Воспоминания века
Израиль Миронович Данилов

© Израиль Миронович Данилов, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вступление

Почему я решил все-таки начать писать о себе и о нашей жизни с Валей, о нашей семье? Наверное, для этого есть две причины: первая – мне самому хочется мысленно пережить прошедшее, вспомнить то, что еще помнится, вторая причина – настойчиво требует писать Ирочка (А), и я давал много раз обещание, что вот-вот начну этот «труд».

Иногда, когда ночью не спится, я начинаю перебирать в памяти какие-то отрезки жизни, детство или школу, военное время и возвращение в Москву, знакомство с Валей, нашу любовь, рождение детей, Марьину Рощу, а потом Кастанаевскую, годы летней жизни в Кратово, да мало ли еще что, и вижу, что надо торопиться, потому что многое стирается в памяти, забываются какие-то важные и интересные события, даты. Возможно, поэтому будут некоторые неточности, даже ошибки в датах.

И еще заранее хочу предупредить, что, увы, кто будет потом читать эти строчки, обязательно столкнется… с орфографическими ошибками. Так уж прошли школьные годы, что в школе мы учили больше историю классовой борьбы, чем грамматику. Словом, за ошибки сразу прошу прощения и снисхождения.

И последнее. Неизбежно мне, кажется, будет желание что-то добавить к уже написанному, уточнить, придется делать вставки и т. п. на отдельных листах?

Кажется «вступление» закончено и можно переходить к цели, к записям.

4 января 1999 года

Глава I. 1915—1922 гг. Суражский период

Я родился 3 июня 1914 года в городе Ново-Вилейске (тогда предместье Вильнюса). Моим родителям – отцу Мирон Осиповичу Данилову и матери Софье Израилевне (Луговской в девичестве) было тогда соответственно 30 и 34, а моей сестренке Лене чуть больше 2-х лет. До рождения Леночки была еще одна девочка Рая, которая совсем маленькой умерла от скарлатины.

Только после смерти родителей я начал понимать, что ведь практически ничего о них, об их корнях, ну ничего не знаю. И чувствую себя прямо поганцем. Ну, что мешало мне, хотя бы когда папа жил с нами уже на Кастанаевской, расспросить его обо всем, о прошлом, почему я этого не сделал? Не знаю, но что это очень-очень плохо – согласен.

А знаю только, что и папа и мама происходили из очень бедных еврейских семей, из деревушек в районе Кременчуга (теперешняя Украина). Оба участвовали в революционной борьбе против самодержавия, хотя вроде в партиях не состояли. Мама была белошвейкой, а папа? Да, вспоминаю, что уже в Москве папа мне как-то рассказал, что впервые он был сытно накормлен, когда он шести или семи лет был отдан в приют для бедных, где обучался потом столярному делу. Тогда же он рассказал, что в то время он, играя на улице с детьми, попытался прокатиться на лошадке, ухватившись сзади за коляску, а кучер стегнул его кнутом, да так, что у него вытек правый глаз, и потом всю жизнь он носил затемненные очки, чтобы прикрывать искусственный стеклянный глаз. Абсолютно никаких родственников со стороны отца я никогда не знал, а вот со стороны мамы ее сестер и братьев хорошо помню (о них скажу позднее).

Еще я знаю, что когда мои будущие родители познакомились и полюбили друг друга, оба за свою революционную деятельность (какую?) были осуждены (где, на какой срок?) и были официально записаны мужем и женой прямо в тюрьме.

И так, когда я родился в Ново-Вилейске, мой папа уже служил у местного богатого коммерсанта Цейтлина бухгалтером на бумажной фабрике. Опять таки, как папа, не имевший, как и мама, никакого гимназического образования, достиг этой должности, я не знаю. Далее начинается первая империалистическая война и родители, как и многие другие семьи, боясь остаться на занятой немцами территории, переезжают в маленький городок Сураж (недалеко от Гомеля, с ближайшим городком Клинцы и ближайшей ж/д станцией Унеча).

В Сураже прошли мои первые детские годы – до переезда в Москву осенью 1922 года. Забылось очень многое, но ощущение, что было хорошо, очень хорошо сохранилось навсегда.

Я думаю, что мои воспоминания начинаются примерно с 4-х – 5-ти летнего возраста. Одно из первых – я очень любил лазать на все, что было мне доступно во дворе (деревья, крыши сараев, забор и т. п.), и папа заказал на фабрике высокий гладкий шест, укрепленный на кресте (как рождественская елка), диаметром, удобным для обхвата детскими руками, и высотой под самый потолок детской комнаты. Потолки были высокие, под 3 м. Шест мне нравился, я поднимался на нем вверх, соскальзывал вниз и видимо, то ли шест качнулся, то ли я еще чего-то испугался, но из-за испуга я стал сильно заикаться. Местный доктор ничем не помог, меня возили в Гомель (это абсолютно не помню), там успокоили родителей, велели убрать шест и сказали, что постепенно заикание пройдет, так и получилось, но как скоро не знаю.

Я совсем забыл сказать, что в Сураже мы жили не в самом городе, а на острове, по детским понятиям большом, для взрослого – маленьком. Островок был образован резким изгибом реки Ипуть (на ней же стоит и Гомель). Связь с городом была либо через мост, либо через построенную искусственную плотину. На острове было несколько жилых домов, пожалуй, 5 или 6; бумажная фабрика, принадлежавшая тому же Цейтлину из Ново-Вилейска; мельница и хозяйственные постройки фабрики. После революции власть в Сураже очень мирно и тихо перешла к большевикам, был организован Совет депутатов, а папу назначили директором фабрики. Забегая вперед, скажу еще, что всему населению городка повезло: когда в стране началась Гражданская война, появились банды типа Махно и Петлюра, эти события обошли городок стороной, власть ни разу не менялась, разбоев, бесчинств и тем более убийств и погромов не было.

