# Алкоголик

Андрей Николаевич Воронин

В романе Андрея Воронина «Алкоголик» убедительно и образно показывается, как бизнес, замешанный на крови, не приносит ни радости, ни счастья. Жестокие разборки криминальных авторитетов с грязными политиканами в центре Москвы заканчиваются трагично для обеих сторон.

© Воронин А., 2014

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2014

* * *

## Глава 1. Полный абзац

Он сошел с электрички на пустой перрон и сразу поставил торчком воротник черной брезентовой куртки. Утро выдалось сырым и промозглым, в воздухе висел туман, густой, как молочный кисель, и такой же отвратительный. Он оседал мелкими каплями на волосах и одежде, оставляя на губах неприятный привкус мокрого железа. До восхода солнца оставалось еще добрых полчаса, и, хотя заморозков пока не предвиделось, по утрам уже было довольно прохладно, чтобы не сказать холодно.

Абзац облизал влажные от тумана губы, поморщился от железистого привкуса и сплюнул. Утренний холодок пробирал до костей, поскольку, выходя из дома, Абзац не сообразил одеться потеплее. Он знал, что день будет жарким, и как-то не подумал о том, что до наступления жары еще нужно дожить.

Засунув руки глубоко в карманы линялой штормовки, Абзац огляделся. Последние из его немногочисленных попутчиков уже спустились с перрона и успели раствориться в молочном киселе тумана. Туман проглотил их целиком, разом обрезав голоса и звуки шагов. Перрон был упакован в туман, как в сырую вату, и Абзацу были видны лишь проступавшие из этой мути станционные строения да грязно-зеленая стальная змея застывшей у перрона электрички. Потом двери вагонов закрылись с шипением и глухим стуком, электричка свистнула, взвыла, залязгала и уползла в туман, оставив Абзаца одного.

Абзац поправил лямки висевшего на правом плече рюкзака, в котором не было ничего, кроме полупустого пластмассового ведра, и неторопливо двинулся вдоль перрона в ту сторону, где смолкли голоса его попутчиков. Туман был ему на руку – по крайней мере, в данный момент.

Не останавливаясь, Абзац зябко поежился и пошевелил в карманах закоченевшими пальцами. Голова у него все еще слегка кружилась, под ложечкой неприятно посасывало, а перед глазами при каждом неосторожном движении плыли светящиеся цветные пятна. Состояние было знакомое и, в общем-то, привычное, но в сочетании с туманом, сыростью и холодом давало просто убийственный эффект: Абзацу казалось, что теперь эта похмельная муть останется с ним навсегда и он будет вечно блуждать в холодном тумане, пряча в отсыревших карманах окоченевшие ледышки.

В силу своих профессиональных занятий Абзац давно привык жить не сегодняшним днем, а каждой конкретной минутой. Какой смысл строить планы на завтра, если никакого завтра у тебя может просто не быть? Живи, пока живется, и, если в данный момент тебе кажется, что твоя жизнь лишена смысла, значит, она действительно его лишена. Через несколько секунд все может измениться, и смысл появится, но случится ли это на самом деле – никому не известно. Так что нечего суетиться и трепать себе нервы.

Абзац спустился с перрона по сырым бетонным ступенькам. Примерно на середине спуска его слегка качнуло, и он коснулся локтем мокрых железных перил. На линялом желто-зеленом брезенте рукава осталась темная мокрая полоса. «Плохо, – подумал Абзац. – Качает. Корабль наш упрямо качает крутая морская волна. Поднимет и снова бросает в бурлящую бездну она… Штормит, в общем. Но каковы стишки! Казалось бы, популярная песня, а как вдумаешься в слова. «На этой дубовой скорлупке железные люди плывут.» В море плывут, между прочим. Тьфу! Заржавеют и потонут, и на этом их морская служба закончится».

Он миновал игрушечный, в два окна, кирпичный домик путевого обходчика, окруженный таким же миниатюрным садиком с десятком плодовых деревьев, и вошел в лес. Здесь запах железа и мокрых шпал наконец-то исчез, уступив место пьянящему аромату хвои, мокрой древесной коры и грибной прели. Абзац вдохнул этот свежий запах полной грудью, и голова у него закружилась так, что он был вынужден сделать остановку и переждать приступ.

Когда мельтешение цветных пятен перед глазами прекратилось, он осторожно перевел дыхание и укоризненно покачал головой. Пожалуй, накануне ему не стоило заводить дело так далеко. Это было не первое похмелье в его жизни, и притом далеко не самое тяжелое, но он впервые потерял контроль до такой степени, что позволил себе выйти в подобном состоянии на работу. Хорошо еще, что не проспал.

Он честно попытался припомнить подробности вчерашнего вечера, но они тонули в тумане гораздо более густом, нежели тот, что ленивыми серыми прядями стелился над лесной дорогой. Он отчетливо помнил, как по пути домой завернул в свой любимый бар на Сивцевом Вражке, чтобы на скорую руку пропустить пару стаканчиков. Кажется, он обсуждал с барменом Игорьком последние новости из Чечни, хотя уже тысячу раз обещал себе не говорить и даже не думать на эту тему. Как всегда, они крепко поспорили, и Абзацу потребовалось все его красноречие, чтобы если не переубедить упрямого бармена, то хотя бы заставить его замолчать. По натуре Абзац был не слишком разговорчив, особенно в трезвом виде, так что его красноречие нуждалось в постоянной подпитке. Судя по его теперешнему состоянию, «подпитки» было хоть отбавляй, и сколько он ни напрягал память, ему так и не удалось вспомнить, чем закончился спор и как он вообще попал домой. Вспоминалась стойка бара – какая-то совершенно незнакомая стойка, за которой он никогда прежде не сидел, – пьяная, в дым растрепанная шлюха на соседнем табурете, горько и бессмысленно глядящая в перепачканный губной помадой пустой стакан с тающими на дне кубиками льда, болтливый жуликоватый таксист и – почему-то – заставленная разнокалиберными бутылками витрина круглосуточного продуктового магазина. Кажется, именно там, в магазине, ему удалось избавиться от белобрысой шлюхи, которой он уже успел признаться в любви и даже предложить руку и сердце. Видимо, у него по какой-то причине случилось временное прояснение, и он смылся от своей избранницы, оставив ее скандалить с продавщицей и набежавшим охранником.

Абзац попытался с досады сплюнуть, но слюны во рту не оказалось. Он вынул из кармана правую руку и поднес ее к лицу, растопырив пальцы. Рука заметно дрожала. Это было не просто плохо, а чертовски плохо. Пытаться выполнить работу в таком состоянии было смерти подобно. Разумеется, против его «болезни» существовало проверенное веками народное средство, но Абзац давным-давно принял твердое решение ни при каких обстоятельствах не пить на работе и придерживался этого правила всю свою сознательную жизнь.

Рука, которую он все еще держал перед глазами, помимо воли скользнула за пазуху и нащупала там некий плоский, удобно изогнутый предмет. Пальцы коснулись нагретой теплом его тела тисненой телячьей кожи и любовно сомкнулись на прикрытом винтовой пробкой горлышке. Абзац вздохнул и снова покачал головой. Все когда-нибудь происходит впервые. Выходя из дома, он отлично понимал, что этот момент наступит, иначе зачем ему понадобилось брать с собой фляжку? И потом, в таком состоянии он наверняка завалит дело, каким бы пустяковым оно ни казалось.

– Какого дьявола? – вслух сказал Абзац. – Муки совести у него, видите ли. Алкаш чертов.

Сырой туман проглотил его слова, которые упали в сырую ватную тишину, как камешки в стоячую воду, и исчезли в ней без следа. Абзац вытащил из-за пазухи плоскую флягу, обтянутую тонкой тисненой кожей, решительно свинтил колпачок и, зажмурившись от приятных предвкушений, сделал первый за сегодняшнее утро глоток.

Это оказалось даже лучше, чем он думал. Отдающий дубовой бочкой жидкий огонь обжег гортань и пылающей струйкой потек вниз по пересохшему пищеводу, распространяя по всему телу приятное тепло. Озноб и противная похмельная дрожь исчезли словно по волшебству, плясавшие перед глазами огненные круги погасли. Абзац втянул ноздрями сырой лесной воздух и, не успев остановить себя, сделал еще один основательный глоток из фляжки, на сей раз надолго задержав виски во рту, чтобы не потерять ни капли удовольствия.

Абзац утер тыльной стороной ладони заслезившиеся глаза и усилием воли заставил себя завинтить фляжку. Фляжка у него была богатая, с тонкой отделкой, и совершенно не вязалась с резиновыми сапогами, засаленной кепкой, сильновытянутыми на коленях черными джинсами и старым рюкзаком. Впрочем, в облик Абзаца не вписывался и нарочито скромный наряд грибника, и обшитая кожей никелированная стальная фляжка, и обманчиво простая на вид серебряная зажигалка, которую он вынул из кармана джинсов вместе с пачкой «Мальборо». Люди с внешностью Абзаца обычно не ходят по грибы и очень редко пользуются услугами общественного транспорта. Как правило, такие люди перемещаются в пространстве, сидя за рулем новенькой иномарки, и одеваются в самых дорогих и престижных бутиках.

Единственное, что его все же отличало от завсегдатаев роскошных бутиков, так это его приверженность черному цвету. Как правило, он покупал модные черные рубашки и джинсы, носил черные куртки, а в прохладную погоду – длинный черный плащ с неизменной черной шляпой.

Закуривая, Абзац ухмыльнулся. Он отлично знал, что внешность в некоторых случаях выдает его с головой, но ничего не мог с этим поделать. Соблюдать хорошую физическую форму и содержать себя в чистоте было естественно, как дыхание. Как-то раз, выполняя деликатное поручение, которое требовало изменения имиджа, он не брился целую неделю, но это привело только к тому, что он стал как две капли воды похож на бродягу-супермена из рекламы сигарет «Кэмел», и женщины, вниманием которых он и так был не обделен, стали липнуть к нему как мухи. Кроме того, отрастающая борода немилосердно чесалась, и Абзац поспешил сбрить ее.

И только одно он мог бы при желании изменить в своем внешнем облике – прическу. Волосы у Абзаца были густые, иссиня-черные, прямые, как у индейца, и такие же длинные. Он собирал их в конский хвост на затылке, перевязывая черным кожаным шнурком, еще с полузабытых институтских времен. То, что было хорошо в семнадцать лет, было неуместно в тридцать восемь, но Абзац спокойно игнорировал полунасмешливые взгляды людей, с которыми ему приходилось общаться. Его прическа не была данью моде и не имела никакого отношения к тактике завлекания в свои сети представительниц прекрасного пола. Просто ему нравилось носить длинные волосы, и он их носил, хотя конский хвост был тем, что на милицейском сленге называется «особой приметой». Что же касается косых взглядов и насмешливых реплик, то в Москве было очень мало людей, которые могли позволить себе высказать Абзацу в глаза свое мнение о его прическе. Помимо длинных волос, у Абзаца имелись широкие плечи, сильные руки с красивыми длинными пальцами, твердо очерченный подбородок и выразительные серые глаза, работавшие лучше любого дальномера. Эти глаза безошибочно находили цель, умелые руки привычно наводили на нее оружие, а длинный и сильный указательный палец с безупречно ухоженным ногтем без малейшего колебания нажимал на спусковой крючок. Из вороненого ствола выплескивалось пламя, пуля отправлялась в полет по точно рассчитанной траектории и безошибочно ложилась в яблочко. Точка. Абзац.

Он уже не помнил, кто придумал эту кличку, которая в девяноста процентах случаев заменяла ему имя. Людей, которые знали, как его зовут на самом деле, можно было пересчитать по пальцам, и все они были уверены, что его давным-давно нет в живых. Иногда, особенно с похмелья, Абзац подолгу ломал голову, пытаясь припомнить свое настоящее имя, и это удавалось ему не всегда. Это раздражало его, он включал стерео, и под звуки незабвенных «Битлз» имя само собой проступало в мозгу, как переводная картинка или проявляющаяся полароидная фотография: Олег. Олег Андреевич, если быть точным. Олег Андреевич Шкабров, уроженец города Ленинграда, ныне Санкт-Петербурга, блудный сын полковника внешней разведки и научного сотрудника Эрмитажа. Научным сотрудником была мама Олега Андреевича, которая умерла от рака в начале девяностых. Полковник внешней разведки Шкабров бесследно сгинул в одной из своих таинственных командировок тремя годами раньше, так что теперь Абзацу некого было стесняться и не на кого оглядываться. Каждый выживает как умеет – эта истина справедлива для всех, и в особенности для одиноких мужчин тридцати восьми лет от роду.

Зажав в углу рта тлеющую сигарету, Абзац нерешительно повертел в руке флягу и сунул ее за пазуху. В конце концов, он приехал сюда не дышать свежим воздухом и предаваться воспоминаниям в обнимку с флягой.

Он поддал локтем сползающий рюкзак и решительно зашагал по заросшей травой колее, не обращая внимания на мелькавшие по обочинам дороги шляпки грибов. Лето выдалось богатым на грибы. Боровиками и подосиновиками торговали в городе на каждом углу, и на вокзалах было не протолкнуться от навьюченных пластиковыми ведрами и плетеными корзинами скверно одетых людей, которые хвастались друг перед другом своими трофеями. Абзац был горожанином до мозга костей, и идея употреблять в пищу нечто, никогда не подвергавшееся обработке в фабричных условиях, не упакованное в целлофан, не прошедшее санитарный контроль, не взвешенное и, главное, не оплаченное наличными, а просто подобранное с земли посреди леса, вызывала в нем брезгливое недоумение.

Он миновал участок сырого и заболоченного смешанного леса, где под ногами чавкала жирная черная грязь, а воздух звенел от комарья, прошел через березовую рощу и оказался в сухом сосновом бору. Дорога стала твердой, подошвы резиновых сапог стучали по ней, как по дощатому полу. Туман как-то незаметно исчез, а через несколько минут взошло солнце, сразу потеплело, и Абзац расстегнул штормовку. Лежавшая во внутреннем кармане фляга заманчиво булькала при каждом шаге. Абзац решительно двигался к намеченной цели, не обращая на это бульканье внимания, но игнорировать усиливающуюся жажду становилось все труднее.

С запоздалым раскаянием Абзац подумал, что ему ничего не стоило наполнить флягу не виски, а обыкновенной водой из-под крана. Тогда к фляжке можно было бы прикладываться хоть каждые пять минут, утоляя жажду и вдобавок теша себя иллюзией, что пьешь не банальную Н2О, а что-нибудь позабористее. Впрочем, ему было хорошо известно, что таким примитивным способом организм не проведешь. Пересохшая гортань требовала не хлорированной водопроводной водицы и не той жалкой пары глотков, которой он пытался обмануть похмелье. По мере того как солнце карабкалось вверх по белесому от остатков тумана небу, жажда Абзаца усиливалась, становясь нестерпимой. Он знал, что эта жажда живет не столько в гортани, сколько в отравленном спиртовыми парами мозгу, но легче ему от этого не становилось, похмелье наваливалось на него с новой силой.

Углядев справа от дороги сухой сосновый пень, Абзац сошел на обочину и со вздохом облегчения опустился на шершавый, уже успевший потемнеть от непогоды теплый срез.

– Сяду на пенек, съем пирожок, – с иронией пробормотал он, вынимая из-за пазухи фляжку.

После трех хороших глотков ему полегчало. «Ничего страшного, – успокоил он себя, убирая фляжку на место и закуривая сигарету. – Правил без исключений не бывает. Зато теперь я в полном порядке и могу подстрелить на лету комара. Может быть, среди публики есть желающие проверить это утверждение? Нет желающих? Что ж, я почему-то так и думал. Значит, нечего тыкать мне в нос своими правилами. Тем более что это мои правила, а не ваши. Я их сам придумал. Хочу – выполняю, а не хочу – не выполняю. Вопросы? Нет вопросов. Ну и правильно. Ваше здоровье!»

Фляга каким-то непостижимым образом снова оказалась у него в руке. Абзац пожал плечами, вынул изо рта сигарету и глотнул виски за здоровье присутствующих.

Через сорок минут он добрался до места, сделав по дороге еще одну коротенькую остановку. Самочувствие у него было просто отличное, настроение как-то незаметно поднялось. В голубом небе вовсю сияло солнце, все вокруг было желтое, зеленое, медно-рыжее, сверкающее и жизнерадостное. Где-то стучал дятел, свистели невидимые пичуги, разогретый воздух пах хвоей и живичным скипидаром. Становилось жарко. Абзац снял тяжелую штормовку и затолкал ее под лямку рюкзака, предусмотрительно засунув изрядно полегчавшую фляжку за пояс. Он чувствовал себя способным своротить горы и никак не мог взять в толк, почему до сих пор истязал себя, придерживаясь каких-то нелепых правил. Не пить на работе. Да такую чушь можно было придумать только на трезвую голову! А на трезвую голову, если хотите знать, в наше время думать противопоказано.

Впереди уже в течение долгого времени что-то шумело. Этот шум напоминал звук пробегающего по верхушкам деревьев сильного порывистого ветра. Задумавшись, Абзац не обратил на этот звук никакого внимания и был очень удивлен, когда, продравшись сквозь густые заросли молодого и очень колючего сосняка, с ходу вывалился прямо на горячий асфальт шоссе. Мимо, обдав его тугим пыльным ветром, пронесся тяжелый грузовик. Абзац спохватился, тряхнул головой и, отпустив короткое ругательство, вернулся в колючие заросли.

Он попятился, окончательно спрятавшись в сосняке, и огляделся по сторонам, пытаясь скрыть смущение. Виски в жару, похоже, сыграли с ним злую шутку, заставив напрочь забыть о деле. Это была очень опасная забывчивость. На мгновение Абзацу стало неуютно, словно разгоряченного тела вдруг коснулась струя ледяного сквозняка. Впрочем, он сразу успокоился, увидев справа, в каких-нибудь трех метрах от себя, неглубокую рытвину. Рытвина напоминала одиночный окопчик для стрельбы из положения лежа и была доверху завалена сухим хворостом с рыжими метелками прошлогодней сосновой хвои. Эта находка неопровержимо доказывала, что он способен придерживаться заранее разработанного плана в любом состоянии – хоть трезвый, хоть пьяный. Да и дело-то ему предстояло пустяковое – прижать к ногтю гниду, до которой до сих пор как-то не дошли руки.

Он снова натянул штормовку, чтобы сосновые ветки не полосовали оголенные до плеча руки и не кололись через тонкую черную майку. Рюкзак он поставил в сторонке, после чего, присев, собрал в охапку хворост и выволок его из рытвины. Под хворостом обнаружился продолговатый сверток из мешковины, обернутый для надежности полиэтиленом и перетянутый в нескольких местах клейкой лентой. Абзац уже протянул руку, чтобы взять сверток, но вовремя спохватился и вынул из кармана прозрачные пластиковые перчатки, купленные накануне на бензоколонке.

