркивая маркером в документах, которые попадали к нему на стол.

Весь объем информации он уже охватить не мог и лишь продолжал делать вид, что контролирует ситуацию. Тем не менее, как всякий опытный человек, он нутром чуял, что направление выбрано верно, вскоре огромная, кропотливая работа принесет плоды, и он, в конце концов, доберется до тех, кто контролирует, естественно, негласно, порт. Он уже знал, сколько дают откупных за тонну или за кубометр прибывающего в порт и хранящегося на портовых складах нерастаможенного «левого» груза.

Товарооборот в последнее время увеличился, значит, увеличились и теневые доходы. Счет уже шел не на тысячи, а на миллионы долларов, и все эти деньги исчезали в тени, искусно прятались за липовыми отчетами фирм, которые присосались к порту и отвечали кто за погрузку, кто за разгрузку, кто за растаможивание. Имелись документы и на пограничную службу, которая на все закрывала глаза, не желая видеть многочисленные нарушения. И за каждым из нарушений стояли деньги – деньги немалые.

«Пока я занимаюсь портом, в покое меня не оставят. Наверное, надо вывезти куда-нибудь семью. К концу лета я закончу дело по порту, тогда и можно будет вернуть жену и детей, а сейчас нужно их спрятать в безопасное место. Надо сегодня вечером, если вернусь не слишком поздно, уговорить жену. Она все поймет, хотя убедить ее будет сложно. Но ради детей согласится».

Додумать предстоящий разговор с женой не дал телефонный звонок помощника:

– Лев Петрович, к вам полковник Барышев.

– Пригласи, пусть заходит.

По лицу полковника Барышева, одетого в штатский костюм, Малютин понял, случилось что-то чрезвычайное и неприятное. Он подошел, пожал руку. Волосы Барышева были мокрыми, рука холодная.

– Что на этот раз? Ты ко мне как ни придешь, Николай, так всегда с плохой новостью.

– А что делать, если хорошего не случается?

– Ну, что у тебя?

В левой руке Барышев мял папку.

– Я только что из порта. Час тому назад грузчики нашли капитана Федосеева.

– Где нашли?

– На втором причале, в воде, с простреленной головой.

– Вот черт! – произнес Малютин и выругался матом, что позволял себе крайне редко, в минуты чрезвычайной досады и озлобленности. Он вспомнил, что сам послал вчера капитана Федосеева прощупать портовых грузчиков – тех, кто непосредственно занимается выгрузкой и погрузкой товара.

– Что при нем нашли? – спросил он, обращаясь к полковнику и продолжая смотреть в окно.

– Ничего. Ни документов при нем не оказалось, ни табельного оружия.

– Ушел с оружием?

– Это сейчас выясняется. Но, скорее всего, имел при себе пистолет.

– Сволочи, – уже более спокойно произнес Малютин, вспомнив свою недавнюю мысль о похоронах, на которых в последнее время все чаще и чаще приходится бывать. И понял, что каждый раз, когда он обещает найти преступников и наказать виновных, его голос звучит все менее убедительно.

– Все как положено… Два выстрела: один в грудь, другой в голову. Первый с расстояния в метров пять, второй – в упор, контрольный, – чисто машинально произнес Малютин. – Ты понимаешь, полковник, мы начинаем привыкать к подобным фразам. Ты пойми, я сказал «как положено», а ведь такого не должно быть! Не должно!

– Не должно, Лев Петрович, – вяло согласился полковник.

– Должно быть по-другому.

– Преступник должен сидеть за решеткой.

– За решеткой? – немного ехидно улыбнулся Малютин. – Что ж, давай приложим все силы, чтобы они там оказались.

– Я бы их стрелял, как…

– Кого? – спросил Малютин.

– Всех тех сволочей, что к порту присосались намертво.

– У них на лбу не написано «вор и преступник», все они больше люди респектабельные – спонсоры, деньги на соборы жертвуют, колокола отливают.

– Отливают, – согласился полковник Барышев. – Это потому, наверное, что грехов за собой уж больно много чувствуют.

– Кому ты поручил вести это дело?

– Самым лучшим, как всегда.

– Пусть ищут, пусть найдут. Мне уже стыдно смотреть в глаза вдовам и детям погибших. Мне уже стыдно, что я жив, а они нет. Ведь мы с тобой, полковник, их туда посылаем.

– Работа у нас такая, что сделаешь! – произнес полковник. – Я бы на вашем месте, Лев Петрович, охрану усилил.

– Меня и так три человека охраняют, куда уж больше! Единственное, что еще не ночуют у меня в квартире.

– Наверное, придется вам и к охране в собственной квартире привыкать.

– Что ж, придется, так придется.

И он подумал:

«Как странно получается! Только решил отправить жену и детей, как тут же заходит разговор о том, что охранники будут жить у меня в квартире. Освободятся комнаты для телохранителей после отъезда семьи, все складывается в цепочку, как в хреновом анекдоте».

– Кстати, Барышев, журналисты при этом были?

– Да кто ж их пустит! Я их даже на территорию порта не пустил.

– Хоть с этим повезло, – вздохнул Малютин. – Я соберу пресс-конференцию завтра, попрошу, чтобы не раздували пожар, не поднимали большого шума. Нам это сейчас не надо. Вот когда закончим, тогда…

– Правильно, – согласился полковник, – я тоже так думаю. Именно этого шума и скандала они от нас и добиваются. Им важно людей запугать. И, надо сказать, это пока у них получается неплохо.

– Но ты-то не боишься? – усмехнулся Малютин.

– Как сказать… – задумался Барышев. – Не боятся только сумасшедшие, а я практик. Я знаю, что в этом мире сколько стоит.

– И сколько, ты думаешь, твоя жизнь стоит?

– Моя немного, тысяч за десять меня пристрелят. А вот ваша жизнь подороже будет, потому как и власти у вас побольше, и информации тоже, – полковник кивнул на заваленный бумагами стол. – Они к вам давно и упорно подбираются.

– Подбираются? А толку?

– Вы, Лев Петрович, понимаете, почему вас до сих пор убить не попытались?

– Договориться хотят.

– Надеются договориться, – поправил Малютина полковник. – А вы им надежды не даете.

Малютин с подозрением посмотрел на Барышева, в честности которого не сомневался. Если уж такой человек заводит подобный разговор, значит, дела пошли совсем дрянь.

– Нет, мы пойдем до конца, – убежденно сказал Малютин.

– Это я от вас и хотел услышать. Ну что, я еду в управление, – проговорил полковник, как бы предлагая отправиться вместе.

Малютину захотелось хоть немного побыть одному, нервы расшатались.

– Кстати, губернатор уже знает?

– Естественно. Правда, я не знаю, кто ему доложил. Я лично не докладывал, но от него мне уже позвонили.

– И что, – усмехнулся Малютин, – требуют найти преступников и наказать?

– Да уж, не горячим чаем напоить, – нашел в себе силы пошутить Барышев. И от этой дурацкой шутки на душе стало совсем мерзко.

Малютин понял, что пришло время поделиться планами на будущее.

– Покушения я не боюсь. Кишка тонка у бандитов руку на представителя президента поднять. Но через влиятельных знакомых они вполне могут устроить мою отставку.

Барышев задумался, он, как человек «служивый», прекрасно понимал ненадежность и временность постов и должностей.

– Вот если бы ваша должность была выборной, – вздохнул он.

– Выборы не за горами, и я решил начать избирательную кампанию. Для начала – изготовить буклет, где бы ненавязчиво мог изложить свою программу. Питерских журналистов включать в работу не хочу: растрезвонят раньше времени. Главное, хорошего фотографа найти, нестандартного, чтобы с месяц около меня находился.

– Присмотрели такого?

– Нашел. Самое странное, случайно. Смотрел сегодня телевизор, в новостях передали, что одна из московских фотографов, Екатерина Ершова, признана человеком года в Восточной Европе. Пару ее работ показали, мне понравилось. Думал, трудно ее отыскать будет. Хотел уже в Останкино звонить. Но помощник у меня толковый. Только фамилию спросил и мигом через Интернет отыскал агентство, в котором она работает у модельера Варлама Кириллова. Поверишь ли, через пять минут мы с ним уже через сеть связались, и он пообещал, что подпишет со мной контракт в ближайшее время, вот только Ершова освободится от дел.

Малютин показал Барышеву компьютерную распечатку.

– Успехов. Кажется, ты правильно решил. В другой раз основательно поговорим с тобой, я со своей стороны могу тебе помощь предложить.

Мужчины обменялись коротким рукопожатием, и Малютин остался один. Туман за окном стал еще более плотным, и ему казалось, что противоположный берег не только не виден, но и исчез вовсе, даже если разойдется туман, его не увидишь.

– Я убью тебя, лодочник, – пробормотал, глядя в густой туман, Малютин. – Непременно найду и убью.

Зазвонил телефон. Сперва хозяин кабинета даже бровью не повел, лишь на второй звонок он повернул голову. Аппаратов на приставном столике хватало. Звонил крайний – тот, номер которого был известен очень немногим – семье и нескольким близким людям.

«Жена, что ли? Спросит, когда вернусь, а что я ей скажу?» Он снял трубку, медленно поднес ее к уху и устало произнес:

– Слушаю.

– И правильно делаешь, сказать-то тебе нечего, – донесся до него незнакомый мужской голос.

– Кто это? – спросил Малютин.

– Не надо задавать вопросы, я не для этого звоню. Лучше послушай.

Малютину хотелось положить трубку, но он подавил в себе это желание.

– Тебе уже доложили, что слишком любопытного капитана нашли с простреленной башкой?

– Кто это говорит?

– Значит, доложили, – голос из вкрадчивого превратился в уверенный. – Если ты не перестанешь совать свой нос в дела порта и лезть туда, куда тебя не просят, пеняй на себя, больше уговаривать не станем, просто отправим на тот свет, понял?

– Это все?

Говоривший в телефонной трубке продолжал:

– Людей, которые умеют хорошо стрелять, у нас хватает. Так что подумай и скажи своим, чтобы не слишком усердствовали. Пусть продолжают проверять, но не надо копать слишком глубоко. Думаешь, менты взяток не берут? Если тебе интересно, я могу сказать, сколько стоит твой полковник Барышев, сколько стоил покойный капитан Федосеев.

– И сколько же?

– Девять граммов, – сухо рассмеялся говоривший. – Хотя нет, извини, Федосеев обошелся в восемнадцать граммов. Так ты понял? – невидимый абонент грязно выругался, и связь оборвалась.

Малютин еще минуту стоял, сжимая в руке трубку, из которой неслись длинные гудки. Он сжимал ее так крепко, что побелели пальцы. Затем, с трудом разжав ладонь, он положил трубку на рычаги аппарата и сразу, с этого же аппарата, позвонил домой. Но там никого не оказалось. «Где же они? – зло подумал он о жене и детях. – Какого черта не сидят дома? Куда их в такую погоду понесло? А может, просто телефон отключили? Но ведь знают же, я могу позвонить. А может, им тоже позвонили, их тоже пугают? Ничего, время работает на меня. Если они начали пугать, значит, сами всерьез испугались».

* * *

Федор Павлович Петров был в ярости, когда узнал, что его люди застрелили капитана Федосеева. Он кипел, как паровозный котел, слюна брызгала изо рта, к нему было страшно приблизиться. Он размахивал кулаками, матерился. Его голос, хрипловатый и низкий, срывался на пронзительный визг. Двое мужчин стояли перед ним навытяжку.

– Я вас просил, уродов, мента убирать!?

– Но.

– Я вас просил? Я вам заказывал этого сыскаря? Какого черта? Какого хрена? Вы совсем спятили? Не хватало еще, чтобы люди из управления наехали на нас и начали копаться в наших делах! Почему в порту? Вы что, в конце концов, не могли вывезти его за город, влить бутылку водки в горло и сбросить с моста? Или разбить его машину? Что, не могли, приспичило мента прикончить?

– Не получилось. Он выхватил пистолет, но мы оказались проворнее.

– Пистолет выхватил? Какого черта довели дурного мента до того, что он за оружие хвататься начал? Денег не могли дать? Он же раньше брал?

– Нет, этот не брал. Потому и пришлось дурака прикончить.

«Уроды! Настоящие уроды! С кем я работаю?!» – в сердцах подумал о своих подручных Петров.

– Проморгали мы его, Федор Павлович, проморгали! – сказал широкоплечий мужчина с родинкой под левым глазом. – Он видел, как водку выгружали из финского контейнеровоза.

– Ну и что из того, что видел? Откуда он узнал, что водка «левая»?

– До этого с грузчиками базарил.

– А грузчики что?

– Он их напоил, они ему и сказали о том, что на корабле партия водки, которая благополучно миновала и пограничников, и таможенников. А по бумагам там не водка, а минеральная вода.

– Ух, уроды! – выдохнул Петров. – Вас бы всех перестрелять! Проблемы, неприятности, причем на ровном месте. Что, по-человечески не могли обтяпать? Не могли? Не могли? У, сволочи! – Петров подбежал к мужчине, который стоял к нему ближе, и замахнулся на него растопыренной пятерней.

Мужчина втянул голову в плечи и отскочил.

– Что ты шарахаешься от меня, стой на месте! Вы же так все дело завалите. Это не простой мент был, не участковый какой-то, он человек Малютина. Зачем Малютина злить, он и так на нас зубы точит! Ладно… в общем, на этой неделе никакой водки, никакого «левого» товара в порту чтобы не было. Пусть смотрят, пусть все перещупают. Нашего там оставаться не должно. Все, что можно, необходимо вывезти.

– А товар Короедова? – переспросил мужчина с родинкой. Второй стоял молча, разглядывая носки грязных ботинок.

– Вывозите, но пусть сам разбирается, куда его складировать. Не найдет – в заливе контейнеры утопить. Но чтобы никто из наших в порту зря не крутился. Попадетесь ментам – вызволять не стану.

Наконец злость немного улеглась. Петров отдышался.

– Как мое поручение? – спросил он, глядя в лица то одному, то другому.

– Занимаемся, Федор Павлович.

– Откладывать это дело нельзя. Но все должно быть сделано аккуратно, чики-чики. С головы Малютина даже волос не должен упасть, ни одна пуговица на его одежде не должна поцарапаться. Только напугать. Но напугать так, чтобы он в штаны наложил.

– Постараемся. Специалисты у нас хорошие, свое дело знают.

– Не надо мне рассказывать про специалистов, не о цене договариваемся. Сделают, тогда и разберемся, хорошие они специалисты или нет. А ты, Боцман, потом Толику их поручи. Чтобы он твоих специалистов убрал, – вцепившись в воротник куртки бандита пробурчал Петров. – Ты меня понял?

– Чего ж не понять, дело яснее ясного.

– Ну, смотри у меня!

* * *

Еще три дня лил дождь, и потом, словно специально, окончился как раз в день похорон капитана Федосеева. Хоронили его за городом, на небольшом сельском кладбище, рядом с дедом и отцом. Так захотела жена.

Малютин, хоть и был занят по горло, понял, что не поехать не сможет, совесть не позволит. Как-никак, человек действовал по его поручению, и он в какой-то мере ответственен за его гибель. Но на этот раз Малютин твердо решил, что выступать не станет, хотя все ждали, когда он подойдет к гробу и скажет прощальные слова.

Дольше всех говорил полковник Барышев, и Малютин слушал его речь так, словно бы говорил сам. «Да, чувствуется, что человек говорит на похоронах уже не в первый раз. Как лектор, который ездит с одной и той же лекцией по разным аудиториям и уже выучил ее наизусть».

Тем не менее, он был благодарен Барышеву, во-первых, за то, что тот избавил его от необходимости выступать, а во-вторых, за то, что сумел посмотреть на себя как бы со стороны. «Больше на похоронах выступать не стану, – решил Малютин, – лучше сделаю все, чтобы найти этих сволочей-убийц».

Он на пару секунд подошел к разверстой могиле и бросил туда горсть земли – сухого желтого песка, который почти беззвучно исчез в глубине ямы.

И вновь Малютин решил отложить разговор с женой на завтра. Так уже случалось не первый раз: он возвращался домой усталый, злой, понимая, что не сможет спокойно поговорить, сорвется и начнет кричать. А семья, в общем-то, ни в чем не виновата, он сам согласился занять эту должность, прекрасно представляя, что его ждет в будущем.

