# Дело жадного варвара

Хольм Ван Зайчик

Альтернативная история. Наши дни. Евразийский континент, где от Балтийского до Желтого моря раскинулось величественное государство Ордусь – многонациональное и многоконфессиональное, где современные достижения цивилизации соседствуют с древними традициями, консервативными нравами и языком. Здесь царит порядок, но даже в таком обществе есть те, кто решается на необдуманные преступления. И тогда их приходится расследовать.

Действие разворачивается в великолепной Александрии Невской, Северной столице Ордуси, высящейся над полноводной рекой Нева-хэ. Из ризницы патриархии похищена святыня – наперсный крест святителя и великомученика. Сысоя, просветителя валлонов. Расследование поручено опытному разыскных дел мастеру Багатуру Лобо и ученому-законнику Богдану Руховичу Оуянцеву-Сю. Хотя сыщики ранее никогда, не работали вместе, им предстоит объединить усилия, чтобы раскрыть дело. Но их сотрудничество начинается не так гладко, как хотелось бы…

Захватывающий криминальный роман, дополненный ярким очерком ордусских нравов, не оставит вас равнодушным и увлечет с первых страниц.

© Хольм ван Зайчик, 2025

© Антон Ломаев, иллюстрации, 2025

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

## От редактора

Известно, что Конфуций предпочитал не говорить об удивительных событиях. Но именно к таким событиям относится появление рукописей Хольма ван Зайчика в России.

Этот известный всему китайскому народу автор писал много и плодотворно. Труды его пользовались в Китайской Народной Республике всеобщей любовью и уважением, будучи поистине жемчужиной Поднебесной: не было ни города, ни села, где не шли бы пьесы, поставленные по сюжетам знаменитого писателя. При этом поразительным остается тот факт, что сами повести, составившие сюжетную основу народных пьес, никогда не были опубликованы и распространялись только изустно.

Известно, что познакомиться с рукописями ван Зайчика мог только воистину совершенномудрый муж. Писатель поверял выстраданные мысли лишь достойнейшим. Для целей ознакомления в усадьбе ван Зайчика был построен читальный зал на одну персону. И может, всего два или три человека в мире могут похвастаться тем, что они читали тексты ван Зайчика у себя дома, получив их на малый, строго оговоренный срок.

Хольм ван Зайчик не искал славы в публикациях. В своих произведениях он создал новый мир – страну Ордусь, где цвели все цветы и расцветали все школы, – мир великой державы, мир синкретической религиозной жизни, мир, в котором плохих людей нет.

Великая Ордусь…

История этой удивительной страны началась в шестидесятых годах XIII века, когда Александр Невский и его побратим, сын Батыя Сартак, вступивший после смерти отца на ордынский престол, договорились о партнерском объединении Святой Руси и Золотой Орды ради блага населяющих их народов, дабы взросло их чаяниями единое государство, где царить будет единственно диктатура закона.

Усилия побратимов оказались столь успешными, а возникшая держава столь процветающей, что полутора веками позже – когда монгольская династия Юань была изгнана из Китая, а после смерти первого императора новой, Минской династии началась новая долгая гражданская война – смертельно уставшая от неурядиц и междоусобиц Поднебесная империя предпочла войти в состав Ордуси на правах одного из улусов.

Так на просторах Евразии возникла колоссальная страна с чрезвычайно специфической культурой. Именно эта культура – культура уважения к иному, культура способности все считать родным и все приспосабливать для пользы народа – к XX веку сделала Ордусь величайшим, богатейшим и гуманнейшим государством мира. Оно раскинулось от сияющих тропиков Индокитая и Тайваня до холодных вод Суомского залива, и каждый из составляющих его семи улусов имел сообразно исторической традиции свою столицу. Императорских же резиденций было всего три: Ханбалык на востоке, Каракорум в центре и…

И Александрия Невская на северо-западе…

Множество китаистов, в разные годы видевших пьесы по сюжетам ван Зайчика, в буквальном смысле грызли локти с досады, что они не могут перевести творения знаменитого автора.

И вдруг!

В ночь на рубеже 1999 и 2000 годов почтенный переводчик с китайского Евстафий Иоильевич Худеньков, как обычно, вошел в Сеть, чтобы получить электронную почту. Будучи отшельником, он получал мало корреспонденции, в основном это были короткие письма коллег да ссылки на новые ресурсы глобальной сети Интернет по теме «даосизм и алхимические способы обретения бессмертия». И вдруг почтовая программа стала перекачивать файл, объем которого многократно превышал любое из когда‐либо полученных Худеньковым писем. Когда же взволнованный ученый открыл полученный файл, глаза его выпучились сверх всякой меры. Заголовок письма гласил буквально следующее: «Время пришло. Хольм». Далее шла путаница значков, очевидно указывающая, что файл надлежит посмотреть в другой кодировке и с применением китайского редактора. Дрожащими руками проделав необходимые процедуры, Худеньков открыл файл вновь, и перед глазами его все поплыло: он получил не что иное, как повесть ван Зайчика, от самого ван Зайчика!

Неутомимый исследователь не день и не два пытался определить, откуда пришло письмо, используя в своих поисках разнообразные программы, а также немалый опыт соседского мальчика Васи, который в свои 12 лет слыл самым способным хакером Курляндской улицы. Но тщетно, письмо миновало множество анонимных серверов, так что адрес определить было невозможно. Похоже, Тибет? Но разве можно сказать наверняка?

В ту же ночь Евстафий позвонил своей аспирантке Эмме Выхристюк, с которой он в 1992 году видел в провинции Гуанчжоу постановку пьесы на сюжет ван Зайчика – «Дело поющего бамбука». Тогда Эмма была юной студенткой, теперь она стала молодой исследовательницей китайской драмы династии Юань.

Эмма залилась счастливым неверящим смехом и тотчас же выехала к научному руководителю.

В трудах по переводу и комментированию текста прошло немало времени. И теперь все мы живем в напряжении – когда же из далекого Тибета придет новое письмо с новой повестью и получим ли мы вожделенный текст «Дела поющего бамбука», о котором наши переводчики не могут говорить иначе как со слезами восторга?..


Ольга Трофимова

## Предисловие переводчиков

Теперь можно с уверенностью сказать, что великий и могучий русский язык породил присказку «ах вы, зайчики-гулики» не на пустом месте. Имя выдающегося голландского востоковеда и писателя Роберта ван Гулика, хотя и с большим опозданием, стало в последние годы хорошо знакомо российскому читателю. Странная, во многом до сих пор загадочная фигура его младшего соотечественника и отчасти коллеги Хольма ван Зайчика остается пока еще совершенно неизвестной. Но и этому противоестественному положению приходит конец.

Хольм ван Зайчик родился в семье артиллерийского офицера в небольшом городке Медемблике, расположенном на самом берегу туманного залива Эйсселмер. Произошло это в 1911 году. С раннего детства океанские корабли, во множестве достигавшие фарватерами залива порта Роттердам и уходившие обратно, пробудили в тонкой, поэтической душе мальчика страсть к путешествиям и дальним странам. Судьба была благосклонна к юному романтику: она наделила его блистательными способностями к языкам. Еще в молодости он выучил китайский, японский, малайский и в возрасте двадцати лет начал свою дипломатическую карьеру на тогдашней Формозе (ныне остров Тайвань).

Попав в 1931 году на Восток, больше Хольм его уже не покинул.

Иным мощнейшим фактором, повлиявшим на формирование характера ван Зайчика, была героическая смерть отца, принимавшего активное участие в блистательных, но безнадежных попытках противостоять вторжению кайзеровских орд через Голландию и Бельгию во Францию в начале Первой мировой войны. Мальчику было тогда лишь три года. Однако события, связанные с этой мировой катастрофой, столь трагично повлиявшей на жизнь его семьи, оказались едва ли не первыми впечатлениями детства, память о которых сохранилась у великого человека навсегда.

Порожденные этими острыми воспоминаниями культ борьбы с агрессией и ненависть к империализму ван Зайчик пронес через всю жизнь, как святыни.

Вероятно, именно это мироощущение привело Хольма ван Зайчика в стан борцов за торжество социализма и коммунизма.

С учетом опыта прошедших десятилетий можно по-разному относиться к сделанному ван Зайчиком жизненному выбору. Но надо помнить – об этом часто теперь забывают, – что в ту пору коммунистическая идея зачастую действительно служила прибежищем для самых благородных и чистых душ.

Насколько нам удалось выяснить, дипломат, ученый и писатель ван Зайчик формально никогда не вступал в компартию ни в какой стране. Но то, что во второй половине тридцатых годов он стал советским разведчиком (агентурные имена «Волк», «Попрыгунчик», «Пушистый»), удалось теперь доказать неопровержимо. По заданию Центра он после нападения японских милитаристов на Китай попросил в Японии политического убежища, принял китайское гражданство в подвластном Японии Маньчжоу-Го и стал вскоре советским резидентом в важнейшем военно-морском порту Японии – Хиросиме. Ван Зайчик входил в группу Рихарда Зорге, был одним из его ближайших друзей и наиболее ценных агентов, а уцелел после гибели группы лишь по счастливой случайности, вовремя отбыв в очередную длительную командировку в Китай.

Его вклад в дело победы трудно переоценить. Например, по заданию советского руководства Пушистый проник на один из японских линкоров, направлявшихся к Мидуэю. Во время известной битвы (1942), находясь попеременно то на японских, то на американских кораблях, он наблюдал во всех деталях катастрофический разгром сил микадо и триумф союзной СССР Америки. Более того, герой невидимого фронта активно этому разгрому способствовал. Ему удалось, быстро перемещаясь прямо под огнем американцев с одного японского авианосца на другой, воспрепятствовать своевременной замене торпед на бомбы и бомб на торпеды на японских самолетах, что обусловило потерю императорским флотом всех четырех авианосцев, задействованных в операции, – и, таким образом, предрешило конечный результат всей борьбы на тихоокеанском театре военных действий.

Именно от ван Зайчика Москва впервые узнала о победе американцев у Мидуэя, о перипетиях многомесячной битвы за Гуадалканал и о многих других судьбоносных событиях.

В это же напряженное время у ван Зайчика в полной мере начинают проявляться и способности ученого. Он пишет несколько феноменальных по широте охвата и смелости выводов сочинений и эссе о скрытых, исподволь действующих тенденциях в истории Востока [1]. В них выдающийся мыслитель предвосхитил многие принципиальные открытия нынешних геополитиков. Если бы не война, эти работы принесли бы ему мировую известность.

На всю Южную Японию прославилась также его коллекция лаковых выгребных ящиков Хэйанской эпохи. Ван Зайчик собирал ее несколько лет, не жалея своих скудных средств. В поисках этих удивительно удобных, легких и по-японски изящных переносных туалетов древности он посетил едва ли не все аристократические кланы Страны восходящего солнца. Но и коллекцию сгубил страшный молох войны. Она погибла во время варварской атомной бомбардировки Хиросимы. Как можно предполагать, соотносясь с некоторыми неофициальными источниками (проверить это теперь, увы, не удастся уже никогда), стремительное сгорание веками пропитывавшейся специфическими веществами древесины значительно увеличило число поражающих факторов первого в мировой истории боевого ядерного взрыва.

Уничтожения бесценной коллекции ван Зайчик не простил неблагодарному американскому империализму до конца своих дней.

К моменту бомбардировки сам Хольм ван Зайчик уже вновь был в Китае и, больше не покидая этой страны, принял участие в борьбе КПК и Гоминьдана. Для него не существовало вопроса, на чью сторону встать. Все симпатии этого убежденного гуманиста и демократа издавна были связаны с коммунистами. Оставив поприще дипломата и разведчика, он долгое время был консультантом и переводчиком маршала Народно-освободительной армии Китая Пэн Дэхуая, много общался с Мао Цзэдуном и другими китайскими лидерами.

В начале пятидесятых годов здоровье ван Зайчика, подорванное напряженной многолетней работой, опасно пошатнулось. Дальнейшая активная общественная деятельность стала для него невозможной. Он отошел от дел и со всей своей семьей поселился в столь любимой им китайской глубинке, на западе провинции Шаньдун – в небольшой живописной деревеньке Багуйсянь близ пересечения Хуанхэ с Великим каналом. Вместе с пятью женами и многочисленными детьми ван Зайчик, как истый Цинциннат, занялся выращиванием капусты и организовал одну из первых самоокупаемых семейных сельскохозяйственных коммун народного Китая.

Не будучи, вероятно, знаком с работами американца Х. Д. Маккиндера по геополитике, в частности с его знаменитой «Географической осью истории» [2], Хольм ван Зайчик, как явствует из его собственных поздних работ, самостоятельно пришел к аналогичным взглядам: кто контролирует сердцевинную ось Евразии, тот контролирует мир.

Именно поэтому он был убежденным и последовательным сторонником дружбы и сотрудничества между столь любимым им древним и вечно юным Китаем и СССР, которому герой наших изысканий преданно служил в течение двух с лишним десятилетий, но на гостеприимную землю которого на всякий случай так ни разу и не ступил.

Разрыв между КНР и СССР в начале шестидесятых годов стал для пожилого ученого и общественного деятеля подлинной жизненной катастрофой. Он воспринял этот разрыв как глубочайшую личную драму и надолго запил в своей Багуйсянь. Можно смело утверждать, что к середине шестидесятых годов ван Зайчик наверняка погиб бы, отравленный жгучим деревенским эрготоу [3], если бы не долгие, кропотливые и воистину титанические усилия трех его наиболее молодых жен, старавшихся, в меру своих сил и разумения, вернуть ему надежду и душевные силы.