Солнце пригревало все сильнее, в тяжелой штормовке было жарко. Воздух в сосняке, казалось, превратился в густую горячую канифоль. Во рту у Абзаца снова пересохло. Откуда-то налетела приставучая мелкая мошкара и принялась липнуть к потному лицу. Разрезая клейкую ленту перочинным ножом, Абзац вспомнил, что поначалу намеревался шлепнуть своего клиента в театре, до которого тот был большим охотником. Но, помимо клиента, в деле фигурировал еще и заказчик, который хотел, чтобы происшествие имело вид несчастного случая. Засевшую в черепе пулю трудно было бы списать на несчастный случай, и Абзацу пришлось пойти на эту утомительную прогулку по Подмосковью.

Он аккуратно свернул шуршащий пластик и размотал мешковину, под которой обнаружилась мелкокалиберная винтовка с оптическим прицелом. Это было несерьезное оружие, слишком легкое для стрельбы на дальние дистанции и недостаточно скорострельное для ближнего боя. Однако большего в данном случае не требовалось. Абзацу был нужен один-единственный точный выстрел, и он не сомневался, что сумеет его сделать, потому что был профессионалом.

Из рытвины открывался отличный вид на шоссе – вернее, на его небольшой отрезок перед самым мостом. Мост был перекинут через широкий и глубокий бетонированный ров, по дну которого текла ленивая струйка грязноватой воды. Ажурные бетонные перила моста не выглядели слишком прочными. Потерявший управление на большой скорости шестисотый «мерседес» должен был пройти сквозь них, как пуля сквозь картон, и красиво, как в кино, воткнуться своей широкой мордой в бетонный откос. После такой аварии живых в машине не останется, а организовать ее проще пареной репы: достаточно в точно рассчитанный момент прострелить переднее колесо. Покрышка разлетится в клочья, и клиент перед смертью успеет насладиться восхитительным чувством свободного полета. Искать пулю никому не придет в голову, а если даже и придет, то черта с два они ее найдут здесь – на лоне природы, среди травы, камней, деревьев и песка… Хмурый инспектор ГИБДД составит акт о несчастном случае, и это будет то, что требовалось доказать.

Абзац улегся поудобнее, пристроив винтовку у локтя, и стал смотреть на дорогу, делая вид, что не замечает, как слипаются веки. На дороге не было ничего интересного. Сначала в сторону Москвы, громыхая железными бортами, проехал пустой фургон для перевозки скота, за которым тянулась волна отвратительного запаха. Через десять минут в противоположном направлении, приседая на ухабах, просвистела приземистая «ауди», прозванная в народе «щукой» за длинный узкий капот. Она была нагружена так, что чуть не задевала асфальт выхлопной трубой. Со своего наблюдательного поста Абзац разглядел, что ее заднее сиденье до самой крыши завалено туго набитыми клетчатыми сумками и какими-то картонными ящиками. Вслед за «ауди» протарахтел мотоциклист в просторном брезентовом плаще и архаичном красном шлеме, похожем на божью коровку. От нечего делать Абзац поймал этот шлем в перекрестие оптического прицела, проводил его стволом винтовки до самого моста и негромко сказал «бах!», когда древний «Днепр» с коляской въехал на мост.

Как всегда во время работы, Абзац был абсолютно спокоен. Перспектива одним выстрелом отправить в мир иной сразу несколько человек его нисколько не беспокоила, словно речь шла не о людях, а о надоедливых насекомых наподобие мошек, которые продолжали бестолково мельтешить у него перед глазами. Собственно, иного отношения эти люди и не заслуживали. Пользы от них было гораздо меньше, чем от мошек, зато вреда они приносили больше, чем любое стихийное бедствие. Абзац был специалистом высокого класса и мог сам выбирать себе клиентов. Он никогда не спускал курок, не убедившись предварительно в том, что на мушке у него стопроцентная мразь, со смертью которой мир изменится к лучшему. Некоторые считали такой подход наивным, кое-кто полагал, что Абзац просто зажрался и слишком много о себе воображает, но сам Олег Шкабров по кличке Абзац не придавал этим мнениям никакого значения. Его принципы были его личным делом, как и его прическа, а соваться в свои личные дела Абзац не позволял никому, даже маме, когда та еще была жива.

Сам он считал свою позицию единственно правильной. Авторы «Декларации о правах человека» не ошибались, утверждая, что каждый человек рождается свободным и обладает при этом равными правами со всеми окружающими его людьми. Другое дело, что из этого совершенно справедливого утверждения были сделаны абсолютно неправильные выводы. Ключевым здесь было слово «рождается». Все мы рождаемся одинаковыми, вопрос в том, какими мы становимся. Кое-кому было бы лучше умереть во время родов, но эти люди продолжали жить и губить жизни других людей, которым и в подметки не годились. Здесь была какая-то ужасная ошибка, и судьба Олега Шкаброва сложилась так, что исправление этой ошибки стало главным делом его жизни.

Он посмотрел на часы. Времени у него в запасе оставалось навалом – целых тридцать пять минут. Клиент был точен, как швейцарский хронометр, по его передвижениям можно было сверять часы. Через тридцать пять минут плюс-минус минута из-за поворота вынырнет сверкающий черный «мерс», под завязку набитый негодяями, и выйдет на короткую финишную прямую, в конце которой его будет поджидать вечность. Вечность уже была здесь, надежно закупоренная в цилиндрической латунной гильзе, готовая вырваться из длинного черного ствола и поставить точку в затянувшейся карьере бизнесмена и политика, любившего армянский коньяк, финскую баню и русских манекенщиц.

Абзац дружески похлопал ладонью по затвору винтовки, перевернулся на спину и закурил. Мошкары вокруг сразу поубавилось. Он закрыл глаза, на ощупь отвинтил колпачок фляги и сделал экономный глоток. Он знал, что пить больше не следует, но верил в то, что все будет хорошо. Ему подумалось, что сопляк, впервые севший за руль мощного автомобиля, одержим такой же верой, когда до самого пола утапливает податливую педаль акселератора. И кретин, упрямо карабкающийся вверх по обледенелому отвесному склону, на котором угробилось уже несколько поколений профессиональных скалолазов, тоже верит в свою удачу до тех самых пор, пока его нога не сорвется со скользкого уступа.

«Каждый из нас до смешного уверен в собственной исключительности, – подумал Шкабров, медленно затягиваясь сигаретой. – Каждый верит, что над его головой простерта некая невидимая длань, хранящая его от бед и помогающая справиться с последствиями совершенных глупостей. Большинство из нас даже не успевает как следует удивиться, обнаружив, что никакой длани над нами нет, а есть лишь огромный вентилятор, на который рано или поздно опрокидывается не менее огромный чан с дерьмом.»

Он приоткрыл один глаз и посмотрел вверх, словно и в самом деле рассчитывая увидеть над своей головой то, о чем только что подумал. Но ни вентиляторов, ни призрачных ладоней над ним не обнаружилось, кроме голубого неба с легкими клочьями перистых облаков да мерно раскачивающихся сосновых ветвей.

– Эй, там, наверху, – негромко позвал Абзац, салютуя флягой, – дернуть не желаешь?

Небеса равнодушно промолчали, и Шкабров выпил сам. Завинчивая флягу, он заметил, что та сделалась совсем легкой. На дне плескалось глотка три, не больше.

– Ты, главное, не бойся, – снова обратился он к небу. – В смысле, не переживай. Я все сделаю в лучшем виде. А может, споем? Что-нибудь из «битлов», а? Как тебе нравится «Мистер постмен»?

Снова не дождавшись ответа, он полез в карман за сигаретами и с удивлением обнаружил, что в левой руке у него слабо дымится истлевший до самого фильтра окурок. Абзац присвистнул. «А ведь дело швах, – подумал он. – Похоже, я уже порядочно набрался. Все забываю, а главное, уже начал разговаривать с заоблачными сферами. Скоро начну петь «Мистера постмена» и доказывать всем, что Маккартни – просто хитрый паразит, присосавшийся к нашей памяти и сколотивший себе на этом капиталец. Нет, в самом деле, каков наглец!»

Он ощутил внутри сознания неприятное царапанье, словно там, в самой глубине мозга, сидела какая-то заноза. Что-то не давало ему покоя, что-то, связанное с этим сосновым лесом и временем. Помнится, у него было тридцать пять минут свободного времени, а потом. Что же потом?

Он рывком сел, бросил короткий взгляд на часы и резко развернулся на сто восемьдесят градусов, встав на одно колено и безотчетным движением схватившись за винтовку. В самое последнее мгновение его внутренний сторож поднял тревогу, заставив вспомнить, зачем он явился в этот лес. К сожалению, было поздно: черный «мерседес» был уже здесь. Он промелькнул мимо на огромной скорости – сверкающий, приземистый – и влетел на мост.

Для Абзаца это стремительное, длившееся не больше двух секунд движение выглядело как серия последовательно демонстрируемых цветных слайдов. Он даже слышал короткие щелчки, которыми сопровождалась смена кадров. Его взгляд превратился в дальномер, в мозгу бешено запрыгали светящиеся цифры, отсчитывая тысячные доли секунды. Руки плавно вскинули к плечу винтовку, большой палец толкнул рычажок затвора. Абзац видел, что безнадежно опоздал, но все-таки выстрелил и увидел, как пуля, которая должна была прострелить переднее колесо, пробила отверстие в тонированном стекле задней дверцы.

«Мерседес» резко затормозил, прошел несколько метров юзом, оставляя на асфальте дымящиеся черные следы, и замер посреди моста, развернувшись поперек дороги. Его дверцы распахнулись, и на асфальт, пригибаясь, выскочили трое охранников в белых рубашках и строгих черных брюках. Все трое щеголяли в галстуках, и именно галстуки почему-то взбесили Шкаброва больше всего. «Интеллигенты хреновы, – зло подумал он, передергивая затвор. – Только пенсне для полноты картины не хватает.»

«Интеллигенты» засели за бетонными перилами моста и открыли огонь. Абзац удивился: охранники палили наугад, но пули при этом ложились в опасной близости от его укрытия, словно он их притягивал. Он нервно затянулся сигаретой, выпустил дым через ноздри, и немедленно на него обрушился целый шквал свинца. Один выстрел был нацелен так точно, что пуля ударила в винтовку, едва не вырвав ее из рук. Шкабров зашипел от боли в пальцах и моментально протрезвел. Он выплюнул сигарету и поспешно упал на живот, вдавив тлеющий бычок в песок левым локтем.

– Кр-р-ретин, – прорычал он. – Пьяная тварь, философ доморощенный.

Охранники, прикрывая друг друга огнем и прячась за перилами моста, начали короткими перебежками продвигаться к его убежищу. Вокруг фонтанами взлетал песок пополам с прошлогодней сухой хвоей, сверху сыпалась кора и сбитые пулями ветки. Как на грех, дорога была пуста, словно дело происходило не в сотне километров от Москвы, а в глухой зауральской тайге. «А как было бы здорово, – подумал Шкабров, – если бы сейчас из-за поворота выскочила груженая фура и протаранила эту немецкую жестянку!»

Он прицелился и выстрелил. Неосторожно высунувшийся из-за перил охранник с размаху хлопнул себя ладонью по лбу, словно убивая комара, и исчез из виду. Абзац толкнул большим пальцем рычажок затвора и поймал в перекрестие прицела треугольник рубашки, белевший в фигурном просвете бетонных перил. Он увидел, что попал – в белоснежной ткани появилось темное рваное отверстие, – и повел стволом винтовки, отыскивая новую цель.

Мишень обнаружилась сразу. Широколицый крепыш с ненатурально белыми волосами и розовой кожей, присев за перилами, торопливо вставлял рожок в автомат Калашникова. Похожий на длинноносого комара автомат был утяжелен уродливым горбом подствольного гранатомета, и Шкабров понял, что дело зашло далеко. Клиент был слишком хорошо подготовлен к неожиданностям и не брезговал применением тяжелой артиллерии. Это было немного странно для легального бизнесмена и набирающего силу политика, но сейчас Абзацу было не до разгадывания шарад. Он поймал в перекрестие прицела голову автоматчика и спустил курок.

Выстрела не последовало. Абзац передернул затвор и снова нажал на спусковой крючок, уже понимая, что из этого ничего не выйдет. Только теперь он вспомнил, что в магазине его винтовки было всего три патрона. Поначалу он намеревался ограничиться одним, чтобы не было соблазна ввязаться в перестрелку, но все-таки взял три штуки на всякий пожарный случай.

Автоматчик открыл огонь. Шкабров увидел, как под прикрытием этого свинцового шквала охранник, которого он ранил своим последним выстрелом, довольно бодро передвигается в его направлении, держа наготове пистолет.

– Т-твою мать, – с чувством сказал Шкабров и, отбросив ставшую бесполезной винтовку, начал по-пластунски пятиться назад.

В последний момент он вспомнил о фляге и потянулся было за ней, но та, как живая, ни с того ни с сего подпрыгнула в воздух и отскочила на добрых полтора метра в сторону. Она упала на кучу хвороста боком, так что Абзац мог в полной мере насладиться зрелищем аккуратного сквозного отверстия, расположенного точно по центру фляги.

– В яблочко, – пробормотал он. – Полный абзац!

Пятясь, он отполз еще на несколько метров, а потом, развернувшись, вскочил и бросился бежать петляющим заячьим зигзагом, с каждым шагом удаляясь от шоссе и кланяясь пролетающим над головой шальным пулям. Вскоре стрельба прекратилась, и тогда он припустил по прямой со всей скоростью, которую позволяли ему пересеченная местность и тяжелые резиновые сапоги.

## Глава 2. Папа на измене

Развернуть здоровенный «мерседес», который словно нарочно остановился точнехонько поперек узкого моста, оказалось непросто. Пока водитель с матерной руганью, отчетливо слышной даже снаружи, тыкался взад-вперед, пытаясь справиться с этой задачей, Белый не спеша закурил и, держа под мышкой автомат, подошел к Мамаю. По дороге ему пришлось перешагнуть через ноги Сома, который разлегся на проезжей части в позе курортника, задремавшего на пляже. Его лицо было прикрыто согнутой в локте рукой. Рукав белой рубашки насквозь пропитался кровью, под головой темнела густая лужа.

Мамай сидел на высоком поребрике, задрав до подбородка испачканную кровью рубашку и озабоченно разглядывая простреленный бок.

– Крепко зацепило? – поинтересовался Белый.

– Могло быть хуже, – отозвался Мамай. – Похоже, этот козел стрелял из мелкашки. Прямо в ребро засадил, пидорюга. Если бы у него был нормальный винтарь, я бы с тобой сейчас не разговаривал. Валялся бы рядом с Сомом.

– Да, – невольно оглянувшись на труп, сказал Белый, – Сому не подфартило. Прямо в глаз, как белку. А Папа как чувствовал.

– Чувствовал он, – проворчал Мамай, зажимая рану рубашкой. – Чувствовал. Мать его! Нюх у него как у добермана!

Водителю удалось наконец развернуть машину, и он задним ходом подогнал ее к Мамаю и Белому, едва не наехав колесом на голову Сома.

– Какого хрена расселись? – окликнул он коллег, высунувшись из кабины. – Сваливать надо!

– Вылезай оттуда, умник, – сказал ему Белый. – Видишь, Мамая продырявили. Надо Сома погрузить. Открывай багажник!

– Блин, – сказал водитель и выбрался из машины. – Вот блинище! Погоди, Белый, я пакет возьму, а то кровищей весь багажник перемажем. Мне Папа за машину башку оторвет.

Он вынул из багажника черный полиэтиленовый пакет и, брезгливо морщась, присел над Сомом. Вокруг кровавой лужи уже вились неизвестно откуда налетевшие мухи. Водитель осторожно отвел руку Сома от его лица и жалостливо скривился. Как и говорил Белый, пуля попала Сому в глаз.

– Да, – вздохнул водитель, – отгулял наш Сом.

– Все там будем, – утешил его Белый. Он стоял возле открытого багажника, заталкивая под коврик автомат. – Давай, братан, шевелись.

Водитель вздохнул и, стараясь смотреть в сторону, натянул на голову Сома пластиковый пакет. Он собрал края пакета на шее убитого и для верности обмотал их голубой изолентой, чтобы не просочилась кровь. Вдвоем с Белым они втиснули труп в багажник, и водитель с облегчением захлопнул крышку.

– Мамай, – позвал Белый, – давай-ка в машину. Нечего здесь отсвечивать. У тебя рубашка, как польский флаг, – красно-белая.

– Падла, – проворчал Мамай, глядя в сторону леса. – Позавчера рубаху купил.

– Не плачь, Мамай, – сказал водитель, старательно вытирая пучком травы перепачканные кровью Сома пальцы, – Папа тебе новую подарит. В качестве премии.

Он вернулся за руль, запустил двигатель, задним ходом съехал с моста и отогнал машину на обочину. Когда он снова выбрался из салона, в руке у него был тупоносый никелированный револьвер.

– Ну что, – обратился он к Белому, – айда посмотрим?

Из-за поворота, рыча движком и извергая из выхлопной трубы облако густого черного дыма, вынырнул мощный тягач «рено» с огромным тентованным полуприцепом. Водитель и Белый одинаковым движением спрятали за спины руки с пистолетами. Белый проводил тягач взглядом, щурясь от поднятой им пыли, и молча кивнул в ответ на слова водителя. Держа пистолеты наготове, они пересекли пыльную обочину, перепрыгнули неглубокий кювет и, прикрывая лица от лезущих со всех сторон растопыренных колючих веток, с треском вломились в сосняк. Обоим было не по себе, хотя они отлично понимали, что неизвестный стрелок давным-давно покинул огневую позицию или был убит шальной пулей. Впрочем, он мог быть только ранен. Водитель представил себе незнакомца, который лежит на боку где-то в этих колючих зарослях и, зажимая ладонью простреленное плечо, прислушивается к шагам преследователей. Лицо у него покрыто испариной от боли и жары, а в руке пистолет или, того хуже, граната.

Картина, нарисованная его воображением, получилась такой живой и убедительной, что водитель вздрогнул и испуганно оглянулся на Белого. Судя по всему, Белому пришла в голову та же мысль, потому что он прижал толстый палец к губам, призывая коллегу к молчанию. Потом он присел, опустившись на корточки, и стал медленно поворачиваться из стороны в сторону всем корпусом, держа перед собой взведенный «ТТ», сильно напоминая со стороны орудийную башню линкора. Глаза его были внимательно сощурены, указательный палец лежал на спусковом крючке.