Заснуть он не мог очень долго, а проснулся с тяжелой головой, словно с похмелья. Сидел на кухне, рассеянно слушая радио. Новости казались ему пустыми, он лишь отметил, что никто не вспомнил о гибели капитана Федосеева. Значит, журналисты сдержали свое слово, значит, его еще уважают, значит, в слово, данное им самим, верят.

Малютин оделся и посмотрел на часы. «Еще успею выпить кофе, может, голова перестанет болеть».

Поглядывая в окно, он выпил чашку кофе, за ней другую. Но машина в положенное время у подъезда так и не появилась. «Черт его знает. Что случилось? Может, из гаража не выехал?» Опаздывать Малютину не хотелось. На самое начало дня он назначил две встречи, а к двум часам самому предстояло нанести визит к губернатору. Губернатор требовал отчета, почему люди Малютина почти парализовали работу порта. Жалобы на него поступали со всех сторон, Петров и Короедов постарались. Звонили и жаловались на него пограничники, таможенники, автомобилисты, железнодорожники, владельцы оптовых рынков. Выходило, что Малютин делом не занимается, а только мешает работе огромного предприятия и лишает казну поступлений. Предстояло сегодня убедить губернатора в том, что расследование продлится совсем недолго, может, недели две-три, и вскоре порт заработает на полную мощность.

Малютин позвонил в гараж и, к своему удивлению, узнал, что машина выехала, как всегда, вовремя и по всем расчетам должна уже стоять у подъезда.

– Я могу связаться с водителем, – предложил диспетчер.

– Я и сам могу ему позвонить, – рассеянно ответил Малютин.

«Подожду еще минут пять и позвоню Алексею», – так звали водителя.

* * *

Алексей приехал в гараж на своем стареньком «Рено». Машину поставил на обычное место, и поскольку оставалось еще минут десять свободного времени, поболтал с другими водителями, обменялся новостями.

В бывшем обкомовском гараже за последние годы многое изменилось, на место «Волг» пришли «Вольво», «Мерседесы». Но Малютин, когда его назначили на должность, лишь один раз проехался в «Мерседесе», а потом настоял на том, что будет ездить на «Волге», чтобы не вызывать лишних кривотолков. Поэтому Алексей чувствовал себя немного ущемленным.

Это раньше «Волга» была престижной машиной, теперь же в потоке других автомобилей она выглядела, как раньше «Запорожцы» – ни тебе вида, ни важности. О том, что на машине ездит большой начальник, свидетельствовали лишь номера, начинавшиеся с двух нулей, и антенна радиотелефона, укрепленная на крыше.

Алексей выехал из государственного гаража в хорошем расположении духа. «Наконец-то кончился дождь», – думал он, глядя на просветлевшее небо.

Проехаться от гаража до дома Малютина он бы мог даже с закрытыми глазами: знал каждую выбоину в асфальте, каждый люк. Он проезжал здесь каждый день в одно и то же время. Малютин отличался пунктуальностью.

Гаишники все машины из бывшего обкомовского гаража знали, как говорится, в лицо и останавливали чрезвычайно редко, лишь за тем, чтобы предупредить о перекрытии улиц или ремонтных работах.

Миновав светофор, Алексей прибавил скорость. Дорога здесь была широкой и шла под уклон, спускаясь под путепровод. На этом участке все машины разгонялись, чтобы затем, не сбавляя скорость, выскочить на горку. Это место любили и гаишники, зная, что водители постоянно превышают здесь скорость и штрафовать в этом месте – милое и доходное дело. Однако устраивали засаду здесь лишь по вечерам.

Гаишник возник абсолютно неожиданно, рядом с красными «Жигулями», словно именно эту черную «Волгу» он поджидал. И если бы не реакция водителя «Волги», то она проскочила бы мимо машины гаишника.

Алексей нажал на педаль тормоза. Лицо лейтенанта было злым.

– Нарушаете! – воскликнул он.

Алексей хотел сказать, что он спешит, но тот вдруг улыбнулся:

– Это что, машина Малютина? – козырнув, спросил лейтенант.

– Его, а то чья же?

– Можно вас на минутку?

– Что такое, лейтенант?

– Простая формальность. Давайте пройдем в нашу машину.

Алексей выбрался из кабины, захлопнул дверцу и неторопливо, даже не захватив документы, направился к красным «Жигулям», в салоне которых сидел еще один лейтенант. На крыше красных «Жигулей» лежал радар.

– Я даже не сразу понял, что это за машина, замотался, – усмехнулся лейтенант, беря в руки радар и показывая экранчик дисплея Алексею. – Превысили все-таки!

– Бывает… Я, честно говоря, на спидометр не посмотрел.

– Если бы я видел номера, не стал бы скорость мерить. Присядьте, пожалуйста, – лейтенант стал вежливым и любезным, хоть прикладывай к ране. – Тут к нам сигнал поступил, что украли черную «Волгу», на которой один генерал из штаба округа ездит. Привык, чудак, к «Волге». Вышел недавно на пенсию и теперь на черной «Волге» сам за рулем ездит.

– Вот тут, – сказал второй лейтенант, сидевший в машине, – распишитесь и проставьте номер своей машины. Я понимаю, что если автомобиль два дня тому назад украли, то давно на запчасти разобрали, а не по городу на нем ездят. Но порядок есть порядок, для отчета нам нужно, чтобы видели – мы ни одной черной «Волги» мимо не пропустили.

Предложение лейтенанта выглядело абсолютно идиотским, с точки зрения профессионала. Но Алексей, во-первых, спешил, а во-вторых, прекрасно знал, что в ГАИ существует столько идиотизма, всяческих бумаг, что легче всего сделать то, что от него требуют, к тому же, он действительно превысил скорость. Значит, услуга за услугу: они забывают о превышении, а он подписывает ничего не значащую для него бумагу.

Ручки у него с собой не оказалось, лейтенант предложил свою. Та не писала.

– Василий, извини, дай твою ручку.

Лейтенант копался, хлопал себя по карманам. Наконец отыскал ручку, торчащую из прорези в приборной панели машины.

Наконец Алексей написал номер, расписался, проставил время. Занятый бумагами, он не заметил, как мужчина в спецовке с металлическим ящичком в руках, в каких обычно носят инструменты, присел на корточки позади его машины. Он действовал ловко и быстро. Прикрывая собой ящичек, он распахнул его, и сноровисто что-то прилепил к днищу «Волги». Уже въехав на горку, Алексей в зеркало заднего вида увидел, как двое гаишников садятся в красные «Жигули», а мужчина в спецовке и с ящичком в руках пересекает дорогу. Ему показалось, что мужчина направляется именно к «Жигулям», что именно его ждут гаишники. Но «Волга» Малютина уже спускалась с горы, и конец этой сцены Алексей наблюдать не мог.

Но он не ошибся. Мужчина и впрямь подошел к красным «Жигулям», сел на заднее сиденье. Машина развернулась и исчезла в одном из дворов.

Алексея встреча с гаишниками задержала ровно на пять минут, тех самых, которые определил для ожидания Малютин. Он уже готов был набрать номер, когда увидел под окном только что подъехавшую черную «Волгу».

– Вот и порядок.

Из спальни появилась жена, подала мужу портфель. Малютин вышел на площадку, сел в лифт, а жена, как было заведено, прильнула к окну, чтобы успеть помахать рукой мужу, когда тот будет садиться в машину. И тут произошел взрыв. Жена Малютина даже не услышала его, она лишь увидела все, как в немом кино, затем ощутила, как вздрогнул дом. И возможно, если бы не тройные стеклопакеты в окнах с противоударной пленкой, ей бы изрезало лицо осколками. Во всяком случае, в подъезде все стекла вылетели напрочь.

Взрыв и остановка лифта совпали. Когда створки лифта разошлись, Малютин увидел сорванную с петель дверь и яркий огонь, в котором лишь угадывался искореженный силуэт машины. Охранник, дежуривший у подъезда, лежал лицом вниз на ступеньках. Малютин на мгновение замер от неожиданности.

– Назад! – закричал второй охранник, выбежавший из-под лестницы, и толкнул Малютина вверх. В руках он сжимал пистолет. – Туда, Лев Петрович, быстрее! Наверх! Прижмитесь к стене!

Во дворе уже слышались крики. А через четверть часа двор был заполнен милицией, пожарниками, стояла машина «Скорой помощи». Жена трясущимися руками пыталась налить себе корвалол, с ней случилась истерика. Сам Малютин сидел на кухне мрачнее тучи.

Глава 2

День с утра не задался. И солнце светит, и дождя нет, и деньги появились, и голова не болит. А все не так, ничего не радует, словно разлита в воздухе звенящая тревога. Смотришь сквозь нее, как через тонированное стекло, как через запотевшие линзы очков, и сколько ни протирай их до зеркального блеска, ничего к лучшему не меняется. Только надел, и снова в глазах мерзкий туман, и слезы непроизвольно катятся по щекам.

«Чертовщина какая-то!» – держа в руках туфельку со сломанным каблуком, подумала Катя Ершова.

Очки она сроду не носила, разве что солнцезащитные. Зрение у нее было идеальное. Но про мерзкие нравы оптики Катя знала не понаслышке: как-никак, десять лет она профессионально занималась фотографией, сотрудничая с самыми разными издательствами, как здесь, в России, так и за рубежом.

Она сама удивлялась, как это ей удается до сих пор держаться на плаву, входить в дюжину лучших фотографов России? А среди женщин равных ей не было. «Ничего особенного, вроде бы, не делаю, снимаю то, что снимают все. Но получается у меня почему-то гораздо лучше. Может, у меня таланта побольше? А может, все это потому происходит, что, как говорят мои друзья и родители, мозги у меня набекрень? Хотя с мозгами у меня, вроде бы, все в порядке. А вот в делах сердечных мне патологически не везет. И, кстати, с каблуками тоже. Сколько раз обещала себе не надевать на деловые встречи шпильки! Надела бы, как всегда, джинсы, кроссовки, куртку, майку – и вперед. Угораздило сегодня респектабельно одеться, захотелось блеснуть. Было бы перед кем! Они меня не за каблуки и длинные ноги ценят, а совершенно за другое – за негативы, за фотографии, точнее, за свежие идеи».

– Черт бы меня побрал! – бурчала тридцатилетняя женщина, держа в руках туфлю и пытаясь приладить отломанный каблук, хотя прекрасно понимала, что сделать это не удастся.

Рядом с Катей Ершовой остановился молодой парень. Он осмотрел ее с ног до головы. Катя, как всякая женщина, взгляд мужчины почувствовала мгновенно. Она обернулась.

– Что, проблемы?

– Могу помочь.

– Вы сапожник? – нашлась Катя.

– Нет, я не сапожник, я компьютерщик.

– Компьютерщик? Тогда это не по вашей части.

Парень был приятный, может быть, чуть-чуть более нахальный, чем хотелось бы. Но идеалов в жизни не существует, совершенство бесконечно. Хорошую фотографию, как и хорошую картину, можно улучшать и улучшать.

– Так чем вы мне, собственно, можете помочь? – улыбнулась Катерина.

– Могу на руках отнести к своей машине, – широко улыбнулся парень.

– У меня дел невпроворот, до самого вечера, а тут еще этот каблук! И угораздило же меня…

– Что, туфли на каблуках надеть?

– Да. Не собиралась, но как-то так получилось.

– Наверное, на свидание спешили?

– Спешила, но уже опоздала, – Катя взглянула на часы, – и уже минут на пять.

– Может, вам помочь? Я на машине, – и парень провернул на указательном пальце ключ.

– Нет, спасибо, мне недалеко.

Катя сняла вторую туфлю и обе их протянула собеседнику.

– Что вы предлагаете?

– Свежее решение, – засмеялась Катя.

– Решения пока не вижу.

– Не сообразительный вы какой-то, хотя и предлагаете свои услуги.

– Я же вам сказал, я не сапожник, приделать каблук не смогу.

– Отломайте второй, что может быть проще?

Туфельки были дорогие, итальянские, ручной работы. Парень взялся за каблук и за подошву, но никак не мог решиться рвануть их в разные стороны, хотя силы на такое простое дело у него хватило бы с избытком.

– Да ломайте же, что вы медлите? Это вам не женскую руку ломать.

– Конечно, не руку, но жалко.

Каблук хрустнул. Парень проделал эту операцию с зажмуренными глазами.

– Вот, попробуйте.

– Что здесь пробовать? – Катя всунула ноги в туфельки, ставшие похожими на тапочки, посмотрела на каблуки, лежавшие на ладони у парня.

– Что с ними делать? – спросил он.

– Выбросить.

– Можно, я оставлю их на память, как талисман?

– Вы что, фетишист?

– Нет, не фетишист, но такое со мной впервые – чтобы каблуки женщинам обламывать.

– Обычно вы их нежно и ласково берете за руку, а не за ноги хватаете?

– Обычно я на улице не знакомлюсь…

Катя рассмеялась:

– Я тоже. А в общем, знаете что, если у вас машина недалеко. Я была бы вам благодарна. Если бы вы меня подбросили. Здесь, кстати, совсем близко. А то идти на этих обрубках.

– Понимаю, – парень нагнулся и взял в руки фотографический кофр, стоящий рядом. – Ого, какой тяжеленный! Что вы там, золотые слитки дюжинами по городу носите?

– Да нет, не слитки, а аппаратуру. А хорошая аппаратура всегда очень тяжелая, в ней много стекла и металла.

– Вы фотограф?

– Как вы угадали?

– С такими сумками либо операторы, либо фотографы ходят.

– А если я просто бутылки несу?

– Ну, это уж навряд ли. Пойдемте, – он подвел ее к машине, открыл дверь, помог сесть. Хотел было, поставить кофр на заднее сиденье, но Катя отрицательно качнула головой.

– Нет-нет, давайте его сюда, на колени.

– Так он же тяжелый!

– Это мое, я к нему привыкла и стараюсь из рук не выпускать. Вы исключение, да и то в связи с аварией, а так бы никогда.

– Вы, наверное, сильная, если такую тяжелую сумку таскаете?

– А я ее тяжести не замечаю, привыкла. Это уже стало частью меня, к сожалению, не лучшей.

Катя немного смутилась, смутился и ее спутник. Он пытался завести машину, не выпуская каблучки из руки.

– Да выбросьте вы эту дребедень или суньте их куда-нибудь, если жалко расстаться.

– Хорошо, – парень спрятал каблуки в ящик.

– Найдет жена – проблем не оберетесь.

– У меня жены нет.

– К сожалению? – спросила Катя.

– Может быть, и так, а может, и к счастью. Так куда едем?

– Вот здесь, через два квартала редакция журнала «Наше время».

– Вы в журнале работаете?

– Нет, я нигде не служу, я сама по себе. Свободный художник.

– Это хорошо. А вот мне приходится каждый день на службу ходить.

– Вы где работаете, если не секрет?

– Для вас это занятие не интересное, я работаю в одном солидном учреждении, занимаюсь компьютерным обеспечением.

– Наверное, в банке?

– Нет, не в банке, иначе ходил бы в костюме, при галстуке и с портфелем. А у меня, как видите, руки и шея свободны.

– Поехали, чего стоим?

– Сейчас чиновник проедет со своим сопровождением, и мы поедем.

По улице пронеслась «Волга» с тонированными стеклами и два «Джипа».

– Ездят, как понравится, – сказал парень, – будь они неладны!

– Не любите чиновников?

– А вы их любите?

– Обожаю. Я на них деньги зарабатываю.

– «На них» – звучит двусмысленно, – парень повернул ключ, и его «Опель-Омега» мягко тронулся с места, вливаясь в поток машин. – Музыку? – спросил водитель.

– Да нет.

– Что? Да или нет?

– Как хотите. У меня все равно голова другим занята.

– Вы замужем? Кстати, как вас зовут? Меня зовут Илья, – парень, повернув голову, посмотрел на сидевшую рядом спутницу.

– Вы лучше за дорогой следите. А меня зовут Катерина.

– Красивое имя, – отвесил парень вполне дежурный комплимент, – очень редкое.

– Вот, вот, туда, направо. А теперь налево.

– Здесь нет поворота.

– Для меня есть.

– Ну уж нет! – парень сделал круг, как предписывал знак и подъехал к стоянке, размещенной у входа. Припарковал машину и спросил: – Вы так и пойдете?

– Что вы имеете в виду, Илья?

– Обувь?

– Разве есть какое-то альтернативное решение?

– Можно пойти босиком.

– Нет, – сказала Катерина, – пойду так. Смотрятся они нормально, а о том, что сломаны, знают два человека – вы и я.