Теперь мы знаем, что это им удалось.

Начиная с периода «культурной революции» ван Зайчик надолго канул в безвестность. До последнего времени считалось, что он умер от сердечного приступа на двенадцатый день очередного запоя, посвященного трагическим событиям на острове Даманский (1969), когда столкнулись в боях две наиболее любимые им страны и два народа, перед которыми он в равной степени преклонялся, проливали там кровь друг друга.

Тем не менее именно в годы безвестности ван Зайчик воспрянул к жизни и занялся новым видом деятельности – литературой. Именно тогда им был создан масштабный цикл повестей, объединенный чрезвычайно характерным для мировоззрения советского разведчика названием «Плохих людей нет» и подзаголовком «Евразийская симфония» [4]. Повести эти, входящие, на наш взгляд, в золотой фонд китайской литературы XX века, так ни разу изданы и не были, хотя получили самое широкое хождение в народе, распространяясь изустно.

Однако то, что ван Зайчик писал именно по-китайски, затруднило распространение его произведений. Язык оригинала, несомненно, сыграл свою роль в том, что повести Хольма ван Зайчика с таким опозданием приходят к российскому читателю.

Художественный мир, созданный ван Зайчиком, является результатом синтеза усилий и прозрений историка, геополитика и литератора. Решение проблемы стабилизации евразийской оси, занимавшее на склоне лет ван Зайчика все большее место в его размышлениях и чаяниях, описано в его титаническом цикле с потрясающей художественной силой и непревзойденной научной убедительностью.

Отталкиваясь от исторической случайности – умерщвления в 1257 году сына хана Батыя, наследника престола Золотой Орды Сартака (Сартак преклонялся перед русской культурой вообще и православием в частности, был другом и побратимом Александра Невского), – ван Зайчик создал версию мира, где Сартак не был отравлен. Следствием этого явилось быстрое и плодотворное сращивание Руси и Орды – значительно более быстрое, плодотворное и бескровное, чем на самом деле.

Сотней лет позже, когда китайцы в своем углу Евразии восстали против монгольской династии Юань (1271–1368) и сумели свергнуть ее, массы китаизированных монголов и связавших свои судьбы с юаньской администрацией образованных и деловитых китайцев хлынули в противоположный евразийский угол, в наиболее безопасный, богатый и могучий улус державы Чингизидов, то есть в Ордусь.

Ордусь сделалась государством почти всеобщего благоденствия уже к тому времени, когда монголов изгнали из Срединной империи, – потому и они, и многие китайские чиновники и интеллектуалы предпочли осесть именно здесь, в пусть и холодноватой по климату, но зато гостеприимной, щедрой, изобильной и беззлобной Ордуси. Они принесли с собой еще одну великолепную древнюю культуру. А это, в свою очередь, сделало возможным следующее чудо. Срединная империя, вскоре после смерти первого императора китайской династии Мин (1368–1644) Чжу Юаньчжана испытавшая жестокий политический кризис, грозивший прямым распадом страны (так называемая война «Цзиннань» 1399–1402 годов), предпочла мирно объединиться на фактически федеративных началах с улусной Ордусью – и тем были спасены и лицо династии, и стабильная целостность страны. Проведенное в полном соответствии с древним ритуалом чисто духовное присоединение столь богатой и могучей страны, как Ордусь, продемонстрировало всему Китаю высочайшие способности и личные качества царствующего императора – и гражданская война затихла сама собой. Для Ордуси же присоединение столь мощной, культурной и богатой страны, как Китай, на правах, по сути, одного из равноправных улусов также не могло не принести поистине неисчислимых экономических, политических и культурных преимуществ.

Синтез идеалистичности и неотмирности православия с прагматичной, деловитой диалектичностью китайских «трех учений» [5], научивших громадные массы евразийского населения мыслить не по принципу «либо так, либо не так (а лучше и вовсе никак)», а по принципу «и так и этак одновременно», дал поразительную культуру. Опираясь на впитавший эту культуру сино-ордыно-русский национальный характер, уже через полтора века Ордусь сумела почти бескровно организовать колоссальные пространства сердцевинной Евразии на основе подкрепленного безраздельным военным могуществом беспрецедентного в мировой истории культурного, религиозного, этнического и политического плюрализма.

Возникший в результате этого синкретический мир стал последним прибежищем стареющего ван Зайчика.

Кто возьмется решить, только ли в мыслях и грезах своих уходил туда прославленный производитель капусты или и впрямь проводил все свободное время в Александрии Невской, под хмурым северным небом, пронзенным золотыми шпилями и резными пагодами?

В последние годы жизни ван Зайчика его повести стали буквально народными. По ним едва ли не каждодневно ставились оперы, пьесы и представления на рынках, на городских и сельских площадях, в домах и дворцах культуры Шаньдуна, Хэбэя, Цзянсу и других провинций Китайской Народной Республики, под руководством коммунистической партии смело шагающих в светлое послезавтра. По всей видимости, ван Зайчику, хоть он наверняка и не ставил перед собою этой задачи сознательно, удалось в своих произведениях невзначай отразить вековые чаяния китайского народа о дружбе и единении [6] с великим северным соседом…

Зрителями одной из подобных постановок нам и самим довелось однажды стать – культурное наследие ван Зайчика продолжает воздействовать на умы. Должны признать, что постановка произвела на нас неизгладимое, ни с чем не сравнимое впечатление. Оно будет преследовать нас весь остаток жизни.

Творчество ван Зайчика оказало влияние и на высшее руководство КНР, на формирование политики реформ в период после правления Мао Цзэдуна и Хуа Гофэна. Например, Дэн Сяопин, будущий архитектор китайской перестройки, которая вывела КНР в ранг первых государств современного мира, оказавшись в годы «культурной революции» подвергнут необоснованным репрессиям, по счастливой случайности был сослан в деревню, расположенную буквально в получасе ходьбы от Багуйсянь. Есть свидетельства, что великий Дэн читал по крайней мере некоторые из произведений ван Зайчика и они оказали на него самое серьезное и самое позитивное воздействие, буквально перевернув его мировоззрение [7]. В до сих пор не опубликованных дневниках Дэн Сяопина, на страницах, посвященных жизни в ссылке, есть, в частности, такое упоминание: «Заходил через рисовые поля к соседу поесть капустки. Капустка, как сказали бы в Европе, – цимес. Во всей Поднебесной подобной не сыщется. Взял у соседа новую рукопись. Читал всю ночь и не мог оторваться и понял наконец, ради чего стоит жить. Тибет действительно отпускать нельзя». Нет сомнения, что этим не названным по имени соседом и был автор «Евразийской симфонии» [8].

К тому времени как рукописи выдающегося гуманиста ван Зайчика попали в руки востоковедов, самого писателя в КНР уже не было. Он незаметно исчез в знаменательном для всех россиян декабре 1991 года. Но, как и раньше, со всей округи, издалека, подчас даже из соседних провинций люди идут к скромному жилищу писателя, чтобы посидеть в тени под шелестящим утуном [9] и посоветоваться с его духом – вступать ли в партию, жениться ли, становиться ли трактористом или сначала заняться бизнесом…

Старший праправнук ван Зайчика по пятой жене рассказывал нам, что в последние годы поток таких паломников был буквально неиссякаемым. Истертую лавочку у ворот его дома мы ни разу не видели пустующей. Люди идут и идут за советом к незлобивому мудрецу и скромному сельскохозяйственному коммунару – идут к Цзацикэ-вану, так по-китайски звучит имя ван Зайчик… Именно эти иероглифы [10] начертаны на красной лаковой доске над воротами опустевшего ныне пристанища великого писателя.

Их можно понять как «Князь, который все превозмог благодаря смешению в себе различных стихий»…

Евстафий Худеньков, Эмма Выхристюк

> Учитель сказал:

> – Благородный муж думает о морали и долге, а мелкий человек – о вещах и удобствах. Поэтому благородный муж имеет единочаятелей [11], а мелкий человек имеет роскошь.

> Му Да спросил:

> – Можно ли думать о морали и долге, но иметь роскошь?

> Учитель ответил:

> – Иногда так случается.


> Му Да еще спросил:

> – Можно ли думать о вещах и удобствах, но иметь единочаятелей?

> Учитель ответил:

> – Никоим образом нельзя.

> Конфуций. «Лунь юй», глава 22, «Шао мао»[12]


## Багатур Лобо

Апартаменты Багатура Лобо,

23 день шестого месяца,

пятница, вечер


Баг проснулся за десять минут до семи. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами и прислушивался к окружающей действительности.

Все было спокойно: за окном почти неслышно шуршала морось – долгожданный дождь после недели душного зноя, когда плавился асфальт, и падали в обморок шоферы на забитой в конце рабочего дня первой кольцевой дороге, и веера выпадали из их натруженных рук… И вот вчера дракон дал наконец ливень – нездешний, почти тропический, свирепый и буйный ливень, за стеной которого пропадала вытянутая рука. Баг видел подобное трижды в жизни, последний раз – три года назад, когда вихрь честной службы занес его в забытый богами, но вполне процветающий и ухоженный городок Луфэн на тихоокеанском побережье, компьютерную столицу Сибирского улуса; пользуясь непогодой, группа австралийских варваров пыталась контрабандой вывезти партию новейших микросхем… Баг усмехнулся, не без простодушной гордости вспомнив, как он вплавь догонял их новенький катер, бестолково скачущий на тяжкой восьмибалльной волне.

За полупрозрачным тюлем занавеси стояла привычная хмурь – плотные тучи низко нависли над Александрией, сея вниз невесомые бисеринки влаги; погода располагала к дурному настроению.

Баг не испытывал к дождю каких‐либо определенных чувств. Нельзя сказать, что он был уж вовсе доволен существованием в природе дождя; бродить под дождем ему скорее не нравилось. С другой стороны, дождь был во многом полезен и очень естественен. Баг скорее соглашался с тем, что дождь бывает. Причем в Александрии много чаще, чем, скажем, в Ханбалыке.

Баг отбросил шелковое покрывало и сел. Посмотрел на часы. И тут же действительность отозвалась гулким ударом – на Часовой башне начали отбивать семь вечера. Мгновением позже гул барабана догнал низкий рев большого колокола в храме Света Будды.

Отдернув тюль, Баг с последним ударом колокола ступил на влажные плиты террасы. Отсюда, с десятого этажа, открывался прекрасный вид на Александрию. Морось не в силах была скрыть слегка размытый, но все равно величественный и прекрасный контур храма Конфуция; по конькам многоярусных крыш в затылок друг другу выстроились оскалившиеся на злых духов львята, а желтая черепица блестела от дождя. Был виден даже темный, в красном лаковом обрамлении проем входа в главный зал; можно было разглядеть две фигурки, неспешно идущие от внешних врат к главному залу, под доску со скромными золотыми иероглифами «Кун-цзы мяо» [13].

Рядом в небо врезалась пронзительная и тонкая, воздушная пагода храма Света Будды, толпились крыши прочих строений, незаметно сливаясь с сооружениями светскими. Ровная, как стрела, пронзала город главная магистраль проспекта Всеобъемлющего Спокойствия, пересекая мостами Нева-хэ и ее причудливые притоки, – и упиралась в прямоугольный бастион Палаты церемоний. Баг вгляделся в неподвижных охранников перед входом и, отбросив ладонью влагу с волос, принялся за ежевечернюю тайцзицюань. Медленно двигаясь по плитам, он освежал в памяти комментарий Чжу Си на девятнадцатую главу «Лунь юя»; с каждым отточенным годами движением, нарочито замедленным и неумолимым, словно многотонный пресс, Баг выдавливал из себя усталость и созвучное хиленькому дождику настроение. У дождика не было шансов.

Соседняя слева терраса пустовала. На правой под легким тентом сидел в бамбуковом кресле сюцай [14] неизвестно каких наук Елюй – упитанный сын богатых родителей, прибывший из самого Ханбалыка на промежуточные экзамены. Лицо Елюй имел жизнерадостное и открытое, на лице этом произрастали жиденькие усики, но Багу сосед не нравился, ибо имел пристрастие к варварской танцевальной музыке, которое, Баг был просто уверен, справедливо подавляли домашние и которому сюцай тут же воздал должное, вырвавшись из родного гнезда в Александрию. О состоятельности родителей сюцая говорила квартира, в которой он проживал, – дома на проспекте Всеобъемлющего Спокойствия были баснословно дороги; за Бага платило Управление [15].

Сюцай вертел в руке бокал и пялился на город. Заметив Бага, он вскочил и с преувеличенной любезностью поклонился. Баг оглядел внимательно варварскую фуфайку соседа с неподобающим рисунком на груди и слегка кивнул, поморщившись: ему была неприятна искусственная любезность Елюя, проистекавшая по большей части из безусловного почтения к его, Багатура Лобо, физическим достоинствам.

Проще говоря, Елюй побаивался Бага. Совершенно не так сюцай отнесся к нему при первой встрече на лестничной площадке: Елюй был высокомерен и до крайности величав, а его увесистый багаж, обливаясь потом, несли следом пятнадцать носильщиков. Баг тогда сильно удивился, но вида не подал.

Так продолжалось два дня: Елюй еле кивал. А на третий день случилась вечеринка, ставшая для него весьма памятной. Ну как же! Это ли не радость – собрать в своей квартире приятелей-шалопаев, тоже приехавших на экзамены, да еще молодую поросль всяких столичных знакомых и с шумом предаваться самому разнузданному веселью под грохот варварской музыки? Что может быть прекрасней!