Водитель тоже опустился на корточки. Видимость сразу улучшилась, потому что теперь вместо непроглядной колючей мешанины сосновых ветвей перед ним был редкий частокол тонких серовато-рыжих стволов и усыпанная рыжей прошлогодней хвоей песчаная почва с метелками жесткой травы. Немного правее того места, на котором он сидел, водитель увидел кучу сухого хвороста. Там что-то блестело, отражая солнце, и, приглядевшись повнимательнее, водитель разглядел какой-то короткий никелированный цилиндр с широким отверстием в торце. Он решил, что смотрит прямиком в ствол направленного на него дробовика, и мгновенно покрылся холодным потом, но в следующее мгновение до него дошло, что это никакой не ствол, а горлышко обтянутой кожей металлической фляжки, и он с облегчением перевел дух.

Через несколько секунд водитель и Белый уже стояли на краю покинутой Абзацем рытвины, из которой тот вел огонь. Разряженная мелкокалиберная винтовка с оптическим прицелом лежала на дне промоины стволом к шоссе. Водитель поискал глазами и без труда нашел три стреляных гильзы, которые тускло поблескивали на солнце. Слева от рытвины валялся видавший виды рюкзак. Водитель отстегнул клапан, распустил шнурок и заглянул вовнутрь. В рюкзаке обнаружилось пластмассовое ведро, до половины наполненное боровиками и подосиновиками.

– Грибник, ядрена вошь, – сказал водитель, демонстрируя Белому содержимое ведра.

Белый поддел носком ботинка аккуратно сложенные мешковину и полиэтилен, в которые раньше была завернута винтовка.

– Готовился, – сказал он. – Мелкашку принес сюда заранее и спрятал под хворостом. А потом пришел с рюкзачком – типа, по грибы. Серьезный парень. Только не пойму, почему у этого серьезного парня такой несерьезный ствол.

– А чего тут непонятного, – ответил водитель. – Насчет ствола как раз все понятно. Видишь, какая оптика? И местечко выбрано перед самым мостом. Один выстрел по переднему скату – и мы в канале. Машина всмятку, мы в лепешку, и виноватых нет: авария, блин. Быстро, красиво и чисто. Я другого не пойму. Какого хрена он задумал одно, а сделал другое? Дело-то было верное, – вернее не бывает.

Белый повертел в руках простреленную навылет флягу, посмотрел на свет через пулевое отверстие и заглянул одним глазом в горлышко. Во фляге оставалось еще немного жидкости. Белый встряхнул сосуд, заставив его содержимое булькнуть, и провел горлышком у себя под носом, с шумом втянув воздух.

– Виски, – сказал он. – Кажись, шотландское. Этот крендель не дурак выпить. Если бы не эта штука, – он снова встряхнул флягу, – был бы нам верный абзац. Пришлось бы Папе речугу толкать аж на четырех похоронах.

– Абзац, говоришь? – задумчиво переспросил водитель, поднимая с земли винтовку и осматривая ее с видом эксперта-криминалиста. – Да, абзац.

– Да кинь ты, братан! – закуривая сигарету, сказал Белый. – Я знаю, что у тебя на уме. Фуфло это все, сказочки для детей. По-моему, этого Абзаца просто выдумали. А если даже не выдумали, то это все равно не он. Настоящий профи не мог нажраться до потери памяти, сидя в засаде, переть с тремя мелкокалиберными патронами против четырех стволов, да еще и курить при этом. Мы же его по дыму засекли. Если бы он не дымил как паровоз, одним Сомом дело бы не ограничилось.

– Черт знает что, – сказал водитель.

Он посмотрел в просвет между деревьями на стоявший у обочины «мерседес» и увидел остановившийся позади него черный с золотом джип.

– О, – сказал он, – а вот и Папа. Сейчас нам завинтят большой фитиль за то, что этот снайпер хренов от нас ушел.

Он сунул винтовку «грибника» под мышку и вслед за Белым, который нес в руке простреленную фляжку, двинулся к дороге.

Из джипа уже выбрались двое охранников. Мамай, который успел залепить дырку в боку пластырем, стоял перед открытой задней дверцей джипа и что-то объяснял, оживленно жестикулируя левой рукой. Правая была прижата к окровавленному боку, который наверняка сильно болел. Когда водитель и Белый, невнятно ругаясь и треща хворостом, выбрались из сосняка, все повернулись к ним. Из дверцы джипа показалась белая рука в светлом рукаве легкого летнего пиджака и нетерпеливо отстранила потного расхлюстанного Мамая. Вслед за рукой из машины неторопливо, с большим достоинством выбрался, поправляя на переносице модные солнцезащитные очки, крупный лысеющий человек с длинным породистым лицом и оттопыренной нижней губой. Это был Папа собственной персоной, известный широкой общественности под именем Владимира Кирилловича Кондрашова.

– Догнали? – глядя мимо Белого, недовольным тоном осведомился он.

– Ушел, гад, – ответил Белый. – Слинял с концами. Все свое барахло побросал и рванул когти. Обломали мы его, Владимир Кириллыч. Но вы, ей-богу, как в воду глядели. Или вам шепнул кто, что вас здесь дожидаться будут?

– Не твое дело, – сухо ответил Кондрашов, косясь на винтовку с оптическим прицелом, которую молча держал водитель «мерседеса». – А это что? – спросил он, указывая на флягу.

– Фляжка, – сказал Белый, протягивая Папе свой трофей. – Фляжку я ему прострелил. Жалко, что не башку.

– Жалко, – согласился Кондрашов. – Сом где?

– В багажнике, с пулей в мозгах.

– Вот черт, – выругался Кондрашов. – Ладно, тут уж ничего не попишешь. Везите его к нашему Айболиту, пусть выдаст справку о смерти. Причину пускай сам придумает – инфаркт или там несчастный случай какой-нибудь. Подсуетитесь там насчет похорон – венки, место на кладбище. В общем, как обычно. Родным позвоните. Скажите, что я их в беде не оставлю, помогу, чем смогу. Действуйте, ребята.

Он отобрал у Белого флягу, вернулся на заднее сиденье джипа и кивнул водителю, давая сигнал двигаться. Тот запустил мотор и включил передачу, но тут Папа, спохватившись, приказал остановиться.

– Подожди, – сказал он Белому, высунувшись из окна. – Черт, задурили голову, сам не знаю, что несу. Не надо к Айболиту. Положите Сома на место, спрячьте автомат и вызывайте ментов. На пистолеты-то у вас разрешения имеются?

– Разрешения-то имеются, – с сомнением произнес Белый, – но менты. Как-то. Может, не надо?

– Надо, Белый, – с нажимом ответил Кондрашов. – Я тебе не урка, а депутат Государственной думы! Значит, должен действовать по закону. Кроме того, покушение на жизнь депутата вызовет широкий резонанс. Улавливаешь?

– Улавливаю, – со вздохом сказал Белый, которому не хотелось перетаскивать с места на место труп.

– Вот и действуй, – распорядился Кондрашов и захлопнул дверцу.

Джип плавно тронулся, унося Владимира Кирилловича с места неудавшегося покушения. Кондрашов откинулся на мягкую спинку сиденья, снял с переносицы темные очки и стал придирчиво осматривать простреленную флягу со всех сторон, словно надеясь отыскать на ней сделанную мелким шрифтом надпись, объясняющую это нелепое происшествие. Фляжка была не ширпотребовская, и пахло от нее дорогим шотландским виски. Владимир Кириллович знал толк в спиртном и, хотя сам предпочитал коньяк, не мог ошибиться, приняв дешевую подделку за благородный скотч. Кто-то баловался дорогим виски, поджидая его в засаде с оснащенной оптическим прицелом винтовкой в руках.

Кондрашова передернуло, когда он представил, чем могла закончиться эта его поездка, не сообрази он подставить вместо себя охранников. Эту маленькую хитрость, которая сама по себе не блистала новизной, он использовал впервые. Прежде в таких мерах предосторожности не было нужды. «И впредь не возникло бы, – подумал Владимир Кириллович, – если бы черт не дернул меня связаться с Хромым. Сколько раз меня предупреждали умные люди: не связывайся с уголовниками, пожалеешь! Хорошо умничать, сидя на диване. Как, скажите на милость, в наше время можно обойтись без бандитов? У них деньги, у них сила, они потихоньку подгребают под себя власть. Но каков старый мерзавец! Что он о себе вообразил? Он что же, попугать меня решил?»

За последние три месяца Хромой превратился для Владимира Кирилловича в настоящую головную боль. Точнее, головную боль Кондрашову причинял не столько старый бандит, сколько опрометчиво взятые у него деньги. Сумма была велика, а услуга, которая была оплачена этими деньгами, оказалась депутату Кондрашову не по плечу. Собственно, он знал об этом заранее, еще до того, как взял у Хромого деньги, но вид под завязку набитого тугими пачками долларов пластикового кейса вызвал у него временное помутнение рассудка. Кондрашов положился на авось в расчете на то, что кривая вывезет. Хромой мог погибнуть от рук конкурентов или просто загнуться от нажитого в лагерном бараке туберкулеза, да и услуга, о которой он просил, не казалась в тот момент такой уж невыполнимой. Сделать то, что просил Хромой, было, несомненно, очень трудно, но предложенная старым мерзавцем сумма с лихвой покрывала все издержки. Кондрашов принял деньги и, не медля ни дня, вложил их в свой бизнес. Такое финансовое вливание пошло бизнесу на пользу, но очень скоро Владимир Кириллович убедился, что просьба Хромого невыполнима. Во всяком случае, у Кондрашова не было никаких шансов. Такие дела решались двумя уровнями выше, и после некоторых колебаний он сообщил об этом Хромому.

Хромой потребовал либо довести дело до конца, либо вернуть деньги. Кондрашов понял, что с деньгами придется расстаться. Это было очень тяжело, но беда, как известно, одна не приходит: пока Владимир Кириллович пытался примириться с такой огромной потерей, его бизнес завалился с громким треском благодаря одному из ближайших помощников. Этот проныра ухитрился продать своего босса с потрохами и смыться за океан, прихватив с собой всю наличность и кое-какие документы, которые, по его мнению, могли обеспечить ему личную безопасность. Кондрашову стоило огромных усилий замять скандал в самом зародыше, и на какое-то время он даже забыл о Хромом, а когда вспомнил, то сразу понял, что дела обстоят не просто плохо, а отвратительно. Разумеется, кое-какие деньги у него остались, но по сравнению с суммой, которую нужно было вернуть Хромому, это были слезы. Он попытался добиться отсрочки, хотя понимал, что это не тот случай, когда слова и просьбы могут хоть что-нибудь решить. Во время их последней встречи Хромой сухо сообщил ему, что включает счетчик. С этой минуты долг Владимира Кирилловича начал увеличиваться с немыслимой скоростью, и, хотя внешне жизнь Кондрашова ничуть не изменилась, он понимал, что очутился в аду.

Владимир Кириллович видел всего два выхода из создавшегося положения: найти деньги или убрать Хромого. И то и другое было достаточно сложно и опасно, но Кондрашов почел за лучшее пойти сразу двумя путями. Он предпринял несколько рискованных финансовых операций и одновременно стал подыскивать человека, который мог бы справиться с такой ответственной задачей, как физическое устранение окруженного многочисленной охраной криминального авторитета. К сожалению, Хромой, судя по всему, рассуждал точно так же, как и Кондрашов, и сегодняшняя стрельба на шоссе была тому наилучшим подтверждением.

Кондрашов раздраженно швырнул на сиденье простреленную фляжку. Из пулевого отверстия вылилось немного виски и пахучей лужицей растеклось по кожаной обивке. Владевшее Владимиром Кирилловичем раздражение от этого только усилилось. Он нерешительно повертел в руках трубку мобильника, колеблясь, позвонить Хромому или нет, но так и не набрал номер. Он не знал, что сказать этому бандиту. Время разговоров закончилось, теперь речь шла о выживании.

До своей дачи он добрался без приключений. Как только машина въехала в обнесенный высоким забором просторный двор, Владимир Кириллович увидел стоявший на подъездной дорожке запыленный «лендровер» и понял, что гость уже прибыл. Это означало, что сам он опоздал на встречу, и, бросив быстрый взгляд на часы, Кондрашов убедился в этом. Впрочем, причина задержки была уважительной и могла послужить дополнительным козырем в разговоре.

Гость сидел в плетеном кресле на веранде. Вокруг него суетился садовник Кондрашова, который умел не только подрезать деревья и подносить напитки, но и довольно метко стрелять. Помимо этого, он отлично владел приемами рукопашного боя и артистично управлялся с ножом. Увидев хозяина, он поспешно поставил поднос на перила веранды и заторопился навстречу.

Кондрашов отпустил его небрежным взмахом руки и поздоровался с гостем. Тот слегка привстал, чтобы пожать хозяину руку, и тут же снова опустился в кресло. О хороших манерах этот тип имел самое поверхностное представление, поскольку в приличное общество таких, как он, обычно не пускают. У него были каменные плечи и совершенно бычий загривок. Просторная цветастая рубашка с широкими рукавами до локтя придавала ему вид этакого жизнерадостного толстяка, но Кондрашов знал, что под ней скрывается вовсе не жир, а чудовищная мускулатура, накачанная в тренажерных залах. У гостя был покатый загорелый лоб, синеватая от проступившей щетины нижняя челюсть тяжело и мощно выдавалась вперед, как таран античной галеры. Маленькие черные глаза поблескивали из глубоких глазных впадин, а вдавленная и расплющенная переносица наводила на мысль не о боксе, а о мощном ударе железным ломом. Он больше всего напоминал обыкновенную гориллу из тех, которых ставят у дверей кабинета для устрашения посетителей. Кроме этого достоинства он был умен и хитер, как крыса.

– А ты не торопишься, Кириллыч, – поприветствовал он, нюхая рюмку с коньяком. – Кричал, что срочно, а сам опаздываешь.

– В засаду я попал, – проворчал Кондрашов, наливая себе коньяка. – Одного моего человека замочили наглухо, еще одного ранили. Так что пришлось задержаться.

– Ого, – сказал гость. – Интересно живешь, Кириллыч. Теперь ясно, зачем ты меня позвал. Крыша требуется?

– Не то чтобы крыша, – осторожно проговорил Кондрашов. – Ты, Валера, человек деловой, конкретный, поэтому долго ходить вокруг да около не стану. Нужно убрать одного фраера. Совсем он меня достал, понимаешь.

– Не вопрос, – лениво ковыряясь согнутым пальцем в сигаретной пачке и не глядя на Кондрашова, откликнулся плечистый Валера. – За ваши деньги – любой ваш каприз. И как зовут этого нехорошего человека?

Кондрашов набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил его через плотно сжатые зубы. Он ждал этого вопроса и до сих пор не придумал, как ответить на него так, чтобы собеседник не рассмеялся ему в лицо. Впрочем, хитрить было бесполезно.

– Хромой, – выдавил он из себя.

Валера слегка приподнял густую бровь и сосредоточился на раскуривании сигареты.

– Я не понял, – сказал он наконец, – Хромой – это примета или погоняло?

– Не валяй дурака, Валера, – сказал Кондрашов. – Хромой – это Хромой. Ты отлично понимаешь, кого я имею в виду. Он на меня наехал, да так, что ни вздохнуть ни выдохнуть.

– Тогда я тебе не завидую, – спокойно произнес Валера, наблюдая за тем, как тают в воздухе дымные кольца.

Кондрашов некоторое время молчал, ожидая продолжения, но пауза затянулась, и ей не было конца. Владимир Кириллович откашлялся.

– Это все, что ты можешь мне сказать? – спросил он.

– В общем, да, – ответил Валера. – Слушай, Кириллыч. Я твой должник, и я об этом помню. Ты меня тогда крепко выручил, но. Понимаешь, с Хромым заедаться мне не в жилу. Думаешь, мне он не мешает? Еще как мешает, поверь. Но убрать его – это. как бы тебе сказать.

– Кишка тонка?

– И это тоже. Но главное, Кириллыч, что это мне, как говорится, не в уровень. Это то же самое, что тебе записаться на прием к президенту, завалиться к нему в кабинет и сказать: слышь мол, ты, хрен с бугра, вали отсюда, пока цел. Посидел, потешился, а теперь, мол, моя очередь. Как думаешь, что он тебе ответит?

– В психушку засадит, наверное, – сказал Кондрашов. – Но это лучше, чем в земельку. Может, так и сделать?

– Да, – вздохнул Валера, – положение. Если хочешь, я могу попробовать замолвить за тебя словечко.

– Словечками тут ничего не поправишь. Он включил счетчик.

– Плохо, – сказал Валера. – Раз ты ему должен, то и говорить не о чем. Слушай, отдай ты ему деньги, и дело с концом. Ей-богу, дешевле обойдется. Сколько ты ему висишь?

Кондрашов криво усмехнулся и назвал сумму. Валера присвистнул.

– Е-мое! – протянул он. – Дрянь дело, Кириллыч. Ты меня извини, но я, наверное, ничем не смогу тебе помочь. Как же тебя угораздило? Ладно, считай, что я об этом не спрашивал. Бабки – дело такое. Понимаешь, если бы это был не Хромой. Уж очень авторитетного врага ты себе нажил. Мои пацаны против него не попрут. Да и никто не попрет, коли уж на то пошло. Это самоубийство, Кириллыч, причем медленное и. как это?.. изощренное, вот. Я тебе даже для охраны никого не могу дать. Если Хромой узнает – мне каюк. Да, кстати, не дай тебе бог проболтаться перед своими мордоворотами, кто за тобой охотится. Разбегутся – хрен соберешь. Своя рубашка ближе к телу.

– Да, – сказал Кондрашов, – это я заметил.

– Слушай, – пропустив мимо ушей содержавшийся в последней фразе упрек, оживился Валера, – а ты уверен, что эту засаду устроил Хромой? Что-то на него не похоже. Обычно он бьет только два раза, причем второй раз, как говорится, уже по крышке гроба. Как дело-то было?

Преодолевая отвращение, которое вызывал у него этот беспредметный разговор, Кондрашов рассказал, как было дело. Валера слушал, вдумчиво кивая, и по мере того, как рассказ Владимира Кирилловича подходил к концу, оживление на его тяжелом лице все больше тускнело, уступая место угрюмой озабоченности. Он закурил очередную сигарету, но затягивался редко и все время тер пальцами свою раздавленную переносицу, словно этот жест помогал ему думать.

– Ясно, – сказал он наконец. – Точнее, ни хрена мне не ясно. Если это Хромой, то он решил убрать тебя тихо, без шума и пыли, чтобы все это сошло за обыкновенную дорожную аварию. Похоже, так все и было задумано. Тогда непонятно, почему ты до сих пор живой. Фляжка, говоришь? Слыхал я про одного парня с фляжкой. То есть что я говорю – слыхал? Видел я его, вот как тебя. Такой, знаешь, фраерок, специалист широкого профиля. Ты фляжку-то не выбросил?