В Сураже, вернее, пока мы жили в Сураже, папа ходил всегда в кожаной куртке и в сапогах и носил усы. На работу ездил в коляске или на санях. У него был постоянный кучер Иван Товпека. Это был очень добрый человек, который прекрасно относился к детям и частенько возил нас по маршруту дом – конюшня. Последняя была примерно в 500 метрах от дома, там же был домик кучера. Позднее папа и дядя Давид (один из братьев мамы) говорил мне, что на вопрос: «Изенька, кем ты хочешь стать, когда вырастишь?», я неизменно отвечал: «кучером Иваном». На обед папа приходил или приезжал домой и после обеда обязательно ложился на 30—40 минут спать в своем кабинете.

Наверное, папа был целиком поглощен работой и заботами о материальном положении семьи, которое, видимо, было для того времени (особенно тяжелого после революции, а для многих людей просто голодным) очень не плохим. У нас было две коровы, куры, индюшки, огород на дворе и еще более больший, где сажали кукурузу, на пустыре за фабрикой. Была постоянная прислуга, как потом стали говорить «домработница», молодая женщина Ганка и, наверное, с 1918 года в семью на 5—6 лет вошла также молодая и очень симпатичная и приятная Мария Ивановна – няня. Мне и сейчас жаль, что из-за бомбежки дома на Брюсовском переулке (Москва, 1941 год), вместе со многими вещами погибли и ряд фотографий. На одной из них, и сейчас представляю себе этот снимок, на пне огромного дерева была сфотографирована полусидя Мария Ивановна. Лену и меня она любила, и мы отвечали ей тем же. Но скажу сразу, что в ее обязанности не входило обучение нас различным предметам – чтению, арифметике, рассказывание сказок, игры и т. п. Не задолго до переезда в Москву, Лена начала заниматься с учителем из местной школы. Он приходил домой несколько раз в неделю и после уроков с Леной, оставался у нас на обед. Я же совершенно не помню, чтобы кто-то учил меня читать и писать, частных уроков так же не было. По-моему, папа и мама никогда мне не читали вслух, не рассказывали сказок, не учили стихам, не играли в детские игры. Разве что летом мы с Марией Ивановной ходили на речку купаться. Наверное, по воскресеньям с нами был и папа, и удивлял всех нас, как здорово он мог плавать саженками. А я почему-то так и не научился плавать хоть бы на «3», а ведь речка была рядом.

Да, так вот для меня полная загадка – когда и с чьей помощью я научился читать, а позднее и писать. Валя, например, и сейчас вспоминает о сказках, что читала ей мама, о стихах Плещеева, Майкова, Пушкина, которые совсем маленькая учила вместе с мамой и которые помнит до сих пор.

А что я помню о своих первых книгах?

У нас дома был детский стул, который мог раскладываться и превращаться в низкий стульчик с маленьким столиком впереди или складываться и становиться уже высотой, пожалуй, немного выше обычного стула. По-моему, без заметных изменений такие стульчики были и у наших детей и внуков.

Так вот, я отлично помню, как я очень удобно (значит я еще меленький) сижу на собранном высоком стуле, а на столике перед собой держу книжку и читаю. Читаю, но не вслух, без всякого принуждения или напоминания со стороны взрослых. Мне это интересно. И память сохранила самые первые и любимые книги, которые я помногу раз перечитывал. Самая первая – небольшая книжка с крупным шрифтом и черно-белыми картинками, рассказы о животных для детей. Тогда я узнал, что есть волки, медведи, тигры и львы, обезьяны. (Лет 10—15 тому назад в одном из домов отдыха, где мы были с Валей, в каком-то библиотечном литературном журнале, мне попались воспоминания Нагибина о детстве и там он тоже рассказывает об этой книге). Вторая книга была особенно любимой. Большая, толстая книга с картинками. Начало такое – двое детей 10—12 лет братья Франц и Ганс со своим воспитателем, ученым-натуралистом и охотником Рудольфом, на яхте своего богатого папаши из Германии отправляются к берегам Африки. Там дети и Рудольф, вооруженные ружьями, сходят на берег, а яхта с командой и капитаном следует в условленный порт за несколько сот миль. Путешествие пешком через тропические леса, опасности от встреч с дикарями, дикими зверями и т. п., это было необыкновенно интересно. Книга называлась «Корабль натуралистов». Больше никогда нигде я уже не видел эту книгу. А из всей книги я помню и теперь, только одно событие. Путники идут лесом и вдруг мимо них начинают мчаться антилопы, по деревьям прыгают обезьяны, пробегает, чуть не задавив их, стадо слонов. Словом, паника в животном мире. Оказывается, идет переселение огромной армии термитов, которая поедает на своем пути и растения и все живое. Спастись людям удалось лишь чудом.

Наверное, любовь к чтению сыграла большую роль и дальше. Позволила стать, как мне кажется, достаточно культурным человеком, не опуститься до простого рабочего парня, думающего больше о пиве или водке, или игре в карты и домино, позволило получить хорошее образование, хотя жизненные условия в 30-е – 40-е годы были очень сложные и тяжелые, и всякое могло произойти.

Будучи еще в Сураже, значит до 8 лет, я прочитал «Тома Сойера», «Робинзона Крузо», рассказы Гоголя, такие как «Страшная месть», «Вий», «Майская ночь или утопленница», некоторые поэмы Пушкина, стихи Чуковского и многие другие книги. Но твердо знаю, что никто меня не заставлял читать, не руководил выбором писателей и произведений. Вот сказки, почему-то, прошли совершенно мимо меня, почему? То ли их не было в доме? Со сказками я познакомился, уже читая их для своих девочек и особенно для внучек.