Баг считал иначе. С его точки зрения, мир предоставляет человеку достаточное количество возможностей для эстетического самовыражения; прыгать же козлом, размахивая стаканом с пивом, – удовольствие, достойное грубых простолюдинов. Нет, Баг человек очень терпимый, он и сам не прочь иногда поиграть на губной гармошке что‐нибудь из Мэй Ланьфана или даже из Тома Уэйтса; Баг с пониманием относится к чужим чаяниям счастья, ибо ведь как разнообразна природа и как много кругом всевозможных жизненных форм, – но не в двенадцать же ночи воздавать должное Лэй-гуну, богу Грома! Это время создано для ночного отдыха. Не алчущий сна человек может найти ни с чем не сравнимое удовольствие в неспешной беседе или в созерцании. В конце концов, существует достаточное количество мест, специально для увеселений предназначенных.

Все это Баг и высказал открывшему ему дверь одетому в пестрый халат незнакомому юноше, ибо Елюй не счел своим долгом представиться соседу (и Баг еще тогда посетовал на досадные пробелы в его воспитании).

Однако сюцай не внял и не пожелал перейти к более спокойным формам проведения досуга, а весьма настоятельно данный ему совет возвыситься, например, до созерцания полной луны отверг в категорической форме. После чего грубо закрыл перед Багом дверь и вернулся к своим гостям.

Баг еще и еще раз нажимал на кнопку звонка, но то ли его трели тонули в варварском грохоте, то ли сюцай вообще отключил звонок – так или иначе, больше никто к Багу не вышел.

Между тем близился час ночи. И Баг, не видя иного выхода, перебрался через поручни террасы в соседскую квартиру, как привидение явился из-за оконной занавеси и несильным пинком остановил функционирование музыкального центра «Улигэр 1563».

Пала тишина.

Присутствующие были несколько ошеломлены, но уже через самое короткое время заговорили горячо, страстно и одновременно, желая получить от вторгшегося достаточные по полноте объяснения и вообще всячески задеть и оскорбить его. Баг в ответ лишь улыбнулся и не счел себя оскорбленным; он уж собрался покинуть помещение через дверь, как некий гость Елюя, шкапообразный юноша в коротком халате, вознамерился нанести ему оскорбление действием. Баг внимательно посмотрел на юношу, пытаясь постичь мотивы его поступка, от чего тот пришел в некоторое замешательство, потупился, а потом и вовсе отошел подальше.

– Что вы себе позволяете! – брызнул слюной Елюй. – Да я сейчас, да я вас!..

– Да? – заинтересованно посмотрел на него Баг. – Вы меня сейчас что? Вы не стесняйтесь, я подожду.

Баг приблизился к ближайшему стулу, сосредоточился и, выпустив с хеканьем воздух, резко опустился на него. Этому, в сущности, нехитрому трюку Баг научился еще в бытность свою в училище: полностью сконцентрировав энергию ци в тазобедренной области, надлежало присесть и в соответствующий момент выпустить всю энергию прямо вниз; особое внимание уделялось при этом правильному положению ног – их не следовало сгибать более, чем необходимо человеку, который сидит на стуле или иной пригодной для того поверхности. В усовершенствовании данного упражнения Баг пошел еще дальше и выполнял его, совмещая с движением правой ноги, которая плавно закидывалась на опорную левую. Надо признать, много стульев полегло в щепы, да и штатные врачеватели устали колдовать над поврежденным седалищем Бага, прежде чем он достиг необходимой сноровки.

Со стороны это выглядело впечатляюще: стул под непринужденно садящимся Багом с треском взорвался, так что щепочки и винтики, его составлявшие, коротко, но звучно пробарабанили по стенам и нелепой италийской мебели, загромождавшей половину помещения, а сам Баг застыл над обломками в позе сидя, да еще и нога на ногу, с таким видом, будто со стулом ровно ничего не случилось.

Как правило, эффект бывал очень сильный. Забывшие главное тут же вспоминали утраченное, молчавшие, как стена, угрюмые преступники внезапно становились очень разговорчивыми, а однажды двое взломщиков-рецидивистов даже обрели просветление и по истечении отбытия срока вразумляющего наказания удалились от суетного мира; с одним из них Баг до сих пор поддерживал самые дружеские отношения и даже беседовал о духовном, но в последнее время ему это давалось все труднее – бывший человеконарушитель очень уж сильно продвинулся на пути постижения чаньских истин.

Так произошло и теперь. Сюцай, не ожидавший ничего подобного, открывши рот, уставился на сидящего на несуществующем уже стуле Бага, а потом искательно обернулся к собравшимся: позади него, на фоне открытого бара, бокалов, пивных бутылок и руин музыкального центра изумленно вибрировал десяток пестро одетых фигур обоего пола. У дверного косяка отдельно от прочих мялся шкапообразный юноша.

Народ безмолвствовал.

– Да кто вы такой!.. – нашел наконец слова Елюй.

– Человек, который желает спать по ночам, – отвечал Баг, – и который хотел бы воспользоваться сегодняшней ночью именно для этого. А вы – мешаете. Вы – шумите. Очень шумите.

– Мужлан… – тихо вякнула из-за спины сюцая одна из особ женского пола.

– Быть может, – кивнул Баг, – быть может. Однако, драгоценные, час уже поздний. Вы можете и дальше употреблять это пойло, – он указал на ближайшую к нему бутылку «Нева пицзю» [16], – но только делайте это со скромностью, которая пристала приличным людям. – Баг выпрямился, оглядел собравшихся и добавил: – Во избежание.

Через день ему между делом сообщили, что сразу после того, как Баг покинул гостеприимный дом сюцая, последний принялся названивать в Управление внешней охраны и требовать присылки наряда вэйбинов [17], с тем чтобы незамедлительно принять строжайшие меры к нарушителю спокойствия и вообще зверю, каковым, вне всякого сомнения, является его сосед. Какие‐то меры, видимо, и впрямь были приняты – Баг не стал вникать, – потому что на следующий день после инцидента Елюй появился на пороге жилища Бага с самыми искренними извинениями и был так приторно настойчив в изъявлениях почтения, что Багу захотелось лично отвесить ему двадцать пять малых прутняков [18].

С тех пор сосед стал тих и преувеличенно любезен, и это было, пожалуй, еще противнее. Баг понял бы, если б сюцай совсем перестал ему кивать при встречах или хоть что‐то мужское позволил себе – например, вывесил бы Багу на двери какую‐нибудь дацзыбао [19], где, умело пользуясь культурным наследием предков, заклеймил бы поведение Бага или отдельные черты его характера, или придумал некий иной способ продемонстрировать, что у него, у Елюя, есть честь и эта честь задета. Но ничего такого не случилось. К сожалению. Баг даже стал подозревать, что на экзаменационном пути сюцая Елюя где‐то точно должна присутствовать по меньшей мере одна – и довольно крупная! – взятка, ибо как еще иначе мог стать сюцаем человек таких низких моральных качеств?

Но заняться этим вопросом вплотную в свободное от работы время Баг не мог из-за полного отсутствия такового. А написать взвешенный, доказательный, на уровне всех требований морали донос в контрольный отдел александрийской Палаты церемоний – значило оказать Елюю слишком большое, несоразмерное его персоне уважение.


Баг сделал последний глубокий выдох и пошел прочь с террасы. Долгий здоровый сон и тайцзицюань сделали свое дело – изгнали усталость и вернули силы, а сил вчера в процессе блистательного завершения действий по обезвреживанию банды фальшивомонетчиков, на протяжении полугода талантливо чеканивших ордусские чохи, было потрачено немало. Расчет человеконарушителей был, в общем‐то, верен: не ляны ведь, а чохи, мелкую, разменную монету – тут не сразу и заметишь, что ее стало вдруг существенно больше.

Однако заметили. Управление справедливого снабжения деньгами вовремя забило тревогу. Как только вопиющий факт подрыва экономики фальшивыми чохами был установлен, прочее стало делом техники – наружное наблюдение за двумя подозрительными типами в клетчатых шароварах в конце концов вывело Бага на логово злодеев в одном из пригородов Александрии.

Тогда Баг, не тратя времени на переговоры и прочие запугивания, с ходу выбил три двери и ураганом вломился в хорошо освещенный подвал неприметного домика в тени бамбуков карельских обыкновенных. Там вовсю кипела работа: станок ритмично щелкал, поблескивая сигнальными лампочками, чохи падали в заготовленную тару (чемоданы на колесиках), преступники ликовали, нажимая на клавиши счетной машинки и подсчитывая грядущие барыши.

Явление Бага в облаке пыли и штукатурки явно оказалось для них несколько неожиданным и весьма нежелательным. На него кинулись ближайшие двое, но Баг последовательно вбил их в стоявший поодаль шкап. Шкап и тела рухнули на пол, по пути задев незакрытую тару с чохами, и поддельные монеты с веселым звоном покатились по грязному полу.

– Вот черт! – вскричали оставшиеся пятеро человеконарушителей. – Как это не вовремя!

И в воздухе засверкали мечи. Очень скоро Баг обезоружил двоих: ужасно бестолковые попались фехтовальщики! На их месте Баг вообще бы не брал меч в руки, даже близко к мечу бы не подходил.

С минуту Баг вяло отбивался, старательно пытаясь случайно не поранить кого‐нибудь из нападавших, как вдруг бритый юноша в пестром халате издал вопль устрашения, некстати перешел в атаку, и… Баг случайно разрубил его до самого пояса.

Какая неприятность, подумал Баг, огорченно отступая.

После этого сопротивление приняло ярко выраженный пассивный характер – злодеи стояли потрясенные, и Багу лишь осталось обезоружить их.

Запихав выживших преступников в свободную тару для фальшивых чохов, Баг закрыл замки, дабы плененные никуда не убежали, присел на станок и вызвал летучий геликоптёр.

Около двух ночи он посадил геликоптёр перед зданием Палаты наказаний и передал преступников и неподъемные вещественные доказательства на попечение дежурных вэйбинов, а сам еще часа полтора составлял подробный отчет – Багу нравилось все доводить до конца…


Однако пора было подумать и об ужине! И Баг, набросив неофициальный халат, воткнул ноги в любимые тяжелые сапоги с коваными носками, прихватил весьма удобный приборчик, который во всем мире с легкой руки лаконичных англосаксов невразумительно называли теперь ноутбуком, и направил стопы в сторону харчевни Ябан-аги.


Харчевня «Алаверды»,

23 день шестого месяца, пятница,

получасом позже


– Преждерожденный [20] Лобо! Какая удача, что вы изволили сегодня почтить мою скромную харчевню своим высоким присутствием! – согнулся в поклоне Ябан-ага, лишь только Баг открыл дверь.

Ябан-ага лучился счастьем: его круглое лицо стало еще круглее, а сам он – еще меньше ростом, хотя и так был более чем невысок. Кругленький, как колобок, лысый мужичонка со шкиперской бородкой и серьгой в ухе, Ябан-ага долгие годы держал харчевню «Алаверды» на углу проспекта Всеобъемлющего Спокойствия и улицы Малых Лошадей; несколько лет назад последователи одной из неортодоксальных сект попытались было присвоить этой тихой уютной улочке имя своей предводительницы – Софьи Бешеное Перо, но их быстро вразумили. Баг регулярно сюда захаживал; у стойки бара даже имелась достопримечательная табуретка с медной дощечкой, на которой было со всякими положенными завитушками выгравировано: «Багатур „Тайфэн“ Лобо». Предполагалось, что это персональная Багова табуретка, на которой никто другой сидеть не может; впрочем, Баг никогда и не видел, чтобы на ней кто‐то, кроме него, сидел.

Была в харчевне Ябан-аги и другая достопримечательность – йог Алексей Гарудин. Славился он в первую очередь тем, что стен «Алаверды» не покидал. По крайней мере, когда бы ни зашел Баг к Ябан-аге – а случалось это часто, можно сказать, постоянно, – йог был на месте. Средней изможденности юноша, подбородок которого курчавился трехдневной щетиной, а нос обладал удивительно правильной формой, недвижимо пребывал в позе лотоса, сидя на сложенных в стопки книгах в одном из углов харчевни – в обнаженном по пояс состоянии и обязательно с закрытыми глазами. Перед аскетом всегда стояла неизменная кружка с пивом, уровень которого иногда таинственным образом понижался. На вопросы Гарудин не отвечал и вообще не разговаривал, но на приветствия реагировал едва заметным наклоном головы. Можно было просто махнуть ему рукой или слегка кивнуть – несмотря на закрытые глаза, йог отвечал всегда.

О нем ходили всякие легенды. Так, например, рассказывали, что прежде он служил в подразделении козачьей самообороны одной из местных управ и весьма отличился на этом поприще, а несколько позже работал водолазом. Именно к этому периоду относилось начало йогической деятельности: заботливо очищая дно одного из бесчисленных Александрийских каналов на глубине восьми с чем‐то шагов [21], будущий йог получил по голове металлическим ящиком со снаряжением, который случайно столкнул за борт водолазного понтона его неловкий товарищ. На поверхность Алексей поднялся уже просветленным, отринул водолазную сбрую и мирские устремления, погрузился в себя и начал спонтанно выходить в астрал. Поначалу Баг не знал, что и думать про обосновавшегося в харчевне Гарудина, а потом привык и даже исполнился к нему легкой симпатии.

Многие приходили в харчевню Ябан-аги именно затем, чтобы посмотреть на йога и на исчезающее неведомо как пиво. Некоторые принципиально сидели целыми вечерами недалеко от Алексея, стараясь дождаться момента, когда он наконец откроет глаза, но – вотще.