– Вас подождать?

– Если у вас есть лишнее время, то можете подождать.

– Вы надолго, Катя?

– Ну, не знаю. У меня две встречи.

– Час? Полтора? Два?

– Нет, что вы, Илья, минут сорок от силы. Я все дела решаю быстро, кроме личных, конечно.

– А что, в личных делах – проблемы?

– У меня, знаете ли, Илья, в личных делах всегда проблемы.

– По вам не видно, что у вас есть хоть какие-то проблемы, кроме сломанных каблуков.

– Вот с них, скорее всего, сегодняшние проблемы и начнутся. На встречу я опоздала.

– Что-то не видно, чтобы вы очень сильно на нее торопились.

– Не сильно я тороплюсь, – выбравшись из машины и приветливо махнув левой рукой, сказала Катя и заспешила по ступенькам.

Она сразу же направилась в кабинет художественного редактора. Даже сквозь стекло было видно, как клубится в кабинете дым, а стекло при этом, было тонированным и рифленым.

Катя постучала.

– Заходи скорее! Вечно ты опаздываешь!

– Можно подумать, ты волновался, будто я не приду. Здравствуй, – Катя нырнула в дым и поцеловала в щеку художественного редактора.

Ей показалось то, что казалось всем: художественный редактор Дмитрий Меньшов днюет и ночует у себя в кабинете, заваленном и завешанном всевозможными фотографиями. Компьютер был включен, и на экране монитора клубилась заставка – что-то очень похожее на сигаретный дым, висевший над столом.

– Ты бы окно открыл.

– Нельзя открывать окно.

– Это почему еще?

– Все со стола сдует, потом три дня собирать придется, и наверняка что-нибудь не найдется.

Катя засмеялась.

– Принесла? Хорошие снимки?

– Как всегда, плохих не делаю.

– Ну-ну, давай посмотрим, полюбуемся.

– Я забыла напомнить, они не только хорошие.

– Но и дорогие, – сказал Меньшов.

– Верно, ты экстрасенс, Дима, мысли читаешь прямо с ходу.

– Мне снимков-то надо всего два.

– Как это два!? – воскликнула Катя. – Ты же сказал серию! Я в лепешку, можно сказать, разбивалась, ползала на четвереньках, на спине валялась, делая снимки, а ты говоришь, только два? Кофе хоть угостишь?

– Вон стоит, я всего глоток из той чашки отпил.

– А чистой чашки, как всегда, нет?

– Как всегда, нет, ты угадала. Давай я возьму три, но снимки напечатают немного меньшими.

– Э, нет, так не пойдет! Я девкам на подиуме обещала, что их лица будут видны. Они специально два часа красились. А ты хочешь три на четыре напечатать и их этим удовлетворить. Они же нас с тобой разорвут и больше никогда у меня сниматься не станут.

– Ладно, не кипятись. Кстати, вот деньги, – конверт лег рядом с кофром. – Можешь не считать, плачу, как всегда, щедро.

– Сейчас узнаем границы твоей невиданной щедрости, Дмитрий.

Конверт оказался запечатанным. Разрывать его Катерине не хотелось, она помяла конверт пальцами и бросила в кофр.

– Катя, ты так деньгами швыряешься, словно тебе такие пухлые конверты в местах двадцати дают и все в долларах.

– Да у меня таких плательщиков, Дима. смотри, – и Катерина вытащила несколько конвертов, правда, все они оказались разорваны и пусты. – Видишь, сколько?

– Вижу. Ты, наверное, уже два месяца бумаги из кофра не доставала.

– Доставала, – Катя села в кожаное кресло, ужасно неудобное, холодное и жесткое, закинула ногу за ногу. – Может, сигаретой угостишь? Только пепельницу с бычком ко мне не пододвигай и не говори, что сделал из него всего лишь одну затяжку.

– Сигарет у меня, между прочим, в изобилии, а вот кофе больше нет, потому я тебе свой и отдал, от сердца оторвал. Негативы, кстати, где?

– Возьми, – из сумки выпорхнул конверт и лег на стол. – Чем ты тут сегодня занимаешься?

– Ты же видишь, курю, кофе пью, с такими, как ты, разговариваю, торгуюсь.

– Таких, как я, положим, больше нет.

– Это точно, – хмыкнул Дмитрий, – тебя одной на всех хватит в смысле работы и в смысле достачи.

– Что тебе еще надо?

– Ничего не надо. Почему ты спросила, уезжаешь куда-нибудь?

– Можно сказать, улетаю к карабасам-барабасам в камуфляже.

– Ой-ля-ля, – не удержался Дмитрий и схватился руками за голову, – ты что, с ума сошла? Тебе что, здесь работы мало или тебя на солененькое потянуло? Кровушки решила испить?

– Да нет, Дима, на зелененькое. Просто очень выгодный заказ, англичане предложили подскочить в Чечню на недельку. Они все оплачивают – билеты, суточные, командировку. Сказали даже, что взятки шариатским чиновникам и те оплатят.

– Сумасшедшая! Я всегда всем говорил, что Ершова – баба ненормальная, но не до такой же степени! Они же не люди, они звери.

– Брось ты! Нормальные люди, хорошие мужики. У меня, кстати, в Грозном знакомых куча.

– Живых? – саркастически усмехнувшись, спросил Дима.

– Живых, конечно.

– Я не спрашиваю, Катька, сколько тебе денег посулили, но, думаю, не очень много. И надо тебе свою молодую жизнь, свое красивое тело под пули подставлять! Что твой Варлам на это сказал?

– Он ничего не говорит, он не знает. И вообще, ему сейчас не до меня. Коллекцию клепает.

– Что-нибудь хорошее или опять космические мотивы его одолели?

– Нет, с пришельцами покончено. Свозил коллекцию во Францию и пролетел как фанера. Я ему говорила, что после фильма «Армагеддон» лучше с космической темой не высовываться. Какие бы у тебя девки раскрасавицы ни были, лысого Брюса Уиллиса им не переплюнуть. Хотя каталоги моделей одежды получились очень красивые.

– Но каталоги – это же не его заслуга. – Меньшов закурил очередную сигарету. – Если бы не ты, Катя, сидел бы твой Варлам в глубокой заднице, ему даже малиновые пиджаки шить никто не доверил бы. Кстати, поздравляю тебя с присуждением премии.

– Спасибо. Но это не премия, а приз.

– Какая разница?

– Премия подразумевает деньги, а приз – только признание.

– Я-то думал, ты возгордишься и от Варлама уйдешь.

– Ну ладно тебе, Дима, он свое дело знает, а я – свое. Вот и получается у нас симбиоз: он мне – я ему. Так сказать, друг друга продвигаем.

– Взаимно обогащаетесь, – игриво расхохотался Меньшов.

– Вот насчет обогащения – этот номер с Варламом туго проходит. Обогащаться можно с тобой, с англичанами, с немцами, а из него деньги не вытянешь. Он как только заработает, так все за долги отдает или в новую коллекцию вбухивает.

– Так ты точно решила ехать? – сквозь пелену дыма как-то мягко, по-дружески спросил Меньшов.

– Точно, Дима, назад дороги нет. Я уже аванс у англичан взяла.

– Аванс можно вернуть.

– Нет, вернуть нельзя. Деньги – они как песок: сжал в кулаке – высыпался сквозь пальцы, и ничего тут не поделаешь. Работаю, работаю.

– Ты бы лучше, Катя, отдохнуть куда-нибудь съездила на недельку.

– Вот и отдохну в Чечне. Там у них тепло, юг, как-никак, Кавказ, горы.

– К черту горы! Вообще, все это чушь. Прошлый раз ты какую-то дурь придумала, потом месяц лежала больная. Тебе этот репортаж из хосписа нужен был?

– Мне – нет, но заплатили за него получше, чем за девок. И кроме того, я не знаю ни одного солидного журнала, который бы из той серии хоть один снимок не напечатал.

– Да, не знаешь, где себе славу найдешь, а где ее потеряешь.

– Ладно, я побежала, а то меня молодой человек в машине ждет.

– Серьезно, молодой?

– Молодой, молодой, моложе тебя. И, кстати, чисто выбритый.

– Офицер, наверное? – расхохотался Меньшов.

– Нет, не офицер, компьютерщик. Я с ним минут тридцать назад познакомилась, он мне каблук отломал.

– Как? За ноги хватал?

– Очень просто: взял вот так и отломал, – и Катя руками показала, как Илья отламывал каблук.

Только сейчас Меньшов обратил внимание на ее искалеченные туфли:

– Ты что, действительно без каблуков скачешь?

– Действительно.

– Ну, ты даешь! Возьми мои кроссовки.

– Сорок шестого? – расхохоталась Катя.

– Ну, все-таки.

– Нет, спасибо, Дима.

– Хоть позвони.

– Ага, позвони. у тебя всю жизнь занято. Повесишь компьютер на Интернет, и до тебя не дозвониться.

– Ты звони вечером, когда поспокойнее.

– Вечером ты пьяный.

– Зато добрый.

– Мне это до сиреневой звезды. К вечеру, Дима, у тебя всегда денег нет, так что звонить не интересно.

– Да, Катька, к вечеру моя щедрость иссякает. У меня правило: как выпью, ключи от сейфа и машины глотаю, чтобы не было соблазна воспользоваться.

– Пока.

Дима постучал указательным пальцем себя по щеке, предварительно ее надув. Катя подошла и чмокнула приятеля в щеку. Дмитрий обхватил ее за талию и на несколько секунд задержал.

– Когда приеду, чтобы был выбрит.

– Ага, – сказал Меньшов.

– И при деньгах. Я поскакала.

Катя спускалась по ступенькам высокого крыльца. Она была абсолютно уверена, хотя сама не понимала почему, что Илья будет стоять и ждать ее возвращения. Так оно и оказалось. Илья помахал рукой, боясь, что она его не заметит. Только теперь он смог рассмотреть эту женщину как следует, и она ему понравилась, чего с ним не случалось уже давно.

Катерина распоряжалась своим новым знакомым так, словно это был если ее не муж, то, во всяком случае, младший брат. Не сказав ни слова, она села в машину, открыла кофр и вытащила из него конверт. Острым ногтем попыталась подцепить клапан. Но если Меньшов что-то делал, то делал на совесть: шов оказался крепче самой бумаги. Чертыхаясь, она криво оборвала край конверта и тут же испугалась, что случайно прихватила край купюры. «Нет, целы».

Катя заглянула одним глазом вовнутрь конверта, сжав его с краев пальцами. Затем, совсем не стесняясь Ильи, быстро пересчитала деньги. Их оказалось больше, чем она рассчитывала, но меньше, чем договаривались, и ровно за шесть фотографий, без премии за срочность.

– Молодец, Димка! – она сказала это так, будто Илья знал, кто такой этот Димка и почему он платит ей деньги. – Да, молодец, Димка, – повторила она, но уже немного с другой интонацией, словно Меньшов сидел у нее за спиной и мог видеть манипуляции с деньгами. – Живем!

– Куда теперь? – Илья тоже пытался интонацией подыграть ей. Это прозвучало так, будто он приглашал ее в ресторан или на чашечку кофе в небольшой уютный бар.

– По делам, – коротко ответила Ершова, указав большим пальцем поворот направо.

Когда машина тронулась, Катя, мило улыбнувшись, спросила:

– Я, кстати, не поинтересовалась: ты сегодня свободен?

– Машина свободна, куда хотите? Могу отвезти даже за город искупаться.

Катерина передернула плечами. Было прохладно, и одна мысль о речной воде заставила ее поежиться.

– Нет уж. Зато я занята, если мешаю, могу сразу же выйти.

– Куда ты пойдешь без каблуков?

– Я уже привыкла. Ко всему привыкаешь. А у тебя так бывает?

– Бывает. Значит, едем из пункта «А» в пункт «Б», – говорил Илья, выворачивая руль. – И где же этот пункт «Б» расположен?

– Рекламное агентство на улице Чаянова.

– Самое странное, что я знаю, где это.

– Ты же таксист, – Катерина вновь принялась рыться в фотокофре, перебирая конверты – пустые, уже без денег, и те, которые были с фотографиями. Им еще предстояло превратиться в деньги.

На пороге рекламного агентства Катерина невинно улыбнулась:

– Я не задержусь. Во всяком случае, исчезну не больше чем на час.

– Понятно, согласен.

Обернулась Ершова минут за пятнадцать. Она вручила конверт, а человек, отвечавший за фотоматериалы и знавший Катерину уже не первый год, сразу же вручил ей деньги.

– Ну, вот и все, с этими друзьями покончено. Едем дальше.

– В пункт «С»?

Пунктом «С» оказалось еще одно рекламное агентство, размещавшееся на первом этаже жилого дома. Теперь Илья мог видеть свою спутницу с тяжелым кофром, беседующую с женщиной за стеклом огромного, во всю стену, окна.

Катерина вернулась раздосадованной.

– Случился прокол, – сказала она, бросая в сумку конверт.

– Мало заплатили, что ли? – уже на правах человека, сведущего в расценках на профессиональные фотографии, спросил Илья.

– Заплатили за старое, а за новое. у них нет денег. Но пришлось оставить работу. Противно вот что: это агентство из всех, которые мы объехали и из тех, что еще предстоит объехать – самое богатое. А самые богатые, как известно, самые жадные.

– Если ты это знаешь, то к чему обиды?

– Хотелось решить сегодня все дела, получить все причитающиеся мне деньги, раздать долги. Кстати, к этому я еще не приступала.

– И что потом? – поинтересовался Илья.

– Заснуть спокойно. А утром – в аэропорт.

– И куда, если не секрет, на отдых?

– Можно сказать и так. Любая смена обстановки – это отдых. Выбирать не приходится, едешь туда, где платят деньги. И если мне платят их за бородатых мужчин в камуфляже и с автоматами, я буду снимать их.

– В Таджикистан?

– Нет, в Чечню.

Илья присвистнул и покосился на Катерину. Она совсем не походила на женщину, способную существовать в условиях войны. Но не походила лишь на первый взгляд. Теперь, когда Илья узнал ее немного поближе, то понял, что такая способна, если ей это надо, пройти сквозь стену и выжить в вечной мерзлоте, среди айсбергов и льдов. И сумеет это сделать не благодаря своей выносливости, а найдет такого лоха, как он, который сделает за нее половину работы. Будет погонять упряжку собак, а сама, укутавшись в мех и пригрев на животе кофр с аппаратурой, станет нежиться в санях и только покрикивать: «Быстрее, а то медведи уйдут!»

– Много платят за бородатых мужчин?

– Точно не могу сказать, коммерческая тайна, но маленькую тайну выдам: за одного бородатого боевика я получу больше, чем за качка-педераста, напудренного, накрашенного и натертого маслом, словно бройлер, перед тем как его засунут в духовку.

Илья рассмеялся:

– Весело с тобой, интересная у тебя работа.

– Ничего интересного в ней нет. Я бы с большим удовольствием. – и тут Катерина задумалась.

«А в самом деле, чем бы я могла заниматься с большим удовольствием? Нет, работа у меня все-таки что надо. Хочу – работаю, хочу – нет. Где еще такое счастье найдешь?»

По большому счету, ничего в этой жизни, кроме работы, у нее нет. И забери у нее кофр с фотоаппаратурой – она никто, потеряет все. «Не будь со мною кофра, никогда бы я не набралась нахальства сесть в первую попавшуюся машину и колесить в ней по городу. Да и парень, вроде, ничего, этот Илья, смотрит на меня с уважением и пока не пристает с глупостями».

– Илья, сколько тебе лет?

– Совершеннолетний.

– Это я вижу. Мне тридцать. Кстати, это сущая правда, могу и паспорт показать. Я не преуменьшаю и не преувеличиваю.

– Я так и думал, примерно. А мне двадцать семь.

– Ну, вот видишь, ничего у нас с тобой не получится. Ты младше, я старше.

Илья вздохнул и сказал:

– Любви все возрасты покорны.

– Это ты о ком?

– Не о нас же с тобой! Мы с тобой делом занимаемся, ты ездишь по агентствам, по редакциям, а я тебя вожу. Времени на глупости не остается, хотя стоило бы заехать куда-нибудь перекусить.

– Времени нет. Разве что, в «Мак-драйв».