Когда мне было лет 6 или 7, взрослые, предложили нам, детям, устроить маленький праздник. Кто с чем выступал – все забыл, а вот свое выступление помню. Я учил наизусть полностью всего «Крокодила», наверное, это было долго и нудно, но прочитал без запинки от начала «Жил да был Крокодил, он по улицам ходил…» и до конца, до «бедной Лялечки». После наших выступлений, дядя Давид подарил нам несколько живых кроликов и клетку.

Были ли у нас какие-то праздники, например, дни рождения, Новый год или Рождество, новые революционные праздники – не могу сказать, не помню. Скорее всего, что кроме Нового года, ничего не отмечалось, хотя как-то маловероятно, что не отмечали дни рождения. А ведь если бы их отмечали, то, наверняка, отложились бы в памяти какие-то подарки, но ничего такого я не помню.

То, что Новый год у нас встречали, я могу предположить по двум запомнившимся обстоятельствам.

Во-первых, мама, Ганна и я на телеге отправляемся по деревням (я очень любил такие поездки), и мама покупает там несколько живых гусей. Дома их откармливают, как следует, но потом на дворе их больше не видно. Наверняка, гуси шли как блюдо на Новый год (Рождество и у нас, и в стране не справлялось, а елки в доме, пока я жил с родителями в Сураже и в Москве, никогда не было).

И, во-вторых, в доме у нас появляется откуда-то мороженое. В маленький бочонок наливалось что-то жидкое, молочное, этот бочонок был вставлен в больший, между стенками закладывался лед и нам, детям, разрешали крутить торчащую вертикально ручку. Происходило охлаждение и взбивание молочно-сливочной массы, и постепенно получалось мороженое.

Что все это, но очень редко, было, я помню, а вот вкуса самого мороженого почему-то не запомнилось.

Но если уж говорить о том, что мы ели дома, то обычно утром, иногда в постели, нам с Леной, мама или Мария Ивановна, приносили по чашечке вкуснейшего какао, а Лене, почему-то, еще давали кусочек шпика. Кофе в доме не было, но для взрослых сушили в русской печи желуди, размельченные, они заменяли кофе. Масло, творог, молоко, мясо, овощи и прочее все это было в достатке. Особенно «пировали» мы с Леной, когда рождались от наших коров телята. Их не выращивали, а еще маленькими закалывали и в больших противнях запекали кусками. Мы могли есть телятину, сколько хотелось и сколько в нас влезало. Еще мама часто раскатывала тесто, круглым стаканом нарезала кружочки, посыпала маком и пекла печенье. Конечно, были еще всякие разности, но совершенно незабываемы были «картофлянки» – оладьи из тертой картошки с мукой, яйцом и содой. Это было наше самое любимое блюдо, а чтобы съесть больше, мы под конец запивали все холодной водой. Когда-то мама мне сказала, что мы с Леной поссорились из-за оладий, и я будто бы ударил Лену вилкой. Может быть, так и было?

Конфет и других сладостей, пока мы жили в Сураже, совсем не было. Лишь однажды, папа был в командировке в Харькове, и привез оттуда огромный кусок какой-то белой, твердой и необыкновенно вкусной штуки вроде халвы. Ее рубили сначала секачом, а потом кухонным ножом и давали понемногу нам.

Теперь я понимаю, что изложить плавно, по годам, свое детство я не смогу, слишком многое забыто, поэтому продолжаю писать только отдельные эпизоды и события, что еще помниться спустя чуть ли не 80 лет.

Надо сказать, что Сураж 20-х годов был городком, где преобладали частные одноэтажные домики, а дворики представляли собой, как правило, фруктовый сад, иногда довольно большого размера. Яблок и груш разных сортов летних, зимних, сладких и с кислинкой на рынке продавалось в огромном количестве. Их мама закупала с осени, хранились они в огромных ларях в холодной кладовке, нам разрешали есть их в любом количестве и в любое время.

Остается только добавить, что еще было много кукурузы, выращенной на своем огороде. Вареная кукуруза, посыпанная солью, была после картофлянок вторым любимым лакомством. И, наверное, такое питание заложило нам с Леной здоровье на всю дальнейшую жизнь.

Насколько я теперь понимаю, наша семья была по своему достатку очень и очень нетипична для голодных послереволюционных лет.

Возвращаюсь к более раннему детству. Сам я не помню, но мама когда-то рассказывала мне, что однажды я был близок к большой беде. В доме к зиме окна закрывали вторыми рамами, а для того, чтобы стекла меньше замерзали, между рамами ставили рюмочки с уксусной эссенцией. Однажды, когда весной зимние рамы стали вынимать, что-то не доглядели, и я схватил одну рюмочку и выпил жидкость. Была суматоха, паника, привезли врача, все могло кончиться самым печальным для меня образом, но оказалось, что за зимние месяцы эссенция сильно выветрилась. И кончилось тем, что у меня с языка только сошла кожа, и немного было обожжено горло.

А второе посещение врача я помню сам. Я бегал в столовой, забежал под обеденный стол и сильно ударился о ножку стола, рассек бровь и щеку около глаза до крови, на щеку доктор наложил шов. От испуга и боли порядочно ревел.

Так же помню еще одно посещение врача, мне 4 или 5 лет, качается зуб, но держится, кушать трудно. Мама ведет меня в город и врач зуб легко выдергивает. Возвращаемся домой и, дойдя до церкви и спуска на плотину, т. е. уже близко от дома, я поднимаю отчаянный рев. Мама с трудом добивается от меня объяснения, и я вынужден сознаться, что «не знаю, как, но наложил полные штанишки». Кое-как добираемся до дома. Быстро греют воду, наливают в большой таз и меня сажают туда. Я успокаиваюсь, а мама обещает ни Лене, никому из детей об этом происшествии не рассказывать.

Когда я стал уже читать, может быть в возрасте 6-ти или 7-ми лет, обнаружилось, что я правым косящим глазом почти ничего не вижу. Родители всполошились, и вот мы, может быть на лошадях, может быть через Унечу поездом, отправляемся в Гомель к окулисту.