Баг любил харчевню «Алаверды». Здесь, помимо прочего, более чем пристойно готовили блюда ханбалыкской кухни, а паровые пельмени-баоцзы Ябан-аги ничуть не уступали лучшим тяньцзиньским образцам. Здесь Багу было спокойно, здесь, за бутылочкой пива «Великая Ордусь» [22], он мог просидеть достаточно долгое время. Столько, сколько хотел.

И помолчать вместе с Алексеем Гарудиным.

– Привет тебе, Ябан-ага, – Баг направился к стойке, хозяин семенил следом. – Сделай мне, пожалуй, цзяоцзы… Очень пельменей хочется, – Баг забрался на свой личный табурет и положил рядом ноутбук.

– С превеликим удовольствием! – Ябан-ага исчез за стойкой, что‐то крикнул в сторону кухни и возник уже напротив Бага с кружкой холодного пива. Пена медленно оседала. – Удачен ли был ваш день, драгоценный преждерожденный?

– Спасибо, Яб, все благополучно! Ибо сказал же наш великий учитель Конфуций: «Только тот благородный муж достигает успеха, который ежечасно печется о продвижении дела», – Баг принял кружку и макнул губу в пену. – И налей-ка мне эрготоу, ну знаешь – особой московской… Что‐то я немного устал.

Иногда, вдалеке от знакомых, Баг позволял себе побравировать (только варварским словом подобное поведение и можно было назвать, ибо в родных наречиях Бага не было таких понятий за полной их ненадобностью) напускной некультурностью и даже где‐то грубостью. Действительно, простонародный напиток эрготоу с московской торговой меткой в его кругу употреблять было не принято. Заштатный городок Москва, или Мосыкэ, расположенный в богатых кристально чистыми реками холмистых равнинах среднерусского раздолья, с детства любимого Багом, был известен исключительно своими гигантскими чадными заводами по производству низкопробных дурманящих напитков и зелий для самых невзыскательных и малокультурных слоев населения Ордуси. Собственно, этим производством городок и жил. Но уж зато известен он был этим как следует, по всей необъятной стране. А возможно – Баг никогда не интересовался этим – и по всему миру. В любом случае считалось, что употребление эрготоу есть знак дурного вкуса – ведь есть же изысканные и дорогие сорта: «Маотай», «Улянъе» и многие другие. Баг отдавал им должное, но если хотел выпить чего‐либо покрепче пива, шел к Ябан-аге и пил эрготоу.

Ябан-ага, услышав эту просьбу, расплылся в еще более широкой улыбке: еще бы, Багатур «Тайфэн» Лобо не брезгует простыми и добрыми напитками, так близкими его, Ябан-аги, сердцу! Перед Багом тут же возникли блюдечко с орешками – к пиву и редька под красным перцем – к эрготоу. Еще через мгновение, источая сомнительный, но, без сомнения, пьянящий аромат, появилась и чарка с напитком. В полумраке эта чарка выглядела так уютно, так по-домашнему…

В ожидании цзяоцзы Баг извлек из-за пазухи трубку и подключил ее к ноутбуку, не самой последней модели «Золотому Керулену», но все же – с гигагерцевым обработчиком, гигабайтом деятельной памяти и совершенно безразмерным диском.

Баг с нежностью провел ладонью по лаковому коробу умной машины, украшенному инкрустацией в виде пары танцующих фениксов, и откинул экран. «Керулен» был его другом. Баг искренне любил «Керулен», регулярно кормил его всякими новыми деталями и иногда даже разговаривал с ним. «Керулен» отвечал Багу взаимностью со всей силой деятельной памяти.

– Приятного аппетита! – Ябан-ага поставил перед Багом блюдо с дымящимися цзяоцзы, блюдечко с соевым соусом и еще одно – с уксусом. – Не буду мешать вам утолять голод, преждерожденный, – улыбнулся он и отошел к другому посетителю.

Баг вооружился палочками, поднял чарку и отправил эрготоу в рот. Посидел, прислушиваясь к ощущениям – огненная жидкость, продвигаясь по пищеводу, наполняла все тело приятным, терпким теплом, – и подцепил пельменину.

«Керулен» загрузился, издал мелодичный свист и голосом Бага сообщил: «Вам почта!»

Так. Четырнадцать писем, в том числе срочная депеша из следственного управления Палаты наказаний.

Ладно, письма подождут, сначала – депеша.

Баг ткнул стрелочкой в депешу, погрузил безумную мешанину цифр и знаков в дешифратор и через мгновение получил приказ немедленно быть в управлении.

«А ведь сегодня я зван к великому наставнику любоваться жасмином, – машинально припомнил Баг, поедая пышущие жаром цзяоцзы и не забывая о пиве. – Старый добрый Баоши-цзы… Сколько лет я знаю его, а он становится все толще и мудрее. Ну да в любом случае поесть‐то я имею право?»

– Будь любезен, Яб, налей еще чарочку!

«Какого скорпиона там могло случиться? Только‐только закончил дело… Хотя бы день отпуска мне положен, или что они там себе думают, кабинетные черепахи?»

Разделавшись с цзяоцзы, Баг вернулся к «Керулену» и стал неторопливо проглядывать ленту новостей «Вся Ордусь».

«…Евроамериканская делегация представителей деловых кругов прибыла в Ханбалык. Владыка милостиво пожелали принять делегацию для приветливых наставлений утром в пятницу. Затем свои конкретные предложения делегация поднесет главе Директората Свободного и Частного Предпринимательства… подробнее…»

«…По-прежнему устойчив курс ордусского ляна, котировки на биржах… подробнее…»

«…Известный поэт Хулдай Мэргэн сложил оду ко Дню Усекновения. Ода написана семисловными стихами древнего стиля… подробнее…»

«…Закончена экранизация сногсшибательного исторического боевика „Троецерствие“. Вспомните, как мы все его ждали! И вот – свершилось! Первопоказ в Ханбалыке и в административных центрах всех семи улусов состоится одновременно, в первый день седьмого месяца. На первопоказе в столице будет присутствовать исполнитель главной мужской роли прославленный лицедей Чоу Янь-фат… подробнее… заказать билет…»

«…Музычку, музычку послушать на досуге не желаете ли? „Высокогорные акыны“ сделают вам весело!.. заказать диск…»

«…Дерзкое и святотатственное хищение из ризницы Александрийской Патриархии чудесно обретенного аметистового наперсного креста святителя и великомученика Сысоя, в миру Елдай-Бурдай нойона, просветителя валлонов, сожженного как схизматик вместе со своею общиной за проповедь веры православной в 1387 году епископом Нато Соланой и толпой прочих брюссельских фанатиков…»

Багатур замер с кружкой в руке.

Потом поставил кружку на стойку и еще раз перечитал текст последней новости. Ссылки на подробности не было.

– Амитофо!..[23]– потрясенно вздохнул Баг.

## Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Благоверный сад,

23 день шестого месяца,

пятница, вечер


– Останови по ту сторону сада, любимый, – ласково проговорила Фирузе. – Время у нас еще есть, а мне хочется прогуляться. После дождя воздух так ароматен и свеж… Мы успеем вдоволь полюбоваться жасмином.

С легкой улыбкой Богдан согласно кивнул и, включив сигнал поворота, принял влево. Он понимал жену. После ночного ливня и дневной мороси вдруг, как это часто бывает в Александрии Невской, на город в третий раз за седьмую луну прыгнуло лето – Бог весть, на сколько дней или даже часов. Золотые лучи вечернего солнца мягко подсвечивали дымку чистых испарений, неторопливо курившихся над улицами, площадями и садами. Даже в повозку через открытые окна залетал аромат буйно цветущего жасмина, вдоль плотных зарослей которого проезжали сейчас Богдан с супругой. Надо было пользоваться моментом. Тем более что в положении Фирузе движение ей было, несомненно, весьма полезно.

Фирузе была на последнем месяце, и в связи с этим у нежных супругов возникли некоторые проблемы.

Впрочем, сегодня чета Оуянцевых-Сю старалась не думать о грустном. Она предвкушала радость общения с музыкой, пусть хоть и европейской. Это тем более интересно и притом вполне духовно. Казанский сладкозвучный отряд – то, что у варваров именуется оркестром, – гастролировал сегодня в Александрии Невской первый день. Богдан с трудом достал билеты.


Видавший виды, но верный и любимый Богданов «хиус» послушно перетек на левую полосу и, вальяжно прокатив полсотни шагов, повернул в сторону Невы. Выехав на набережную, Богдан снова повернул и, высматривая, куда встать, начал притормаживать напротив летнего причала. Отсюда каждые полчаса отплывали в сторону залива и сюда же возвращались степенные прогулочные «кукуняо», как правило, переполненные. Морские прогулки к древним фортам острова Балык-йок были весьма любимы александрийцами всех поколений.

Свободных мест на стоянке почти не оставалось; вероятно, не только Фирузе пришла в голову мысль прогуляться перед вечерним кончерто по аллеям и полянам Благоверного сада. Богдан, чуть поколебавшись, аккуратно и бережно вписался в узкое пространство между потрепанной, но весьма ухоженной и явно кем‐то очень любимой молодежной «рязаночкой» – идеальной, с приводом на обе оси и бездонным вещником повозкой для активного отдыха в приполярных лесах Александрийского улуса – и сверкающим, едва ли месяц как с конвейера, европейским «феррари», юркнувшим на свободное место буквально у «хиуса» перед носом. Когда Богдан наконец заглушил движок и принялся помогать обворожительно неповоротливой в ее нынешнем положении супруге освободиться от ремня безопасности, из приземистой западной повозки, яркой, словно елочная игрушка, легко и грациозно выскользнула юная девушка – с типично варварской размашистостью захлопнув дверцу, она встряхнула светлой челкой, поправила сумочку, перекинутую через узкое плечо, и быстро пошла в сторону Сладкозвучного зала. Короткая и обтягивающая, французского вида юбочка весьма откровенно демонстрировала ее милую фигурку, ее проворно шагающие стройные ножки – и Богдан, невольно провожая девушку взглядом, хоть на миг, да отвлекся от выполнения супружеских обязанностей.

Фирузе, натурально, не могла этого не заметить.

– Очаровательная девочка, правда, милый?

Богдан пробурчал что‐то невнятное и торопливо выбрался из «хиуса» – чтобы, обежав его спереди, открыть дверцу со стороны жены. Фирузе, бережно неся живот, не спеша восстала из повозки, шагнула на песчаную дорожку сада и с наслаждением вдохнула благоуханный воздух.

– Ах, какое чудо, – проговорила она. – Хорошо, что мы выехали пораньше.

И они рука об руку двинулись в глубину сада, буквально кипевшего белой пеной цветов.


Прогуливающихся было немало, и Богдану с супругой несколько раз приходилось приветствовать знакомых – то генерального владыку объединения «Севзапникель» с женой и двумя вдумчивыми вежливыми сыновьями, то одиноко любующегося оранжево-алыми облаками наставника Отдела этического надзора за местами отбытия наказаний средней тяжести, то плохо выбритого знаменитого писателя, мрачно развалившегося на влажной скамейке с дымящейся американской сигаретой в одной руке и полупустой бутылкой отборного пива «Великая Ордусь» в другой…

У Медного всадника народа, как всегда, было особенно много. И, как всегда, особенно неистово и шумно роились тут со своими фотоаппаратами-мыльницами гокэ – гости страны; так в последние десятилетия все чаще называли тех, кто по тем или иным причинам наведывался в Ордусь, скажем, из Европы, Америки или Австралии – чтобы не пользоваться хоть и вполне верным, но все же не вполне вежливым словом «варвары». Глобализация, как-никак; все люди – братья.

Фотоаппараты то и дело смачно плевались вспышками. Почему‐то гости очень любили фотографироваться на фоне Святого Благоверного князя Александра. Памятник, что ни говори, был хорош, но Богдан подозревал, что дело не только в этом. Ощущался тут некий, как говорят по-французски, эпатаж. Уже четыре с лишним века закованный в древнерусские доспехи воитель на вздыбленном коне высился в названной его именем Северной столице, и могучий конь его, как и в те времена, когда о глобализации слыхом не слыхивали, неутомимо вдавливал копытом в карельский гранит змеюку с католической образиной, которую древний скульптор, специально вывезенный сюда из Лояна, для вящей образности наделил множеством явно видимых признаков конфессиональной принадлежности, вплоть до архиепископской тиары на узенькой гадючьей головке с торчащим из пасти жалом. Особенно рьяно фотографировались на фоне Всадника именно выходцы из католических стран – со своим невыносимо шумным смехом, с громкими развязными прибаутками, с неизменными попытками передразнить выражение лица то князя, то коня, то змеи… Богдан, как ни пытался, не мог их понять. Это уже не широта взглядов, а нравственное падение. Глумление над своей стариной. Да в каком‐то смысле и над чужой. Дескать, сколь глупы были предки, то ли дело мы, лишенные предрассудков!

Конечно, времена религиозных войн и напряжений прошли. Еще в Великой Ясе Чингизовой было сказано: «И постановил уважать все вероисповедания, не давая предпочтения ни одному. Это предписывается как средство быть угодными Богу». Но относиться не всерьез, свысока к тому, из-за чего когда‐то, пусть хоть и века назад, брат вставал на брата, было, с точки зрения Богдана, как‐то не по-людски. При виде любых – своих ли, чужих – памятников, прославляющих насильственное торжество одной культуры над другой, Богдану всегда хотелось обнажить голову, преклонить колена и долго молиться об упокоении душ невинно убиенных. С той ли стороны, с другой… Все равно невинно.