Кондрашов окликнул садовника и велел ему принести из машины фляжку. Он не понимал, зачем это нужно, но в его положении выбирать не приходилось: он был готов ухватиться за любую соломинку. Валера взял фляжку в руки и придирчиво оглядел ее со всех сторон.

– Если это не та же самая, – сказал он, – то ее точная копия. Ничего не понимаю. Абзац промаха не дает. Это настоящий спец, хоть и выглядит как дешевый фраер. Как это он так облажался?

– Тебя это огорчает? – сварливо поинтересовался Кондрашов.

– Да как тебе сказать, – не стал кривить душой Валера. – Если бы у этого парня вышло все, как он задумал, у меня бы сейчас голова не болела. Погоревал бы по тебе маленько, да и успокоился. А теперь. Даже не знаю, что тебе посоветовать. К братве не ходи. Любой тебе скажет то же самое, что я сказал, а некоторые решат, что безопаснее будет на тебя Хромому настучать. Попробуй обратиться к ментам.

– Ты еще примочки посоветуй, – огрызнулся Кондрашов. – Или свечи от геморроя.

– Да погоди, – отмахнулся от него Валера, – послушай! Я ведь дело говорю! Конечно, заявление писать и вообще действовать по официальным каналам – это как мертвому припарки. Но я тебе по старой дружбе дам одну наводку. Есть в МУРе один майор. Мужик серьезный и не дурак. Дело свое знает туго, но и людям жить дает. И потом, я точно знаю, что он берет.

– Что, прямо деньгами? – удивился Кондрашов. – Тогда это говно, а не майор.

– Деньгами – это смотря у кого, – сказал Валера. – У меня, к примеру, не возьмет, да и у тебя тоже, потому что не дурак. Придется найти к нему подход.

– Ну и что мне это даст? – уныло спросил Кондрашов.

– А то это тебе даст, – ответил Валера, – что тебя, может быть, не шлепнут, а если шлепнут, то не сразу. Время это тебе даст, вот что. А ты этим временем воспользуешься, чтобы найти бабки и вернуть долг. Пусть не сразу, частями, но все-таки. Хромому ведь бабки нужны, а не твоя голова. Отдашь бабки – и свободен! О деньгах не жалей, заработаешь новые. Взяток, в конце концов, наберешь, ты ведь у нас депутат, а не хрен собачий. Ну так как – дать наводочку?

– Давай свою наводочку, – проворчал Кондрашов. – Толку от нее.

Валера похлопал себя по карманам, словно надеясь найти ручку, которой там сроду не водилось, и вопросительно уставился на Кондрашова. Владимир Кириллович вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот в переплете из тисненой кожи и ручку.

– О, – с уважением сказал Валера, принимая ручку, – настоящий «Паркер»! А говоришь, денег нету. Шучу, шучу, не свирепей.

Он быстро нацарапал что-то на чистом листке, вырвал его из блокнота и вместе с ручкой отдал Кондрашову.

– Вот, – сказал он. – Это, Кириллыч, твоя последняя надежда. Если он откажется, тебе останется только бросить все и рвать когти куда-нибудь в Штаты. От Хромого, конечно, ни в каких Штатах не схоронишься, но так, по крайней мере, получится небольшая отсрочка. Телефончик запомни, а бумажечку сожги и забудь, кто тебе ее дал. Понял? Я в этом деле не участвую.

– Обмочился, – не удержался от шпильки Кондрашов. – А я-то думал, что ты добро помнишь.

– Я, Кириллыч, добро помню, – веско произнес Валера, вставая и убирая в карман свои сигареты и зажигалку. – Помню и платить за него умею. А только подыхать заодно с тобой я не подписывался. Я для тебя сделал все, что мог, и даже немножечко больше. Не надо было тебе с Хромым связываться, Кириллыч.

Когда запыленный «лендровер», сдержанно клокоча мощным двигателем, выкатился за ворота, Кондрашов вскочил, не в силах больше сдерживать кипевшую в нем ярость. Он перевернул столик с напитками, отшвырнул его ногой и изо всех сил хватил кулаком по спинке плетеного кресла, опрокинув его в коньячную лужу. Наблюдавший за ним из беседки у ворот водитель джипа сказал охраннику:

– Ты смотри, что делается! Нервничает Папа.

– Точно, – подтвердил охранник. – Весь, блин, на измене.

– Будешь на измене, когда в тебя из кустов шмалять начнут, – авторитетно заявил водитель.

– Угу, – согласился охранник. – Шмаляли в Папу, а завалили Сома. Милое, блин, дело! И как он догадался, что его «мерс» на дороге караулят?

– Я так думаю, – сказал водитель, – что знает кошка, чье мясо съела. Вот и поостерегся маленько.

– Хреново, – сказал охранник. – Не нравится мне это.

– А ты это Папе скажи, – посоветовал водитель. – Знаешь, что он тебе ответит? Что хайлом возле ворот торговать, конечно, легче. Кобуру под мышку, автомат на брюхо, горсть подсолнухов в кулак – и пошел прогуливаться взад-вперед!..

– Эх, жизнь, – со вздохом сказал охранник, закуривая очередную сигарету.

После того как Кондрашов, сильно хлопнув дверью, скрылся в доме, на веранде бесшумно возник садовник и принялся наводить порядок. Он расставил по местам опрокинутую мебель, смел и выбросил в мусорное ведро осколки, затер коньячную лужу и исчез так же тихо, как появился. Через некоторое время с заднего двора донеслось противное жужжание электрических ножниц: садовник подстригал живую изгородь.

## Глава 3. «Чижик-пыжик, где ты был?»

Он проснулся оттого, что солнечный луч, неторопливо перемещавшийся по кровати в течение последнего часа, добрался наконец до его лица и уперся в сомкнутые веки своим бесплотным пальцем. Утреннее солнце вторглось в его сны, окончательно запутав и без того бредовый сюжет, и он, широко распахнув глаза, испуганно сел на постели, уверенный, что безнадежно проспал. Брошенный им в сторону окна панический взгляд окончательно убедил его в этом: за пыльным стеклом всеми красками сверкало солнечное утро, пришедшее на смену сереньким предутренним сумеркам, с которых начинался каждый рабочий день. Во дворе шумела и визжала детвора, в подъезде хлопали двери, и надрывался где-то внизу магнитофон.

Чиж выругался, отшвырнул одеяло на спинку кровати и схватился за брюки, которые неопрятным комом валялись на полу. От чересчур резкого движения голова у него закружилась, и он медленно разогнулся, держа брюки в руке и не обращая внимания на звон сыплющейся из карманов мелочи. «Да какого черта, – подумал он. – После драки кулаками не машут. Все равно ведь проспал, так стоит ли теперь дергаться и торопиться? Выговор, можно сказать, гарантирован, и лишние пять минут уже ничего не изменят. Не выгонят же меня, в самом деле, из органов.»

Он вздохнул и стал надевать брюки. Натянув их до половины, он заметил на правом колене неопрятное и хорошо заметное с любого расстояния жирное пятно. Некоторое время Чиж с тупым изумлением разглядывал это пятно, пытаясь сообразить, каковы его природа и происхождение. Он даже нагнулся, сложившись пополам, что при его комплекции было весьма затруднительно, и понюхал расплывшуюся широкую овальную кляксу. Пятно ничем особенным не пахло, и оставалось только гадать, было ли это подсолнечное масло, на котором Чиж пытался поджарить себе дежурную яичницу, или что-нибудь позабористее – например, автомобильная смазка или даже оружейное масло. Так или иначе, брюки были испорчены, и идти в таком виде на работу не представлялось возможным.

Вспомнив о работе, он посмотрел на стол. Конечно же, пистолет в наплечной кобуре, как ненужная безделушка, снова валялся поверх вынутой из почтового ящика стопки газет. Учитывая появившуюся у Чижа в последнее время привычку ложиться спать, не заперев на ночь входную дверь, такой способ хранения табельного оружия сулил в перспективе большие неприятности.

Чиж раздраженно скомкал испачканные неизвестно где, когда и каким образом брюки и швырнул их через всю комнату в прихожую. Он встал и, недовольно ворча, пошлепал босыми ногами к шкафу, чтобы взять оттуда чистые джинсы. На полпути он остановился и звонко хлопнул себя ладонью по лбу. Сегодня, черт подери, было воскресенье, а накануне он вернулся с дежурства, так что сегодня, будь оно все проклято, у него был выходной.

– Ешкин кот! – вскричал Чиж, и его голос прозвучал в пустой квартире одиноко и неуместно.

Он подошел к шкафу и немного помедлил, разглядывая свое отражение в зеркальных створках. Вид его зеркального двойника оставлял желать лучшего во всех отношениях. Остатки волос вокруг обширной лысины торчали во все стороны, как солома на разворошенной ураганом кровле, лицо выглядело помятым и имело нездоровый сероватый оттенок, а под глазами набрякли предательские мешки. Из-под растянутой майки выглядывала покрытая курчавым рыжеватым с проседью волосом жирная грудь, сильно выдающийся вперед животик напоминал кое-как прикрытое майкой ядро от старинной пушки большого калибра, а торчавшие из мятых сатиновых трусов ноги смахивали на две волосатые макаронины. Правда, покатые округлые плечи все еще были достаточно мощными, а бицепсы казались едва ли не толще бедер, но Чиж вынужден был признать, что он уже далеко не тот, каким был раньше.

Он поскреб ногтями ставшие за ночь колючими и шершавыми щеки и со вздохом открыл шкаф. После ухода жены в шкафу стало совсем просторно, но, несмотря на это, найти здесь искомое было так же трудно, как и в те дни, когда Чиж делил шкаф с супругой. Скомканные как попало вещи валялись здесь беспорядочными грудами, из которых там и сям выглядывали разрозненные и зачастую остро нуждавшиеся в штопке носки. Чиж заглянул на верхнюю полку, где сохранялась видимость порядка, но джинсов там не было. Копаясь в футболках и свитерах, он совершенно неожиданно обнаружил коробку пистолетных патронов, которую считал безнадежно потерянной, однако это открытие оставило его равнодушным. Если бы в данный момент вместо картонки с «маслятами» Чиж обнаружил у себя в шкафу золотой слиток или инопланетянина с тремя головами, он отреагировал бы точно так же.

– Хе, – равнодушно произнес Чиж, взвесив коробку с патронами на ладони. Он небрежно засунул ее на прежнее место, вернувшись к поискам джинсов.

Он опустился на корточки и стал рыться в тряпках, большинство которых не вынимал из шкафа уже по нескольку лет. Все эти когда-то модные рубашки, джемпера и летние полотняные брюки с накладными карманами в свое время были приобретены по настоянию жены, которая тщилась привести равнодушного к одежде Чижа хотя бы в приблизительное соответствие со своим идеалом мужчины. Со временем она оставила эти бесплодные попытки. Несколько позже очередь быть оставленным дошла и до самого Чижа, и он до сих пор не мог решить, хорошо это было или плохо. С одной стороны, теперь ему было как-то неуютно – скорее непривычно, чем одиноко, а с другой – жена, наверное, все-таки была права, устроив хотя бы свою собственную судьбу. «Дай ей Бог всего хорошего с ее генералом», – подумал Чиж, и в то же мгновение, словно в награду за смирение и любовь к ближнему, джинсы отыскались.

Он вытащил их из груды перепутанного тряпья за штанину, положил рядом с собой на пол и еще некоторое время сидел на корточках, задумчиво глядя внутрь распахнутого настежь шкафа. Там, в сумрачной глубине, в самом дальнем углу, среди беспорядочно переплетенных между собой рукавов и штанин тускло и таинственно поблескивало стекло. Продолговатый блик отраженного света неподвижно лежал на узком горлышке, закупоренном пластмассовой пробкой. Этот неяркий отблеск притягивал взгляд Чижа, как мощный магнит притягивает стальную иголку. Казалось, он обладал таинственной гипнотической силой. «Все будет хорошо, – вслух сказало Чижу блестящее пятнышко света из темной глубины захламленного шкафа. – Ну пусть не совсем хорошо, но в пределах нормы. Главное, не брать в голову. Брать надо в руку и сразу же лить в горло, пока не нагрелось. И вот тогда все станет путем.»

Сидя на корточках, Чиж прислушался к своим ощущениям. Ему было муторно после вчерашнего, и вдобавок он не видел ни малейшего смысла в том, чтобы истязать себя воздержанием. Зачем, собственно? Чего ради?

Тут он некстати вспомнил про Лаптева, и настроение у него окончательно испортилось. Подполковник Лаптев, которого подчиненные за глаза, не мудрствуя лукаво, именовали попросту Лаптем, являлся непосредственным начальником майора Чижа и, что было во сто крат хуже, его соседом по дому. Правда, дом, огромная железобетонная пластина, протянувшаяся вдоль улицы на целый квартал, вмещал в себя население небольшого райцентра, но Лаптев и Чиж, как на грех, проживали в соседних подъездах, что доставляло Чижу массу неприятностей.

Призрак стоящего на пороге подполковника разрушил исходившие из глубины шкафа колдовские чары, и Чиж тяжело встал с корточек, испытав новый приступ головокружения и поморщившись от неприятного хруста в затекших суставах. Он натянул на тощие ноги жесткие после недавней стирки линялые джинсы, сдернул с плечиков клетчатую рубашку и с некоторым трудом протолкнул в рукава похожие на окорока руки. Отыскав на дне шкафа два парных носка, Чиж захлопнул зеркальные створки и направился в ванную. По дороге он подобрал валявшиеся посреди прихожей брюки и проверил входную дверь. Как ни странно, на сей раз она была заперта, причем на оба замка и даже на цепочку. Цепочка не лезла вообще ни в какие ворота, и Чиж с неприятным чувством понял, что накануне снова чудил.

Чудачества майора Чижа носили, как правило, мирный и даже веселый характер. Несколько лет назад Чиж был душой любой компании, в которой находилось достаточно горячительных напитков, чтобы пробудить в нем дремлющее под свинцовым грузом ментовских будней чувство юмора. Постепенно, однако же, майор перестал участвовать в шумных застольях, поскольку по утрам начал ловить себя на том, что не помнил, каким образом чудил накануне. Это происходило всегда одинаково: пара рюмок для разгону, витиеватый тост за прекрасных дам, старый фокус с двумя вилками, балансирующими на торце спички, которая под совершенно немыслимым углом опирается на горлышко бутылки, шумные восторги присутствующих, умело и к месту рассказанный анекдот про мента и золотую рыбку, еще пара рюмок и зияющий черный провал в памяти, не заполненный ничем, кроме мучительной неловкости. Наутро Чижу всякий раз приходилось осторожно выведывать у распространяющей вокруг себя космический холод супруги, не натворил ли он чего-нибудь «этакого». Неизменно выяснялось, что он ничего не натворил и никто из окружающих не заметил его состояния, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: когда-нибудь это кончится плачевно.

Теперь, когда рядом не было жены, считавшей своим долгом подробно информировать Чижа о его пьяных выходках, эти провалы в памяти пугали его сильнее, чем прежде. Он размышлял об этом, бреясь перед зеркалом в своей отделанной импортным кафелем ванной комнате. Как всегда после попойки, щетина казалась непривычно жесткой, словно алкоголь способствовал более активному росту бороды. Разглядывая в зеркале свое покрытое мыльной пеной лицо, Чиж снова вздохнул – тоскливо и протяжно.

Он замочил в тазу брюки и вчерашние носки. Стиральный порошок опять кончился – как всегда, в самый неподходящий момент. Чиж всегда забывал вовремя покупать всякие хозяйственные мелочи наподобие стирального порошка или туалетной бумаги. Он поискал хозяйственное мыло, но оно, как назло, куда-то запропастилось. Потом он вспомнил, что мыло он израсходовал во время предыдущей стирки. Чиж плюнул и обильно полил плававшие в тазу брюки импортным шампунем против перхоти.

Покончив с утренним туалетом, Чиж двинулся на кухню. Ему по-прежнему становилось муторно при одной мысли о том, чтобы что-нибудь съесть. Организм принимался бурно протестовать, но нужно было хотя бы выпить кофе. Он слишком хорошо себя знал, чтобы пустить борьбу с похмельем на самотек: стоило дать организму волю, и все закончилось бы очередным провалом в памяти. Тем более что на дворе стояло воскресное утро. Воскресений Чиж не любил, особенно с тех пор, как его жена стала генеральшей не то в Ростове, не то в Нижнем, – где именно, он точно не помнил.

На кухонном столе красовался совсем неаппетитный натюрморт, который состоял из нескольких кусков запачканной маслом и черным нагаром ветоши, скомканной, насквозь пропитанной все тем же оружейным маслом газеты и опрокинутой жестянки, в которой это масло хранилось. Содержимое жестянки, не попавшее ни на ветошь, ни на газету, ни на брюки Чижа, которые плавали сейчас в тазу, буквально купаясь в экстрактах шалфея и ромашки, было неаккуратно размазано по крышке стола.

«Чудил, – снова подумал Чиж, – ой чудил!» Под ложечкой возникло неприятное ощущение, кончики пальцев на руках и ногах сделались холодными и влажными. Он услышал какое-то отдаленное глухое буханье и удивился тому, что кто-то рвет пупок, забивая сваи в воскресный день, но тут до него дошло, что это стучит его собственный пульс. «Ну дела! – подумал он. – Это как же надо было чудить, чтобы, придя домой, запереться на все замки и вместо того, чтобы завалиться в кровать, сразу же, даже не переодевшись, сесть за стол и чистить пистолет? Что же это я сотворил, граждане? С кем воевал? Ох, не к добру это. Надо бы на рынок выйти, что ли. Я ведь, помнится, Рафке-Татарину обещал когда-нибудь башку отстрелить. Неужто и вправду отстрелил? Допрыгался, Чиж. Вот уж действительно: чижик-пыжик, где ты был? По Москве татар мочил.»

Пока панические мысли, сталкиваясь и налезая друг на друга, метались у него в голове, руки действовали сами по себе. Чиж выбрал кусок ветоши побольше и почище, тщательно вытер стол, отнес жестянку на полку в туалете, где она всегда стояла, отправил газету вместе с ветошью в мусорное ведро, пустил горячую воду и вымыл стол моющим средством. После этого он смотался к мусоропроводу, выбросил мусор, до скрипа отмыл руки и с замирающим сердцем вернулся в спальню.

Пистолет по-прежнему валялся на письменном столе. Чиж отстегнул язычок кобуры и вынул увесистый «макаров». Толстый ствол маслянисто поблескивал: пьяный Чиж, судя по всему, не жалел смазки. Майор понюхал ствол, который не пах ничем, кроме оружейного масла, и тревожно выщелкнул обойму.