В Гомеле живет семья наших друзей Маршовых – девочки Берта, Фаня и Клара, и их мама тетя Лиза. Отец уже умер. В конце 50-х годов, когда я работал в судостроительном КБ и часто бывал в Ленинграде в командировках, я снова несколько раз встречался с ними. Запомнилось только, что младшая из сестер Клара окончила консерваторию и скрипачкой работала в большом симфоническом оркестре.

В Гомеле мы были несколько дней. Врач велел купить лупу и каждый день какое-то время читать с помощью лупы, закрыв здоровый левый глаз. Однако, это ничего не дало, несколько месяцев, наверное, под наблюдение Марьи Ивановны, я пытался так читать, но лучше не стало, так я и дожил до преклонных лет, пользуясь, фактически, только одним глазом.

Зато эта поездка в Гомель закончилась для меня получением двух подарков, каждый из которых запомнился на всю жизнь. Мы шли по какой-то городской улице, и в витрине магазина я увидел игрушки. Зашли в магазин, и я упросил папу купить мне большую деревянную коробку с какими-то вращающимися фигурками людей и настоящее, но, детское по размерам, ружье (почему-то оно называлось «Монте-Кристо»). Никогда дальше, ни у кого из детей, я не видел подобной игры и подобного ружья. Игру я потому хорошо помню, что ее привезли в Москву, и мы с товарищами часто играли в эту «Фортуну акробатов». Верхняя крышка коробки ставилась в вертикальное положение, в воронку кидался металлический шарик, который передавался из чашечки в чашечку поворачивающимися на своих осях, раскрашенными в яркие цвета, фигурками – цирковыми акробатами и клоунами, затем шарик падал на горизонтальную арену с нарисованными слонами, тиграми, львами и различными препятствиями в виде колышков, и попадал в одну из многих луночек, где и останавливался. Каждая лунка имела свой номер, после нескольких ходов-бросков шарика сверху, подсчитывалась сумма чисел. Играть могли несколько человек, ходя по очереди. Выигрывал тот, у кого была большая сумма цифр.

А когда мы вернулись из Гомеля домой, ружье стало моей самой любимой игрушкой. Особенно мне нравилось разбирать и собирать затвор, прочищать шомполом дуло, прицеливаться, играя в индейцев. Интересная судьба у этого ружья. Патронов к нему, естественно, никогда не покупали и в Москве, в конце концов, его куда-то запихнули на антресоли. Но, мой старший двоюродный брат как-то увидел его, и попросил дать временно ему, чтобы он подобрал патроны, и на даче он бы мог меня поучить стрелять. А через несколько месяцев, брат передал «Монте Кристо» своему товарищу, тоже на время, уже с патронами. Товарища арестовали как троцкиста, и ружье осталось где-то в недрах НКВД навсегда. Ни одного выстрела из него я так и не сделал.

Теперь хочу вспомнить всех своих друзей-товарищей, ведь большая часть детства – это общение, игры, одному скучно даже с книгами, а у Лены были свои интересы.

Мы жили в очень большом деревянном одноэтажном доме, который был предоставлен папе фабрикой, занимая его большую часть. (см. приложение) До сих пор, спустя такое количество лет, хорошо помню многие детали. Сначала надо было подняться по ступенькам на крыльцо, ступенек много, крыльцо высокое, потому что часто, во время весенних разливов Ипути, вся местность покрывалась водой, папу на работу и с работы возили на лодке.

Левая часть крыльца, до самой крыши, была огорожена деревянной решеткой, по которой летом вился далеко вверх дикий виноград (по этой же решетке, не смотря на запреты, я и мои главные товарищи Тамара и Лася, о которых чуть позже, влезали на крышу и проводили там, на солнышке, много времени). С крыльца попадали в большую летнюю застекленную террасу, летом обедали всегда там, дальше шла большая прихожая, из которой направо шла дверь в очень большую столовую, а прямо дверь – в комнаты, которые сообщались между собой, это были спальня родителей, наша с Леной детская комната и папин кабинет, в котором он спал после обеда, читал газеты и работал иногда с деловыми бумагами.

В столовую выходила русская печь, далее из столовой шел проход в кухню, со своей дровяной плитой и шел длинный коридор, в конце которого был выход во двор. Коридор не отапливался, там были кладовки и зимний туалет. Водопровода и канализации не было, воду держали в ведрах и бочках. Своего колодца не было, работала водовозка – фабричная лошадка с большой бочкой.

Большой двор был огорожен глухим забором. На дворе располагался ледник – высокий домик с глухими бревенчатыми стенами, через чердак он зимой набивался льдом, сверху покрывался толстым слоем соломы. В таком холодильнике хранили продукты, а залезали наверх по приставной лестнице. Эта солома под крышей была тоже нашим излюбленным местом для игр.

Далее, во дворе, находился большой погреб с дверью на висящем замке, какие-то сараи и летний туалет. Из двора, около погреба, мы через дырку в заборе могли попасть самым коротким путем на луг. Луг нас привлекал своими песчаными ямами и небольшими рвами (теперь я думаю, что это следствие наводнений-разливов реки), самое хорошее место для игры в прятки или казаки-разбойники.