Впрочем, Фирузе в таких случаях говорила, что он слишком серьезно ко всему относится. И когда Богдан, немедленно принимаясь горячиться, вопрошал: «Да как же можно к этому не серьезно…» – мудрая Фирузе цитировала ему вслух из двадцать второй главы глубоко чтимого ими обоими «Лунь юя»: «Учитель сказал: не пошутишь – и не весело».


Хоть супруги и шли неторопливо, на поляне перед Всадником, которого в последнее время все чаще называли не Медным, а Жасминовым из-за обилия тщательно взращиваемых и буйно цветущих вокруг него нежных и сказочно ароматных кустов, Богдан еще замедлил шаги. Сколько он ни бывал здесь – не уставал восхищаться искусством древнего лоянского виртуоза. Памятник действительно был хорош.

Да, разумеется, князь Александр вразумлял кнехтов ярла Биргера не тут, а близ устья Ижоры. Но, покидая Новгород десятью годами позже, столицу он основал именно здесь – и здесь он маячил [24], вечно горяча своего коня.

А вот на крохотном насыпном островке посреди Чудского озера тот же скульптор изваял князя Александра пешим. Зато едва ли не в сто двадцать шагов ростом. Словно титаническая дозорная башня, князь высился над всей акваторией и побережьем знаменитого озера. Когда же в конце восьмидесятых некоторые газеты, подхватив модные европейские веяния, вдруг ни с того ни с сего начали кампанию по дискредитации древнего памятника (да, в сущности, и не только памятника) и знаменитый в ту пору журналист и телекомментатор Эфраимсон ибн Хаттаб открыто стал заявлять, что единственным железным предметом на все озеро является этот самый памятник и что подводные древнеискатели, несмотря на многолетние систематические старания, так и не смогли обнаружить на дне ни единого следа металла, а следовательно, Ледового побоища на самом деле вовсе не было, – местные жители отнеслись к этому как к доброй шутке и ответили на нее соответственно. Года два, наверное, не проходило и дня, чтобы кто‐нибудь не сбросил в озеро то старый таз, то отслуживший свое аккумулятор или масляный фильтр от плужного тягача, то еще что‐нибудь однозначно железное – с тем, чтоб на дне появился наконец металл и болтуны унялись. Только вмешательство Малого отца чистоты окружающей среды из ближайшей буддийской общины положило этому конец. Но с тех пор окрестные деревенские огольцы – кто вплавь, кто на лодчонках – добирались по ночам до острова и назло клеветникам озорно писали на необъятных бронзовых подошвах князя четыре иероглифа: «Путин ваньсуй» [25]. Мальчишек, понятное дело, не мог унять уже никто.


Девушка, приехавшая на «феррари», тоже была тут. Но она не фотографировала, не вступала в беседу с шумной группой веселых темнокожих в тюрбанах и цветастых балахонах до пят, от избытка чувств едва ли не пританцовывавших перед Жасминовым владыкой, не пыталась, что частенько делали гости страны, встав на цыпочки, поскрести ногтями копыто коня или тиару змеи – от постоянных поглаживаний и поскребываний тиара светилась, словно ее песочком начистили; девушка неподвижно стояла поодаль, глядя в лицо Святому князю своими большими красивыми глазами вдумчиво и серьезно. И этим она опять понравилась Богдану. Даже ее короткая юбочка в обтяжку и открытая, с глубоким вырезом блузка не портили впечатления.

И, натурально, это опять заметила Фирузе.

– Определенно, милый, эта гостья произвела на тебя впечатление, – мягко сказала она.

Богдан не без усилий отвернулся от Всадника и взглянул в лицо жене.

– М-м-м… – неубедительно ответил он.

– Время поджимает, – проговорила Фирузе. – Я сама с нею поговорю.

– Не надо, Христом Богом прошу… – обескураженно сказал Богдан.

– Надо, – мягко, но жестко отрезала Фирузе, глядя на мужа лучистым ласковым взглядом.

– Мне не нужен никто, кроме тебя, – беспомощно сказал Богдан.

– В том‐то и дело, – отозвалась Фирузе. – А теперь, в последний момент, приходится хвататься за соломинку.

Когда Богдан снова обернулся к Всаднику, девушки там не оказалось. Она была далеко впереди и танцующим шагом направлялась к Сладкозвучному залу.

– Мне ее не догнать, – озабоченно произнесла Фирузе, складывая широкие рукава вечернего халата на животе. – Беги за ней.

– Ни за что! – ответил Богдан.

Фирузе лишь поджала губы на миг – и со вздохом сказала:

– Какой ты непрактичный…

– Вот же варварское слово, – буркнул Богдан, и они медленно двинулись девушке вслед. – В наших языках даже корня этого не было никогда. Прак… прак… Ровно лягушки квакают.

Фирузе мягко улыбнулась. Она очень любила мужа, и ей нравилось в нем все. Даже его непрактичность. Даже его периодическая склонность к занудству. Рохлей и брюзгой он становился лишь от безделья. Стоило ему бросить отдых и вернуться к делам – трудно было найти человека напористей и остроумней.

Это было очень по-мужски и потому тоже нравилось Фирузе донельзя. Мужчины не созданы для отдыха. Мужчина, которому нравится отдыхать, – не мужчина, мужчины созданы для трудов и побед. И потому все, что у них не получается, женщинам нужно тактично и незаметно делать за них. Ведь не зря в двадцать второй главе «Лунь юя» Учитель сказал: «Женщина – друг человека». Вести себя иначе – себе дороже. Рискуешь даже в постели, вместо того чтобы получать Великую радость, из ночи в ночь слушать унылые причитания о том, как неправильно устроен мир, как заела суета…

Для мужчин все, что не подвиг, то суета. Хотя на самом деле это и есть просто жизнь.

А от подвигов, наоборот, частенько умирают.

Сколько их, Богдановых подвигов, кануло, хвала Аллаху, в прошлое, не нанеся вреда!

А сколько еще предстоит…

Словом, девушка мужу явно приглянулась, и этот случай Фирузе никак не могла упустить. Похоже, ее Богдана тянуло на крайние случаи экзотики. Несколько лет назад он безумно влюбился в нее, случайно встреченную во время дальней служебной поездки утонченную дочь ургенчского бека. Теперь разволновался, едва заметив юную европейскую варварку…

– Сколько я помню твои же рассказы о развитии мировой законотворческой мысли, любимый, – сказала Фирузе, – в Цветущей Средине [26] еще во времена Враждующих царств философ Шэнь Бу-хай ввел понятие «умения пользоваться обстоятельствами».

– Только для чиновников государевых исполнительных органов, – буркнул Богдан.

– Шэнь Бу-хай по долгу философа заботился о государевых органах, – мягко сказала Фирузе и взяла мужа под руку, – а я по долгу жены не могу не позаботиться о твоих.

Богдан вспыхнул, как маков цвет. Все‐таки женщины в некоторых вопросах бывают нестерпимо откровенны, что ни попадя готовы ляпнуть в полный голос. Благородному мужу, да еще истово православному по вероисповеданию, слушать их подчас просто страшно. Просто страшно. Если даже лучшая из них, и даже с мужем, высказывается вот так – каких же невообразимо чудовищных вещей они, вероятно, касаются, беседуя друг с другом наедине, без мужчин?

– Мне кажется, и она пришла слушать музыку, – заключила Фирузе.


Александрийский сладкозвучный зал,

23 день шестого месяца, пятница,

чуть позже


Богдан в душе и сам опасался того же. Похоже, сцены не избежать, уныло думал он, когда они, по-прежнему рука об руку, медленно поднимались по сверкающей мраморной лестнице, устланной длинным, словно дракон, шемаханским ковром.

Хотя девушка и впрямь очень милая. И взгляд такой серьезный, осмысленный… Богдан был бы отнюдь не прочь поговорить с нею после кончерто и обсудить прелести Вивальди. Она, несомненно, с Запада, и ее восприятие западной музыки, безусловно, может очень сильно отличаться от здешнего, привычного Богдану. Тем интереснее было бы.

Но Фирузе…

Она, вероятно, убеждена, что его привлекли только стройные, длинные, упругие даже на вид и открытые едва ли не во всю длину проворные ножки. Или высокая юная грудь. Или большой рот с пухлыми, яркими, цветущими губами. Или… Да женщина уж придумает, что могло его привлечь – такое что‐нибудь, что ему и голову не придет.


Толпа ценителей, вполголоса гудя разговорами, медленно втягивалась в зал. Кто‐то в изящном западном платье, кто‐то в хламидах наподобие византийских, кто‐то в как бы обрезанных халатах с шароварами, модных в этом сезоне в Цветущей Средине…

Богдан, как обычно, предпочитал старославянский стиль: немного укороченная, чтобы не мешала садиться в повозку, чиновничья шапка-гуань с поперечной нефритовой заколкой, благостно богатая карманами летняя варяжская куртка на шнуровке, так называемая ветровка, легкие, в тон ветровке, серые порты и мягкие сафьяновые сапожки.

Они нашли свои места. Фирузе, не садясь, оперлась обеими руками на спинку кресла впереди, чуть прищурилась и принялась целеустремленно вертеть головой, явно ища в зале варварку из «феррари». Богдан съежился в мягком кресле, опустил лицо – и сам не знал, чего больше жаждет: найти девушку или потерять и забыть.

Но чтоб Фирузе искала, да не отыскала – такого быть не могло.

– Вон она, – сказала Фирузе. Удовлетворенно спрятав руки в рукава халата, она сложила их на животе и медленно, осторожно уселась. – В пяти рядах от нас. Одна. Сейчас уже начнется первое отделение, а в перерыве я к ней подойду. Она тебе понравилась, я чувствую. Я этого так не оставлю.

– Любимая… – безнадежно начал Богдан.

– Все, все, давай слушать. Вон махатель идет, с палочкой…

– Дирижер они это называют… – машинально поправил Богдан.

– А я называю махатель, – мягко ответила Фирузе.

Богдан послушно умолк и ушел в себя. Фирузе, размышлял он, вероятно, не вполне представляет себе, как может отреагировать на ее слова девушка из Европы. Все рассуждения о тонких цивилизационных различиях для его супруги – звук пустой. Есть хорошие люди и есть плохие люди, есть мужчины и есть женщины, есть плохие и хорошие мужчины и есть плохие и хорошие женщины. Мужчин примерно столько же, сколько женщин. Хороших людей не в пример больше, чем плохих. Вот и все ее представления на сей счет.

Ох, что будет…

Все, все, давай слушать, повторил он сам себе слова жены. Кончерто гроссо… Беллиссимо кончерто!


Музыка отвлекла Богдана от тревожных раздумий о предстоящем. Музыка была великолепна. Странными мирами веяло от нее, странными, иными – миром чужой, но бесспорной красоты, миром утопающих в кипарисах и пиниях мраморных дворцов над теплым сверкающим морем; миром изысканных, ироничных людей в напудренных париках; миром бесчисленных чванливых королей и президентов, кишмя кишащих на территории, на которую и треть Александрийского улуса не удалось бы втиснуть; миром гениальных изобретателей, измышляющих прибор за прибором, машину за машиной, сами не ведая зачем, из детского любопытства; миром людей, всю жизнь только и знающих, что всяк на свой лад, кто мускулами или деньгами, кто мозгами или бюстом кричать: я, я, я! Миром так называемой моногамной, по-ватикански священной семьи – и озлобленных, алчных, ревнивых любовниц, которых надо таить, и держать поодаль, и, нелепо подманивая, улещивать, и врать, врать; и так называемых незаконных детей…

О, скрипки, скрипки, мосты между мирами!

Перерыв накатил так быстро, что Богдан, расслабленный божественными звуками, не успел к нему морально подготовиться. И когда восхищенные слушатели, сдержанно гомоня, начали вставать, когда заполнился проход между креслами, он только втянул голову в плечи и отвернулся.

– Ты не хочешь в буфет, любимый? – со значением спросила Фирузе.

– Нет, – буркнул Богдан.

– А я прогуляюсь, – сказала она и грузно воздвиглась из кресла. Подождала, что‐то якобы отыскивая в сумочке. И втиснулась в битком забитый проход как раз тогда, когда медлительный, черепашьим шагом ползущий на выход поток людей пронес европейскую девушку мимо них.

– О, простите! – сказала Фирузе, словно бы на миг потеряв равновесие и довольно сильно толкнув девушку в тесноте толпы. Та обернулась, запнулась на миг, оглядывая Фирузе, и виновато улыбнулась.

– Что вы! – с едва ощутимым акцентом проговорила она.

И голосок миленький, подумала Фирузе.

– Это я виновата… Вам нужно быть осторожнее, в вашем положении…

– Да, муж отговаривал меня идти на кончерто, – затараторила Фирузе. С Богданом она никогда не бывала столь словоохотливой. – Совсем недолго носить осталось, он волнуется. Мужчины в это время ужасно смешные… Но очень, очень милые. У вас нет еще детей? Нет? Я так и думала. Хотел меня не пустить. Но я его уговорила. Я так люблю европейскую музыку! И этот очаровательный дирижер! – стремясь к великой цели, она даже вспомнила это нелепое слово, причем безо всяких усилий. – Он совсем как гость страны.

– Только по виду. Ваши музыканты иначе играют, – задумчиво сказала девушка.

Поток тем временем принес их в буфет, и бывшая почти на полголовы выше Фирузе тактичная и заботливая варварка раньше ее успела оценить ситуацию у прилавка, должным образом сманеврировать – и мигом оказалась там, куда все так стремились. Умеют они это, подумала Фирузе. Шустрые такие… Решительные. Но не бездумно решительные. Осмысленно решительные, вот в чем дело. А мы либо колеблемся месяцами, либо кидаемся очертя голову наобум – мол, будь что будет.