Патроны были на месте – все до единого. Запасная обойма тоже оказалась полной. Чиж вспомнил о своей находке и полез в шкаф. Коробка с патронами была полупустой. До того как она потерялась среди подштанников и фуфаек, Чиж несколько раз брал из нее патроны – по одному, по два. Он попытался припомнить, сколько «маслят» должно было оставаться в коробке, но не смог.

Чиж загнал пистолет в кобуру и убрал его с глаз долой в шкаф. Попытка дедуктивным методом выяснить, чем он занимался вчера вечером, как и следовало ожидать, ни к чему не привела. Чиж снова вздохнул: эта неудача служила наилучшим подтверждением того, что дедуктивный метод хорош на экране телевизора и на страницах старых детективов в стиле Агаты Кристи или Артура Конан Дойла. На деле же Чиж стоял перед неприятным выбором: заняться опросом возможных свидетелей его, с позволения сказать, чудачеств или оставить все как есть. В конце концов он предпочел второй вариант. Желание почистить оружие могло возникнуть у него просто так, без всякой видимой причины. А если причина все-таки была и от его чудачеств кто-нибудь пострадал, то он скоро об этом узнает. Все подробности ему любезно сообщат коллеги, когда придут его арестовывать.

Пульт дистанционного управления новеньким музыкальным центром, который Чиж купил уже после развода, обнаружился почему-то под кроватью. Майор включил радио, но по всем каналам передавали то, что Чиж непочтительно именовал малопонятным словечком «лабуда». Немного поиграв кнопками, он махнул рукой и выдвинул из-под стола большой картонный ящик с кассетами. Здесь были ранние записи «Секрета», несколько альбомов Гребенщикова – опять же, раннего, – десяток кассет с русскоязычным роком, но основную массу этого бренчащего богатства составляли незабвенные «Битлз». Здесь было все, когда-либо написанное и исполненное ливерпульской четверкой. Самые первые из приобретенных Чижом кассет были еще металлическими. Записи на них почти размагнитились, но майор хранил их как память.

Он выбрал кассету наугад, затолкал ее в приемный отсек похожего на НЛО японского стереокомбайна, врубил громкость на всю катушку и под бодрые звуки «Желтой субмарины», от которых ритмично вздрагивали оконные стекла во всей квартире, отправился на кухню варить кофе.

Кофе Чижу всегда удавался хорошо, поскольку при его приготовлении майор неизменно пользовался рецептом, почерпнутым из бородатого анекдота: «Евреи, не жалейте заварки!». Получавшаяся в результате его манипуляций с медной джезвой термоядерная смесь могла бы, наверное, поднять на ноги покойника. Когда кофе закипел и был перелит в объемистую фаянсовую кружку, майор, немного подумав, полез в холодильник и вынул оттуда заветные полбутылки коньяку. Коньяк стоял в холодильнике уже добрых три месяца и извлекался оттуда только в особых случаях. Жидкости, к расслабляющему воздействию которых майор прибегал регулярно, хранились в гораздо более укромных местах, чем полка холодильника, – например, в шкафу с одеждой. На то имелись веские причины, но для сохранения душевного равновесия Чиж старался об этих причинах не думать.

Неумело подпевая Полу Маккартни, майор добавил в кофе изрядную порцию коньяку и предусмотрительно убрал бутылку обратно в холодильник. Сделав первый осторожный глоток, он откинул голову и блаженно зажмурился. Это было чудесно. Это было бы просто божественно, если бы не кофе и сахар. Кофе и сахар оказались лишними – во всяком случае, в данный момент.

Слегка разбавленный горячим кофе коньяк и музыка ливерпульской четверки оказали на нервную систему Чижа свое целительное воздействие. Майор перестал вздрагивать, поминутно коситься на дверь и терзаться предположениями. Как раз в тот момент, когда он окончательно убедил себя, что вчера вечером решил почистить табельное оружие просто от нечего делать и в силу присущей ему аккуратности, и уже начал подумывать о том, не соорудить ли ему еще одну чашечку кофе – на сей раз с хорошим бутербродом, – в реве музыки наступила пауза, и в эту паузу вклинилось настойчивое дзиньканье дверного звонка.

Чиж уронил на стол пачку, из которой как раз собирался вытащить первую за это утро сигарету, и медленно встал с мягкого табурета. Ноги у него на какое-то мгновение сделались ватными, но он тут же взял себя в руки. Иногда, пребывая в разговорчивом настроении, майор Чиж любил повторять своим коллегам и даже кое-кому из задержанных, что свобода личности подразумевает необходимость отвечать за свои действия. Иными словами, бери все, что захочешь, но не забудь заплатить. Майор был горячим приверженцем этой точки зрения и теперь, когда настала его очередь платить по счетам, колебался лишь долю секунды.

По истечении этой незаметной паузы он спокойно вынул из пачки сигарету, сунул ее в зубы и, на ходу чиркая зажигалкой, отправился открывать. По дороге он заглянул в спальню и приглушил музыку.

Он распахнул дверь, почти уверенный, что за ней обнаружится группа захвата, но на пороге, шаркая по протертому половичку обутыми в новенькие фирменные кроссовки ногами, стоял полузнакомый парень с фигурой находящегося на пике карьеры тяжелоатлета и синеватой от проступающей щетины нижней челюстью, которая тяжело выдавалась вперед. Аккуратно подстриженная голова этого субъекта казалась непропорционально маленькой по сравнению с широченными плечами и бычьим загривком, а глубоко посаженные темные глаза смотрели исподлобья с выражением угрюмой насмешливости.

– Не узнал, майор? – осведомился гость. – Вижу, что не узнал. Зачем же тогда дверь открываешь? А вдруг бандиты по твою душу пришли?

– А ты что, сменил профессию? – спросил Чиж. Теперь он вспомнил, кто перед ним, и терялся в догадках, пытаясь понять, что привело этого человека на порог его жилища, где ему было абсолютно нечего делать. Между делом майор подумал, что группа захвата была бы предпочтительнее.

– Ага, – сказал гость. – Значит, узнал все-таки. Профессиональная, значит, память. А я, грешным делом, надеялся, что ты мою фотокарточку забыл.

– Зря надеялся, – сказал Чиж. – Помнишь, песня такая была про первую любовь: первая любовь, снег на проводах. что-то там такое. не забывается такое никогда. Валерий Соколов, кликуха Сапсан. Тебя еще не посадили?

– Как видишь, – ответил Сапсан. – А тебя?

– Гм, – откашлялся Чиж. – Ты по делу или как?

– Ав дом ты меня не пригласишь? – поинтересовался Сапсан.

– Лично мне и здесь неплохо, – довольно сухо ответил майор.

– Это тебе только кажется, – сообщил ему Сапсан и полез в карман.

Джинсы на нем были узкие, и он довольно долго копался в кармане, выковыривая то, что там лежало. Чиж наблюдал за ним без видимого интереса, хотя этот неожиданный визит вызывал у него тревогу. Находясь в беспамятстве, он мог натворить черт знает чего, в том числе и объявить войну на уничтожение местной братве. Если дело обстояло именно таким образом, шансов выжить у него было мало.

Сапсан наконец разобрался со своим карманом, с видимым усилием вынул оттуда руку и показал Чижу какой-то маленький предмет неправильной формы, держа его между большим и указательным пальцами. Майор с большой неохотой вгляделся в этот предмет, тяжело вздохнул и посторонился, пропуская бандита в квартиру.

Сапсан сразу прошел в гостиную и без приглашения уселся в глубокое кожаное кресло у окна. Предмет, который был у него в руке, он положил перед собой на журнальный столик со стеклянной крышкой. При этом раздался короткий отчетливый стук, словно на стекло уронили железную гайку или камешек.

Чиж нашел на полке пепельницу, поставил ее на стол и сел в свободное кресло. Когда он приблизился, Сапсан весьма проворно накрыл лежавший на столе предмет широкой, как лопата, ладонью.

– Ну-ну, – сказал ему Чиж. – Что ты как маленький. Не суетись. Говори, зачем пришел.

– Посоветоваться, – с ленцой в голосе ответил Сапсан. – Вот нашел эту штуковину и не знаю, что с ней делать: то ли в речку выбросить, то ли в ментовку снести. На баллистическую, значит, экспертизу.

– Пустые хлопоты, – равнодушно сказал Чиж. – Можно подумать, там хранятся образцы пуль из всех стволов на свете.

– А если им намекнуть, на какой ствол обратить внимание? – глядя по сторонам, сказал Сапсан. – Придет, скажем, свидетель – пожилой, солидный человек, персональный пенсионер. А?

Чиж раздавил в пепельнице окурок и сразу же полез за новой сигаретой. Ему не хотелось выдавать свое волнение, но это уже не имело значения: он целиком зависел от этого неандертальца, и они оба об этом знали.

– Откуда пуля? – спросил он, с преувеличенной старательностью раскуривая сигарету.

– Да так, – лениво ответил Сапсан. – Вышла вчера вечером одна старая коза прогулять свою собачку. А тут, как в песне поется, пуля пролетела – и ага. Собачке хоть бы что, а бабка даже вякнуть не успела. Ну, не бледней, не бледней, майор! Шучу я, слышишь? Это шутки у меня такие.

– Какой сам, такие и шутки, – переводя дыхание, сказал Чиж. – Откуда пуля, шутник?

– Глупая история вышла, – ответил Сапсан. – Ты же в курсе, что все ларечники, лоточники и прочая мелкая шушера в нашем районе живут под моей крышей. Вот приходит ко мне сегодня ни свет ни заря один такой фраер и говорит: помоги, мол, Валера, беда у меня. Какой-то хрен с бугра вчера вечером у меня перед носом стволом крутил, водки требовал. А я, говорит, водкой не торгую, лицензии у меня, типа, нету. Так он, говорит, мне стенку прострелил – в смысле, в киоске. Навылет. Пуля, говорит, в сантиметре от головы прошла. Ну, это он, пожалуй, приврал, но в остальном история поганая. Чего, говорит, мне делать? Я ему базарю: иди, типа, в ментовку, пускай разбираются. А он мне знаешь что молотит? Это же, говорит, и был мент. Майор из МУРа. Удостоверение, типа, показывал. Где же, говорит, правду искать? Ну я подъехал к его киоску, пулю выковырял, гильзу наши пацаны тоже нашли. Коммерсанту этому я пообещал, что разберусь. Там еще свидетель был – такой, знаешь, въедливый старый хрен, с головы до ног в орденских планках. Пришлось ему бабок отстегнуть, чтобы не верещал. Короче, пока все тихо. А как дальше будет – тебе решать.

– А я-то здесь при чем? – глядя в стол и отчаянно дымя сигаретой, спросил Чиж. – Действовал ты, в общем, грамотно. по-хозяйски, можно сказать. Не пойму только, чего ты от меня хочешь.

– Так говорю же – посоветоваться зашел! – воскликнул Сапсан. – Дело-то нешуточное: огнестрельное оружие, несанкционированное применение, то-се. Вооруженное нападение, блин! Но это так, к слову. Я помочь тебе пришел, майор. Кто такой Абзац, знаешь?

Чиж удивленно вскинул голову и посмотрел на Сапсана. Маловыразительное лицо бандита сохраняло серьезное выражение: похоже было, что он не шутил.

– Знаю, – осторожно сказал майор. – Киллер-одиночка. Только он, говорят, просто легенда. Никто его не видел, никто его не щупал.

– Вот я и хочу, чтобы ты его пощупал, – сказал Сапсан. – Это тебе от меня подарок. А насчет этого, – он покатал пальцем лежавшую на столе расплющенную, деформированную пистолетную пулю, – насчет этого не беспокойся. Это мы уладим в два счета без гнилого базара.

– Что-то я тебя не пойму, – сказал Чиж, перегибаясь через стол и осторожно отнимая у Сапсана пулю. Сапсан не возражал. – Ты же вроде весь из себя правильный. Живешь по понятиям, авторитет зарабатываешь, и вдруг – на тебе! – Абзаца он, видите ли, решил сдать. Непонятно. В сексоты метишь?

– Полегче на поворотах, майор, – сказал Сапсан. – Как говорится, фильтруй базар. Просто у меня есть возможность помочь сразу двум деловым мужикам – тебе и еще одному. Тому, которого заказали Абзацу. Ни за что пропадает человек. Попал, понимаешь, на бабки, счетчик вертится, а отдавать нечем. Вот его и заказали. Кто заказал – не твое дело. Но работать будет Абзац. Абзац этот мне до фонаря. Он не наш. Он вообще ничей – гуляет, блин, как кошка, сам по себе. Так что, если ты его повяжешь, никто на тебя не обидится. Мне за помощь от клиента чуток бабок перепадет, да и тебе кой-чего обломится. Квартирку ты обставил неплохо, но совершенству, как известно, предела нет.

Чиж промолчал. Разговоры о деньгах – это еще не деньги. Когда речь пойдет о конкретных суммах, тогда и настанет пора обломать этому наглецу рога. Деньги он предлагает. Но какова история! Неужели правда? Если правда, то я в дерьме по самые уши, и эта милая беседа – только начало неприятностей.

– Ну так как? – спросил Сапсан. – Поможешь, гражданин майор?

– Слушай, – сказал Чиж, задумчиво подбрасывая на ладони пулю, – а где гарантия, что эта штуковина вылетела именно из моего ствола? Может быть, ты все это придумал?

– Какие гарантии, майор, – лениво проговорил Сапсан. – Какие тебе нужны гарантии, если ты даже не помнишь, где вчера был и что делал? Если хочешь, сходи в лабораторию, проверь свою волыну.

– Допустим, – сказал Чиж. – А если я пошлю тебя подальше?

– Не пошлешь, – все так же лениво возразил Сапсан. – Во-первых, откуда тебе знать, сколько их было, этих пуль? И где. А во-вторых, зачем тебе это надо – посылать меня? Да ты мне должен макушку в кровь расцеловать за такую наводку. Даже западло, ей-богу. Абзац мне никто, но и ментовке помогать. как-то непривычно. А тебе от этого дела прямая выгода. Знаю, что денег ты у меня не возьмешь. Так ведь, во-первых, платить буду не я, а клиент, а он – солидный бобер, вполне легальный. И потом, возьмешь Абзаца – честь тебе и слава! Медаль дадут, премию выпишут. Может, даже по службе продвинут. За ним много громких мокрух числится. Даже больше, чем ты думаешь. А главное, никто не узнает, как ты по вечерам развлекаешься.

– Черт, – сказал Чиж. – Ты извини, брат, но я как-то не привык дерьмо жрать. Да еще из рук таких, как ты.

– Привыкай, – спокойно сказал Сапсан. – Я, что ли, виноват?

– Да, – со вздохом согласился Чиж, – виноват не ты. Но от этого не легче.

– Ладно, – легко вставая из глубокого кресла, сказал Сапсан. – Ты пока подумай, свыкнись с этой мыслью. Не пойму, чем ты недоволен. Такой шанс вашему брату раз в жизни выпадает. Взять легендарного убийцу! Это тебе не фуфлыжники, которые вдвоем молотят в упор из автоматов по бабе и мужику, и при этом мужик остается в живых и уже через неделю дает показания. Это профессионал! А ты его повяжешь тепленьким – с винтарем в руках, прямо на огневой позиции. Мечта! Песня!

Когда бандит наконец ушел, напоследок вручив Чижу стреляную гильзу от «макарова», майор тщательно запер за ним дверь и, не удержавшись, с размаху саданул кулаком по стене. Кулак сразу онемел, но на душе стало чуть-чуть легче. Было время, когда Чиж думал, что не сможет жить, если каким-нибудь образом попадет в зависимость от уголовников. Теперь, когда это произошло, оказалось, что он вовсе не умер. Наоборот, в мозгу, против его воли, начали формироваться некие заманчивые видения, о которых полунасмешливо упоминал Сапсан. Жена была права: он действительно засиделся в старших оперуполномоченных. Да и не в карьере дело! И тем более не в деньгах. Но взять с поличным киллера, да еще такого знаменитого профи, как легендарный и неуловимый Абзац, было бы очень даже неплохо!

Потирая ушибленную кисть, Чиж прошел в ванную и, не включая свет, присел на корточки перед умывальником. Запустив руку в узкое пространство под ванной, он пошуровал там и выволок на свет божий заткнутую полиэтиленовой пробкой запыленную бутылку. Он вытащил зубами пробку, выплюнул ее в ладонь и, обтерев рукавом горлышко, жадно отхлебнул из бутылки. О возможном визите подполковника Лаптева он в данный момент думал меньше всего.

Это было именно то, чего ему не хватало все утро, особенно во время разговора с Сапсаном. Чиж уселся на ажурный резиновый коврик, привалился спиной к стенке ванны и подтянул колени к подбородку – вернее, попытался подтянуть, но ему в этом помешал живот. Майор сделал еще один глоток и неторопливо, со вкусом закурил. Да, рыбе случается порой попасть на крючок. Но даже безмозглая, в общем-то, рыба всегда борется до последнего, и сплошь и рядом ей удается перехитрить рыболова и сорваться с крючка. Конечно, крючок ранит, но небольшое увечье и потеря некоторого количества крови – это не смерть и даже не поражение, а цена, которую необходимо заплатить за победу. За победу всегда приходится платить, а в итоге рано или поздно все равно приходишь к неутешительному выводу, что все твои победы яйца выеденного не стоят. Уж лучше бы их и вовсе не было, этих побед.

Чиж в последний раз приложился к бутылке и загнал в горлышко пробку, сильно хлопнув по ней ладонью. С кряхтеньем затолкав бутылку на прежнее место, он еще немного посидел на полу в ванной, прислушиваясь к тому, как действует алкоголь, прогоняя апатию и раскрашивая серый мир во все цвета радуги. Когда сигарета догорела до фильтра, он бросил ее в унитаз, с трудом поднялся на ноги и пошел обуваться: было начало двенадцатого, и пивной бар на углу открылся уже больше часа назад.

## Глава 4. Вечер трудного дня

У нее была великолепная фигура, завидный темперамент и уютная однокомнатная квартирка в Медведково. Волосы она стригла коротко, «под мальчика», и красила в платиновый цвет. В сочетании с глазами глубокого орехового оттенка и пухлыми, красиво очерченными губами это выглядело весьма эффектно. К ее недостаткам можно было отнести излишнюю, на взгляд Абзаца, романтичность, которая странным образом сочеталась в ней с расчетливым прагматизмом. В течение первых трех месяцев знакомства Шкабров постоянно ломал голову, пытаясь понять, какое из этих двух качеств дано ей от природы, а какое – просто маска, которую она надевала, находясь на людях.