В другой половине дома жил главный инженер фабрики Юлий Григорьевич Пальчик, с дочкой Тамарой, моей однолеткой и сестрой, умершей ранее жены. Семья занимала большую комнату-столовую, маленький кабинет-спальню Юлия Григорьевича, комнату, где спала опекавшая Тамару тетя, и еще маленькую комнату, куда нам разрешали входить очень редко, там все сохранилось, как было при жизни Тамариной мамы, еще была кухня. Вход в дом был через огромную, открытую по бокам, террасу, выходящую к примыкающему к дому садику. Садик был отдан в наше полное распоряжение, летом мы должны были подметать его дорожки, осенью сгребать в кучи листья и поджигать их. Вдоль некоторых дорожек росли маргаритки и кусты флоксов, но ухаживал ли кто-нибудь за цветами, я не помню. От улицы садик был огорожен высоким забором из штакетника. Когда вечером по улице летом пастухи гнали с пастбища в город коров, мы дети, если были в этот час в саду, обязательно влезали на забор, нас, почему-то, вид мычащих коров с быком впереди очень интересовал. Кроме того, мы уже знали, что одна из коров часто идет в сопровождении своей старушки-хозяйки, и мы дружно кричали ей с забора: «Барыня, продай корову», хотя старушка на наши крики не обращала никакого внимания. С этим же стадом возвращались и наши две коровы.

Когда мы переехали в Москву, чуть позже в Москву переехали и Пальчики. Несколько раз я был у них дома где-то на Якиманке, и Тамара с отцом бывала у нас на Брюсовском, но наша дружба, почему-то, быстро оборвалась, и никогда и ничего я дальше о семье Пальчик не знал и не слышал.

Второй мой главный детский друг и по Суражу, по ряду лет в Москве – Лася Роднянский. Он был единственный сын лучших друзей моих родителей Марка Борисовича и Эсфирь Лазаревны и на несколько месяцев, или около года, моложе меня. Марк Борисович, так же, как и почти все суражане, работал на фабрике, кем не помню. Жили они в самом центре города, их дом, где они занимали две комнаты, был расположен на базарной площади и выходил окнами на площадь. Мы с мамой часто бывали на базаре, и мама там покупала мясо. Вместе с Роднянскими в доме жили старики-родители Марка Борисовича и Эсфирь Лазаревны и незамужняя младшая сестра Эсфирь Лазаревны, которую звали Гита. (Опять отступление – когда примерно в 1927 году у нас вывозили из квартиры всю мебель, оставив один сундук и 2—3 табуретки на кухне – об этом позднее – мы несколько дней с мамой жили в комнате Гиты, а она переехала к подруге).

Рядом с нашим домом, ближе к реке, располагался еще один достаточно просторный, но какой-то приземистый дом, часть которого занимала Эмма Яковлевна Лазарева с двумя мальчиками: Мишей, что был старше меня года на 4 или 5 и Лелей. Леля был, видимо, одного возраста с Леной. Муж Эммы Яковлевны был когда-то кассиром на фабрике, но в то время, что я хорошо помню себя, в живых его не было. Миша в наших играх почти никогда не принимал участия, а Леля больше тяготел к дружбе с Леной, для него мы были маленькими.

Ближе к мельнице стоял небольшой белый домик (как украинские мазанки), занимаемый главным механиком фабрики Ваксманом. Единственная его дочка Сара часто приходила к нам с Тамарой в гости, но, почему-то, мы ее не очень жаловали и не стремились теснее привлечь в нашу компанию.

Мне вполне было хорошо проводить время с Тамарой и Ласей или с кем-то одним из них.

Ближе к 30-м годам, нет, вернее к концу 20-х годов, Миша Лазарев появился в Москве, он учился то ли в техникуме, то ли в институте. Бывал у нас на Брюсовском в гостях, но дальше все связи с ними оборвались.

Была в Сураже еще одна знакомая семья Кранфусов с двумя мальчиками: Севой, примерно на год старше меня, и Ромой, на 3 года старше меня. Их дом стоял на окраине города, мама смотрела за детьми и вела домашнее хозяйство, папа был, наверное, состоятельным человеком – торговал мукой. Когда мы с Ласей и нашими мамами провели лето 1929 года в Сураже (об этом я расскажу позже), мы ходили к Кранфусам в гости. К сожалению их семью постигло обычное для многих горе, отец был куда-то выслан, дети в поисках своего будущего, тоже покинули Сураж, оставив там только мать.

В заключение надо поведать еще об одной, очень близкой моим родителям, а позднее и нам с Валей, семье – о Рашкесах.

Глава семьи Минна Яковлевна или как мы с Валей ее потом звали тетя Минна, была приятная и приветливая женщина, рано потерявшая мужа, умершего от туберкулеза, оставшаяся с тремя детьми: старшая дочь красавица Люба, вторая дочь Надя и младший сын Фима. На что, т. е. на какие заработки жила эта семья в Сураже, я, конечно, не знал. А когда стал старше, и очень о многом мог узнать от мамы и папы, пока они были живы, увы, не интересовался этим. Как я жалею сейчас об этом, как корю себя за такое равнодушие к близким мне людям! Но, вероятно, способствовало этому во многом все наше советское прошлое, наше воспитание и государственно-партийная идеология, которая учила нас, что прошлое – это и есть только прошлое, а ваша жизнь, ваши цели и устремления – светлое будущее, к которому идет вся страна.

Мне кажется, что Люба работала на фабрике кем-то в фабричном управлении, а Фима, который был красивым и сильным мальчиком, к концу нашего проживания в Сураже, работал в кузнице тоже на фабрике.

Рашкесы часто бывали у нас, а мы ходили к ним. И у них был свой маленький домик в центре города с садом, покрытым зеленой травой, в конце которого стоял дом. По приезду в Сураж в 1929 году, хотя Рашкесы вслед за нами в 1922 году перебрались в Ленинград, я все же попытался найти их дом, хотел проверить свои детские воспоминания, но так и не нашел его.

Почему у нас с Валей много лет продолжались самые теплые, дружеские отношения с Рашкесами, я скажу, когда буду писать о послевоенной нашей работе и семейной жизни.

Прежде чем вернуться к нашим детским делам, хочу, вернее надо, поведать еще о тех, кто имел определенное отношение ко мне в Сураже, с кем из них жизнь сводила и дальше в Москве.