Илья сглотнул слюну. «Макдональдс» он не любил, но проголодался так сильно, что с удовольствием поел бы жареной картошки прямо руками, сидя в машине. Илья уже готов был направиться в ближайший «Макдональдс», но Катерина со свойственной ей деловитостью сказала:

– Есть я не хочу, согласна на кофе.

У Ильи вырвалось:

– Да ты же только что пила кофе!

– Значит, забыла, – с милой непосредственностью сказала женщина и тут же взмахнула рукой. – Но ты же не обижаешься на меня за это? Я вся в делах, занята мыслями о деньгах, фотографиях. У тебя тут перекусить ничего не найдется? – и она положила пальцы на ручку ящичка на приборной панели.

– Есть яблоко и два твоих каблука – пластмасса, обтянутая кожей.

– Каблуки можно есть только на Северном полюсе, а вот яблоко я бы съела. Кстати, от яблок улучшается цвет лица. Какое яблоко съем, такой оттенок лицо и приобретет. У тебя какое?

– Зеленое.

– Значит, будем зелеными, как баксы. Можно, сама достану? – и, не дожидаясь согласия, Катерина распахнула ящичек, и тут же идеальный порядок, царивший там, был нарушен.

Связка ключей спуталась с мотком цветного провода, фонарик чуть не упал на пол. Но цель была достигнута. Катерина завладела яблоком, тщательно протерла его салфеткой, извлеченной из кофра, и затем сладострастно, с хрустом надкусила.

– Вкусно, – немного пожевав, сказала она и протянула водителю. – Кусай, я с тобой поделюсь. Не все же удовольствия одной мне.

– Спасибо, – Илья тоже надкусил яблоко.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Улыбки получились по-детски непосредственными. Они так и ели яблоко, кусая по очереди. Огрызок улетел в окошко.

– Ну, а здесь тебя сколько ждать?

– Не знаю пока. Постараюсь побыстрее. Мне уже, честно признаться, надоело ездить по офисам.

– Хорошо, – сказал Илья, – тогда я подскочу в «Макдональдс», слава богу, он недалеко, куплю чего-нибудь поесть.

– Послушай, я тебе дам денег, пока они еще у меня есть, а?

– Не надо, спасибо.

Илья закрыл машину, проверил сигнализацию, и они расстались. Парень заспешил в «Макдональдс», а Катерина отправилась по своим делам.

Через двадцать минут держа в одной руке, как гранату, бутылку коллекционного вина, подаренную ей в редакции, а в другой свой тяжелый кофр, Катя уже спешила к машине.

– Что, начали расплачиваться натурой?

– Это подарок.

– А я принес еды. Может, перекусим?

– Штопор есть?

– Штопор у меня есть, но за рулем пить не могу, никогда себе этого не позволял.

– А знаешь что, Илья, я тебе дарю эту бутылку. Должна же я тебя чем-то отблагодарить, ты же меня целый день возишь, словно мой личный шофер. И до сих пор не возмутился.

– Я возьму эту бутылку, но лишь с тем условием, что выпьем ее вместе.

– Я согласна, но совершим это грехопадение лишь после того, как я вернусь из Чечни. Согласен?

– Конечно!

– Вот у меня и появился, наконец, повод попросить адрес и телефон, – она принялась копаться в сумке. – Ну и хлама же у меня накопилось, надо будет все это выбросить. Нет у меня визитки.

Она взяла визитку Варлама Кириллова и на обратной стороне не очень разборчиво написала свои телефон и адрес.

– На, возьми.

Илья посмотрел и спрятал визитку во внутренний карман куртки.

– Куда теперь?

– Еще два места, тогда я буду свободна.

– Так, может, сегодня выпьем?

– Боюсь, нет, слишком много дел. Необходимо собраться, завтра утром лететь. Надо немного отдохнуть. Я сегодня полночи печатала фотографии и, честно признаться, очень устала.

Они заехали еще в два места. Катя заметно погрустнела:

– Вот тут я могу задержаться надолго.

– Что здесь?

– Про это рассказывать долго и не очень интересно для тебя. Тут у меня бизнес переплетается с личными делами.

Илья не очень понял, что имеет в виду Катерина, и на всякий случай хмыкнул:

– Я подожду немного.

– Лучше не жди.

Катя выскочила из машины и, как и предполагал Илья, послала ему воздушный поцелуй, но короткий, с оглядкой. Забытые пакеты с едой так и остались стоять на заднем сиденье, там же лежала и бутылка с вином.

Илья посидел, взял сигарету, размял ее в пальцах, затем поднес к носу и вдохнул аромат.

– Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, – и он решительно закурил.

Он скользил взглядом по зеркальным стеклам первого этажа, пока не остановился на латунной сверкающей вывеске, где был изображен замысловатый вензель, а под ним шла строгая надпись «Варлам Кириллов». Такая короткая надпись говорила о том, что Варлама Кириллова и то, чем он занимается, обязаны знать все и сообщать какие-либо подробности об этом великом человеке не имеет смысла.

– Варлам Кириллов. – Илья наморщил лоб.

Ему казалось, что он уже где-то слышал эту фамилию. И тут же вспомнил. Рука его скользнула в карман, и он нащупал плотный картонный прямоугольник с немного изуродованными уголками. Однако визитка ясности не добавила:

«Варлам Кириллов. Факс, телефон, адрес во всемирной компьютерной сети. Москва. Россия».

– Чуть ли не «Москва. Кремль», – грустно усмехнулся Илья.

Он еще раз взглянул на респектабельную вывеску, полюбовался на сверкающие золотом буквы. Затем посмотрел на визитку и аккуратно спрятал ее в портмоне. «Обязательно тебе позвоню, обязательно. А пока подожду с полчаса, может, ты появишься и попросишь еще куда-нибудь свозить».

Илья чувствовал, что готов плюнуть на все свои дела и обязательства и везти эту сумасбродную женщину туда, куда она пожелает. Если скажет ехать в Антарктиду, то он согласится и с этим предложением, лишь попросит заехать к нему домой и взять теплые вещи. Ведь Антарктида – это не Москва, и уютных кафе, где можно посидеть за чашкой кофе и рюмкой коньяку, там днем с огнем не сыщешь.

Илья мечтательно зажмурил глаза и подумал: «А вообще, зачем мне какие-то кафе? На что они там нужны? Я согласился бы с Катей оказаться в палатке. И пусть будет холодно, пусть ветер и снег рвут брезент, я прижал бы эту женщину к себе, обнял бы крепко-крепко, и мне было бы хорошо».

Глава 3

Варлам Кириллов, как и большинство людей, связанных с искусством, с творчеством, был человеком донельзя тщеславным и амбициозным. На всех, кто с ним работал, он поглядывал свысока, считая их ниже себя. Он был свято уверен, что уж если его звезда взошла и засияла на небосклоне, то все остальное приложится. Он вынашивал грандиозные планы, хотя, в общем-то, творческих идей в его голове было немного. Просто ему повезло: он успел вскочить в нужный вагон поезда, который отправлялся из социалистического прошлого в светлое капиталистическое будущее. И поезд его понес.

На волнах интереса ко всему советскому, ко всему умирающему он сделал себе имя. Первая коллекция, с которой Варлам появился в Италии, а затем во Франции, представляла собой странную смесь одежды комиссаров времен гражданской войны, кавалеристов, артиллеристов и фабричных рабочих. Комбинезоны, кожанки, буденовки, многочисленные звезды в самых неподходящих местах, ордена, цепочки, повязки на рукавах кожаных плащей и курток. Вся эта мишура с серпами и молотами умирающей советской символики, а также красный цвет в сочетании со скрипучей черной кожей и ремнями, сделали его коллекцию абсолютно непохожей на все то, чем занимались дизайнеры одежды на гнилом Западе.

Он прославился. Дюжина модных журналов посвятила Варламу Кириллову и его коллекции целые развороты и большие статьи. И Варлам Кириллов, вернувшись в Россию, возомнил, что он – непревзойденный и неповторимый, что равных ему нет, как в России, так и на Западе.

Следующая коллекция, над которой Варлам работал три года, тоже наделала шуму, хотя такого фурора, как первая, уже не произвела. А вот третья коллекция, космическая, по-настоящему провалилась. Те журналы и журналисты, которые ранее возносили кутюрье Кириллова, сейчас облили его коллекцию грязью и вдоволь насмеялись как над самим художником, так и над его произведениями. Но издевательские статьи Кириллова не только не остановили, а, наоборот, только подлили масла в огонь, сыпанули соли на раны. И он решил, что очередной коллекцией «застебает» всех западных кутюрье, всех до единого.

И, надо сказать, Варлам был близок к реализации своей заветной мечты. Все, что он придумал, мало походило на то, что показывалось на подиумах Парижа, Милана, Нью-Йорка, Токио. Да и в Москве никто до подобного еще не додумался. Основной темой русский дизайнер Кириллов избрал одежду средневековых рыцарей: доспехи, латы, странные сапоги с огромными шпорами. Головные уборы напоминали шлемы, сквозь узкие прорези в которых смотрели на мир глаза длинноногих русских красоток. Варлам уже видел, как будет выглядеть его показ: средневековая музыка, звуки трубы, грохот барабанов, ржание лошадей. Ржание лошадей – так он почему-то считал – должно обязательно присутствовать на его новых показах.

Он сидел перед компьютером, время от времени качал головой, и его длинные русые волосы, собранные в пучок, покачивались, как конский хвост. На экране то появлялись, то исчезали изображения средневековых рыцарей, рядом на столе стоял широкий стакан, до половины наполненный виски. Лед давным-давно растаял, правая рука иногда оставляла мышку, бралась за стакан, и Варлам делал несколько глотков. Его кадык вздрагивал, дергался, как зверек в мешке, и глядя на свое отражение в многочисленных зеркалах, Варлам Кириллов ухмылялся.

Все, кто встречался в агентстве на пути Катерины Ершовой, вежливо ей улыбались, интересовались, как жизнь, как дела. На все вопросы Ершова отвечала однозначно:

– Как всегда. Все в порядке.

Девушки-манекенщицы, или, как сейчас любят говорить топ-модели, раскланивались с Катей предельно вежливо, понимая, что во многом от нее зависит их судьба. Ведь как фотограф снимет, так и будешь выглядеть на страницах журнала. Снимет скверно – никто не станет приглашать, а снимет хорошо – значит, будут заказы, будут поездки за рубеж, появятся деньги.

Ершова вошла в мастерскую Кириллова, широко распахнув дверь.

– Ну, как дела? – сразу же с порога иронично спросила она.

– Да никак, – сказал Кириллов, не отрываясь от экрана компьютера. – Выпить хочешь?

– Нет, не хочу.

– А я вот сижу и пью.

– Что ж ты так, Варлам?

– Что-то не работается. В голове тараканы бегают, шуршат, лапками царапают, а мыслей никаких от их копошения не появляется.

– Если ты будешь продолжать пить, – усаживаясь в кресло и закидывая ногу за ногу, продолжала Катя, – у тебя мыслей и не появится.

– Допью вот это и не буду, – Кириллов качнул головой, указывая на литровую бутыль, до половины налитую виски.

– Ну, если ты это допьешь, то станешь дрова дровами.

– Вот это уж не твое дело. Кстати, когда ты начнешь заниматься каталогом?

– Не знаю, – пожала плечами Катя.

Варлам дернулся всем телом, разворачиваясь вместе с креслом к Кате.

– Ты так быстро утром ускакала, что я даже не успел опомниться.

– Я спешила.

– И что, успела?

– Вроде, да.

– Хорошо тебе.

С Кирилловым Ершову связывали давние отношения. Они были знакомы уже три года. Последние полгода они жили вместе, были любовниками. У Варлама Кириллова была семья – жена и ребенок, но семья жила не в Москве. Варлам жену и ребенка оставил, правда, об их существовании никогда не забывал. Он оставил им квартиру, машину и каждый месяц исправно давал дочери деньги, покупал одежду и дарил ей все, что она просила. Слава богу, в последнее время он мог себе позволить это.

Катя никогда не интересовалась, которая она у него по счету любовница. Но в последние два месяца их отношения стали разлаживаться. То ли из-за того, что Варлам стал слишком много пить, а может быть, из-за того, что он возомнил себя непревзойденным и великим мастером. Напившись, а иногда даже и абсолютно трезвый, он смотрел на Катерину свысока, как на некую подсобную работницу.

– Так что? Когда ты начнешь заниматься каталогом? Мне, ты же знаешь, это очень важно, – каждую фразу Варлам чеканил, словно отливал ее из металла или вырезал ножницами из твердого картона. Его тон Катю всегда обескураживал, заставляя опускать глаза.

– Ты же знаешь, у меня куча заказов.

– Все, что ты делаешь – дрянь, никому не нужная. На этом ты себе имени не сделаешь.

– Почему не сделаю? Я печатаюсь, мои работы пользуются спросом.

– Да какой это спрос? Брось, – огромная рука Кириллова с ладонью, похожей на ласт, вяло дернулась, движение весьма походило на оплеуху, не увесистую, а небрежную. Так шлепают ребенка или щенка, случайно оказавшегося под ногами и мешающего делу. – Так когда? – уже более требовательно, с развязной улыбкой на влажных губах повторил Варлам.

О недавно пришедшем из Питера заказе на буклет от представителя президента Малютина Кириллов пока молчал, не хотел давать Екатерине самостоятельную работу, чувствовал, женщина ускользает от него.

– Вернусь скоро и сразу же займусь твоими девицами.

– Откуда вернешься? Что-то я не понял…

– Я уезжаю.

– Уезжаешь? Я об этом впервые слышу. Почему я обо всем узнаю последним? – это уже прозвучало упреком и обвинением.

– Ты у меня никогда не спрашивал, тебя никогда, Варлам, не интересовали мои планы.

– Они меня и сейчас не интересуют, меня интересует работа. Я тебе плачу, ты должна работать.

– Послушай, как ты со мной разговариваешь?

– А как я с тобой должен разговаривать? Ты что, возомнила себя крупным художником? Так ты ошибаешься, я могу найти другого фотографа, и он будет щелкать затвором не хуже тебя. Знаешь, желающих пруд пруди, в очереди стоят, звонят каждый день, свои услуги предлагают. А ты вот так запросто позволяешь говорить мне прямо в лицо, что у тебя есть что-то более срочное.

От столь длинной тирады Варлам даже устал и сделал еще несколько глотков виски. Затем взял пачку, вытряхнул из нее сигарету, закурил и выпустил дым прямо перед собой, словно хотел им отгородиться от собеседницы.

Катя махнула рукой, пытаясь отогнать дым от своего лица.

– Когда ты вернешься? Правда, может так статься, что ты вернешься на пустое место.

– А мне плевать! – вдруг вспылила Ершова, вспомнив Илью, который, наверное, все еще сидит в машине и ждет ее появления.

Дым рассеялся, Варлам внимательно посмотрел на Ершову:

– Послушай, а может, у тебя еще кто-нибудь появился?

– Почему ты думаешь, что у тебя могут появляться девицы, а у меня никого не может быть?

– Да, я так думаю, – резко и отчетливо отчеканил фразу Варлам.

– А я думаю иначе.

– Так куда ты едешь?

– Далеко – туда, где полно нормальных мужиков.

– На нудистские пляжи, что ли? Ты же их считаешь нормальными мужиками? Тебе нравится, когда они тебе показывают свои худосочные гениталии?

– Да, нравится, – сказала Катя.

Кириллов расхохотался. Открылась дверь.

– Закрой дверь! – рявкнул Кириллов на молоденькую, лет восемнадцати, девчонку. – Закрой, я тебе сказал! – и поднял руку со стаканом так, словно хотел запустить им в нее.

Девчонка испуганно отпрянула, закрыв за собой дверь.

– Бегают тут как угорелые! А проку никакого, даже ходить толком не умеют, как каракатицы, перебирают ножками.

– Каракатицы – это ты загнул. У тебя работают нормальные девчонки. Я тебе это могу сказать как специалист.

– В чем ты специалист? В нажимании на кнопку?

– И в этом тоже. Я улетаю в Грозный.

– Ну и улетай!

– Ну и улечу.

– Зачем пришла?

– Просто зашла предупредить, что меня дней десять не будет.

– Могла бы и не предупреждать, на твое место желающих хватает.

– Вот и хорошо, вот и поговорили, – Катя взяла кофр и закинула ремень на плечо.