Они встречались уже полгода, и Абзацу стоило неимоверных усилий сохранять необходимую дистанцию: для супружеской жизни он еще не созрел, да и какая может быть супружеская жизнь при его «специальности»? Говорить и даже думать о любви в подобной ситуации было просто неловко, но партнерша Абзаца, похоже, придерживалась на этот счет иного мнения. Они никогда не обсуждали этот вопрос, но Шкабров чувствовал, что такой разговор неотвратимо приближается, и не имел ни малейшего понятия, как быть, когда он все-таки состоится.

Ее звали Ликой. Абзацу всегда казалось, что это странное имя больше подходит кошке, чем взрослой женщине, но оно удивительно сочеталось со всем обликом и стилем поведения его подруги. Да она и была кошкой в большинстве своих проявлений – в хорошем смысле слова, разумеется. Абзац относился к ней очень тепло, хотя и старался по мере возможности это скрывать.

Она любила кататься по городу и могла предаваться этому занятию часами, сидя на переднем сиденье автомобиля и просто глазея по сторонам. Эта любовь к пассивному наблюдению за бурным кипением городской жизни тоже напоминала Абзацу кошек. Когда-то у него была кошка тайской породы, которая обожала сидеть на подоконнике и наблюдать за проезжающими мимо автомобилями. В свободные дни, которые у него случались частенько, а у Лики – значительно реже, Абзац с удовольствием потакал ее маленькой слабости, подолгу кружа городскими улицами. Во время таких поездок они разговаривали мало: процесс езды и смена городских пейзажей за окнами автомобиля завораживали Лику, целиком поглощая ее внимание. Она была странной женщиной, и Абзац неоднократно ей об этом говорил, получая в ответ лишь загадочную полуулыбку, столь же неопределенную, как улыбка Джоконды, но еще более красивую.

Сегодняшняя поездка была незапланированной: контору, в которой работала Лика, сразу после обеденного перерыва в экстренном порядке эвакуировали. Был получен сигнал, что в здании заложено взрывное устройство. В том, что это очередная выходка телефонных хулиганов, никто не сомневался, но людей на всякий случай эвакуировали, и было ясно, что поиски несуществующей бомбы в огромном девятиэтажном здании сталинской постройки продлятся до конца рабочего дня.

Звонок Лики застал Шкаброва за рулем машины. Это было чертовски несвоевременно, но, подумав, Абзац решил, что такой поворот событий ему даже на руку: красивая женщина во все времена служила отличным прикрытием.

Он подобрал ее в двух кварталах от конторы. Она сидела за столиком уличного кафе и была, как всегда, ослепительно красива. С отрешенным видом пригубливая кофе, она смотрела куда-то вдаль остановившимся, обращенным в себя взглядом, и Абзац не мог понять, думает она о чем-то важном или просто дремлет с открытыми глазами.

Он заглушил двигатель «ягуара» и немного посидел в машине, неторопливо покуривая и наблюдая за Ликой. Смотреть на нее было приятно, словно перед Абзацем была совершенная во всех отношениях скульптура, от созерцания которой он получал чистое, ничем не омраченное эстетическое наслаждение. На какое-то мгновение он даже пожалел о том, что вскоре ему придется подойти к ней и разрушить эту иллюзию, заставив прекрасную статую ожить, превратившись в женщину из плоти и крови, не менее прекрасную, но уже совсем другую, чем та, что неподвижно сидела сейчас под красным тентом придорожной забегаловки.

Пока Абзац эстетствовал, сидя за рулем «ягуара» с сигаретой в зубах, какой-то тип лет пятидесяти с ухватками стареющего уличного ловеласа склонился над столиком, за которым сидела Лика. Он что-то говорил, плавно и вальяжно жестикулируя руками. В течение нескольких минут Лика вообще не реагировала на его присутствие, а потом с видимой неохотой перевела на него взгляд и что-то коротко произнесла – Абзацу показалось, что это было слово «нет». Изнывающий без женского общества любитель уличных знакомств, ободренный тем, что его наконец заметили, предпринял новую атаку, но тут Лика увидела замерший у обочины «ягуар».

Ее лицо мгновенно осветилось, как будто внутри него включили мощную лампу. Она поднялась с пластикового стула и двинулась к выходу. Стареющий ловелас все еще стоял у нее на пути, и она обогнула его, как огибают загораживающий дорогу неодушевленный предмет – легко, непринужденно и даже не посмотрев в его сторону.

Шкабров вышел из машины и открыл перед Ликой дверцу. Она уселась на переднее сиденье, по дороге легко коснувшись губами его щеки. От нее исходил тонкий аромат духов и едва уловимый запах кофе. Абзац мягко захлопнул дверцу и обошел машину. Перед тем как сесть за руль, он посмотрел на кафе. Незадачливый ухажер все еще стоял рядом с покинутым Ликой столиком, глазея ей вслед. Поймав взгляд Шкаброва, он демонстративно вздохнул и слегка развел руками: мол, что поделаешь? Абзац равнодушно отвернулся, сел за руль и захлопнул дверцу.

Впереди по ходу движения вспыхивали и гасли красно-синие огни милицейских мигалок и оранжевые проблесковые маячки спецавтомобилей, на которых, вероятно, прибыли саперы.

– Ну что, жертва международного терроризма, – шутливо сказал Абзац, запуская двигатель, – куда путь держим?

– Тебе смешно, – напевно, очень по-московски произнесла Лика, кладя ногу на ногу и оправляя съехавший с колена подол просторной юбки. – А на самом деле это доставляет массу волнений. Все знают, что никакой бомбы нет, и все равно бегут, толкаются. Я видела, как мужчины выталкивали из лифта женщин, чтобы поскорее выбраться из здания. Ты знаешь, это страшно. Я пошла по лестнице. Шла и думала: взорвется или не взорвется? Успею я что-нибудь почувствовать или нет? Хуже всего, если завалит кирпичами, и придется умирать медленно.

Она щелкнула замком сумочки и нервным движением вынула из плоской пачки длинную сигарету с золотым ободком. Шкабров молча дал ей прикурить, бросил зажигалку на приборную панель и легонько дотронулся тыльной стороной ладони до щеки Лики. Она на мгновение сильно прижалась щекой к его руке, потерлась о нее, как кошка, и сейчас же отстранилась.

– Не понимаю, зачем это нужно, – непримиримо сказала она.

– Что – «это»? – спросил Шкабров.

– Убивать друг друга, – ответила Лика. – Неужели без этого нельзя обойтись?

– Можно, наверное, – неохотно ответил он. – Только никто пока не знает, как это сделать. Ты не хочешь поговорить о чем-нибудь другом?

– Разговор на эту тему портит нервную систему, – грустно констатировала Лика.

– И поэтому не стоит огорчаться, – подхватил Абзац. – Зато эти мрачные личности подарили нам целых полдня. Неплохо для понедельника, как ты полагаешь?

– Было бы еще лучше, если бы эти мрачные личности сделали за меня мою работу, – сказала Лика. – А то потом придется всю неделю наверстывать упущенное. Ненавижу нагонять то, что упущено не по моей вине.

– Да, – согласился Абзац, перед внутренним взором которого, словно наяву, промелькнул сверкающий черный «мерседес» в подвижной колышущейся рамке из сосновых ветвей. – Нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Он развернул машину, чтобы не проезжать мимо оцепления, и повел ее вдоль проспекта, лавируя в густом транспортном потоке с неосознаваемой врожденной ловкостью коренного горожанина. На перекрестке он свернул направо.

– Там, впереди, пробка, – ответил он на вопросительный взгляд Лики. – Я видел ее, когда ехал за тобой. Кроме того, мне нужно заскочить в одно местечко. Не волнуйся, это буквально на две минуты.

– А я и не волнуюсь, – безмятежно сказала Лика, и по ее голосу Шкабров понял, что она действительно успела успокоиться. – Только, если можно, я подожду тебя в машине. Терпеть не могу присутствовать при деловых разговорах мужчин. Не люблю чувствовать себя лишней.

– Не возражаю, – сказал Шкабров, которого такое положение вещей устраивало. – Только откуда ты знаешь, что это будет деловой разговор между двумя мужчинами? А вдруг меня дожидается женщина?

– Тогда мне и подавно нечего там делать, – ответила Лика. – Я принципиально против драк между женщинами, но боюсь, что не смогу сдержаться.

– Извини, – сказал Шкабров, так и не понявший, была ее последняя реплика шуткой или предостережением. – Никаких женщин. Это действительно сугубо мужской и очень деловой разговор. И очень скучный вдобавок. Я постараюсь закончить его как можно быстрее.

Лика в ответ лишь пожала плечом, давая понять, что это само собой разумеется, и отвернулась к боковому окну, разглядывая проносившийся мимо тротуар, запруженный пестрой толпой пешеходов.

Шкабров увидел впереди стоявший двумя колесами на тротуаре милицейский «уазик» и предусмотрительно снизил скорость, не желая без нужды дразнить гусей. Его предосторожность оказалась тщетной: из-за сине-белой коробки «лунохода» на проезжую часть неторопливо шагнула неуклюжая фигура в бронежилете, с головы до ног разрисованная камуфляжными разводами, и повелительно взмахнула полосатым жезлом, приказывая остановиться. Под мышкой у милиционера был зажат короткоствольный автомат, а глаза смотрели из-под стальной каски с плохо скрытой неприязнью.

Шкабров дисциплинированно включил указатель поворота, миновал «уазик» и остановился, притерев машину колесами к бордюрному камню. Четыре вооруженных омоновца взяли автомобиль в кольцо, недвусмысленно держа наготове автоматы. Старший наклонился к опущенному стеклу, придерживая на боку автомат.

– Операция «Антитеррор», – сказал он. – Предъявите документы.

Шкабров протянул ему документы.

– Выйдите из машины, – потребовал омоновец.

Повернувшись к Лике, Шкабров развел руками и выбрался из-за руля.

– Вам тоже придется выйти, – немного смягчив тон, обратился омоновец к Лике.

Та независимо пожала плечами и молча вышла из машины.

Обыскав автомобиль и самого Шкаброва, омоновцы вернули ему документы и пожелали счастливого пути. Лику обыскивать не стали, ограничившись тем, что заглянули в ее сумочку. Заводя двигатель, Абзац был спокоен, но Лика досадливо морщилась, ерзая на сиденье и поправляя сбившуюся юбку.

– Опять настроение испортили, – пожаловалась она, когда милицейская машина осталась позади. – Ну что это такое? Живем, как в осажденном городе: патрули с автоматами, обыски, проверки… Когда это кончится?

– Когда на свете не останется ни одного чеченца, – ответил Шкабров. – Ну, может быть, немного раньше.

– Это не самая удачная из твоих шуток, – сказала Лика.

– Ну извини. Только это не шутка, а горькая правда.

Через десять минут он остановил машину в переулке и заглушил мотор.

– Включить тебе музыку? – спросил он, взявшись за ручку дверцы.

– У тебя же все равно ничего нет, кроме твоих «Битлз», – ответила Лика. – Я ничего против них не имею, но все хорошо в меру. Я лучше послушаю радио или просто так посижу. Не волнуйся. Если я буду скучать, то не очень сильно. И потом, ты обещал вернуться через две минуты.

– Максимум через десять, – уточнил Шкабров. – Клятвенно обещаю.

Он перешел улицу и свернул во двор. Миновав длинную сводчатую арку, в которой было прохладно и сыро, он ускорил шаг, пересек двор, нырнул еще в одну арку и углубился в лабиринт старых, довоенной постройки многоэтажных домов с дворами-колодцами, где лениво колыхалось на сквозняке развешенное для просушки белье. Эхо его шагов гулко отдавалось в узких мрачных проходах, захламленных штабелями гнилых тарных ящиков и какими-то покосившимися дощатыми пристройками с односкатными крышами, покрытыми лохматым от старости рубероидом. Ему никто не встретился, кроме облезлого хромого пса неизвестной породы, который предусмотрительно обогнул Абзаца по широкой дуге и заковылял дальше. Людей не было видно, и мрачный каменный лабиринт казался необитаемым, хотя во дворах стояли выглядевшие покинутыми автомобили, а из открытых форточек доносились обрывки музыкальных фраз и голоса.

Всего один раз сверившись с лежавшим в кармане адресом, Абзац уверенно толкнул обшарпанную скрипучую дверь подъезда и по заплеванной, густо посыпанной мусором и кусками обвалившейся штукатурки лестнице поднялся на четвертый этаж. На площадке между первым и вторым этажом он сделал короткую остановку, чтобы извлечь засунутый за радиатор парового отопления бумажный сверток. На ходу разворачивая бумагу, он закончил подъем и позвонил в обитую потрескавшимся от старости черным дерматином дверь. В квартире послышались осторожные, крадущиеся шаги, дверной глазок потемнел, заслоненный изнутри, но за дверью было тихо.

Абзац демонстративно посмотрел на часы и нетерпеливо позвонил еще раз. За дверью громыхнула цепочка, щелкнул отпираемый замок, и дверь приоткрылась. В щель выглянуло иссиня-смуглое лицо с горбатым носом и черной, как вороново крыло, жесткой шевелюрой.

– Что хочешь, дорогой? – с сильным кавказским акцентом поинтересовалось лицо, окинув Абзаца с головы до ног откровенно подозрительным взглядом.

– Мне нужен Аслан, – сообщил Абзац.

– Зачем тебе Аслан? Аслан ушел, не знаю, когда будет. Говори, что хочешь, я ему передам.

– Передай ему вот это, – сказал Абзац, поднимая правую руку на уровень глаз.

Оснащенный глушителем «ТТ» издал глухой свистящий хлопок, похожий на усиленный в несколько раз звук плевка. Во лбу кавказца возникло круглое отверстие, а оклеенная дешевенькими светлыми обоями стена у него за спиной внезапно изменила цвет, сделавшись ярко-красной.

Абзац сильно ударил по двери ногой, и пластина, которая удерживала цепочку, с треском вылетела из косяка, прихватив с собой изрядный кусок древесины. Перешагнув через тело открывшего дверь кавказца, Абзац вошел в прихожую, держа пистолет в вытянутой руке. Из-за угла коридора на шум выскочил еще один кавказец, одетый в белоснежную рубашку и просторные черные брюки с металлическим отливом. На ногах у него были сверкающие черные туфли, а в руке поблескивал пистолет. На ходу он что-то жевал, утирая лоснящиеся губы бумажной салфеткой. Абзац выстрелил, и кавказец, ударившись спиной о стену, медленно съехал по ней на пол. Глаза его были открыты, на белой рубашке быстро росло мокрое красное пятно.

Абзац быстро шагнул вперед и, повернувшись на девяносто градусов, пинком распахнул застекленную дверь в комнату. Навстречу ему с мягкого кожаного дивана, выглядевшего неуместно и дико в этой медленно разрушающейся берлоге, вскочил, судорожно хватаясь за лежавший рядом автомат, высокий горец с диким взглядом и давно нуждавшейся в бритье нижней челюстью. Первый выстрел согнул его пополам, а второй бросил обратно на диван. Автомат он так и не выпустил, но это уже не имело значения.

Аслан – огромный, жирный, потный и надменный – сидел за столом, на котором тихо жужжал включенный компьютер. Когда Абзац вошел в комнату, его рука стремительно нырнула в предусмотрительно выдвинутый ящик стола, но киллер пресек эту попытку сопротивления, вогнав пулю в широкую дряблую грудь чеченца. Аслан обмяк в кресле, уронив голову на плечо. Абзац подошел поближе и, тщательно прицелившись, добил его контрольным выстрелом в голову.

Убедившись, что в квартире больше никого нет, он зашел в ванную, протер пистолет висевшим на крючке махровым полотенцем и равнодушно бросил сослуживший свою службу «ТТ» на пол. В квартире знакомо и остро пахло пороховым дымом. Абзац закурил и вышел вон, аккуратно прикрыв за собой дверь. Защелка замка мягко клацнула у него за спиной. Оглядевшись по сторонам, Абзац вынул из кармана чистый носовой платок и быстро протер дверную ручку и кнопку звонка.

Выйдя из подъезда, он повернул направо, нырнул в подворотню и вышел на улицу, параллельную той, на которой оставил свою машину. Здесь он ненадолго задержался, чтобы купить в цветочном киоске букет белых гладиолусов, и не спеша вернулся к машине, провожаемый заинтересованными взглядами встречных женщин. Вместо обещанных десяти минут он отсутствовал двенадцать, но Лика очень любила гладиолусы и быстро сменила гнев на милость.

Как всегда после удачно проведенной операции, Абзац чувствовал себя довольным, но усталым и опустошенным. Слушая щебетание повеселевшей Лики и время от времени вставляя в разговор короткие реплики, он поймал себя на том, что с нетерпением ждет вечера. Вечером, когда он останется один и больше не будет вынужден контролировать свой голос и выражение лица, можно будет немного расслабиться и опять, в который уже раз, сразиться один на один с запертым в зеркальной тюрьме бара дьяволом. Старый противник был всегда готов к схватке – так же, как и Абзац. Плохо было лишь то, что победы в этих тихих, невидимых миру сражениях все чаще доставались не Абзацу, а тому, кто жил на дне квадратной бутылки со скотчем. На мгновение Абзацу снова почудилось, что он не ведет машину по московским улицам, а сидит в засаде на обочине загородного шоссе с винтовкой в одной руке и полупустой фляжкой в другой, но он усилием воли отогнал видение. В конце концов, проколы случаются с каждым. «И потом, Кондрашова в «мерседесе» все равно не было, так что нечего тыкать мне в нос моим промахом. В крайнем случае, верну аванс», – решил Абзац и недовольно поморщился: от аванса остались рожки да ножки, а сумма, которую заплатили ему торговцы с Рижского рынка за голову Аслана, была на порядок меньше той, которую он получил от Хромого. Вернуть ее было бы затруднительно, да и о собственном авторитете подумать не мешало. Хромой, конечно, сумеет решить свои проблемы без помощи Абзаца, но это раз и навсегда подорвет деловую репутацию киллера.

От всех этих мыслей желание выпить только усилилось. Брови Абзаца незаметно сошлись к переносице, а реплики, с помощью которых он поддерживал разговор, сделались отрывистыми и односложными. В конце концов Лика заметила его состояние и замолчала, удивленно глядя на него поверх букета.

– Продолжай, – сказал он, уловив затянувшуюся паузу. – Я тебя внимательно слушаю.

– Неправда, – возразила она с непонятной интонацией. – Ты меня совершенно не слушаешь. Не знаю, где ты, но здесь тебя точно нет.

– Клевета, – на ходу меняя тон, возмутился Шкабров. – Ты рассказывала, как твой Георгий Васильевич пытался командовать саперами. Ты удивительно рассказываешь, правда. Я как будто вижу все наяву.

– И потому хмуришься, – закончила она. – У тебя неприятности?