Я уже упомянул о младшем брате мамы дяде Давиде. Будучи юношей, когда началась первая империалистическая война с кайзеровской Германией, дядя, как и многие другие из патриотически настроенной молодежи, записался добровольцем в армию и был после короткого обучения направлен на фронт, где вскоре попал в плен. Вот и здесь моя невнимательность к жизни родных привела к тому, что я совершенно не представляю как это случилось, где он был в плену, в каких условиях и т. п.

Наверное, в 1917 году, еще до падения царя Николая Второго, до окончания войны с Германией, дяде Давиду удалось бежать из плена и добраться до нас в Сураже. Для меня не было большего удовольствия, как рано утром, не одеваясь, бежать в столовую, где была постель дяди, забираться к нему и слушать много-много раз историю его побега. Мне это казалось интереснее любых книг или каких-то других рассказов. Причем дядя, спустя много лет, вспоминая об этом, смеясь, говорил, что если он хоть чуть-чуть что-то изменял в своем рассказе, то я обиженно говорил ему: «Зачем ты не так рассказываешь?».

Еще когда я был совсем маленький, к маме, спасаясь от голода, приехала из Кременчуга одна из двух старших сестер тетя Маша. Для меня она казалась совсем старенькой, никаких других впечатлений у меня не осталось. А мама потом любила всем рассказывать, что Маша, как праведная еврейка в жизни не ела свинины. Мои же родители были абсолютно не религиозны, никаких еврейских обрядов не соблюдали, в доме всегда говорили только на русском. Лишь если надо было маме с папой поговорить так, чтобы я с Леной их не поняли, они могли перейти на еврейский жаргон. (это далеко не тот язык, на котором говорят образованные евреи или в Израиле). Поэтому на обед у нас могла быть и свинина, и тетя Маша каждый раз хвалила маму и говорила, какое вкусное мясо мама умеет выбрать на базаре. («А гешмакте биткес» – в переводе «А какие вкусные битки (котлеты)», – говорила тетя Маша).

Прожила она у нас, наверное, год или полтора, что было дальше – не знаю. Примерно в 1918 году или 1919 году, после смерти жены, и также спасаясь от голода, к нам в Сураж приехали из Мариуполя старший мамин брат дядя Моисей Луговской с тремя сыновьями – Изей, Сеней и Осей. Младшему Осе было тогда 8—9 лет, а Сене и Изе может быть 10 и 12 соответственно. Еще позднее к нам приехал старший сын дяди Моисея – Абраша (в последствии он изменил имя на Михаил). Миша был самым красивым и умным из братьев, да еще он был настоящим матросом, служил на Балфлоте, сильный высокий парень. Постепенно все, кроме младшего Оси, были устроены работать на фабрику.

Дядя Моисей привез с собой большой мешок Мариупольской таранки и необыкновенно вкусной копченой рыбы, которая звалась «рыбец», это забыть было невозможно, и какое-то время эта рыба была для меня и для Лены лучшим лакомством.

Ося был нам с Леной очень близок, мы с ним особенно сдружились. Приведу два эпизода, связанные с ним:

Часть бумаги, выпускаемой на фабрике, изготовлялась из бумажной макулатуры. Мимо нашего садика частенько проходили обозы, с телегами груженными макулатурой, и хотя на отсутствие книг в доме нельзя было жаловаться, мне с Тамарой, Лене с Лелей и Осе очень нравилось копаться в старых газетах, журналах, книжках на фабричном дворе. Мы находили там такие интересные книги с картинками, цветными рисунками, а то, что они старые или порванные, нас не трогало. Около склада обычно стояли подводы или сани, запряженные лошадьми. Лошадей мы не боялись и проходили около них, а если они мешали входу в склад, могли и пролезть у них под брюхом или под головой. В одном из таких походов я шел первым, за мной Ося, и какая-то лошадь вдруг схватила меня сзади за свитер на шее зубами. Я не успел даже испугаться, боли тоже особой не было, а Ося схватил меня за свитер и оттащил от лошади. До этого случая родители не поощряли наши походы за книгами, боялись, что мы можем подхватить какую-нибудь заразу, а узнав, что со мной случилось, категорически запретили нам ходить на склад. Этот запрет мы не нарушали.

Среди обрывков книг я прочел как-то два рассказа, первый о зверьке и змеях. Змеи хотели убить людей, а зверек их спас. А второй о том, почему у слоненка появился хобот, его крокодил тянул за нос. Это было так интересно, что я запомнил эти два рассказа. А в Москве, уже будучи школьником, читая Киплинга, нашел рассказ «Рики-тики-тави» и сказку «Как у слоненка вырос хобот» и вспомнил, что читал их будучи маленьким в Сураже.

Второй эпизод, связанный с Осей – велосипед. Незадолго до отъезда в Москву Лене подарили настоящий женский велосипед. Лена и Ося быстро научились кататься и по очереди ездили в садике, в парке, по лугу, но всегда около дома. Осе показалось, что так уже кататься скучно, и он выехал на улицу и поехал по направлению к мельнице. Ехавшие навстречу лошади, что везли что-то на фабрику, никогда такого «зверя», как человека на велосипеде, не видели, испугались, начали биться в упряжке, какие-то повозки перевернулись. Ося тоже испугался, упал, очень сильно разбился, а велосипед починил потом вызванный папой фабричный умелец.

Вообще я не помню, чтобы в Сураже я видел у кого-то велосипед, а автомобиль мы видели всего два раза – власти губернские приезжали на фабрику.

Хочу вспомнить о самом для нас интересном, о наших детских играх. Сначала о зимних.

Зимой, конечно, у нас развлечений было куда меньше, чем летом. Коньков или лыж не было ни у нас, ни у других наших друзей. Остались в памяти прогулки пешком по замерзшей Ипути на маленькие островки, по заливчикам. Все было так красиво и всегда все казалось чем-то новым, неизвестным. Обычно ходили Лена, Леля и я с Тамарой. Летом взрослые изредка брали лодки и катались по реке, высаживая нас на островках. Мы всегда были рады таким прогулкам, но зимой эти же места казались нам совсем иными, новыми и более красивыми.