– Что вам взять? – спросила девушка.

– Просто стакан кумыса, если вам нетрудно, – с готовностью ответила Фирузе.

– Конечно, нетрудно, – обаятельно улыбнулась девушка. – А вы не ждите тут, в тесноте и толкотне, мало ли… вон у окна свободно. Я к вам подойду.

– Спасибо, душенька, – искренне ответила Фирузе.

Через минуту со стаканом кумыса и маленьким бокалом мартини со льдом для себя обаятельная гокэ, ловко лавируя в массе людей, подошла к ждущей ее Фирузе.

– Пожалуйста.

– Спасибо. Вы так любезны… девушка…

– Меня зовут Жанна.

– Фирузе.

– Очень приятно, Фирузе.

– Вы сказали, у нас иначе играют. Но это же ваша музыка.

– Да, конечно. В том‐то и странность. Все как бы то же самое, инструменты, ноты – а иначе. Про другого Бога.

Ну, Богдану будет о чем с ней поговорить, обрадованно поняла Фирузе.

– Вивальди, когда писал, молился, может, Мадонне, а у вас это играют – Богородице. Я не могу сформулировать…

– Что сделать?

– О, простите. Объяснить… подобрать правильные слова. Но мне обязательно придется это делать. Я ведь затем сюда и приехала.

– Зачем «затем»?

Жанна сделала маленький глоток. Фирузе – большой.

– Я окончила Сорбоннский университет по специальности «ордославистика»… Ох! Опять простите. Университет… По-вашему это будет… всеобуч, наверно, так можно сказать.

– Великое училище, я знаю, – кивнула Фирузе. – Дасюэ.

– Точно! – засмеялась Жанна. – Вылетело из головы. Так трудно адап… приспособиться! Одно дело – академическое знание языка, и совсем другое – погрузиться в языковую среду иной страны, иной культуры… Я всего неделю, как приехала в Цветущую Ордусь [27]. Но надо именно так – резко, с головой. Все увидеть, все почувствовать!

Она взволнованно сделала три больших глотка. Фирузе – выжидательно сделала три маленьких.

Щеки девушки порозовели.

– Я без ума от вашей культуры, – заявила она. – Так все странно и аттракционно… то есть – привлекательно. Я здесь на практике. Буду писать диссертацию.

– Надолго к нам? – цепко спросила Фирузе.

Жанна сделала неопределенно-размашистый жест бокалом.

– Месяца на три, никак не меньше.

– Ага, – сказала Фирузе и отставила стакан. – Хотите, я вас познакомлю с мужем?


Ничего не выйдет у нее, изнывал в одиночестве Богдан. Ничего не получится. И вдруг подумал: а если получится?

Его бросило в странную дрожь.

– Милый, познакомься, – раздался сзади голос супруги. Богдан вскочил, поворачиваясь к проходу. Едва слышно переговариваясь, там уже шли, неторопливо возвращаясь к своим местам, ценители европейской музыки. Фирузе улыбалась ласково, а девушка, которая, как Богдан это отчетливо понял теперь, ни с того ни с сего ему отчаянно понравилась, – чуть выжидательно, чуть застенчиво и очень приветливо и открыто. – Это Жанна. Она изучает нашу страну, окончила Сорбоннское великое училище, это во Франции, я помню. Приехала сюда на практику и хочет все узнать и почувствовать. Жанночка, это мой ненаглядный муж, Богдан Рухович.

– Можно просто Богдан, – выдавил Богдан.

– Он ученый человек, имеет степень минфы.

– Лё шинуа? – растерянно спросила Жанна.

– А? – осекшись, спросила Фирузе.

– Шынуа, шынуа… – подтвердил Богдан.

– Минфа, – пояснила Фирузе, – это «проникший в законы» [28]. Он действительно очень знающий законник, прямой, честный и справедливый.

– Фирузе! – сморщился Богдан.

– Но это же правда, любимый, – простодушно хлопнула ресницами Фирузе. – Тебя так ценят в Возвышенном Управлении этического надзора, я знаю.

– В это легко поверить, – сказала Жанна и протянула Богдану руку. – Очень приятно с вами познакомиться, Богдан.

– И мне, – застенчиво сказал Богдан. И как‐то отдельно добавил: – Жанна…

У нее была приятная ладонь. Сильная и нежная. Девичья. Богдан покраснел.

Фирузе внимательно наблюдала за его лицом.

– Вы заняли место на стоянке сразу после меня, – тепло сказала Жанна. – Я вас заметила. Поэтому действительно верю каждому слову вашей супруги. Вы так вели машину, будто… будто вокруг одни дети, а вы один их бережете и за них отвечаете, – она запнулась. – Хотя сами – больше кого бы то ни было похожи на дитя.

Она повернулась к Фирузе. Не стесняясь, оглядела ее живот, подняла взгляд и улыбнулась.

– У вашего ребенка будет замечательный отец, – сказала она. Чуть помедлила и вдруг озорно сморщила нос, покосившись на Богдана. – Только очень смешно одетый.

– Хм, – Фирузе поджала губы. Ни малейшего неодобрительного слова относительно мужа она не терпела. Ни от кого. – Скажите, Жанна, – она нарочито заглянула ей в вырез блузки, потом чуть наклонила голову, разглядывая юбку. – Вам в Александрии не холодно?

– Бывает иногда, – честно призналась Жанна. – Но я люблю, когда на меня смотрят.

Она повернулась, чтобы идти к своему месту,

– Жанночка, – решительно сказала Фирузе ей вслед, – мне нужно с вами поговорить по очень важному делу. Вы не против?

Жанна удивленно обернулась к ней.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Я провожу вас до вашего сиденья.

Богдан, мгновенно вспотев, сел в свое кресло и даже зажмурился.

– Понимаете, Жанна, мне действительно скоро рожать, – начала Фирузе прямо на ходу. – Генетический разбор показал, что будет дочь. А в нашем роду, роду довольно древнем, поверьте… есть обычай. Вы знаете, что такое обычай?

– Ля традисьон… – нерешительно проговорила Жанна. – Как это сказать? Традиция?

– Да. Традиция. Я не очень хорошо представляю, как у вас там относятся к традициям, но у нас нарушить обычай – все равно что вам, например… ну вот посреди концерта, прямо под люстрой, на свету, при всех, сесть по большой нужде.

– Кель иде! – сказала Жанна в замешательстве. Получилось почти в рифму.

– Мальчика до́лжно рожать в доме отца, девочку – в девичьем доме матери, от отца подальше. Раньше пол ребенка пытались предсказывать знахари, позже – даосы всякие, теперь – генетический разбор, немножко поточнее стало… Во всяком случае, мне нужно срочно уезжать, по крайности вот после отчего дня в первицу. Уезжать далеко, в Ургенч… и надолго. На несколько месяцев. Чтобы девочка выросла домовитой хозяйкой, она должна с первых часов жизни как следует впитать воздух материнского дома.

– Какая прелесть, – восхищенно всплеснула руками Жанна.

– Да, но Богдан на несколько месяцев останется один. Это ужасно! При одной этой мысли меня в дрожь бросает.

– Он такой легкомысленный? – с сомнением спросила Жанна. – Наблудить может?

– Да при чем тут… В Цветущей Средине издревле есть поговорка: женщина без мужчины – что слуга без хозяина, мужчина без женщины – что сокровище без присмотра.

– Надо же! – изумилась Жанна. – Восток, а женщин считают самостоятельнее мужчин. По-моему, сокровищу без присмотра куда хуже, чем слуге без хозяина.

– О, вы по молодости лет просто не понимаете, как пуста и бессмысленна жизнь оставшегося без хозяина слуги.

– У нас любой слуга рад-радешенек, если хозяин куда‐нибудь провалится на месячишко.

– У вас там слуги наемные, – возразила Фирузе. – Это совсем другое. Ох, сейчас уже начнут… Богдан меня очень любит, и у него совершенно никого нет, кроме меня. На несколько месяцев он останется совершенно без присмотра. Понимаете?

Жанна заинтересованно молчала.

– Нет?

– Нет…

– Вы ему явно понравились, а это, поверьте, совсем нечасто происходит – чтобы Богдану всерьез понравилась девушка. Собственно, на моей памяти – впервые. И вам он, по-моему, тоже понравился.

Жанна чуть смутилась.

– Он очень приятный человек, – призналась она.

– Мужчина должен быть женат, – убежденно сказала Фирузе. – Постоянно или временно, на одной или на пятерых, смотря по доходам… Но не бегать по вольным цветочкам и птичкам, а быть женатым! Чтобы душа была чиста. Чтобы открыто, прямо смотреть своим женщинам и всему остальному свету в глаза. Вы готовить умеете?

Тут Жанна совсем смутилась.

– М-м… как вам сказать…

– Ну, лишь бы мужчина был по сердцу. Если есть желание его порадовать – умение само придет. Помню по себе. Вы приятная и умная девушка, Жанна. У вас там так не принято, я прекрасно знаю, но… Я прошу вас стать его временной женой. Хотя бы на эти три месяца. А когда я вернусь…

У Жанны слегка отвалилась челюсть, а глаза сделались, как два алебастровых шарика на чиновничьей шапке. Фирузе осеклась.

Через несколько мгновений лицо девушки стало пунцовым. Во вновь ожившем взгляде появилось завороженное, почти восхищенное выражение.

– Вот так вот броситься с головой в культурную среду… Да мне и во сне присниться не могло! Я согласна, Фирузе! Я согласна! Ходить по магазинам, кормить, поить…

– Именно. Я вам расскажу об этом поподробнее.

– Стирать, помогать в работе, пыль сдувать с кодексов… да?

– Ну и все остальное, разумеется, – рассудительно сказала Фирузе.


Когда Богдан решился оглядеться, все в зале уже сидели на своих местах, и лишь две женщины оживленно, не замечая ничего вокруг, беседовали стоя. Вот Жанна наклонилась к уху Фирузе и что‐то негромко спросила. Вот Фирузе наклонилась к уху Жанны и что‐то негромко ответила. Обе захихикали как‐то очень взаимопонимающе, как‐то плотоядно, и Жанна покосилась на стиснувшего зубы, красного как рак Богдана с веселым уважением. «О чем они, – мучительно думал Богдан. – О чем это они так?»

Он достал из внутреннего кармана ветровки наградной веер, полагавшийся от казны всем отличившимся работникам человекоохранительных учреждений, и принялся нервно обмахиваться, по возможности пряча от зала рдеющее лицо. На веере были изображены возлежащие бок о бок тигр и агнец, а поверху шла изящная вязь на старославянском: «Не судите, да не судимы будете».

Разумеется, сотрудникам нехристианской ориентации выдавались веера с иной символикой – соответственно их убеждениям, но суть надписей не менялась.


Фирузе неторопливо пошла к мужу. Неторопливо села. От нее просто‐таки веяло вновь обретенным внутренним спокойствием и удовлетворением. Богдан молчал.

Вышел махатель.

– Она согласна, – сказала Фирузе. – После кончерто едем в ближайшую управу и регистрируем трехмесячный брак.

– Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя, – ответил Богдан. Помолчал, затравленно покосился на супругу. – В жизни тебе не изменял, Фирочка.

– Я знаю, – сказала Фирузе, взяла его ладонь, поднесла к губам и поцеловала. Прижалась к ней щекой. – Но ты же мужчина, а мне надо ехать.

Махатель отрывисто поклонился залу, повернулся к нему спиной, чуть помедлил, сосредотачиваясь, – и вдохновенно взмахнул своей палочкой.

О музыка! Гендель, Гендель…


Второе отделение пролетело незаметно.

К повозке обе женщины, улыбаясь до ушей, вели Богдана под руки с двух сторон.

У повозок обе посерьезнели. В жемчужном свете почти спустившейся белой ночи, в тонком неземном свечении, льющемся с неба, чуть поцарапанного розовыми перьями высоких облаков, Жанна обошла Богданов «хиус», внимательно его оглядывая; еще внимательнее она посмотрела на будущего супруга.

– Вы бедный, Богдан? – спросила она сочувственно. – Вашему авто не меньше четырех лет…

– Нам хватает, Жанна, – серьезно ответил Богдан. – Если вы боитесь, что я не смогу вас достойно содержать, покупать привычную вам косметику из Франции или…

– Нет-нет, я не об этом. Просто… мой отец меняет автомобили чуть ли не каждый год.

– Я знаю о таких обычаях, – сказал Богдан. – Понимаете… я бы тоже, наверное, мог. Но у вас там… нет, не так. Не буду говорить, что у вас – я там не жил. Буду говорить о том, что у нас. Чтобы зарабатывать на новую повозку каждый год – мне надо было бы работать двенадцать часов в сутки. Все время в лихорадке. Я бы мог, конечно. Но я предпочитаю, например, по весне каждый день садиться на своего старичка, уезжать на полста ли от города, выходить на обочину… и думать, и до самых сумерек слушать, как тает снег.

Запрокинув голову, Жанна неотрывно смотрела Богдану в лицо. Странно смотрела. Как‐то завороженно.

– Интересный у меня будет первый муж, – сказала она, помолчав. И пошла к своей повозке. Открыла дверцу, остановилась. Обернулась. – Я на своей пока поеду. Сяду вам на хвост, а вы показывайте дорогу.

– Не сбежишь? – как бы в шутку, для очистки совести спросила Фирузе.

Жанна чуть улыбнулась и покачала головой.

– Ни за что, – ответила она.


Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

24 день шестого месяца,

шестерица, ночь


В круглосуточно открытую управу они приехали в половине двенадцатого, а к часу уже были дома. Подробно показали Жанне кухню, после кухни – квартиру. Выпили немного шампанского «Дом Периньон», купленного по дороге специально для молодой – Богдан алкоголя избегал, а Фирузе в ее положении было нельзя; да и вообще Магомет разрешал ей только водку. Закусили фруктами. Пытаясь побороть скованность, немного натужно шутили и очень много смеялись. Фирузе было неловко, что такое, в общем, важное в жизни всякой женщины событие произошло для Жанны слишком скоропалительно, не празднично, на бегу, и старалась быть особенно предупредительной и нежной с нею, а варварка, казалось, все понимала и держалась выше всяческих похвал. И впрямь чудесная девушка.


В половине третьего, когда надо было решаться на что‐то, только Жанна не знала, как себя вести, а Богдан, увлекшись собственным повествованием, в подробностях излагал, как тяжело было разобраться с кассационной жалобой относительно национальной принадлежности одного уникального по красоте и родословному списку галицийского оленя и лишь ему, Богдану, после двухмесячных изысканий удалось эту проблему решить по справедливости, – Фирузе, поглаживая живот, тяжело поднялась из-за стола.

– Устала я нынче, – с немного деланым безразличием сообщила она. Нельзя сказать, чтобы ее совсем не трогало то, чему суждено было вот-вот произойти. Очень даже трогало. Но она ведь жена. А не какая‐нибудь там. И Жанна – жена, а не какая‐нибудь там. – Спать пора. А вы – как душеньке угодно, вина вон еще сколько осталось. Если душа горит – я себе в гостиной постелю… – она запнулась и, не в силах кривить душой перед близкими людьми, неожиданно для себя добавила: – Только, может, отъезда моего дождетесь?

Повисла долгая пауза. Потом ошеломленная, вспыхнувшая Жанна открыла было рот, желая сказать что‐то, – и тут вкрадчиво заулюлюкала трубка, лежавшая в кармане ветровки Богдана.

Тот поднес ее к уху, дал контакт и сказал:

– Да?

У него сразу оказался совсем иной голос. Совсем новый. За весь вечер женщины не слышали такого ни разу. Будто звякнул металл.

– Да?

Через мгновение лицо его стало меняться. Оно вытянулось, побледнело. Взгляд сделался больным. Богдан отключил трубку, медленно положил ее на стол, между вазой с персиками и своим бокалом с недопитым шампанским. Рука чуть дрожала.

– Что творится… – потрясенно пробормотал он севшим голосом. – Что творится, святый Боже…

Женщины боялись слово проронить. Вздохнуть. Но Богдан помолчал, а чуть погодя сказал мертво:

– Мне нужно срочно ехать в Управление. Вот сейчас, не медля ни минуты. Совершено святотатство.

Он встал и, пряча от жен глаза, чуть горбясь, ушел к себе в кабинет. Затеплил лампаду перед образом Спаса Ярое Око, преклонил колена – и трижды нараспев прочитав иероглифические благопожелательные надписи, свисавшие по обе стороны иконы, в течение получаса истово молился.

А затем в осиротело затихшей квартире остались две женщины, встревоженные и опечаленные.

## Багатур Лобо

Харчевня «Алаверды»,

23 день шестого месяца, пятница,

поздний вечер


Съев цзяоцзы, Баг намеревался еще некоторое время посидеть у Ябан-аги просто из принципа: ну в самом деле, и ему когда‐то полагается отдыхать! Он даже заказал очередную кружку пива и заморскую сигару – и некоторое время задумчиво курил, шаря в сети. В нескольких чатах, которые Баг по привычке посетил, шло довольно оживленное обсуждение происшествия в Патриархии, но поскольку никто ничего определенного не знал, Баг смог почерпнуть там разве что несколько потрясающих домыслов, относящихся главным образом к личности Елдай-Бурдай нойона.

Он заглянул в чат Мэй-ли – тут собирались люди, близкие к большой политике, а пустословы, скажем, нелепо и сдавленно острящие юнцы и юницы, явившиеся с единственной целью познакомиться с себе подобными, лучше противуположного пола, вовсе не заходили. Саму Мэй-ли Баг никогда и в глаза не видел, но испытывал к ней большую симпатию. Девушка – во всяком случае, Баг надеялся, что она и впрямь девушка, а не выдающий себя за девицу девяностолетний недужный преждерожденный или резвящийся шаншу [29] в отставке, – была остроумным собеседником, тонко чувствующим партнера, и явно ему симпатизировала. Кроме того, пару раз Баг получал от нее весьма интересные и весьма полезные, как оказывалось впоследствии, сведения, сообщенные как бы вскользь, невзначай. Баг привык к тому, что информация не распространяется просто так, да и Мэй-ли не производила впечатления примитивной болтушки. И хотя Мэй-ли знала Бага исключительно под именем «Чжучи» (это называлось варварским словом «ник») – иных сведений о себе он просто никому не сообщал, а ходил по сети исключительно используя заметающую всякие следы программку A25Proxy1500, – он не был до конца уверен, что девушка не подозревает, хотя бы приблизительно, о его роде занятий. Это подсказывал Багу его многолетний опыт.

Но и от Мэй-ли – а она была на боевом посту – Баг не узнал ничего сверх того, что циркулировало в новостных лентах. «А знаешь что, Чжучи, – вдруг написала Мэй-ли, – мне мнится, пришла пора нам с тобой выпить по бокалу обезжиренного кумыса… ты не находишь?» И поставила целую вереницу компьютерных улыбок, в народе именуемых «смайликами». Баг ощутил некоторое смятение чувств – девушка ему скорее нравилась. Но проявил сдержанность, попросив подождать с этим дня два или даже три, ибо «благородный муж спешит, никуда не торопясь», а затем поспешно раскланялся. «Я понимаю», – с улыбкой кинула Мэй-ли ему вслед.

Стало очевидно, что всякая дополнительная информация закрыта для свободного распространения. И Баг юркнул на главный компьютер родной Палаты. Последовательно введя три пароля, он оказался в базе данных, которая поздравила Бага с тем, что он переехал в Австралию (Баг зашел через австралийский адрес), а затем порекомендовала ему в самые сжатые сроки прибыть пред очи начальства и не терзать больше провода. После чего соединение с базой было разорвано.

– Амитофо!.. – выдохнул в раздражении Баг и стукнул кружкой по стойке. Какой изощренный прием! По всему выходило, что визита в Палату сегодня не избежать. Ябан-ага, внутренним нюхом оценив ситуацию, сочувственно ему улыбнулся.

«Три года без отпуска! – в сердцах подумал Баг, пытаясь приглушить зарождающееся в глубине души буйное веселье предстоящего расследования и, быть может, долгой, изматывающей и увлекательной погони за злоумышленниками. – Ничего, ничего, кабинетные черепахи… Вот найду вам этот крест, а потом уеду на остров Хайнань, к обезьянам, месяца на два – и посмотрим, что вы тогда скажете!..» Однако радостное предвкушение расцветало пышным цветом, и дабы несколько его притушить, Баг, покинув харчевню Ябан-аги, направился не на службу, а в храм Света Будды, к великому наставнику Баоши-цзы, намереваясь исполнить духовный долг, а заодно и полюбоваться жасминами. Он так долго ждал встречи. Он был удостоен приглашения наконец. Ему было о чем спросить великого наставника.

Особенно теперь.


Храм Света Будды,

24 день шестого месяца,

шестерица, ночь


Он опоздал всего на четверть часа – приглашенные, а их оказалось человек десять, были уже в сборе. На заднем храмовом дворе, куда Бага, почтительно блистая бритой головой, провел приближенный к наставнику ученик Да-бянь, царила прелесть неги – полная луна плыла в жемчужных небесах Северной столицы, призрачным светом озаряя три пышных куста жасмина, сплошь покрытых белоснежной пеной цветов. Упоительный аромат стоял густым, почти осязаемым облаком, и среди всего этого великолепия, перед жасмином, на маленьком каменном мостике над бурным потоком, имевшим исток свой у искусственной горки и пропадавшим у миниатюрного грота, стоял, сложив руки с четками на великом, как его мудрость, животе, великий наставник Баоши-цзы, облаченный в желтые одежды, и думал о вечности. Неподалеку почтительно застыл Сяо-бянь, второй приближенный ученик наставника.

Приглашенные расположились по другую сторону потока. Среди них Баг заметил компьютерного магната Лужана Джимбу, заводы которого производили все модели «Керуленов»; худой, как щепка, Джимба пришел вместе с первой и второй женами. Вторая жена, на вкус Бага, была привлекательнее и, во всяком случае, явно моложе. Джимба поправил узкие очки в тонкой золотой оправе и кивнул Багу: их представили друг другу на приеме в Александрийском Возвышенном Управлении в позапрошлом году, а Джимба славился цепкой памятью на лица и числа; жены одарили Бага приличествующими случаю улыбками. Был здесь же и знаменитый поэт Петроман Х. Дыльник, среднего роста преждерожденный с несвежим лицом, в пиджаке европейского кроя, карманы которого оттопыривались; служитель муз слегка шевельнул рукой в приветствии.

Прочих присутствующих Баг не знал, но двое из них явно были иностранцами. Один – с раскосым, неизменно улыбающимся лицом, выдающим в нем жителя Страны восходящего солнца, и в национальной нихонской одежде – сером кимоно с широкой шитой каймой и в деревянных гэта. За поясом у него помещалась пара изящных боевых ножей – наметанный глаз Бага сразу определил в них танто. Баг ценил это оружие. Танто были в меру тяжелы, хорошо сбалансированы и годились как для фехтования и ближнего боя, так и для вполне прицельного метания. Второй гокэ был совершенной противуположностью своего спутника, в первую очередь по нелепости одежды – безукоризненно выглаженный фрак и брюки в микроскопическую черно-белую клеточку, лаковые штиблеты, а плюс к тому неуместная кепочка с длинным козырьком. Лицо у него было длинное, совершенно европейское. Преждерожденный во фраке, всецело погруженный в себя, никак не отреагировал на появление Бага в сопровождении Да-бяня, тогда как нихонец крайне приветливо поклонился. В ответ Баг сдержанно и с достоинством кивнул.

Что греха таить, даже у лучших людей есть недостатки. В принципе, Баг недолюбливал нихонцев. Он старался не задумываться над причинами своей легкой, совсем не проявляемой в поведении, и все же самому ему неприятной неприязни. Но, будучи культурным ордусянином и потому вполне признавая право наций на самоопределение (пусть самоопределяются сколько угодно, хоть каждый сельскохозяйственный сезон, если ничем более толковым заниматься не желают), он в глубине души никак не мог простить стране Нихон и всем ее нынешним нихондзинам [30] того, что когда‐то «божественный ветер» камикадзе разметал Хубилаев флот и воспрепятствовал воссоединению Срединной и Островной империй. Конечно, умом Баг понимал, что, когда достославный Чжу Юань-чжан, первый император вдумчиво и проникновенно царствующей доселе династии Мин, на счастье всей нынешней Ордуси изгнал из Цветущей Средины потомков Хубилая со всем их воинством и на некоторое время самоопределил Китай, нихонцы под шумок наверняка все равно бы тоже самоопределились. Но все‐таки было в том давнем событии что‐то неправильное, несправедливое.

Впрочем, неприязнь была скорее теоретической. Стоило Багу сойтись с каким‐либо нихонцем поближе, и неизменно оказывалось, что тот – славный, умный и культурный человек, с которым не грех усидеть бутылочку-другую крепчайшего окинавского «Авамори». А когда Багу довелось однажды участвовать в совместном с нихонской полицией действии, он убедился, что и напарников надежнее и добросовестнее трудно сыскать.

Однако вот стоило встретить нового, незнакомого нихонца – и на ум опять, как всегда, приходило: «Нихон дзюкэцу кютю!» Откуда‐то Баг знал, что так по-нихонски называют червя-паразита многоустку японскую. От неприязни существовало одно средство – немедленно познакомиться.

Но здесь было не время и не место.

Ибо великий наставник Баоши-цзы вернулся со свидания с вечностью, приоткрыл маленькие острые глаза, обозрел присутствующих, отметив Бага доброжелательным наклоном головы, воздел руки с живота, огладил пышную рыжеватую бороду и изрек:

– И эти бледные цветы

Непостоянны в вечном колесе!

Так все приходит и так уходит —

Покой! Покой! Покой! [31]

Затем он величественно повернулся вполоборота к присутствующим и простер пухлую руку в сторону луны:

– О… вечность!

Сяо-бянь и занявший место рядом с ним Да-бянь склонили головы.

– Великий наставник, – потревожил Баоши-цзы высокий темноволосый преждерожденный с орлиным носом, в официальном платье и укороченной шапке-гуань; на шпильке сверкнул драгоценный камень. – Великий наставник, не соизволите ли вы открыть нам нечто такое, что сделает нашу жизнь еще более насыщенной и осмысленной?

Баоши-цзы повернулся к нему с доброй улыб-кой.

– В древности случилось так, – начал он, медленно покачивая головой, – что Му Да пришел к Конфуцию и спросил его: «В чем смысл жизни?» Ничего не ответил Конфуций, пораженный глубиной духовных устремлений Му Да. Книги доносят до нас, что после этого случая Конфуций три луны не мог есть мяса – таково было его потрясение. А через полгода Учитель занес этот эпизод в двадцать вторую главу «Суждений и бесед».

Глубокая тишина повисла над храмовым садом. Обдумывая сказанное, все вернулись к созерцанию облитых лунным светом цветов жасмина. Обстановка располагала к мыслям о главном.