– У меня? Откуда ты взяла? Со мной в последнее время случаются одни приятности – одна другой приятнее. Даже скучновато порой, честное слово.

– Оно и видно, – сказала Лика и надолго замолчала.

Шкабров вел машину, думая о том, что совершенно напрасно обидел любимую женщину. Просто на пару минут потерял контроль над собой, и вот результат. Что-то часто я стал терять контроль, подумал он потихоньку поворачивая на Медведково. Это никуда не годится. Позавчера я потерял контроль на работе, сегодня с Ликой, а завтра еще где-нибудь. Неужели все-таки подошло время, когда нужно однозначно решать: пить или не пить? Но ведь перед таким выбором, как правило, стоят только алкоголики, а я до сегодняшнего дня считал, что у меня с этим делом все в порядке.

«Ну-ну, – сказал он себе. – Только не надо лукавить. Это у тебя-то все в порядке? Если таков порядок, то как же должны выглядеть нарушения этого порядка?»

Но с другой стороны, что, спрашивается, он должен делать вечерами? Долгими, одинокими, ничем не заполненными вечерами. Вкус к чтению давно потерян, да и не вычитаешь в книгах ничего нового. Смотреть телевизор – это, простите, надо совсем не уважать себя. Да и не в этом же дело! Никакой телевизор и никакие, даже самые расчудесные книги не могут целиком заполнить эту огромную сосущую пустоту, которая вечерами распахивается не то вокруг, не то прямо внутри тебя, где-то под ложечкой, – где именно, сказать трудно. В эту прорву можно свалить все книги, сколько их есть на свете, и они ухнут туда без следа, а пустота останется, все такая же огромная или даже еще огромнее. И уж конечно, голос этой пустоты не заглушить бормотанием телевизора. С ней, с пустотой, на какое-то время помогает справиться только верный, надежный друг – шотландский джентльмен по имени Джонни Уокер, одетый в костюм для верховой езды, вечно куда-то спешащий и неизменно остающийся на одном и том же месте, а именно на темнокрасной этикетке, что украшает квадратную бутылку с алюминиевым колпачком.

Отчасти этого занятого джентльмена могла бы заменить Лика или другая женщина, но лишь отчасти. Кроме того, для этого Абзацу пришлось бы жить с ней под одной крышей, а менять свои привычки он не собирался. Жизнь, считал он, чересчур сложна и коротка для того, чтобы усложнять и укорачивать ее по собственной инициативе и ценой неоправданно больших усилий. Помимо всего прочего, он сильно сомневался в том, что утонченный романтизм Лики выдержит прямое столкновение с необходимостью ежедневно готовить ее возлюбленному завтрак и стирать белье. С бутылкой проще: она молчалива, не выдвигала требований и не создавала проблем.

«Раньше не создавала, – напомнил он себе. – А теперь создает. И, судя по тому, как развиваются события, это еще самое начало. Жизнь не стоит на месте, и проблемы имеют дурное свойство расти и множиться со скоростью бактерий, попавших в питательную среду.»

Он вспомнил свое отражение в зеркале: широкие прямые плечи, красивое открытое лицо, вороная грива волос, любимый черный костюм с черной рубашкой. У алкоголиков не бывает таких лиц. Алкоголик – это небритая дрожащая тварь с красными слезящимися глазами, гнилыми зубами и трясущимися руками, способными держать только бутылку и стакан, вечно окруженная зловонным облаком винного перегара. Это был не его портрет, но это служило очень слабым утешением: Абзац хорошо понимал, что, если бы речь шла не о нем самом, а о ком-то постороннем, при прочих равных условиях он с легким сердцем признал бы такого человека алкоголиком. А слезящиеся глаза и трясущиеся руки – дело времени. С такими отличительными чертами не рождаются, их приобретают, состязаясь в выносливости с зеленым змием.

Он загнал машину во двор и остановился напротив подъезда, в котором жила Лика. Несколько минут они сидели молча, и в тишине было слышно, как негромко тикает, остывая, двигатель «ягуара». Потом Шкабров повернулся к девушке и взял ее руку в свои ладони.

– Прости, – сказал он. – Я вел себя безобразно. Просто я немного устал. Этот старый жирный боров.

– Какой боров? – как ни в чем не бывало спросила Лика. На ее полных губах снова заиграла полуулыбка: Лика совершенно не умела сердиться, и это качество Абзац ценил в ней больше всего.

– Да так, – уклончиво ответил Абзац, ужаснувшись тому, что вслух упомянул о своих делах при постороннем человеке. – Один толстый несимпатичный хитрец, с которым мне периодически приходится сотрудничать.

– А ты не сотрудничай с теми, кто тебе несимпатичен, – посоветовала Лика. – Зачем тебе сотрудничать с каким-то жирным боровом?

– Больше не буду, – совершенно искренне пообещал Шкабров. – Со старым жирным боровом покончено раз и навсегда.

Остаток дня они провели в постели, периодически задремывая и просыпаясь под негромкую музыку, которая, как мед, медленно сочилась из динамиков стереосистемы. Устав от любви, они пили шампанское. Лика обожала шампанское и Дебюсси, и это были ее недостатки, с которыми Абзацу приходилось мириться. Шампанское вызывало у него головную боль и жажду, для утоления которой требовалось что-нибудь покрепче этой газировки, а приторно-сладкий Дебюсси лишь усиливал эти неприятные ощущения. Зато достоинства хозяйки дома были таковы, что с лихвой искупали все мелкие неудобства. Когда Лика, отставив недопитый бокал, в очередной раз прижималась к Шкаброву горячим шелковистым телом, ластясь, как кошка, он переставал слышать Дебюсси и забывал о головной боли. Потом, задыхаясь, он откидывался на скользкие шелковые простыни, и возле него как по волшебству возникал бокал с пузырящимся шампанским. Абзац пил, и тупая головная боль возвращалась, как будто только этого и ждала.

Он добрался домой в двенадцатом часу ночи. От платной стоянки, где ночевал его «ягуар», до дома было минут десять неторопливой ходьбы. Абзац медленно брел по пустой, скудно освещенной улице, где по левую руку возвышались двадцатичетырехэтажные громадины нового микрорайона, а справа темнел и таинственно перешептывался под слабыми порывами ночного ветерка старый парк, в темноте похожий на спустившуюся с неба грозовую тучу. Внутри у Шкаброва было пусто и сухо, как в самом сердце Сахары. Там все потрескалось от жажды, и тот факт, что в желудке у него плескался почти литр дорогого французского шампанского, ничего не менял. Голову ломило, глаза лезли из орбит, а во рту стоял противный кислый привкус. «Ненавижу шампанское, – думал Шкабров, закуривая сигарету. – Ведь и пьян не был, зато похмелье тут как тут. Как можно пить эту дрянь?»

От темной массы кустов, которыми был обсажен тротуар, вдруг отделилась какая-то высокая фигура и шагнула ему наперерез, загораживая дорогу. «Ну что за город, – с тоской подумал Шкабров. – Развелось хулиганья, приличному человеку шагу ступить негде. Сейчас попросит закурить – для начала.»

– Огоньку не найдется? – хрипловатым баском спросила фигура.

В свете уличного фонаря Абзац видел, что перед ним стоит парень лет двадцати пяти, не больше, по виду – типичный работяга с какого-нибудь ЗИЛа или АЗЛК. Потом в поле его зрения попала рука, в которой парень держал наготове сигарету. На безымянном пальце сидел массивный золотой перстень – «гайка», а на тыльной стороне ладони смутно синела корявая татуировка. Шкабров поднял глаза и посмотрел парню в лицо. Тот стоял спокойно и выжидательно смотрел на Абзаца, держа руку с сигаретой слегка на отлете.

– Огня, говорю, нету? – повторил парень.

– Есть огонь, – сказал Шкабров и вынул из кармана зажигалку.

Парень склонился над его сложенными трубочкой ладонями и погрузил кончик сигареты в оранжевый язычок пламени.

– Слышь, Абзац, – сказал вдруг он, не глядя на Шкаброва и продолжая усиленно работать щеками, – Хромой велел передать, что он тобой недоволен. Сказал, что уговор остается в силе, но премию он теперь будет уменьшать на два процента за каждый лишний день.

– А не много ли он на себя берет? – спросил Абзац, понимая при этом, что впустую сотрясает воздух: перед ним была шестерка, способная только с горем пополам воспроизвести кое-как заученный текст.

– Не знаю, – сказал посланец Хромого. – Мое дело – сторона. Я тут ничего не решаю. Ну, бывай здоров. Спасибо за огонек.

Он повернулся и беззвучно слился с темной стеной кустарника.

– Эй, – окликнул его Абзац, – погоди-ка! Ты как меня нашел?

Ему никто не ответил, лишь в отдалении негромко хрустнула попавшая под каблук сухая ветка да коротко прошуршали потревоженные листья.

– Оба-на! – воскликнул Абзац, глядя вслед незнакомцу. – Как говорится, «has been a hard day’s night…»

Он заметил, что все еще держит в руке зажигалку, и не спеша закурил, продолжая вглядываться в темноту, лишь отчасти разжиженную слабым светом неоновых ламп. Зажигалка нагрелась и обожгла ему руку. Абзац с отчетливым щелчком опустил крышечку, гася пламя, положил зажигалку в карман брюк и двинулся домой, фальшиво насвистывая «Вечер трудного дня» и время от времени для поднятия настроения выделывая ногами танцевальные па, окончательно вышедшие из употребления в середине восьмидесятых годов.

## Глава 5. «Наша служба и опасна, и трудна…»

Когда из репродуктора, втиснутого между стоявшей на сейфе сломанной пишущей машинкой и графином с мутноватой кипяченой водой, раздался писк сигналов точного времени, Чиж запустил руку в нагрудный карман рубашки и вынул оттуда обгрызенную половинку мускатного ореха. Он сделал это автоматически, не переставая писать, как делал ежедневно на протяжении уже полутора лет – с того самого дня, как от него ушла жена. «Изложенная выше информация, – писал Чиж, попутно откусывая от ореха приличный кусок и начиная жевать, – получена из надежных агентурных источников и подвергнута перекрестной проверке.» Он скривился от терпкого вяжущего вкуса, поставил жирную точку и вздохнул. Фраза насчет перекрестной проверки была чистой воды враньем: у него не было ни времени, ни сил, ни возможностей проверять полученную от Сапсана информацию. Он просто знал, что лгать Сапсану незачем, но излагать свои соображения по этому поводу в официальном рапорте было бы, по меньшей мере, неловко.

Как только последняя крошка разжеванного мускатного ореха была с отвращением проглочена, дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге возник подполковник Лаптев – без фуражки, но в остальном в полной форме, гладко выбритый, благоухающий неизменным «Шипром» и выглядевший лет на десять моложе своего возраста. Моложавость подполковника Лаптева не имела ничего общего с новейшими достижениями пластической хирургии, геронтологии и вообще медицины. Чиж давно заметил, что дураки старятся гораздо медленнее окружающих, и Лаптев неизменно служил наилучшим подтверждением этой доморощенной теории.

– В Москве десять часов и четыре минуты, – бодрым женским голосом произнес репродуктор.

Чиж сдержал улыбку: по Лаптеву можно было сверять часы.

– О, – сказал Лаптев своим глубоким баритоном, – что я вижу? Наш Чиж приводит в порядок документацию! Да еще и с утра пораньше! Решил начать новую жизнь?

– И рад бы в рай, да грехи не пускают, – со вздохом ответил Чиж, разминая затекшие от писанины пальцы и наблюдая за тем, как Лаптев не спеша подходит к нему.

Потом до Чижа дошло, что он, черт подери, грубо нарушает субординацию, и он неловко встал из-за стола, с протяжным скрипом отодвинув стул.

– Сиди, сиди, – благодушно пророкотал Лаптев и первым опустился на шаткий стул для посетителей. Он, как всегда, забыл, что этот стул только и ждет случая, чтобы рассыпаться, и стул, по обыкновению, напомнил ему об этом, сделав некое волнообразное движение, которое всегда напоминало Чижу один из элементов восточного танца живота. – Ух ты, м-мать!.. – испуганно воскликнул Лаптев, хватаясь за край стола, чтобы сохранить равновесие. – Это же не стул, а мустанг какой-то! Ты когда его починишь?

– Как только, так сразу, – расплывчато пообещал Чиж, решив не ввязываться в старый спор о том, что входит, а что не входит в круг его служебных обязанностей.

– Дождешься ты, что кто-нибудь прямо у тебя в кабинете копчик сломает, – проворчал Лаптев.

Чиж заметил, что подполковник осторожно поводит носом из стороны в сторону, и опять сдержал улыбку. Собственно, смешно ему не было, но улыбка была единственной приемлемой реакцией на поведение Лаптева. Ну не драться же с ним, в самом-то деле!

Он дипломатично промолчал и, взяв со стола ручку, озабоченно почесал ею за ухом, ненавязчиво давая начальству понять, что у подчиненных тоже случаются неотложные дела.

– Что пишем? – не обратив на намек внимания, бодро поинтересовался Лаптев. Он все еще принюхивался, пытаясь определить, не пахнет ли в кабинете перегаром. – Письмо любимой женщине?

– В некотором роде, – не удержавшись, сказал Чиж. – Это рапорт на ваше имя. Можете ознакомиться.

Он протянул Лаптеву недописанный рапорт.

– Да-а? – удивленно протянул Лаптев с таким видом, словно ему предлагали прочесть первые несколько глав написанного Чижом порнографического романа и высказать свои критические замечания.

Он положил рапорт на стол, не спеша извлек из кармана архаичный пластмассовый футляр, с третьей попытки открыл его и торжественно водрузил на переносицу очки в металлической оправе. По отделу некоторое время ходили упорные слухи, что в эти очки вставлено обычное оконное стекло и что Лапоть носит их исключительно для солидности. Это была неправда: однажды Чиж, улучив момент, бросил взгляд на окружающий мир сквозь очки Лаптева и убедился в том, что линзы в очках самые настоящие. У него до сих пор болели глаза при одном воспоминании об этом эксперименте. Миф был развенчан, а Чиж получил очередную головомойку за несерьезное поведение, не соответствующее моральному облику офицера столичной милиции.

Лаптев вдумчиво прочел рапорт от начала до конца – вернее, до того места, на котором остановился Чиж. Он сдвинул очки на самый кончик носа, бросил поверх них быстрый взгляд на Чижа и, оттянув двумя пальцами нижнюю губу, щелкнул ею, как резинкой.

– Веселенькое дельце, – сказал он, снова принимаясь блуждать по коряво выведенным строчкам рапорта, словно в поисках орфографических ошибок. – И что же это, позволь поинтересоваться, за компетентные источники, из которых ты получил информацию?

Чиж промолчал. Это получилось у него довольно демонстративно, но и Лаптев был хорош. Пожалуй, подумал Чиж, наш Лапоть сегодня превзошел самого себя. Кто же задает такие вопросы? А главное, кто на них отвечает?

– Значит, – не дождавшись ответа, продолжал Лаптев, – ты хочешь убедить меня в том, что дело о нападении на машину Кондрашова можно считать закрытым? Судя по твоему рапорту, нам осталось только изловить и расколоть этого. как его. Абзаца? Что за идиотская кличка! У него что, имени нет?

– Есть, наверное, – предположил Чиж. Украдкой он сделал глубокий выдох и проанализировал ощущения, которые возникли при этом у него во рту. Кажется, перегаром от него не разило: мускатный орех, как всегда, помог. – Но кличка – это все, что мы о нем знаем на сегодняшний день. Кличка да еще тот факт, что кто-то заказал ему Кондрашова. Кстати, не пойму, чем вам не нравится его кличка. Абзац – это по существу. Знаете, как иногда говорят: абзац, мол, тебе пришел. Вот он и есть этот самый абзац.

– Судя по тому, как он управился с Кондрашовым, – проворчал Лаптев, – это не Абзац, а так, любитель на уровне дворовой самодеятельности. Лично я считал и продолжаю считать, что твой Кондрашов сам организовал это покушение для поднятия собственного авторитета.

Чиж пожал плечами, давая понять, что начальству виднее, но сам он остается при своем мнении. Личность депутата, ухитрившегося залезть в долги к бандитам, не вызывала у него ни сочувствия, ни симпатии, но необъяснимая ненависть Лаптева к Государственной думе вообще и к ее депутатам в частности во все времена казалась ему просто наивной провокацией, направленной на выявление среди сотрудников отдела неблагонадежных и вообще нигилистов. Можно было не сомневаться, что майор Чиж значится в списке подобных подрывных элементов под первым номером, причем с незапамятных времен. Лаптев никогда не скрывал, что считает Чижа слабым звеном в славных рядах правоохранительных органов.

Радио, стоявшее на сейфе, бормотало и гудело, как застрявший на вершине горы отец Федор после похищения колбасы у Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова. Это хриплое бормотание вдруг стало безумно раздражать Чижа, и он, привстав со стула, выдернул шнур репродуктора из розетки.

– Ты чего? – отрываясь от разглядывания – именно разглядывания, а не чтения – рапорта, удивился Лаптев. – Хорошая песня. Ты что, Киркорова не любишь?

– Обожаю, – проворчал Чиж, знавший, что Лаптев отлично проинформирован о его музыкальных вкусах, как, впрочем, и обо всем остальном. – Просто голова болит.

Лаптев немедленно уставился ему в лицо внимательным взглядом, и Чиж горько пожалел о сказанном. Мускатный орех, конечно, хорошее средство, но мешки под глазами он не убирает и не способствует улучшению внешнего вида.

– Плохо выглядишь, Николай Гаврилович, – сказал Лаптев, на сей раз совершенно неприкрыто принюхиваясь. – Куришь много, в кабинете у тебя дышать нечем. Хоть бы форточку открыл, что ли. И вообще, Коля, – внезапно переходя на задушевный тон, от которого Чижа передернуло, продолжал он, – что ты все работаешь да работаешь. Давненько мы уже не собирались своей компанией. Живем, понимаешь, в соседних подъездах, а встречаемся только на работе. Надо бы собраться, посидеть. Бутылочку раздавим, о жизни поговорим. А? Как ты?

Чиж с глубокомысленным видом потер ладонью лоб, чтобы на всякий случай скрыть выражение своего лица. «Тоже мне – друг выискался. О жизни поговорим. Соскучился он, видите ли! Каждую неделю домой забегает – высматривает, вынюхивает, мотает на ус. А теперь он, видите ли, соскучился! Сабантуйчик решил организовать. Ради бога! Но без меня!»

– Не знаю, Иван Иваныч, – ответил он, старательно тараща на Лаптева честные, оловянные глаза. – Работы до черта. Вот возьмем Абзаца.