Но чаще всего в хорошую погоду Лена с Лелей, как старшие, брали санки, я с Тамарой или Ласей шли за ними. Катание проходило на длинном и достаточно крутом спуске около плотины. Санки были шикарные, железные, но легкие, полозья отличные, и сделаны наподобие взрослых саней, но не деревенских, а городских. На передней скамеечке (для кучера у взрослых) садились младшие, на задней – Лена с Лелей. Мчались с горки быстро, далеко, выезжая на самую речку. Домой возвращались только когда замерзали или хотели есть.

Но однажды, мне очень не повезло, сани налетели на водовозку, что шла поперек спуска на плотину, и при этом столкновении я сильно ушиб руку о деревянную бочку с водой. Кое-как добрались домой, потом доктор назначил компрессы с холодной водой и еще что-то. В ту зиму мне пришлось отказаться от санок.

Пожалуй, о зиме больше ничего не вспомню. Другое дело лето.

Наша троица – Тамара, Лася и я – могла часами бродить по лугу за домом, открывая что-то неизвестное, то собирая там желуди (на плане я даже показал одинокий огромный дуб IX при входе на луг), то какие-то палки для копий или луков, или красивые камешки, ловили в лужах после дождя лягушек, бегали, да нам все было интересно и весело. Бегали мы и по фабричному парку, и там нам было чем заняться, прятаться на сцене, в зарослях ельника на берегу реки, или бегая вперегонки по дорожкам. И луг, и фабричный парк нам казались огромными, мы всегда находили там что-то новое для игр. На плане, на ближайшем к дому углу парка, я показал под номером X дерево-крепость. Это было высокое, с большими частыми и раскидистыми ветками старое дерево, не то верба, не то каштан, не помню, и, главное, ветки начинались около самой земли. Влезать на дерево на самый верх было так удобно. Потом на некоторые ветки мы наложили доски, чтобы было удобно сидеть, можно было даже лечь. Часами мы сидели на дереве, воображая себя в крепости или прячась от «врагов» или грызя семечки. Семечки подсолнуха нам приносил Лася. Были у нас и белые семечки от тыкв со своего огорода. Я и сейчас мысленно вижу, как в хороший осенний день на крыше одного из сараев во дворе лежат и сохнут огромные желтые и желто-зеленые тыквы. Что с тыквами делали кроме извлечения семечек, я не знаю, может быть шли на корм коровам, может и на кухню.

Еще одно любимое место – крыша дома. Залезали туда по решетке для дикого винограда. (см. план, крыльцо 1 и решетка 2), что вызывало большое беспокойство взрослых, т. к. решетка была старая деревянная и иногда отдельные ее звенья ломались даже от нашего маленького веса. Окончательно нам запретили лазать на крышу после того, как мы с Тамарой затащили туда пришедших в гости Рому и Севу Кранфусов. Сева решил обследовать чердачное окно, оттуда вылетело несколько ос и так искусали его, что он чуть не упал с крыши. Руки и лицо у него распухли и болели, гости срочно отправились домой.

А на ледник мы любили забираться потому, что там было уединенно и уютно. Можно было придумывать какие-то истории. Мы разгребали солому, добирались до льда и сосали холодные отломленные кусочки, в жару это казалось нам вкусным и приятным.

На большой ровной площадке земли перед домом Лазаревых – Луговских (на плане прямоугольник III) было излюбленное место для игры в склеп (в Москве это называлось «Чижик»), в «классы» и, главное, в крокет. В крокет с нами играли иногда и более взрослые дети и даже взрослые. Еще играли часто в серсо. Больших мячей для футбола или волейбола не было, да мы не видели и не знали, что есть такие игры. Никто не знал и про городки.

Вероятно, наши дети, и уж внуки и правнуки наверняка не знают игру в серсо, а тем более в крокет.

Для игры в серсо имелись деревянные, легкие, красиво окрашенные колечки, диаметром, пожалуй, порядка 25—30 см, и палочки длинной 50—70 см с поперечной палочкой на одном из концов, который брался в руку, а поперечина ограничивала расположение колечка, одеваемого на палочку. Играющие становились на некотором расстоянии друг от друга, и взмахом руки с кольцом на полочке надо было это кольцо правильно послать в сторону другого играющего, а тот своей пустой палочкой поймать летящее колечко. Кто больше поймает колец, тот и выигрывает.

Для игры в крокет имелся покупной набор деревянных полированных и раскрашенных молотков, крепких проволочных дужек. Собственно, молоток был цилиндрическим, диаметром, наверное, 8—10 см, длиной 18—20 см и круглой тонкой ручкой длиной что-то порядка метра. Его нужно было держать двумя руками в вертикальном положении перпендикулярно земле. Дужки П—образные, высотой 25 см и шириной 20 см.

Для игры очерчивалась определенных размеров площадка, обязательно очень ровная, чтобы шары сами не катились и не перемещались по ней. На нужном расстоянии размещались дужки, которые частично забивались в землю, играющие разбивались на команды, ходили по очереди. По определенным правилам надо было пройти постепенно, т. е. провести свой шар, ударяя в него молотком, через все дужки и закончить ударом о фок, который тоже был вбит в землю.

Схема площадки для игры в крокет

Так, доведя свой шар от фока А до фока Б, и пройдя через дужки-ворота и трудную, поставленную в центре «мышеловку» из 2-х перекрещивающихся ворот, надо было вернуться обратно, частично через те же дужки, но уже по другому краю площадки по стрелке (1). Ход – это удар по шару.