– Иди, иди, может, тебе там понравится, – Варлам вздохнул и подал Кате компьютерную распечатку. – Не хочу, чтобы ты меня считала последней сволочью. На, держи, тебе заказ на работу из Питера пришел. От представителя президента Малютина. Думаю, он решил начать избирательную кампанию. Денег тебе там отвалят немало, а фотографировать чиновника безопаснее, чем боевиков. Я бы на твоем месте поехал в Питер, там у них интересные дела начинаются.

– Куда захочу, туда и поеду.

Катя закрыла за собой дверь, а Варлам нервно расхохотался:

– Кошка! Гнусная кошка! Она думает, что я без нее ничего не сделаю! – Варлам повернулся к компьютеру и принялся мышкой менять на экране картинки. Это простое занятие его немного успокоило, и он пришел в себя.

«Ладно, иди, иди. Так уже случалось не один раз, уходила, а потом возвращалась. Так будет и теперь. Куда ты без меня? Кому ты нужна? Я все-таки делаю коллекцию, а они все. – Варлам прислушался к гулу в коридоре и за стенами: к смеху девиц, разговорам, и на лице появилась самодовольная улыбка. – Все вы существуете для меня, все вы от меня кормитесь. Я вам даю возможность заработать. Без меня вы стояли бы на Тверской и торговали своими задами. А так вы известны, ваши рожи украшают страницы журналов, вас показывают по «ящику», вы топчетесь по подиуму, послушно выполняя мои желания. И так будет всегда. Если кто-нибудь из вас пожелает уйти, что ж, я не держу, дело ваше. Появятся другие, более молодые, более длинноногие, более покладистые. Всем хочется прикоснуться к славе, всем хочется погреться в ее лучах. А славу могу дать лишь я, лишь мой мозг! – Варлам огромной ластовидной ладонью погладил себя по голове. Затем взял чистый стакан, налил в него виски из новой бутылки и принялся, щелкая клавишами, поглощать алкоголь, тупо глядя на экран монитора. – Как же это все назвать? Как?»

В чем-в чем, а в словесности Варлам Кириллов не был силен и еще ни разу за всю свою творческую деятельность самостоятельно не смог придумать ни одного стоящего названия для коллекции. Это всегда делали за него другие, а чаще всех помогала ему Катерина Ершова. «Ничего, ты вернешься ко мне, а я еще подумаю, взять тебя или нет».

Постепенно Варлам Кириллов становился пьяным и злым. И если большинство мужчин, напившись, становятся веселыми и бесшабашными, то Кириллов становился мрачным и суровым, как огромный ротвейлер. Его губы стали влажными, глаза мутно и маслянисто поблескивали из-под нахмуренных бровей.

* * *

Илья Мещерский приехал домой в хорошем настроении. Взглянув на свое отражение в зеркале в прихожей, он улыбнулся двойнику:

– Ну что, рад?

– Да, рад, – сам себе ответил мужчина и понял, что сейчас делает глупость. Но удерживать себя не стал.

Илья наскоро соорудил себе большой бутерброд, съел его, и с чашкой чая, в которой плавало две дольки лимона, подошел к компьютеру. Введя пароль, он включил свой мощный компьютер со всеми мыслимыми и немыслимыми наворотами, а затем, даже не садясь в удобное кресло, принялся двигать мышкой по коврику, то и дело нажимая на клавиши. «Ну, где же он? Куда подевалась пиктограмма?»

Нашлась она в верхнем левом углу. Программа-телефонный справочник заработала. Илья ввел фамилию и имя. Он долго сидел, глядя на монитор, читая адреса и телефонные номера, и только после третьей попытки отыскал похожие на нужные ему, ориентируясь по району, в котором высадил Катю из машины. Он имел самую свежую версию телефонного справочника по Москве и Московской области. Если бы понадобилось, он мог бы, пользуясь своим компьютером, отыскать любой телефон на территории России.

Слава богу, входить в компьютерные базы Министерства связи и ФСБ для него большой проблемы не составляло. Он не соврал, когда сказал Кате, что работает компьютерщиком и занимается программным обеспечением. Правда, в этих словах имелась определенная доля лукавства, потому как, по большому счету, занимался Илья в свободное время несколько другими делами. Он уже лет пятнадцать работал за компьютером, и знал его как свои пять пальцев.

«Хакером» называть себя Илья не любил, было в этом слове что-то для него неприятное, какая-то издевка и неправда. «Хакером» себя Илья не считал и, если представлялся кому-либо, называл себя нейтрально – компьютерщиком.

«Ну вот, твой телефончик», – после недолгой работы произнес Илья. Затем ему понадобилось еще минут двадцать на то, чтобы отыскать во всемирной компьютерной паутине все упоминания о Ершовой. Больше всего времени он потратил на страничку агентства Варлама Кириллова, взломал его сайт и даже получил на руки приглашение Малютина поучаствовать в создании буклета. После этого он набрал номер Катерины.

Естественно, он мог ошибиться, но интуиция ему подсказывала – он на верном пути и ошибки в его действиях нет.

Глава 4

Поездка двух лже-гаишников и человека в спецовке с ящичком для инструментов оказалась недолгой. Они не петляли по городу, а прямо по магистрали выехали в район новостроек. Свернули в грязный, выложенный бетонными, заплывшими жидкой глиной плитами проезд, ведущий к строительной площадке. Мужчина в форме милицейского лейтенанта разогнал машину и та, въехав в недавно высыпанный песок, забуксовала.

– Все, приехали, – усмехнулся он, повернувшись к мужчине в спецовке, сидевшему на заднем сиденье. Тот держался настороженно.

– Маленькие формальности, и все будет отлично, – сказал один из лже-гаишников, распахивая пластиковую папку.

Он подхватил двумя пальцами лист бумаги, на котором была выведена рукой Алексея марка машины, ее номер и стояла подпись.

– Вот же, как бывает, – усмехнулся он. – Жил, жил человек… разговаривал ты с ним, и вдруг – нет его.

Подрывник в спецовке поморщился. Он не любил разговоров о том, что сделал своими руками. Коробочка бензиновой зажигалки появилась в руках другого бандита. Язычок пламени лизнул край бумаги, и та ярко занялась.

Мужчина, не дожидаясь, пока огонь доберется до пальцев, опустил стекло и, выставив бумагу на улицу, сжег ее до самого уголка. Когда с почти неслышным похрустыванием пламя добралось до самых его пальцев, он разжал их, и уже в полете последний маленький белый треугольничек превратился в черную сажу.

Мужчины принялись переодеваться. Делали они это, не выходя из машины, хотя в ней было тесно. Спецовку и милицейские мундиры они побросали в большую спортивную сумку, предварительно вынув из нее джинсы, рубашки и свитера. Теперь, когда двое бандитов сменили милицейскую форму на гражданскую одежду, они выглядели вполне мирно. Лишь взгляды выдавали их, взгляды людей, которым известна общая страшная тайна, способная их погубить.

– Пошли, нечего здесь рассиживаться, – сказал тот, который был за рулем.

Дверцы автомобиля лишь захлопнули, не закрывали на ключ, распахнули багажник. Несколько железяк полетело в сумку с тряпьем. Мужчина с золотым зубом во рту – именно он первым остановил Алексея – взвесил сумку в руке.

– Пойдет. Весит, что надо, – и тут же протянул сумку своему напарнику. – Неси.

– Хорошо, – согласился тот безропотно.

Чувствовалось, что страшные дела они совершают не первый раз, и младший беспрекословно подчиняется старшему. Подрывник держался поодаль.

– Пошли.

Втроем, увязая во влажном песке, мужчины добрались до края котлована, укрепленного вбитыми в землю сваями с заложенными за них досками. На дне котлована желтела грязная дождевая вода.

– Ну вот, полдела сделано, – усмехнулся мужчина с золотым зубом, раскачав сумку и разжав пальцы. Та, несколько раз перевернувшись в воздухе, исчезла в мутной воде, подняв целый сноп грязных брызг. Мужчина закурил, глядя на расходящиеся по поверхности круги.

– А ты чего к краю не подходить, боишься? – он усмехнулся, глянув на подрывника.

– Высоты боится, – осклабился второй бандит.

Подрывник не отличался сильным здоровьем, был щуплым, неприметным, даже ярко-желтый свитер смотрелся на нем блекло.

– Я свое сделал, – неопределенно сказал он. – И, кстати, в лучшем виде.

– Никто не говорит, что ты плохо сработал, но у меня такое чувство, будто ты нас боишься.

– Неправильно рассуждаешь, – покачал головой подрывник, – я же сапер по образованию и никогда не ошибаюсь.

– Правильно, сапер ошибается лишь однажды.

– С миной или с бомбой – однажды, а в жизни ошибаться может каждый.

– В нас ты не ошибся, – и бандит с золотым зубом во рту впервые после того, как выехал из-под моста, громко засмеялся. Чувствовалось, что ему хочется снять этим натужным смехом напряжение, хочется немного успокоить расходившиеся нервы.

Место было пустынным, и смех лишь однажды отразившись от стены недостроенного дома, растворился в воздухе. Пейзаж здесь был пустынный, и если бы не полоска магистрали да коробки бетонных домов вдоль линии горизонта, можно было подумать, что весь мир с людьми, животными и растениями исчез – город превратился в пустыню.

– Топать далеко придется, – подрывник одернул свитер и взял в другую руку ящичек на длинной металлической ручке.

Один за другим, стараясь ступать след в след, мужчины двигались по изувеченной строительством земле. Глядя на них со стороны, можно было подумать, будто трое мужиков ходили на стройку пить.

Но тогда почему они трезвые? Зачем было забираться так далеко, когда теперь вполне можно распить бутылку в любом дворе, не рискуя быть схваченными милицией? Да, нравы за последние годы немного изменились, за просто так на улицах хватают реже. Но и публика сделалась безразличнее к чужим проблемам. Поэтому на улице никто и не обратил внимания, когда из грязи на тротуар выбрались трое мужчин в джинсах и свитерах. Они негромко матерились, гулко топая по асфальту. От грязных ботинок комьями отваливалась размоченная дождями земля.

– Вот же, дождь промочил, сверху сухо, а внизу настоящая каша!

– Ничего, на новые ботинки мы заработали.

Немного приведя себя в порядок, главный из бандитов вышел к бордюру и стал с поднятой рукой, пытаясь остановить машину. Если бы голосовала женщина, да еще молодая, желающие остановиться нашлись бы сразу. Но подбирать троих мужчин на окраине города страшновато, таких охотников предстояло еще поискать. В лучшем случае, доедут до места, а потом выйдут, не заплатив за проезд, и попробуй скажи им что-нибудь поперек. В худшем же – можно расстаться и с машиной, и с жизнью. О подобных случаях в городе рассказывали довольно часто.

– Вот же, суки! – бормотал голосовавший. – Что, деньги им не нужны?

– У тебя морда страшная.

– Так стань и сам голосуй.

– Ты улыбнись поприветливее, блесни золотым зубом, глядишь, баба какая-нибудь и остановится.

– Какой-нибудь мне не надо.

Вспомнив о деньгах, бандит вытащил из кармана бумажник и, зажав между пальцами банкноту, принялся размахивать ею. Это возымело действие. Уже через пару минут все трое катили в старом салатового цвета «Мерседесе». Водителем оказался седой благообразного вида мужчина, с виду отставник. Севший на переднее сиденье бандит с золотым зубом держал руки на коленях ладонями кверху, так, чтобы не было видно татуировок на пальцах.

– В каких войсках служили? – обратился он к водителю.

Тот коротко засмеялся:

– Да уж не в конвойных. Ты хоть наколки и прячешь, а я их заметил. Не люблю лишнего базара. На «Мерседес» в конвойных не заработаешь. Я эту машину сам из Германии гнал, давно уже, в восемьдесят девятом, когда нашу часть выводили.

Бандит беседовал неохотно, а двое других, устроившихся на заднем сиденье, вообще молчали. Водитель же недовольно косился на грязные ботинки пассажира, сидевшего рядом с ним, и поэтому облегченно вздохнул, когда тот скомандовал:

– За перекрестком остановитесь.

Салатовый «Мерседес» покорно замер возле фонарного столба. Водителю даже не пришлось называть сумму. Блеснув золотым зубом, бандит улыбнулся и протянул ему заранее приготовленные деньги – чуть больше, чем было бы по счетчику такси.

– С богом, – ухмыльнулся он.

Отставник проехал чуть вперед, осмотрелся, нет ли милиции, и развернулся, пересекая сплошную полосу. Проехав еще метров пятьдесят, он остановил машину на стоянке такси и заглушил двигатель. Развернув газету, он принялся читать в ожидании пассажиров.

Младший из бандитов направился было к синему «Форду», припаркованному в кармане еще только запланированной троллейбусной остановки, но владелец золотого зуба остановил его.

– Подожди.

– А что?

– Видишь, козел наш стоит, клиента ждет.

– Если он еще час тут простоит, мы тоже ждать вместе с ним будем?

Бандит, бывший старшим, стоял, заложив руки за спину, и с неодобрением смотрел на салатовый «Мерседес», будто пытался стронуть его с места взглядом.

– Непонятливый мужик попался, – хриплым шепотом бросил он. – Просветить?

– Стой, я сам подойду.

Вразвалочку он приблизился к «Мерседесу» и постучал костяшками по боковому стеклу.

– Эй, мужик!

Отставник вздрогнул, голос не предвещал ничего хорошего, и выронил из рук газету.

– Что, сдачу? – он принялся рыться в карманах, оттуда высыпались разноцветные купюры.

– На хрен мне твоя сдача нужна, ты лучше себе подыщи другое место!

Предложение показалось отставнику оскорбительным. Он даже, было, выпятил нижнюю губу, но скандалить не спешил. Мужиков трое, двое из них крепко сложены, а улица пустынная. Заспоришь, не оберешься неприятностей.

– Мужики, а чего так?

– Ты меньше спрашивай.

– Я что, мешаю здесь кому-нибудь? Идите по своим делам.

– Мужик, ты не понял. Мне смотреть на тебя не интересно, заводи тачку и уезжай.

– Чего? – только и успел спросить отставник, как бандит изо всей силы ударил ботинком в переднее крыло автомобиля. Из колесной ниши посыпалась грязь, а жесть даже слегка вогнулась.

– Так ты меня понял?

Водитель торопливо поднимал стекло, с испугом глядя в наливающиеся кровью глаза бандита.

– Я сейчас. понял. Все в порядке.

Второй удар потряс машину. Больше отставник не ждал. Трясущимися руками он провернул ключ в замке зажигания, молясь лишь о том, чтобы двигатель запустился с первого раза.

Несговорчивый нрав своей старенькой машины он знал: та не хотела заводиться в самые ответственные моменты. Но, к его счастью, двигатель вздрогнул и заурчал. Из выхлопной трубы повалил черноватый солярный дым. Мужчина с золотым зубом стерпел то, что его окутало зловонное облако выхлопных газов. Он не хотел ссориться с таксистом. Куда важнее было спровадить его восвояси. Шансов попасться в руки милиции или ФСБ у бандитов было мало. Операцию они рассчитали точно. Пока отыщут кого-нибудь, кто видел красные угнанные и перекрашенные накануне «Жигули» под мостом, пока найдется водитель, видевший, как черная «Волга» Малютина останавливалась в этом месте, и уж точно никто не упомнит лиц двух людей, одетых в милицейскую форму – она обезличивает человека.

Точно такой же расчет был и у подрывника, спецовка делала его совсем не запоминающимся.

Салатовый «Мерседес» скрылся за поворотом. Отставник матерился, выплескивая свою злость.

– Урод! Какого черта я только остановился, чтобы его подвезти? И пол весь загадили! – он бросил недовольный взгляд на комки грязи и следы рифленых подошв, оставленные на резиновом коврике на полу машины.

– Спровадил-таки, – усмехнулся молодой бандит.

– Дурное дело – не хитрое, – услышал он в ответ.

Бандиты и подрывник забрались в синий «Форд», и машина поехала к центру города. Теперь уже бояться было почти нечего: машина не угнанная, на нее есть документы, взрыв практически никаких улик не оставил. Ну да, найдут остатки радиоуправляемой мины, через день-два определят, что принять сигнал она могла с расстояния до пятисот метров. И что это им даст? Мест, где мог укрыться человек с пультом управления в окрестностях дома Малютина, хоть отбавляй.

Одна опасная часть предприятия была закончена, предстояла вторая – получить половину причитающихся денег. Первую часть – аванс, они уже получили. Когда на руках будет вся сумма – ко всем чертям сматываться из города.