Баоши-цзы вновь обернулся к присутствующим, благостно улыбнулся и изрек:

– Мирская пыль на цветах,

Но не замутнишь сознанье!

Войди в врата не-двойственности —

И будем вместе мы!

И двинулся с мостика вниз, навстречу собравшимся.

– А вот мне тоже пришло на ум, – выступая вперед с поклоном, неожиданно заявил нихонец в сером кимоно, – позволите ли?

– О да, порадуйте нас скорее, младший князь Тамура, – отвечал Баоши-цзы, – ибо грех таить строки, родившиеся в глубинах вашей души в такой прекрасный вечер.

– Мои стихи не столь глубокомысленны, как ваши, великий наставник, – отвечал князь Тамура, – и я позволяю себе произнести их единственно вследствие переполняющих меня чувств. Да простят меня драгоценные присутствующие! – он приосанился, раскрыл веер – простой, с каллиграфически, на нихонский манер выполненным на нем иероглифом «чжун» – «верность сюзерену», легко взмахнул им и продекламировал:

– В тени агав, под кроной кипариса,

Где ощущается жасмина аромат,

Сидел я с вами на платке ордусском…

Вы что‐то о любви твердили мне.

С последним словом веер, мелодично прошуршав, закрылся и исчез в рукаве.

Среди присутствующих пронесся легкий ропот; жены преждерожденного Джимбы коротко, но многозначительно переглянулись; Баг отметил, что младший князь Тамура не лишен некоторой утонченности манер.

– Рассказывают, что в древности, – просветленно улыбнулся Баоши-цзы, – в царстве Чу жил мудрец по имени Пи Гу. Он славился острым умом и очень невеликим ростом. И когда недруги, желая ему гибели, захотели унизить его и прорезали в воротах княжеского дворца специальную дверцу – для Пи Гу и для собак, мудрец только весело рассмеялся. Так и вы, князь, будьте выше сиюминутных чувств бренного мира. И тем обретете покой и внутреннее озарение! – сказав это, великий наставник сложил руки на могучем животе и в сопровождении Да-бяня неспешно направился во внутренние покои.

– Великий наставник, – догнал его Баг и преклонил колено. – Мой долг снова заставил меня прервать человеческую жизнь. Боюсь, и впредь…

– Встань, сыне! – Баоши-цзы простер к Багу руку. – Ведом мне твой нелегкий путь служения покою и справедливости. То, о чем говоришь ты, ужасно слуху. Но, мыслю я, груз этот тебе по плечу.

Наставник обернулся к Да-бяню:

– Ступай, отрок, и проверь, все ли готово для вечерней медитации! – Проследил, как Да-бянь скрылся, и сделал Багу знак приблизиться вплот-ную.

– Вот что я скажу тебе, Багатур по прозвищу Тайфэн. Ведомо мне о делах твоих прошлых. И скажу: такова твоя карма. Нет большего греха, нежели лишить драгоценной жизни живое. Но не всегда это так…

# Примечания

1

В библиотеку Конгресса США каким‐то чудом попал и сохранился там его фундаментальный пятитомный труд «Аттила и ранняя социал-демократия» (Van Zaitchik H. Attila and the Early Social-Democracy. Hongkong, 1939–1941. Vol. I–V). – Здесь и далее примеч. переводчиков.

2

Mackinder H. J. The Geographical Pivot of History. A Report to the Royal Geographical Society, 1904 // H. J. Mackinder. Democratic Ideals and Reality. New York, 1962.

3

Эрготоу – гаоляновый самогон, весьма крепкий, имеющий резкий и далеко разносящийся запах алкогольный напиток, который некоторым нравится, некоторым – нет, но вне зависимости от этого непременно ощущается как самим употреблявшим его, так и всеми окружающими в течение нескольких дней.

4

В некоторых изданиях эпопеи подзаголовок и заголовок менялись местами по требованию издателей. С их точки зрения, в современных условиях безликое название «Плохих людей нет», во‐первых, отпугнуло бы всех потенциальных читателей и сделало издание ван Зайчика нерентабельным, а во‐вторых, оно слишком отдает соцреализмом, тоталитаризмом и сталинизмом. «Вот если бы ван Зайчик назвал свою эпопею „Хороших людей нет“ или хотя бы просто „Людей нет“, – однажды с явным намеком сказал нам один из издателей, – современные книголюбы ее просто с руками бы рвали, да и с идейной точки зрения такое название куда более соответствовало бы эпохе демократизации и возвращения к общечеловеческим ценностям». Мы, разумеется, не могли пойти на столь вопиющее надругательство над концепцией выдающегося еврокитайского гуманиста – и сделали вид, что не поняли намека.

5

Сань цзяо . Имеются в виду три основных традиционных религиозных учения Китая – конфуцианство, даосизм и буддизм, в течение многих веков, как правило, мирно и конструктивно уживавшихся друг с другом.

6

Датун . Дословно: «великое единение». Этот удивительно светлый политико-философский термин возник в Китае в глубокой древности. Он обнаруживается в китайских источниках со времен династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.) и тем более Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) – то есть когда ни свободной России, ни СССР, ни даже царской России в помине не было. Остается лишь поразиться мудрой прозорливости древних китайцев!

7

Общепризнано, что китайский вариант перестройки оказался куда удачнее советско-российского. Невольно закрадывается подозрение, что, если бы Горбачев или хотя бы Ельцин вовремя познакомились с произведениями ван Зайчика, все могло бы сложиться иначе. Впрочем, вряд ли у этих и им подобных людей после начала их кипучей партийно-государственной деятельности остается время на чтение умных и добрых книг. Собственно, и великий Дэн прочел рукописи своего деревенского соседа именно во время опалы и ссылки. А ни Горбачева, ни Ельцина отправить вовремя на перевоспитание в глушь никто, увы, не догадался.

8

Переговоры с руководством Китайской Народной Республики и с правопреемниками Дэн Сяопина об опубликовании на русском языке хотя бы выдержек из упомянутых дневников уже ведутся, и у переводчиков практически нет сомнения в их успешном исходе.

9

Род платана, произрастающий в Китае. По представлениям древних китайцев, утуны – деревья, обладающие небесным животворным началом.

10

Цзацикэ-ван . Дословно: «смешение природных стихий превозмогает – князь».

11

В подлиннике Х. ван Зайчика здесь употреблен сложный и весьма древний китайский политико-философский термин «тунчжи» . В XX веке он употреблялся как обращение одного члена компартии к другому; в этом качестве он переводится на русский язык как «товарищ». Однако в отличие от слова «товарищ», изначально означающего партнера в том или ином занятии (зачастую торговом) и фактически синонимичного слову «подельщик», китайское «тунчжи» обозначает людей, имеющих одинаковые стремления, идеалы, чаяния.

12

Дошедшие до нас списки «Лунь юя» («Суждений и бесед») насчитывают двадцать глав. Двадцать вторая глава, представлявшая собою, по свидетельству некоторых древних комментаторов, квинтэссенцию конфуцианской мудрости и написанная Учителем собственноручно за несколько месяцев до кончины, считалась утерянной еще во времена царствования Цинь Шихуанди (221–209 гг. до н. э.), во время его знаменитых гонений на конфуцианскую ученость и культуру. Однако мы не исключаем, что в руки столь пытливого исследователя и неистового коллекционера, каким был Х. ван Зайчик, каким‐то образом мог попасть текст драгоценной главы. Его домашняя библиотека до сих пор закрыта для посторонних, и лишь правнуки ученого посредством весьма длительных и утонченных процедур ежедневно оспаривают друг у друга честь стирать с ксилографий и свитков пыль – и не пускать к ним людей недостойных.

13

Букв.: «Храм Конфуция».

14

На простом русском языке сказали бы по-болонски: бакалавр. А может, магистр. И сразу стало бы понятней, правда?

15

Практика предоставления служащим жилья, так называемой ведомственной жилплощади за казенный счет – гун чжай или гун се, – уходит корнями в седую китайскую древность.

16

Букв.: «Невское пиво».

17

Букв.: охранники. Низшие исполнительные чины Управления внешней охраны (Вайвэйюань), что‐то вроде полицейских.

18

Еще на заре Средневековья в Китае отказались от бессмысленно жестокого и, в сущности, не вразумляющего, а лишь озлобляющего (и подчас даже травмирующего) мелких правонарушителей битья плетьми, расщепленным бамбуком и пр. Для телесных наказаний с тех пор использовались исключительно большие и малые (смотря по тяжести проступка) палки из легкого и приятного на ощупь прутняка коноплеволистного. По мере распространения культуры по всем улусам Ордуси этот гуманный обычай, к радости населения, укоренился повсеместно.

19

Термин времен китайской «культурной революции», известный в нашей стране каждому, кто хоть раз в жизни критиковал маоизм за перегибы на местах и головокружение от успехов. Посредством так называемых сообщений большими иероглифами (дацзыбао ) китайские хунвэйбины клеймили тех, кто им не нравился, называя их, скажем, «черными антипартийными бандитами». В России дацзыбао пишут спокон веку, причем чаще всего – люди, весьма далекие от политики. Пример: «Вовка – дурак» Или: «икс-игрек-йот». В последние годы, правда, наши дацзыбао стали более политизированными (хотя ума им это не прибавило). Судя по данному тексту, в Ордуси дацзыбао были не в пример содержательнее и изысканнее.

20

Этим словом мы передаем китайское «сяньшэн» .Дословно это значит «тот, кто родился ранее» и выражает крайнюю степень уважительности говорящего по отношению к тому, с кем он говорит, причем в наше время уже безотносительно к действительному соотношению возрастов. На европейские языки термин «сяньшэн» и его японский аналог «сэнсэй» соответственно контексту переводятся то как «учитель», то как «господин», то еще как‐либо. Однако мы полагаем, что между «господином» и «преждерожденным» такая же существенная разница, как между «товарищем» и «единочаятелем». В последующих главах повести нам не раз встретится обращение «сяньшэн тунчжи», которое, следуй мы обычной практике, нам пришлось бы передавать несколько идиотским и напоминающим ерничанье первых лет так называемой советской власти обращением «господин‐товарищ». Мы переводим это сообразно: «преждерожденный единочаятель».

21

У Х. ван Зайчика здесь сказано «бу». Китайский метрический бу – дословно «шаг», равен в настоящее время 1,6 м. Не следует думать, однако, что у китайцев столь длинные ноги и столь размашистая походка – просто спокон веку они считали за один шаг перемещение обеих ног, то есть два наших шага.

22

У ван Зайчика название пива дано, разумеется, по-китайски: «Вэйдадэ Оуэрдусы» . Но для русского слуха это звучит слишком громоздко, поэтому здесь мы предпочли дать перевод. Следует иметь в виду, однако, что иероглифическая транскрипция синтетического тюрко-славянского топонима «Ордусь» у ван Зайчика чрезвычайно значима. Выглядит она следующим образом: . Если эти иероглифы, читающиеся как «Оуэрдусы», перевести по смыслу, их можно понять как «Пахать землю (то есть трудиться) вдвоем, на равных – и держать под контролем свое низменное эгоистичное, корыстное». Очевидно, в этой фразе сформулирован основной принцип объединения, свершенного в свое время Сартаком и Александром, – так, как его поняли затем, вводя объединительные реалии в китайский язык, постъюаньские идеологи.

23

Будд.: что‐то вроде «О Господи!».

24

У ван Зайчика здесь стоит сложный образный оборот, означающий «функционировал в качестве маяка, указывая путь». Мы не приводим его по-китайски, чтобы не загромождать и без того нелегкий для восприятия текст излишними филологическими комментариями; они обязательно будут приведены в академическом издании, которое мы сейчас готовим. Стараясь по возможности сохранять стилевое своеобразие и красоту оригинала, мы идем на риск непривычного употребления некоторых давно утративших свой первозданный смысл слов, чтобы как можно полнее и точнее донести до читателей мастерство и замысел великого еврокитайского гуманиста.

25

По-китайски это выглядит так: . В дословном переводе фраза значит: «Да здравствует наша всеобщая пограничная сторожевая вышка!» Следует иметь в виду, что ван Зайчик создавал свою эпопею не менее чем за четверть века до российских президентских выборов 2000 года, и, следовательно, никакие двусмысленные трактовки данного абзаца его повести не имеют ни малейшего права на существование.

26

В подлиннике сказано «чжунхуа» . Это действительно одно из древнейших самоназваний Китая, спокон веку применявшееся скорее как культурологический, нежели как политико-административный термин. Когда нужно было обозначить именно страну, говорили «чжун го» – «Срединное государство». Оборот «Цветущая Средина» и поныне входит в официальное название, передаваемое на русский язык словами «Китайская Народная Республика» – «Чжунхуа жэньминь гунхэ го»

27

Насколько можно понять ван Зайчика, описанное им государство в целом официально именовалось Цветущей Ордусью. Неофициально же, внутри страны, среди своих, собственно китайские территории назывались Цветущей Срединой, а все остальное составляло подразделенную на семь улусов Внешнюю Ордусь.

28

По-китайски это пишется так: . Ученая степень «проникший в смысл законов» существовала в Китае по крайней мере со времени династии Хань, то есть с начала нашей эры.

29

Букв.: главнейший в работе с документами. В традиционном китайском аппарате так назывались начальники Палат, то есть лица, аналогичные нашим главам министерств.

30

. По-китайски те же иероглифы читаются «жибэнь жэнь» и значат «японец» (букв.: японский человек).

31

Здесь и далее изрекаемые великим наставником Баоши-цзы гатхи ввиду их повышенной сложности приведены нами в подстрочном переводе. Поэтический перевод еще ждет своего мастера.