– Да нет никакого Абзаца, – сказал Лаптев. – Просто нету. За нос тебя водят твои стукачи, а ты и поверил. Забудь ты об этом, Гаврилыч.

– Не могу, – честно признался Чиж. – Имеется заявление от гражданина Кондрашова, протокол осмотра места происшествия и агентурные данные, не доверять которым у меня нет оснований. Абзац на сегодняшний день – единственный наш подозреваемый, и эта версия на данный момент тоже единственная. Если появятся другие, я ими займусь.

– Ну разве что в качестве версии, – недовольно проворчал Лаптев. – Жена-то пишет? – неожиданно спросил он, резко меняя тему разговора.

– Зачем, собственно? – удивился Чиж. – Хотя пишет, конечно. Открытки присылает – на Новый год, ко дню рождения. Ах да! Еще ко дню милиции.

– Угу, – сказал Лаптев. – А ты?

– А что – я? – округлил глаза Чиж. – Я читаю…

– Ну и правильно, – неожиданно сказал Лаптев, убирая в футляр очки. – Всю карьеру она тебе загубила, чертова баба. Генерал ей, видите ли, понадобился. Нормальная жена должна сделать генерала из собственного мужа, а не искать генералов на стороне. Ты со мной согласен?

Чиж поспешно опустил глаза и придал лицу каменное выражение, борясь с острым желанием выбраться из-за стола, взять этого идиота за шиворот и пинками вышибить вон из кабинета. У Чижа возникло подозрение, что Лаптев нарочно делает ему больно, чтобы посмотреть, как он будет корчиться. «Да нет, – подумал он, стискивая под столом кулаки. – Просто Лапоть дурак, сам не знает что несет. Заботу проявляет, ведет задушевный разговор. Что с него, убогого, возьмешь?»

– Извините, Иван Иваныч, – пробормотал он, изо всех сил контролируя голос, – что-то не хочется на эту тему говорить. А насчет генерала. Сделать из меня генерала не так-то просто. Боюсь, это даже вам не по плечу.

– А вот это мы еще посмотрим! – с непонятным энтузиазмом воскликнул Лаптев. – Мужик ты грамотный, работник отличный, так что ничего невозможного для тебя на этом свете нет. Как в песне поется: нам нет преград ни в море, ни на суше. Я еще к тебе на прием записываться буду! Ты мне еще выговора будешь объявлять – с занесением и без.

– Выговор с занесением в грудную клетку, – прошептал ошеломленный этим беспричинным взрывом начальственного энтузиазма Чиж.

Это было первое, что пришло ему в голову, и он произнес эту старую армейскую шутку просто для того, чтобы заполнить паузу. Шутка была глупая сама по себе, да к тому же еще и совершенно неуместная, но Лаптев в ответ на нее расхохотался, опасно откинувшись назад на саморассыпающемся стуле.

– Веселый ты мужик, Николай Гаврилович, – проговорил он, одной рукой хватаясь за край стола, чтобы не упасть на пол вместе со стулом, а другой, в которой был зажат футляр с очками, утирая несуществующие слезы. – Ладно, работай, не буду тебя отвлекать. Только насчет этого. Абзаца, да?.. ты хорошенько подумай. Мешать я тебе не стану, но лично мне кажется, что ты только время впустую потратишь, гоняясь за этой тенью.

– Хорошо, я подумаю, – пообещал Чиж, чувствуя, что ему действительно есть о чем подумать.

Когда Лаптев наконец-то ушел, майор вынул из мятой пачки сигарету и закурил, задумчиво глядя вслед удалившемуся начальнику. Такие визиты Лаптева были регулярными: подполковник посвящал гораздо больше времени наблюдению за своими подчиненными, чем того требовали инструкции и интересы дела. Но впервые он вел себя так странно и непонятно. У Чижа складывалось впечатление, что подполковник был слегка не в себе, когда прочил ему великое будущее и отговаривал тратить время и силы на поимку Абзаца. Или это он так шутил? Странные, однако, у него шутки.

Чиж почувствовал, как в нем мутной волной нарастает раздражение. Этот процесс всегда напоминал ему то, что происходит внутри выгребной ямы в жаркую погоду, если бросить туда килограммовую пачку дрожжей. Пенящееся дерьмо, увеличиваясь в объеме, поднимается из темной вонючей глубины, переливается через край и растекается по всему двору. Тут уж становится не до умозаключений. Человек мечется как угорелый и совершает глупости одну за другой. Может быть, Лаптев рассчитывал именно на это, с завидной точностью раз за разом ударяя Чижа в болевые точки? Ведь ничего же не забыл! Жена, карьера, здоровье. Даже по музыке прошелся, хотя без этого вполне можно было обойтись. Что же это было все-таки?

Чиж тряхнул головой и глубоко затянулся сигаретой, чтобы вернуться с небес на землю. Лаптев был и навсегда останется обыкновенным дураком, и вряд ли стоило приписывать ему такое коварство и дальновидную расчетливость. Даже если бы он обладал этими весьма полезными качествами, все равно оставалось непонятным, зачем ему понадобился весь этот спектакль. Отравить Чижу существование он мог бы гораздо более примитивными и при этом действенными методами: начальник все-таки.

Майор снова затряс головой, как вылезшая из воды собака, и потушил окурок в переполненной пепельнице. Только теперь он заметил, что испортил свой рапорт, нарисовав на нем огромный, во всю страницу, жирный вопросительный знак. Он скомкал испорченный лист и, не вставая с места, метнул его в стоявшую возле двери корзину для бумаг. Бумажный шарик ударился о пластмассовый край корзины, подпрыгнул, совсем как настоящий баскетбольный мяч, и свалился внутрь, избавив Чижа от необходимости подбирать его с пола, как это случалось в девяноста процентах подобных случаев.

Чиж вышел из машины, нажатием кнопки запер центральный замок и включил сигнализацию. На приборной панели его новенькой «десятки» начал ритмично вспыхивать и гаснуть красный огонек. Майор похлопал машину по багажнику, испачкав ладонь пылью, и не спеша двинулся по тротуару, рассеянно вытирая руку несвежим носовым платком. В запасе у него оставалось целых пятнадцать минут, а до сквера, в котором Кондрашов назначил ему встречу, было рукой подать.

Чиж нарочно приехал пораньше, чтобы без спешки осмотреться на местности. Уж если такой высокопоставленный чиновник, как Кондрашов, назначает занимающемуся его делом менту «стрелку» на свежем воздухе, вдали от посторонних глаз, значит, у него имеются на то весьма серьезные причины. Иными словами, дело здесь наверняка нечисто, и следует держать ухо востро. Чиж и так уже наделал достаточно глупостей, вогнав голый рыболовный крючок себе по самые кишки. Сапсан прямо заявил, что, шантажируя Чижа, действует в интересах Кондрашова. Видимо, уважаемый Владимир Кириллович решил подстраховаться и поманить продажного ментяру пряником, дав ему сначала отведать кнута. Что ж, эта тактика не нова, но действовала по-прежнему безотказно – во всяком случае, в данный момент Чиж ничего не мог ей противопоставить, хотя и видел, что его неумолимо затягивает в какую-то темную и очень грязную историю. Чего стоил хотя бы список задействованных в ней лиц! Депутат Госдумы и крупный бизнесмен Кондрашов, профессиональный киллер по кличке Абзац, лидер районной группировки Сапсан и, наконец, старый волчара Хромой. Интересно, с какой целью Хромой дал Кондрашову деньги и давал ли вообще?

«А впрочем, – подумал Чиж, – в этом нет ничего интересного. По крайней мере, лично меня в данный момент это интересовать не должно. Я на крючке, и возможности сорваться с него пока нет. Нужно плыть куда тянут и внимательно поглядывать по сторонам: нет ли поблизости коряги, о которую можно было бы перепилить леску?»

Он остановился на асфальтовом пятачке, образованном косо срезанным углом здания. Чуть впереди за низкой чугунной оградой зеленел сквер, а справа расположился полосатый сине-оранжевый тент, под которым стояло несколько высоких столиков. За столиками пили пиво, щедро разбавляя его водочкой, с треском сдирали кожу с вяленых лещей, дымили дешевыми сигаретами и оживленно беседовали десятка полтора потертых личностей мужского пола. Некоторые из них находились в полушаге от того состояния, которое определяется коротким и емким словечком «бомж», другие выглядели вполне прилично, но все они, без сомнения, были членами одного большого клуба – того самого, к которому принадлежал и сам Чиж.

«Вот коряга, о которую можно порвать любую леску, – подумал он, сворачивая под гостеприимные своды уличной забегаловки. – Что бы тебя ни держало – семья, работа, деньги, чьи-то угрозы, – здесь можно забыть обо всем и признать что угодно несущественным. Подумаешь, шантаж! Если дать себе волю, то очень скоро на тебя все махнут рукой – и шантажисты, и начальство, и бывшая жена со своим генералом. Только бы денег хватило, а уж здоровья-то хватит наверняка. Уж на что-что, а на выпивку у русского человека здоровья хватит. До самого победного конца.»

Он взял кружку пива и огляделся. Свободных столиков не осталось, и он причалил к тому, который был более свободен. За столиком расположились двое молодых парней, судя по виду студентов, если не школьников. Пиво в их бокалах было подозрительно светлым, но здесь такие вещи, похоже, никого не удивляли: ополовиненная бутылка водки стояла на виду среди бумажных тарелок с надкусанными бутербродами и кучками рыбьих потрохов. Сказав: «Не возражаете?», – Чиж поставил на край столика свою кружку. Влажное стеклянное донышко глухо стукнуло по фальшивому мрамору.

Молодые люди окинули Чижа быстрым взглядом, слегка потеснились и вернулись к прерванному его появлением разговору. Речь шла о какой-то электронной аппаратуре, которую, как понял Чиж, один из молодых людей пережег, а второй пытался починить. Беседа была густо пересыпана специальными терминами, ссылками на незнакомых Чижу людей и обстоятельства, о которых майор не имел ни малейшего представления, так что он почти сразу потерял нить разговора и перестал прислушиваться, погрузившись в собственные мысли и продолжая краем глаза косить по сторонам, чтобы вовремя обнаружить слежку.

Он как раз увлекся наблюдением за автомобилем, который ехал мимо на подозрительно низкой скорости, и пропустил момент, когда один из молодых людей, не прерывая разговора, непринужденно плеснул водки сначала в бокал своему приятелю, потом себе, а потом и ему. Когда Чиж понял, что водитель показавшегося ему подозрительным «москвича» просто ищет место для парковки, и спохватился, было уже поздно: его бокал был полон до краев и издавал дразнящий запах водки.

– Будем, – коротко сказал молодой человек, отсалютовал своим бокалом и припал к нему губами с таким видом, словно только что совершил пеший переход через пустыню.

Чиж с сомнением заглянул в свой бокал. Пить ерша в середине дня, перед важным разговором, да еще за рулем автомобиля было, мягко говоря, неразумно. С другой стороны, это было именно то, о чем он мечтал с самого утра. Кроме того, просто отставить кружку и уйти было бы предельно невежливо по отношению к молодым людям, которые повели себя очень по-товарищески. Майор мысленно махнул на все рукой и сделал большой глоток. Он даже закрыл глаза от наслаждения – так это было хорошо. Теперь бы еще поговорить с умным собеседником.

Он вспомнил, что собеседник ждет его в сквере, и невольно поморщился. Идти не хотелось, а плюнуть на встречу нельзя. Кем бы ни был Кондрашов, он мог помочь Чижу в поимке опасного преступника по кличке Абзац. Кроме того, при желании депутат Государственной думы мог без труда испортить майору жизнь, да так, как никакому Лаптеву и во сне не снилось.

Чиж не торопясь допил пиво, вежливо поблагодарил молодых людей, которые, как ему показалось, его даже не услышали, и отчалил от столика. В голове у него приятно шумело, и он испытывал растущее чувство симпатии ко всем без исключения окружающим. Он подумал, что следовало бы прикупить в киоске пару бутылочек пивка и угостить Кондрашова, но он одернул себя и сосредоточился на том, чтобы идти ровно.

Кондрашов уже дожидался его, с недовольным видом сидя на скамейке. Бросив взгляд на часы, Чиж понял причину этого недовольства: он опоздал на целых три минуты. Это обстоятельство оставило майора абсолютно равнодушным: Кондрашов ему активно не нравился. Он был большой, рыхлый, белый, чем-то неуловимо похожий на классика советской литературы Алексея Толстого – может быть, длинной физиономией с брезгливо оттопыренной нижней губой. Глядя на Кондрашова в профиль, Чиж пришел к выводу, что господин депутат сильно смахивает на верблюда. Кроме всего прочего, этот верблюд водил компанию с волками, и теперь, когда один из его приятелей решил наконец перегрызть ему глотку, побежал спасаться в милицию. И даже это, черт бы его побрал, он сделал не так, как все нормальные люди, а, опять же, через бандитов.

Чиж огляделся и без труда заметил выставленное вокруг сквера оцепление. Крепкие ребята в легких пиджаках и спортивных куртках покуривали на скамейках и прохаживались взад-вперед по аллее. Майор невесело ухмыльнулся: подобная «оборона» была пустой тратой времени и денег, если речь шла об угрозе со стороны профессионального киллера.

Откуда ни возьмись рядом возник спортивного вида молодой человек с бесстрастным лицом и, глядя как бы сквозь майора, потребовал сдать оружие.

– Исчезни, недоумок, – проникновенно попросил Чиж. – Я майор МУРа, а не наемный убийца. И потом, мне ничего не стоит замочить твоего Папу голыми руками. Сгинь!

Охранник послушно сгинул, и Чиж опустился на скамейку рядом с Кондрашовым. Веселый хмель как-то незаметно прошел, Чиж чувствовал нарастающую ломоту в висках и хотел побыстрее покончить с неприятным разговором.

– Ну что, – неприветливо начал он, не дав себе труда поздороваться, – что у вас еще произошло? Абзац прислал вам по почте извещение о сроках следующего покушения? Имейте в виду, у меня очень мало времени. Да, и еще одно: мой непосредственный начальник уверен, что вы просто валяете ваньку для придания себе политического веса.

– На вашем месте я бы выбирал выражения, майор, – не поворачивая головы, процедил Кондрашов. – Не забывайтесь.

– Да, – согласился Чиж, – на моем месте вы бы вели себя по-другому. Именно поэтому вы на своем месте, а я – на своем. Если хотите знать, я бы ни за что на свете не рискнул поменяться с вами местами.

– Даже учитывая то, что сказал вам Валера? – спросил Кондрашов, наконец-то поворачиваясь к Чижу.

– Представьте себе. Угроза разжалования и увольнения из органов – ничто по сравнению с перспективой схлопотать пулю. Согласно каноническому тексту бытующих в криминальном мире легенд, Абзац стреляет без промаха. Кстати, ваши мордовороты совершенно напрасно слоняются вокруг да около. От винтовочной пули они вас не спасут.

– Не надо меня пугать, майор. Один раз Абзац уже промазал.

– Вам удалось его перехитрить, подставив вместо себя охрану. Второй раз он на эту удочку не попадется. Да и ваша охрана тоже, если уж на то пошло. И потом, вполне возможно, что стрельба на шоссе была просто предупреждением. Возможно, Хромой решил в последний раз напомнить вам о долге и сделал это в присущей ему нестандартной манере.

Лицо Кондрашова окаменело, превратившись в непроницаемый гипсовый слепок, нижняя губа надменно выдвинулась вперед. Глядя на эту губу, Чиж вспомнил бородатый анекдот про двух обезьян под дождем, но смешно ему не стало, – стало противно.

– По-моему, – сказал Кондрашов, – кое-кто слишком распустил язык. Я имею в виду не вас, майор.

– Я понял, кого вы имели в виду, – успокоил его Чиж. – И вот что, Владимир Кириллович. Давайте-ка условимся: либо вы держите свои карты на виду, либо я выхожу из игры к чертовой матери. Я понимаю, что из уст милиционера такое требование непривычно. Но, если вы хотите, чтобы все происходило обычным порядком, – извольте. Я буду действовать по официальным каналам. Возможно, мне удастся добиться, чтобы вам выделили охрану: двух сержантов на «уазике» или даже отделение ОМОНа. При этом ваши тайны и информация о некоторых ваших связях останутся при вас, и все вокруг будут стоять перед вами навытяжку. Правда, продлится это, увы, недолго, и ваша охрана через пару дней превратится в Почетный караул у вашего гроба. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. Уф-ф! Терпеть не могу длинных речей.

Кондрашов какое-то время молчал, с брезгливой миной посасывая незажженную сигарету. Чиж дал ему прикурить и закурил сам, жалея о том, что нельзя при собеседнике целиком затолкать в рот и разжевать половинку мускатного ореха, чтобы отбить запах водки с пивом. Этот аромат был таким мощным, что Чиж ощущал его сам, хотя раньше считал такое положение вещей невозможным.

– А с чего вы, собственно, взяли, что я требую от вас чего-то, что выходило бы за рамки ваших служебных обязанностей? – спросил наконец Кондрашов.

– Ох, – простонал Чиж, – да не валяйте же дурака! Мы же все-таки не в Думе! Будь это не так, вы пришли бы ко мне в кабинет или, сославшись на занятость, пригласили бы меня к себе. А вы вместо этого тратите время, идете на риск, назначая мне встречу в сквере, который, между прочим, простреливается навылет со всех сторон, собираете здесь целый полк охраны. а потом заявляете, что вам от меня ничего не нужно! Смешно, ей-богу.

– Смешно ему! – проворчал Кондрашов. – Не понимаю, что вы кочевряжитесь? Цену себе, что ли, набиваете? Я, видите ли, требую от него чего-то особенного, выходящего за рамки его обязанностей! Разве обеспечение безопасности граждан – не ваша прямая обязанность?

– Честных граждан, – уточнил Чиж. – Законопослушных. И в частности, тех, которые просят о помощи по-человечески, а не подсылают ко мне на дом бандитов с какими-то сомнительными. гм. сувенирами. И сделать я для них, как правило, могу очень немного. А в вашем случае, вы уж меня извините, даже не хочется. В общем, давайте-ка ближе к делу! Зачем вы меня позвали?

Кондрашов снова помедлил с ответом, и было невооруженным глазом видно, как он борется с раздражением. Наконец эта неравная борьба закончилась победой благоразумия, и Владимир Кириллович неохотно произнес:

– Вы правы, майор. Мне рекомендовали вас как человека, способного в своих действиях руководствоваться не столько буквой закона, сколько его духом. Кроме того, мне говорили, что вы умны, и я только что имел отличную возможность в этом убедиться. Вы совершенно верно догадались, что разговор у нас с вами сугубо конфиденциальный. Вот только направление этого разговора мне не очень нравится. Мне кажется, мы с вами основательно уклонились от темы, увлекшись взаимными оскорблениями.