Естественно, ни Петрова, ни Короедова – настоящих работодателей, они и в глаза не видели. Такие заказы делают посредники. С Боцманом, еще совсем недавно получившим нагоняй от Петрова, они встретились в небольшой квартирке на первом этаже ветхой «хрущевки». Дом, да и сам район почти не изменились за последние годы. Серость, грязь, раскрошившиеся бордюры. От улицы к дому вел узкий асфальтированный подъезд, в конце которого стояла старенькая «Тойота».

– Здесь, здесь, я помню! – оскалившись, бандит свернул в проезд.

Он лишь немного сбросил скорость, чтобы вписаться в узкий коридор между «Тойотой» и газоном. И не успел затормозить. Проезд заканчивался невысокой ступенькой, всего лишь одной, которую спокойно мог преодолеть даже старик с палочкой. Но легковая машина, рассчитанная на езду по хорошим дорогам, не может ездить по ступенькам. Подрывник неожиданно выронил металлический ящик из рук. Машина ухнула вниз, послышался резкий скрежет, и автомобиль остановился.

– Бак хоть цел? – едва промолвил бандит, сидевший за рулем. Другой вышел на асфальт и заглянул под машину. – И картер чуть не расколол. Но, вроде, бензин не течет, – он смотрел на две глубокие царапины на бензобаке, сверкавшие металлом.

– Не нервничай, всякое бывает, – успокоил его подрывник.

Окна однокомнатной квартиры прикрывали незамысловатые решетки. Боцман наблюдал за гостями через неплотно сдвинутые занавески и поэтому открыл дверь раньше, чем раздался звонок.

– Ну и ступеньки у тебя хитрые! – Ты что, предупредить не мог?

– Ты же во двор и раньше заезжал.

– С этой стороны впервые.

– Кто ж знал! – Боцман развел руками и защелкнул два замка. – Надеюсь, проблем не возникло?

– Какие могут быть проблемы, мы работаем чисто. А ты что, подтверждение не получил?

– Конечно же, получил. Какого черта я тогда бы дверь открыл, – рассмеялся Боцман, усаживаясь на единственный в квартире диван, вроде бы, большой, но с такими подлокотниками, что уместиться на нем могли лишь двое страстно обнявшихся влюбленных.

Пришедшие разместились кто где. Старший сел на стол, подрывник с младшим – на подоконник.

– Раз у нас проблем не возникло, – блеснул золотой зуб, – то их не должно быть и у тебя. Но в другой раз предупреждать надо, чью машину трогаем. Знал бы, что Малютина, цену повысил бы.

– У каждого свои способы экономить и зарабатывать деньги, – Боцман выглядел довольным.

Он нагнулся, вытащил из-под дивана обувную коробку и отыскал в ней полиэтиленовый пакет с деньгами. Даже не разгибаясь, резко бросил его сидевшему на табурете бандиту. Тот мгновенно среагировал и одной рукой ловко поймал пакет.

– Ловкий ты.

– Если деньги бросают, их надо ловить на лету!

Он доставал пачки, пролистывал купюры.

– Проверяешь, не сунул ли я тебе резаную газету? Себе дороже оказалось бы.

– А ведь мог бы.

– Не мог. Если на карту жизнь поставлена, все честными становятся.

Единственным, кто абсолютно не нервничал, был подрывник. Профессия научила его сдержанности и благоразумию. Он знал, деньги будут разделены на три равные части, работали-то втроем. А если обладатель золотого зуба не захочет делиться по справедливости, тут уж ничего не попишешь, просить у сильнейшего бесполезно.

– Любишь живые деньги получать? – осклабился Боцман.

– Кто же не любит? Но еще больше я люблю получать удовольствие от денег. Они сами – что? Пустые бумажки, пусть и приятные на ощупь, – бандит с золотым зубом поискал взглядом газету или оберточную бумагу, во что можно было завернуть деньги. – Понадежнее чего-нибудь нет?

– Можешь салфетку со столика снять, все равно она сигаретой прожжена.

Салфетку бандит завязал на два узла, после чего заподозрить, что он несет в грязной, прожженной салфетке деньги, было уже невозможно.

– Ну, все. Если что, звони, знаешь, где найти.

Ладони Боцмана и старшего из бандитов встретились. С двумя другими Боцман не прощался, будто бы считал их людьми второго сорта, не достойными даже его прикосновения.

– Найду. Работа скоро появится. Только ты не залегай на дно.

– С вашими расценками надолго не заляжешь.

– А ты не на расценках, а на обороте поднимайся. Дел-то теперь невпроворот, самый выгодный бизнес сейчас – это гробами дорогими торговать. Каждый день кого-нибудь из состоятельных отстреливают.

– Не думаю, что парню, который за рулем «Волги» сегодня сидел, дорогой гроб купят, – усмехнулся бандит и пристально посмотрел в глаза Боцману.

Обычно с наемными киллерами расставались подобру-поздорову, заплатив деньги, и старались как можно скорее забыть об их существовании. Но каждый, решившийся взять деньги за убийство, понимает, заказчик плохо спит, если знает, что где-то на свободе разгуливает человек, совершивший убийство согласно его воле, его желанию. Даже если убийца осторожен и не словоохотлив, где гарантия, что его не прихватит милиция на каком-нибудь другом деле и он не заговорит? Человек, убивающий сам, всегда готов к тому, что и его попытаются убить, чтобы слова, сказанные на прощание: «Я навечно забыл то, о чем мы говорили», стали правдой, суровой и жестокой.

Боцман глаз не отвел, смотрел напряженно, но твердо.

– Испытываешь? – сквозь зубы проговорил он.

– Испытываю.

– И что?

– Не знаю, – пожал плечами бандит, – не нравишься ты мне.

– А ты мне, думаешь, нравишься? – Боцман закрыл за подрывником дверь и тут же глянул в зеркало, висевшее на стене, пыльное, давно не мытое. Увидел свое спокойное лицо, и волнение, поднявшееся было в душе, немного улеглось.

– Никто не узнает, – прошептал он. – Никто, – и губы его растянулись в улыбке.

Трое бандитов сели в машину, и она тронулась с места.

А Боцман тем временем толстым загрубевшим пальцем тыкал в кнопки на панели сотового телефона.

– Слушай сюда, – бросил он в трубку, удостоверившись, что говорит с тем, с кем надо, – клиенты уже поехали.

– Не боись, не упустим.

Для ликвидации группы киллеров Боцман не пожалел сил, выделил шестерых лучших своих людей, которые и знать не знали, кого им сегодня предстоит убить.

Толик – мужчина с короткой стрижкой седеющих волос – напряженно всматривался в зеркальце заднего вида. Два молодых, крепко сложенных парня Сашок и Шурик играли в карты на заднем сиденье.

– Что ты, дурак, какую карту себе под конец игры оставил?

– Мое дело! Что хочу, то и оставляю.

– Но так же не играют!

– Так выигрывают, – парень сгреб разбросанные по ковровому чехлу карты и принялся тасовать колоду. Руки его двигались натренированно, ловко. Атласные карты змеились в его пальцах.

– Тише, придурки! – зашипел на них седеющий мужчина, лишь только заметил синий «Форд», появившийся на горке.

Машина, в которой он сидел – белый «Ситроен» – стояла на площадке для дальнобойных машин. Неподалеку вовсю дымил мангал, от аппетитного запаха хотелось есть.

– Погоди, Толик, кажется, и они сворачивают.

Толик пригладил седой ежик и выключил двигатель.

– Точно!

«Форд» заехал на стоянку, и подрывник подбежал к мангалу:

– Три порции, да побольше.

– Тут есть будете или с собой берете? – шашлычник застыл с двумя пластиковыми тарелками в руках.

– С собой.

Толик слушал доносившийся до него разговор. В сторону «Форда» открыто он не смотрел.

– Они здесь не надолго, едем! Дорога-то одна, все равно нас не объедут.

Парень на заднем сиденье, пригнувшись, принялся шептать в рацию, сообщая второй машине, что у шашлычной произошла задержка, но вскоре машины поедут. Белый «Ситроен» опередил «Форд» на целый километр. Лишь изредка можно было увидеть в зеркало заднего вида микроскопическую синюю точку на сером полотне дороги.

– Кто они такие? – позевывая, спросил Сашок – любитель нестандартной игры в карты.

– Хрен их знает! – пожал плечами Толик.

– Но ты держи с ними ухо востро. Парни, я смотрю, жизнью битые.

– Не по себе мне как-то, – признался молодой бандит, – боюсь я чужой смерти, крови не люблю. У меня от одного ее вида голова кружиться начинает.

– Я тоже таким поначалу был, – короткие седоватые волосы Толика перебирал ветер, – а потом придумал выход.

– Какой?

– Когда нажимаешь на спуск, думай о чем-нибудь приятном.

– Тяжело.

– А ты попробуй. Вспомни, как ты с женщиной целовался, вспомни, как первый раз деньги большие получил.

– Я никогда не получал больших денег.

– Значит, получишь.

– А ты о чем думаешь, когда в человека стреляешь?

Седовласый Толик блаженно усмехнулся:

– Я вспоминаю выпускной вечер, я тогда первый раз бабу в руках держал.

– Ты что? Я думал, у тебя с ними раньше отношения наладились.

– Это как у кого. У меня на выпускном вечере. Я сам ее и пригласить боялся, первая красавица в классе. Знаешь, такие бывают – отличница, но не зануда, не заучка. Смотришь на нее и чувствуешь, такая и выпить может, и под мужика лечь. И не я ее, а она меня на танец пригласила. В белом платье. В белых лаковых туфлях. – Толик полуприкрыл глаза, и губы его расплылись в блаженной улыбке, словно он ждал, что его вот-вот поцелует девочка из школьного прошлого.

– Белая, небось, с соломенными волосами?

– Нет, – губы вдруг из улыбки растянулись в ровную линию, – брюнетка жгучая. Потому и белое платье на ней смотрелось. Я, когда обнял ее в танце, понял, больше из рук ее не выпущу, пока не поцелую.

Парень захихикал, представив себе Толика, которого сам безумно боялся, в роли мальчишки на школьном выпускном балу.

– Тогда у меня сразу все и случилось впервые. И поцеловал, и. – Толик сглотнул слюну, – и переспал. Неумело, конечно, теперь-то я это совсем по-другому делаю.

– А потом?

– Что потом? – Толик хмыкнул. – Походили мы с ней неделю, и узнал я, что у нее парень есть старше меня. Подкараулил я ее возле подъезда, когда с ним возвращалась. Стою за водосточной трубой и на них смотрю, а они меня не замечают, целуются. Был бы тогда нож со мной, сразу бы в бок ему всадил. А тогда пошел с голыми руками.

– Так до конца выйти и побоялся?

– Нет, не хотел при ней. Понимал – бросится разнимать, слезы… А я женских слез не переношу. Дождался, пока он ее до квартиры довел, только он на крыльцо вышел, я у него на дороге и стал. Ну, думаю, сейчас я тебе морду расквашу.

– Расквасил?

Толик усмехнулся на этот раз грустной улыбкой.

– Я уже кулак занес, чтобы ударить, и тут наши взгляды встретились. Он даже руку не стал поднимать, чтобы удар отбить. Смотрю на него и понимаю, он уже мужчина, а я еще мальчишка. Вроде, и роста мы одного, и сил у нас одинаково, но он меня одним взглядом остановил и усмехнулся. У тебя такого никогда не было?

Парень задумался, поняв, что сейчас находится почти в аналогичной ситуации. Хоть и называет он своего напарника Толиком, но тот мужчина, а он, в общем, пацан зеленый, несмотря на то, что на полголовы его выше.

– И что, ты, Толик, до сих пор это помнишь?

– Сперва забылось, а после тридцати пяти вспомнилось. У мня тогда как раз первые седые волосы появляться стали.

– И что, помогает не думать о смерти?

– Помогает. Только есть еще одно условие: никогда не думай, за что человека убиваешь. Не твое это дело, выполняй работу, и все тут. Главное, эмоций поменьше иметь. Ни злости, ни ненависти. Стреляй, как по мишени в тире, и думай о приятном.

Впереди показался дорожный указатель, извещавший о том, что здесь кончается граница города.

– Ну вот, вызывай ребят по рации, сейчас действовать будем.

Парень на этот раз уже не так уверенно обходился с рацией – рука его немного дрожала. Седовласый Толик сбросил скорость, и разрыв между «Ситроеном» и «Фордом» начал сокращаться.

Следом за «Фордом» двигалась другая машина – достаточно потертый «БМВ». Чем ближе машины подъезжали к дамбе, ведущей на другой берег водохранилища, тем меньше становился разрыв между ними. До входа на дамбу дорога была довольно широкой. Когда же по сторонам замелькала вода, полотно сузилось – как всегда, у властей не хватало денег на реконструкцию.

«Ситроен» ехал не спеша, и «Форд» почти вплотную приблизился к нему. «БМВ» уже шел на обгон. Толик опустил руку в карман и достал тяжелый черный пистолет с длинным стволом. Подал его Сашку, только что беседовавшему с ним. Второй парень – молчаливый Шурик, уже опускал боковое стекло.

Толик нажал кнопку, и потолочный люк бесшумно открылся. В салон ворвался сильный, напоенный влагой ветер.

– Думай о приятном, – напутствовал Толик парня, который подался вперед, готовый по команде вынырнуть из люка.

«БМВ» поравнялся с «Фордом». Толик слегка тормознул. Водитель «Форда», не ожидавший такого маневра, резко нажал на педаль тормоза. Машину занесло, сидевших в ней людей бросило вперед.

Парень, как чертик из табакерки, выскочил из люка и, придерживаясь одной рукой за крышу автомобиля, принялся стрелять в лобовое стекло «Форда».

От первого выстрела стекло покрылось сеткой трещин, но еще не рассыпалось. От второго по капоту запрыгали мелкие кубики закаленного стекла. Высвободившуюся пластиковую пленку, соединявшую стекла, напором воздуха вбросило в салон.

И тут загромыхали выстрелы из «БМВ», шедшего рядом с «Фордом». «БМВ» отошел в сторону и рванул вперед. «Форд» еще катил по инерции, уже никем не управляемый. Обладатель золотого зуба выпустил из рук руль, и его голова, простреленная в двух местах, безвольно покачивалась на груди.

Единственным живым в машине оставался подрывник. Лишь только прозвучал первый выстрел, лишь только лобовое стекло покрылось паутиной трещин, он нырнул на пол и прикрыл голову руками. Он слышал, как пули вспарывают обивку сидений, ощущал на ладонях теплую, липкую жидкость и даже не сразу смог понять, своя это кровь или чужая, но боли пока не чувствовал. «Значит, чужая», – решил подрывник.

Что делать дальше, он не знал. Никогда прежде ему не приходилось попадать в такие передряги: он умел сам подложить мину, сам взорвать ее, отправить на тот свет другого человека. Однако к собственной смерти не готовился никогда.

«Форд» заскрежетал бампером по бетонному ограждению. Посыпались искры, и машина остановилась. Остановился и «Ситроен».

– Быстро! – скомандовал Толик и, пряча пистолет под полой куртки, бросился к замершей машине. На полусогнутых ногах он замер возле капота, переводя ствол пистолета с мертвого шофера на его неподвижного соседа.

Почти неслышно прозвучали выстрелы, он стрелял в головы. Глаза его при этом оставались задумчивыми, мужчина вспоминал первый поцелуй на школьном выпускном балу, и делал это, скорее, по привычке, чем по необходимости – стрелял-то он в трупы. Сашок – любитель расспрашивать, картинно держа пистолет наизготовку, заглянул в салон.

– Эй, тут еще один!

Толик, продолжая целиться в салон автомобиля, зашел с другой стороны и увидел лежащего на полу подрывника.

– У меня бомба! Бомба! – истерично закричал тот, поднимая руку, в которой сжал первое, что ему попалось в металлическом ящичке. – Если меня убьете, она взорвется!

Толик с сомнением посмотрел на черную пластиковую коробочку, в двух местах перетянутую изолентой. Третий бандит, посланный на ликвидацию группы киллеров – Шурик, стоял у «Ситроена», прижимая пистолет к животу, прикрывая его от посторонних глаз ладонью. В случае чего он должен был подстраховать.

– Вылезай, – бесцветным голосом сказал Толик, чуть заметно покачивая стволом пистолета.

Его напарник, молодой парень, распахнул дверцу «Форда» и поманил к себе подрывника. Тот вставал осторожно, будто и впрямь держал в руках бомбу, готовую вот-вот взорваться.

– Выстрелите, пальцы разожмутся. контакт. взрыв, – отрывисто говорил он.

– Ты нам не нужен, они были нужны, – спокойно сказал Толик, и даже его напарнику показалось, что эти слова – правда. – Поэтому стань у капота и стой спокойно. Смотри, не разожми пальцы, а то, чего доброго, сам взорвешься.

– В меня нельзя стрелять.

– Знаю. Посторожи-ка его, – Толик залез в машину и неторопливо принялся что-то искать в ней. Он отыскал пачку денег в кармане водителя, пачку в кармане его соседа. И, усмехнувшись, глянул на подрывника. Ногой раздвинул створки металлического ящичка. Там лежало несколько мотков цветных проводков, пара девятивольтных батареек и широкая катушка с клейкой лентой, какой обычно заклеивают картонные ящики с аппаратурой.

Он подхватил колечко ленты, подошел к подрывнику. Тот стоял с поднятыми руками. Толик преспокойно обыскал его карманы, извлек пачку долларов.

– Ты, я думаю, не против поделиться? Это все-таки меньше, чем жизнь.

Пока сбитый с толку подрывник пытался что-то ответить трясущимися губами, Толик больно сжал запястье его руки, в которой ничего не было.

– А теперь стой и не дергайся, – он протянул катушку скотча своему напарнику. – Замотай.

– Я сейчас пальцы разожму, взорвется все!

Подрывник пытался вырваться, но Толик держал крепко.

– Я и о твоей безопасности забочусь, – вкрадчиво говорил седовласый Толик.

– Я сейчас пальцы разожму!

– Разжимай, сам же и подорвешься.

Молодой бандит уже сноровисто накручивал на руке подрывника виток за витком клейкую ленту. Через пять секунд, если бы тот и хотел разжать пальцы, то уже не смог бы этого сделать.

– А теперь катись к черту!

Толик, продолжая сжимать запястье жертвы, подвел его к бетонному ограждению и резко толкнул вперед. Не удержав равновесие, подрывник рухнул на вымощенный бетонной плиткой откос и покатился к воде.

– Здесь глубоко? – успел спросить Толик.

– Не знаю, – пожал плечами его помощник.

Седовласый бандит вскинул пистолет и легко попал в голову катившегося к воде подрывника.

– Быть застреленным лучше, чем утонуть? – спросил он, не оборачиваясь.

– Не знаю. Я ни того, ни другого не пробовал.

Тело секунд десять покачалось на воде, а затем медленно ушло в глубину.

– И я не пробовал. А спросить у него сперва было рано, а теперь поздно.

Двоих других убитых даже не вытаскивали из автомобиля. Толик ловко, с одного удара каблуком сбил пробку с горловины бака и опустил туда длинную, скрученную в жгут тряпку. Затем немного вытянул ее назад – так, чтобы показалась часть, смоченная бензином, щелкнул зажигалкой и тут же бросился к «Ситроену». После того как он въехал на горку, сзади прогремел взрыв, сильный, на несколько секунд заложивший уши.

– Ты хоть видел, как она рванула? – поинтересовался Толик.

– Красиво, – признался парень. – Но ты знаешь, Толик, сколько я ни пробовал думать о приятном, не получалось.

– Значит, ты боялся.

– Может быть. А ты чего молчишь? – обратился он ко второму любителю поиграть в карты.

– А мне все равно, что и с кем случается, главное – не со мной.

– Вот ты-то, Шурик, плохо кончишь, – наставительно сказал Толик.

– Почему?

– Эмоции надо прятать лишь пока ты дело делаешь, а потом ты должен быть обыкновенным человеком, самым что ни на есть обыкновенным.

В Питер они возвращались уже другой дорогой, преодолев километров десять по уже подсохшему после дождя проселку. Лишь только замелькали первые дома, Толик стал коситься направо. У первого же телефона-автомата, он остановил машину и позвонил Боцману.

– Все в порядке. А главное – чисто и сухо, – засмеялся он.

Но смех Толика был не злобным. Он и в самом деле не испытывал никаких эмоций по отношению к тем, в чьем убийстве принимал участие, он всего лишь делал свою работу, может быть, грязную, неприятную, но дающую сносные средства к существованию. В отличие от других, он не глушил угрызения совести водкой, не баловался наркотиками.

Ему вполне хватало приятных воспоминаний о девочке в белом платье, о звуках вальса и о поцелуях на верхней площадке черной лестницы в здании школы. И сила его была в том, что он не боялся признаться в этом. Толик, как всякий мастер своего дела, довольно охотно делился профессиональными секретами с начинающими, наперед зная, что использовать их они не смогут, а значит, настоящей конкуренции ему не составят.

– Можешь порадовать заказчика, – бросил он в трубку.

– Отлично, – лениво ответил Боцман, – приезжайте к нам.

Когда белый «Ситроен» свернул в узкий проезд, ведущий к пятиэтажному, времен Хрущева дому, Толик, не моргнув глазом, серьезно сказал:

– Ребята, вы, конечно же, никаких денег в машине не видели…

– Да. – неуверенно ответил любитель игры в карты.

– А ты чего молчишь?

– Я вообще не понимаю, о чем идет речь.

– Да? – Толик чуть заметно усмехнулся.

– Конечно, только в том случае, если часть этих денег останется у меня.

– Никогда не проси у того, кто сильнее тебя. Бабки раскинем позже и по справедливости.

– Так поровну или по справедливости? – засмеялся более понятливый из молодых бандитов.

– Поровну никогда не бывает по справедливости.

– Это ты верно подметил. Но чтобы чувствовать себя спокойно, я всегда обижаю самого дорогого мне человека – себя. Разделим поровну. – И вновь ни улыбки, ни злости на лице Толика не было.

Боцман встретил их так же, как и предыдущую троицу – открыл двери прежде, чем раздался звонок. Ему даже на мгновение показалось, что это входят не его приятели, а те, нанятые в Москве киллеры. Хотя он твердо знал, если Толик сказал, что все в порядке, значит, той троицы среди живых днем с огнем не разыщешь.

На этот раз Боцман опростоволосился, Толик успел сесть на диван раньше него, а наглости согнать его не хватило. Не спеша, но и не смакуя детали, словно описывал обыкновенный технологический процесс, Толик пересказал все произошедшее на дороге. Сделав это, руками аккуратно пригладил короткие седые волосы и чуть заметно подмигнул молодым, мол, все приходит с опытом – и умение действовать, и умение говорить; есть мужики и есть пацаны, и ничего обидного в таком делении не существует, закон природы, против него не попрешь.

– Толик, с ними деньги были.

– Деньги? – бандит удивленно вскинул брови.

– Да. И ты это знал.

– Откуда? Ты мне, что ли, об этом сказал? А у них спрашивать времени не было.

– Ты что, не обыскивал их?

– Мне времени своего было жалко, да и зачем мне чужие деньги? Ребята, вам чужие деньги нужны?

– Толик, брось дурить, я же тебя знаю, ты своего никогда не упустишь.

– Ну, если ты меня знаешь, то зачем тогда спрашиваешь? Боцман, не будь дураком, я тебя им не считаю, и ты меня, пожалуйста, за идиота не держи.

– Ты хочешь сказать, деньги в машине сгорели?

– Это не я сказал, а ты. Я только свою работу выполнил, а инкассатором ни к кому не нанимался.

Боцман, зло сопя, смотрел в глаза Толику. Ни один, ни другой бандит не моргали, словно играли в детскую игру «гляделки» – кто кого пересмотрит. Первым не выдержал Боцман. Его веки дрогнули, а затем он часто-часто заморгал и принялся тереть глаза большими кулаками.

– Тебе со мной играть – лишняя трата времени. Я в школе всех в классе пересмотрел – и мальчишек, и девчонок. А потом принялся с учителями играть. Они урок объясняют, а я им в глаза смотрю.

– Ну, и как, получалось?

– Отлично, – усмехнулся Толик, – все подчистую проигрывали. Лишь только директор один на мой гипнотический взгляд не поддавался.

– Наверное, сильный мужик был?

– Я тоже так думал, – покачал головой Толик, – но потом выяснилось, у него зрение немногим лучше, чем у крота. Да и дураком он был полным, мыслей не то, что у тебя – их у тебя полная голова, – а у него ни одной в мозгу не было. Потому и не отводил взгляд, что не видел и думать не умел. Еще вопросы, Боцман, есть?

– Нарвешься ты когда-нибудь, Толик.

– Не ты первый мне это говоришь, а я до сих пор жив и здоров. И хочешь знать, почему? Потому что не принимаю близко к сердцу все, что слышу.

Боцман Толика недолюбливал за излишнюю независимость и умение выделяться среди других. Но тот имел на это право, он умел работать четко, без срывов, и как казалось Боцману, ему всегда везло. Какой бы безнадежной ни выглядела ситуация, он не пасовал.

Не любил Толика и Федор Павлович Петров. И когда жизнь наступала спокойная, подальше отодвигал его от себя. Но стоило удаче отвернуться, когда наступала черная полоса жизни, вот как сейчас, Петров мгновенно вспоминал о Толике, старался загладить прошлые обиды, заплатить то, что остался должен. Ему импонировала манера Толика не задавать вопросов. Он никогда не спрашивал, за что должны умереть люди.

Однажды, не удержавшись, Петров спросил у него:

– А тебе не интересно, за что ты убиваешь?

Толик тогда усмехнулся:

– Если убивают с холодным рассудком и без эмоций, то только за одну вещь.

– Ты хочешь сказать, за деньги?

– Именно. Муж может убить жену за то, что она ему изменила, жена – мужа, но сделают они это только в приступе ярости. Можно убить человека, обороняя себя, а я потому и профессионал, что действую без эмоций. Мне платят, я исполняю.

– А потом угрызения совести не мучают?

– Никогда. Во время отдыха я не думаю о работе, а во время работы не помышляю об отдыхе.

– Все, дело сделано, – развел руками Толик, которого многие порывались называть Толяном, но он тут же пресекал такие попытки. – Пока, Боцман.

Толик вышел из квартиры, и двое его подручных, в чем-то очень похожие молодые парни, шагнули за ним. Боцман прикрыл дверь и лишь тогда позволил себе выругаться в адрес гостей.

«Ну почему ему всегда везет? – подумал Боцман. – И бабы его любят, и друзей у него много. Посмотришь на него, сразу видно, прожженный проходимец, убийца, а улыбнется незнакомому человеку, и тот сразу тает. Нервы у него железные, – вздохнул Боцман. – Да, таких за деньги не купишь».

Мысль о деньгах, которые, скорее всего, достались Толику или, в худшем случае, сгорели в машине, была ему невыносима. Лишь к двум вещам в этой жизни Боцман относился трепетно: это были деньги и спиртное. Он бы никогда не сумел в здравом уме или трезвой памяти разорвать денежную банкноту или разбить полную бутылку водки.

А Толик один раз при нем это проделал, к тому же, не на спор, а просто так, чтобы доказать, что ему все нипочем. Память у Боцмана была избирательная. Он уже забыл многих из своих любовниц, забыл лица тех, кому его пришлось убить, но выражение лица Толика врезалось ему в память навечно – то выражение, которое он не мог постичь.

Толик преспокойно разорвал сперва надвое, а затем и на четыре части десятидолларовую банкноту, бросил на стол. А затем, взяв полную бутылку водки за горлышко, преспокойно ударил ею по перилам балкона. Тогда на его лице не дрогнул ни один мускул, он даже не моргнул, словно ему надели маску со стеклянными глазами.

«Его ничем не проймешь, ему, наверное, даже если иголки под ногти загонять, он не искривит губы, не втянет голову в плечи. Он не человек, он зверь, внешне такой же веселый и милый, как домашний кот. Но стоит появиться мыши, и он, играя, вонзит в нее когти. Однако если ему ничего не пообещают за убийство, он спокойно проводит возможную жертву взглядом. Интересно, – подумал Боцман, – а если бы ему заплатили, чтобы он убил меня или Петрова? Ясное дело, деньги ему должен дать не первый попавшийся человек, а тот, кому он верит. Убил бы! Ей богу, убил бы и даже ни на секунду не задумался!»

Толик сел за руль, дождался, пока его помощники усядутся сзади. Он даже не стал отъезжать от дома, зная, что Боцман не сможет с такого большого расстояния рассмотреть, чем они занимаются в машине. Вынул деньги, снял банковские бумажные кольца и, сложив все купюры в одну большую колоду, быстро принялся раскладывать их на три стопки. Он делал это, как умелый карточный игрок. Казалось, еще немного, и он отложит три банкноты карты в прикуп.

Молодые бандиты пристально следили за его движениями, замерев в нетерпении: раздаст он все деньги или половину сунет себе в карман. Колода таяла, вот уже осталась половина… треть… четверть.

Он раздал хрустящие бумажки все до единой, даже не смутившись тем, что поровну не получилось.

– Ну, вот, ребята, мы и заработали. Выбирайте, какая из стопок вам больше нравится.

У бандитов жадным блеском зажглись глаза, каждый хотел забрать себе ту стопку, в которой больше денег. Первым протянул руку более разговорчивый Сашок и чуть было не взял ту стопку, где денег было поменьше, но, пошевелив пальцами, перебрался к соседней. Хватать не спешил, время от времени заглядывая в стеклянные, холодные глаза Толика, и видел там лишь собственное отражение, эмоций там не просматривалось.

– Сашок, – вкрадчиво произнес Толик, – выбор всегда сделать трудно, даже если это всего лишь сотня баксов, которую ты сегодня пропьешь и вспомнишь о ней только завтра, да и то потому, что у тебя голова разболится. – Может, ты, Шурик, возьмешь первым?

Молчаливый молодой парень положил подбородок на спинку сиденья и от этого стал чем-то похож на большого пса.

– А что тут думать? – неожиданно громко сказал он. – Дают – бери, бьют – беги, – и тут же взял стопку денег побольше.

– Ты, Шурик, человек конченый, – ехидно резюмировал Толик.

– Почему?

– Если бы ты сумел переломить себя и взять меньшую пачку, то ты бы помнил об этом, наверное, всю жизнь, и тебе было бы что рассказать в компании.

Шурик призадумался. Он не мог понять, всерьез говорит Толик или шутит. Нутром он чуял, поступил правильно, а вот в голове уже было сомнение.

– Думай, думай, – Толик следил за рукой Сашка. – Кого-то из вас родители неправильно назвали Александром, вот и приходится называть одного Сашок, другого Шурик. Вам нельзя носить одинаковые имена, потому что вы поступаете по-разному.

– Я еще не выбрал, – напомнил Сашок.

– А я уже знаю, какую стопку ты возьмешь.

Сашок, уже было собравшийся взять приглянувшиеся ему деньги, вновь засомневался.

– Выбор должен быть мгновенным, – вновь принялся учить молодых бандитов Толик. – Если ты задумался, считай, пропал.

– Иногда и подумать надо.

– Думать надо до дела, после дела, даже во время можно думать, но никогда не следует думать вместо того, чтобы делать. Вот поэтому я всегда и говорю вам: не задумывайтесь о том, за что убиваете. Можешь, Сашок, больше не стараться, раз ты хоть немного задумался, значит, уже совершил ошибку, поэтому правильного выбора не сделаешь. Вот я беру, не думая, потому что все для себя решил заранее.

Он ладонями подбил с боков купюры ближайшей к нему кучки, выравнивая их, и, перегнув деньги пополам, сунул их в карман куртки.

Боцман, наверное, родился невезучим. Мало того, что его человек Цеп убил мента в порту, да еще пытался это скрыть, ему предстоял разнос от Петрова, хотя взрыв машины и ликвидация подрывников прошли относительно гладко.

Федор Павлович сидел в глубоком кресле, словно специально сделанном для него по заказу, в другое он мог бы и не влезть – так сильно расползлось его тело. Боцман уже рассказал, как произошла ликвидация, а о том, что милиция не успела пойти по горячим следам, Петров знал и без Боцмана.

Свои люди у него имелись и в управлении внутренних дел, и в ФСБ. Рассказав больше половины, Боцман сообразил, что именно у него спросит сейчас Петров. И это мерзкое предчувствие тут же испортило ему хорошее настроение.

– Это все хорошо, – не дал ему договорить Федор Павлович, – по-другому и быть не могло, раз уж мы послали Толика. Только почему ты молчишь, куда деньги подевались?

– Какие деньги? – неумело изобразил на лице непонимание Боцман.

– Которые мы этим уродам подрывникам заплатили.

– Аванс или вторая часть?

– Аванс, идиот, мы уже никогда у них забрать не сможем, а вот вторую часть ты должен был вернуть.

Боцман ощутил, как холодеют сперва кончики пальцев на ногах, а затем и ступни целиком. При этом ноги его мгновенно вспотели.

– Вы же, Федор Павлович, не говорили ни о каких деньгах.

– Я, Боцман, много о чем не говорю. Если я все мелочи в голове держать стану, то когда мне работать? Ты деньги им на руки давал, ты должен был позаботиться, чтобы они вернулись, – и Боцману показалось, что сейчас Петров протянет руку ладонью кверху. И, будь у него в этот момент в кармане деньги, он непременно их положил бы на неподвижно застывшую ладонь.

– Наверное, в машине сгорели или Толик забрал…

– Ты у него спрашивал?

Боцман опустил голову, почувствовав себя последним идиотом.

– Спрашивал.

– А я могу сказать заранее, прежде чем ты мне ответишь: Толик тебе сказал, что ни о каких деньгах знать не знает, если они, мол, и были, то сгорели вместе с трупами в машине.

– Правда, – не поднимая глаз, тихо согласился Боцман.

– А все потому, что это ты, урод, не сказал ему четко и ясно: у них деньги, ты их должен забрать и вернуть. И сейчас бы они преспокойно лежали у меня на столе.

– Извините, Федор Павлович, спешили, потому и забыл сказать.

– Как ты думаешь, Толик деньги прихватил, он-то о мелочах никогда не забывает?

– Думаю, прихватил. И если как следует его пацанов прижать, то они расколются, сдадут его.

Петров мелко засмеялся, и его тройной подбородок заходил ходуном. Смех уже смолк, а подбородок продолжал трястись, как трясется грудь у полной бабы, которая догнала-таки троллейбус, вскочила на заднюю площадку и никак не может отдышаться.

– Не сдадут они его никогда.

– Сдадут, – убежденно сказал Боцман, – я их прижму. У меня к каждому из них ключик найдется.

– Ключики у тебя, Боцман, может, и есть, но только левые. А вот Толик ключики правильные подобрал, могу вот эту руку дать на отсечение, что он с ними поровну поделился, чего бы ты никогда не сделал, – сказав это, Федор Павлович Петров тяжело задышал. Он сообразил, что не стоит в трудные времена ссориться с Боцманом, не стоит настраивать его против других людей. – Ладно, – он несильно стукнул кулаком по столу и издал что-то вроде одобрительного хрюканья, – ты, Боцман, мне в глаза смотри, а не себе под ноги. Что там у нас в порту?

Последнюю неделю Петров не позволял себе приезжать в порт, хотя дел накопилось по горло. Ведь официально он не являлся никем, не было там у него ни своей фирмы, ни кабинетика, хотя вместе с Короедовым он заправлял практически всеми левыми операциями. На долю официального начальства оставалась лишь мелочевка, которую Петрову было лень прибирать к своим рукам.

– В порту хреново, – передернул плечами Боцман и с усилием заставил себя посмотреть в маленькие глазки Петрова.

– Менты ищут?

– Не они одни, но и ФСБ.

– А я тебе что говорил? Смотри, если кого-нибудь из твоих людей возьмут, ты уж, Боцман, не церемонься.

– Не возьмут.

– Я сказал «если».

* * *

Толик довез парней до метро и, прежде чем выпустить из машины, напутствовал:

– Вы смотрите, ребята, особо не шикуйте. Последнее дело – шиковать.

Шурик подмигнул Сашку, мол, Толик мужик в возрасте, ему гулять не с руки, а мы с тобой можем и оттянуться вволю.

– Не волнуйся, все будет отлично.

– Я же вас знаю, – усмехнулся Толик, – вы только из моего поля зрения исчезнете, тут же вам дурь всякая в голову полезет. Вот ты, Сашок, например, что собираешься делать?

– Мы в кабак пойдем.

– Представляю. Сперва чинно, благородно, выпить закажете, поесть. А потом как надеретесь, так станете на сотки плевать и официанткам их на задницы клеить.

– Да никогда в жизни!

– Мой вам совет, ребята: идите по домам, деньги там оставьте, а с собой мелочишку российскими возьмите.

– Мы, Толик, аккуратно.

– Если не хотите домой заходить, можете деньги пока у меня оставить, чтобы зря не рисковать.

– Хорошо, – согласился Сашок, – я с Шуриком домой заеду, деньги у меня оставим и пойдем погуляем.

– Вот это разговор. Не хотелось бы мне, чтобы вас по глупости прихватили, – Толик помахал рукой и выехал в левый ряд.

И вновь на его лице не отразилось ни одной эмоции, словно сидит за рулем не человек, а манекен, посаженный инженерами завода-изготовителя для испытания автомобиля.

Машина въехала на территорию гаражей, которые растянулись вдоль железной дороги. Все ворота одинаковые, отличались лишь написанными масляной краской номерами. Машину Толик загнал в бокс, долго не возился. Захлопнул ворота, провернул в замке ключ и, бросив его в карман, зашагал, но не к выходу с территории, а к бетонному забору, выходящему на железнодорожное полотно. Как и в каждом заборе, каким бы высоким и крепким его ни строили, существовала дырка. Толик, придержав полу куртки, выбрался на волю.

Промчалась синяя электричка. Бандит перебежал пути и нырнул еще в один лаз, проделанный в заборе, но уже в другом. Гаражные массивы тянулись по обе стороны железнодорожного полотна. Несколько поворотов, привычных – Толик даже не смотрел на номера боксов, и вот уже новый ключ входит в замок. В глубине гаража стояли серые «Жигули», довольно старые, но ухоженные. На них Толик и поехал к воротам.

По дороге он пару раз кивнул знакомым, которые, естественно, не знали, ни кто он такой, ни чем занимается. Знали только, что человека с короткими седыми волосами зовут Толик, и бывает он в гаражах каждый день. Приезжает с утра, ставит машину, а вечером ее забирает. Мало ли какое занятие у человека? Может, проституток по ночам развозит, подрабатывая в какой-нибудь фирме, или просто таксует по ночному Питеру.

На серых «Жигулях» Толик и приехал домой. Если бы его жене сказали, что у него есть белый «Ситроен», она сильно удивилась бы. Еще больше она бы удивилась, узнав, что ее муж работает не в охране фирмы, а улаживает для Петрова многие дела, связанные с убийствами, похищениями и выбиванием денег.

Толик переступил порог, нежно поцеловал жену в щеку и тут же сказал:

– Проголодался я сегодня.

Жена поставила ужин на стол, рядом с тарелкой нашлось место и для рюмки с водкой из недопитой бутылки. Толик помногу не пил, бутылки ему хватало ровно на неделю. Каждый вечер за ужином он наливал себе две неполных рюмки, одну выпивал до еды, вторую после. Он сидел и вполуха слушал жену. Иногда невпопад отвечал, когда та интересовалась делами на его работе.

– Да, знаешь, сегодня груз новый прибыл, пришлось пломбы проверять. А там черт знает что делается! Пришлось представителей транспортников вызывать, таможня еще приехала.

Женщина вполне довольствовалась теми бессвязными отрывками, которые произносил Толик. А он сам тем временем смотрел на экран телевизора. Прошли новости, в них, конечно же, не обошли вниманием и взрыв машины Малютина, и то, что сегодня на дамбе, ведущей через водохранилище, обнаружили сгоревший «Форд» и два обгоревших трупа в нем.

Если в случае с гибелью милиционера в порту Малютин сумел договориться с журналистами, чтобы те молчали, то тут уже он оказался бессилен. Новости тянули не только на питерскую программу, но и на всероссийскую. А тут закон прост: кто первым сделал репортаж, тот и успел его продать.

Толик аккуратно резал ножом отбивную, клал мясо небольшими кусочками в рот. Он приучил себя к одинаковому поведению за кухонным столом и за столом в ресторане. И при этом сопоставлял факты. Долго раздумывать ему не пришлось.

Он вспомнил металлический ящичек, подрывника, зажавшего в руках пластиковую коробку и кричавшего, что это бомба. По всему выходило, что сегодня он с ребятами убрал бригаду киллеров, каких-нибудь залетных искателей удачи, нанятых Петровым для того, чтобы взорвать машину Малютина. «Так, – подумал Толик, – если бы Петров хотел убить Малютина, то сегодня тот взлетел бы на воздух. Значит, он хотел лишь сильно попугать московского представителя!»

* * *

Прошло уже два дня с того момента, как у Малютина поменяли номера служебного и городского телефонов – тех самых, что стояли на приставном столике в самом углу. На этот раз он сообщил его номер лишь родственникам и полковнику Барышеву. Однако такие тайны, как номер телефона, долго тайнами оставаться не могут. Ведь существуют телефонный мастер, который устанавливал аппарат, телефонная станция, наконец. Кто-то оплачивает номер, и если иметь доступ к счетам министерства связи, не так уж сложно вычислить нужного тебе абонента. На это времени нужно немного – день, два.

Малютин вздрогнул от телефонного звонка. Ему поменяли и аппарат, теперь он не звенел, а чирикал, словно зажатая в кулаке певчая птичка. «Меня нет», – сам себе сказал Малютин, но тут же понял бессмысленность подобного поведения. Ему не хотелось выглядеть трусом в собственных глазах. Уйти от ответа на звонок или на вопрос значило лишь оттянуть решение, а не приблизить его. «Тот, кто решил обороняться, уже проиграл, выигрывает только наступающий», – эту фразу Малютин любил повторять и тогда, когда оставался в одиночестве, и тогда, когда ему приходилось подбадривать коллег.

Телефон не смолкал, словно невидимый абонент знал, что хозяин у себя в кабинете и обязательно возьмет трубку, нужно лишь побольше настойчивости.

Непривычная по форме трубка неудобно легла в большую ладонь:

– Да, слушаю, – Малютин старался придать своему голосу как можно больше безразличия.

– Малютин, ты?

– Что надо?

– Нет, ты лучше подумай, что надо тебе. – Ты уже понял, что смерть шофера на твоей совести? Не дергался бы, остался бы парень жив, свадьбу справил бы через два месяца.

Такая осведомленность заставила Малютина содрогнуться. Даже он, которого Алексей возил каждый день, узнал о предстоящей свадьбе лишь неделю тому назад.

Не сдержавшись, он тяжело вздохнул:

– Слышу… понял.

– Но мало понять, нужно стать посговорчивее.

– Чего тебе надо?

– Другого шофера ты себе найдешь. И другую жену, может, тоже отыщешь, а вот другую дочку – вряд ли.

– Пошел ты!

– Я-то пошел, а ты останешься. Один останешься, совсем один.

Малютин прижал трубку к уху, крепко, до пронзительной боли.

– Если вы только посмеете. – зашептал он.

И тут связь оборвалась, и он не успел договорить своей угрозы. В ухо ему впивались острые, как осколки стекла, гудки. И тут впервые за все время, пока он занимался портом, Малютин ощутил, что слова, услышанные им, не пустые угрозы. Он подошел к той опасной черте, за которой уже невозможно договориться с врагами. Он понял это, а поняли ли они? Может, у них терпения немного больше? Может, они надеются, что его можно купить, запугать? «Им нужно показать, что я не испугался, что я не отступлю!»

Малютин положил трубку и даже не стал «напрягать» полковника Барышева, чтобы определить, откуда звонили. Знал, это бесполезно, сообщат, как в прошлый раз, что звонок поступил с квартирного телефона. Когда приедут на место, то окажется, стоит у кого-то в квартире дешевый радиотелефон, а во время звонка хозяина дома не было.

Малютин знал, как делаются такие звонки: едет машина вдоль улицы, останавливается около домов. Тот, которому надо позвонить, сидит на заднем сиденье и держит в руках трубку радиотелефона – какого-нибудь китайского, попроще, который работает без кодировки сигнала. Перебирает частоты, пока, наконец, частота его телефона не совпадет с частотой телефонной базы, установленной в квартире. Метод широко известный, но не ставший от этого менее популярным. Им в городе пользовались все кому не лень. Так можно позвонить в Нью-Йорк, в Тель-Авив и остаться при этом неизвестным.

«Еще немного, и я сойду с ума, – подумал Малютин. – Хватит сидеть в обороне, хватит с ними миндальничать. Я должен заставить их обороняться! – больше Малютин связи не доверял. Он с недоверием посмотрел даже на телефон-вертушку. – Я найду способ. Они действуют с размахом. А чем больше людей задействовано в махинациях, тем больше у них шансов проколоться. Я придумаю сито, сквозь которое просею все, что попадется в руки».

– Машину, – бросил он в селектор и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета.

Легкий плащ он надевал уже по дороге.

Полковник Барышев предложение Малютина встретил настороженно. Он-то придерживался мнения, что стоит еще немного повременить.

– Сколько можно ждать?! – пытался убедить полковника Малютин. – Они угрожали расправой моей дочери, жене!

– К ним приставлена охрана. Не преувеличивайте. Сказать можно что угодно, а в обиду их не дадут.

– Да? – усмехнулся Малютин кривой и нервной улыбкой. – Я уже понял: надо или наступать, или отказаться от этой затеи.

– Но вы представляете себе размах дела, которое предложили? Вы понимаете, что потом поднимется такой вой! Прокуратуру забросают жалобами, и на каждую жалобу придется отвечать.

– Победителей не судят, – напомнил Малютин. – Если мы сумеем найти зацепку, поймаем с десяток их людей и заставим их расколоться, нас уже ничто не остановит. Мы пересажаем их по одному. Когда становится горячо, люди сдают партнеров по преступлению. Деньги заставляют держаться вместе, а лиши ты одного из них денег, житейских благ, и он сломается.

– Теоретически это правильно, – вздохнул Барышев, – а вот в натуре.

– В натуре, в натуре. – передразнил его Малютин. – И ты уже переходишь на бандитский жаргон?

– Хорошо, я согласен. Резон в вашем предложении есть.

– Но только надо сделать так, чтобы никто из участников заранее не знал, что произойдет.

– Понятно, – наморщил лоб полковник. – Но если из вашей затеи ничего не выйдет, то отвечать придется мне.

– Тебя это пугает?

– Я не хочу, чтобы попытка сорвалась.

Глава 5

Катя Ершова сидела в кресле с влажными после душа волосами. Когда зазвонил телефон, она улыбнулась, словно предчувствовала – этот звонок наверняка принесет хорошие вести. Взяла трубку, не вставая с уютного мягкого кресла, медленно поднесла ее к уху и негромко произнесла:

– Алло!

– Добрый вечер, – услышала она голос, который не сразу узнала.

Если впервые слышишь человека по телефону, даже хорошо знакомого, того, с кем привык общаться в повседневной жизни, голос можно не узнать.

– Кто это? – спросила Катя.

– Илья.

– Ах, Илья! – воскликнула Ершова, и ее губы тронула легкая улыбка. – Здравствуй! Ну, как ты? Не дождался меня на этот раз?

– У меня появились неотложные дела, – произнес тот.

– Ну и как, справился с проблемами?

– Не совсем. Я чего звоню.

– Ну, и чего? – перехватив инициативу, спросила Ершова.

– У меня такое впечатление, что мы давно знаем друг друга.

– Серьезно?

– Да, серьезно, – сказал Илья.

– Как ты меня нашел?

– Если чего-то хочешь. Ты же мне оставила кое-какие координаты, а все остальное – дело техники.

– Ах, да, я забыла, кто ты такой.

– Вот я и решил воспользоваться предложением. Послушай, Катя, а может, поужинаем? Разопьем твою бутылку вина?

– Погоди, я подумаю. У меня голова мокрая.

– Ну, и что из того?

– Как-то я не привыкла ходить в гости с мокрой головой.

– Тогда я к тебе приеду?

– Ой, у меня не убрано, я не готова к тому, чтобы принимать гостей.

– А если я все-таки приеду? – уже более настойчиво предложил мужчина.

– Что ж, приезжай. Правда, я бы хотела лечь пораньше, все-таки перед дальней дорогой не помешает выспаться.

– Ты мне откроешь дверь?

– Конечно, открою, приезжай. Бог с ним, что у меня не убрано, что у меня влажные волосы. Сейчас включу фен. Знаешь, Илья, у меня дома хоть шаром покати, холодильник пуст, все спиртное выпито, а все съестное съедено – перед отъездом постаралась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.