Иногда, чтобы занять правильную позицию перед нужными воротами, приходилось использовать несколько ходов-ударов, также можно было бить по шару противника и ударом от этого столкновения согнать его шар с выгодной позиции и тем самым помешать пройти очередные ворота, словом в игре было много правил, тонкостей и вариантов действий. Я пишу так подробно о крокете потому, чтобы показать, насколько сильно игра врезалась в детскую память. После Суража мы нигде больше крокета не видели, ни летом, когда жили на дачах, ни уже в послевоенные годы в домах отдыха или пансионатах.

Ну, а «склёп» или «чижик» – игра простейшая, хотя оказалось, что наши правнуки Ваня и Саша ее не знают. Для игры нужна только удобная палка и сам «склёп» – с двух сторон заостренный кусок ветки, длиной сантиметров 20 и диаметром 2—3 см. Палкой ударяют по кончику лежащего на земле «склёпа», он подлетает вверх и надо суметь вторично ударить по нему палкой, чтобы отбить как можно дальше. По определенным правилам, одни игроки отбивают «склёп» от начального, очерченного на земле квадрата, а тот, кто ведет, должен с места падения «склёпа» кинуть его и попасть в квадрат.

Наверное, за год или два до отъезда из Суража, мы много времени проводили в нашем садике. Старшие дети построили из досок, жердей и веток шалаш, что-то было настелено на землю. Все забирались в шалаш и дружно пели революционные песни. Откуда мы их узнавали, слова и мотив? Радио не было, от взрослых? Но пели долго, с упоением, не важно есть ли голос или слух. Главное – нам нравилось. Вот некоторые отрывки из песен:

Бедняк и рабочий
Вставай, поднимайся.
Бросай свое дело
В поход собирайся.
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И как один умрем
В борьбе за это.

Еще одна любимая песня о гибели отряда за революцию. Это уже тема гражданской войны:

Под тяжким разрывом гремучих гранат
Отряд коммунаров сражался.
Под натиском белых наемных солдат
В засаду жестоко попался.

Далее пленных красных заставляют перейти на сторону белых, те отказываются, их заставляют рыть для себя же яму – братскую могилу. Навстречу им вышел старик генерал:

Спасибо за вашу работу.
Вы землю просили, я землю вам дал,
А волю на небе найдете

Последний куплет звучал примерно так:

Мы сами копали могилу свою
Готова глубокая яма.
Пред нею стоим мы на самом краю,
Стреляйте смелее и прямо.

Много пели мы и о каком-то защитнике бедняков атамане Чуркине, но, кроме последнего куплета, ничего больше не помню, хотя песня была трогательная и длинная:

Носилки не простые
Из ружей сложены,
А поперек стальные
Мечи положены.
На них лежит сам Чуркин,
Сам Чуркин атаман…

Сейчас, когда так много и молодых, и старых людей обращаются к Богу, к старым традициям и обрядам, я абсолютно не готов к тому, чтобы верить в приметы, загробную жизнь, гадания и т. п. Не верю и в существование некоей высшей силы или в Бога. Уж так повелось у нас в доме, до самых последних лет жизни родителей. По-моему, покойная Лена в этом отношении полностью походила на меня. Правда, когда я был достаточно маленьким, ну около 5-ти лет, Мария Ивановна пыталась меня учить молиться вечером перед сном. Я становился в своей кроватке, в ночной рубашке на коленки, как-то складывал руки и говорил что-то о здоровье для мамы, папы, Лены, родных и мог обращаться к Богу со своими пожеланиями. Например, так: «Пошли мне Боже…» А что мне было желать? Вроде все уже было и так, а не хватало одного – вожжей, как у кучера Ивана, чтобы играть в лошадки по настоящему, а не с веревочкой. Какое-то время утром я просыпался с надеждой, что обнаружу на кровати вожделенные вожжи, а их все не было и не было. И я перестал молиться, а Мария Ивановна перестала заставлять меня молиться, может, родители ей что-нибудь сказали, но эти слабые попытки религиозного воспитания больше не повторялись.

Оглядываясь на прошлые годы в Сураже, я задаю себе вопрос, который остается и теперь без ясного ответа. Почему мы с Леной, живя в такой близости с природой – река, луг, сад, парк, огород и домашняя живность, так были, в тоже время, далеки от всего этого. Рыбу не ловили, плавать не умели, грибы и ягоды в лесу не собирали, цветы не выращивали, своих грядочек не имели. Даже кошки в доме не было. Одно время кто-то подарил нам маленького хорошенького фокстерьера Тобика, и то он быстро куда-то исчез (мы о нем очень горевали). Получилось, что живем как в деревне, а по духу и образу жизни истинные горожане.

Суражский период жизни подходит к концу. Но еще несколько эпизодов того времени, не обязательно в соответствии с хронологией, я напишу.

Крайне редко, для меня и Тамары как огромный праздник, отец Тамары Юлий Григорьевич доставал из шкафа маленький паровоз, несколько вагончиков, собирал рельсы. В топку паровоза клались палочки, щепки и поджигались, а в котел заливалась вода, и пар приводил в движение состав. Для нас это было чудом и праздником.

В городе исчезла соль. Дядю Давида с группой рабочих фабрика направляет в Крым за солью для работников фабрики. Дяди не было две или три недели, все мы в беспокойстве спрашивали у взрослых, где же дядя. Наконец, вместе с вагоном соли все благополучно возвратились.

На главной улице городка, примерно в полукилометре от церкви, находилось большое нежилое здание местного Совета депутатов – народный дом или как все его называют Нардом. Власти устраивают лотерею с платными билетами и большим количеством каких-то выигрышей. А главный выигрыш – очаровательный жеребенок. Нам с Леной купили много билетов, мы даже что-то выиграли. Но главный приз не получили. Недовольные ушли домой. Уже в Москве дядя Давид, член комиссии по проведению лотереи, сказал, что билета, на который можно было выиграть жеребенка, и не было! Это была приманка, но с благородной целью собрать больше денег, которые потом были переданы в фонд помощи голодающему населению.

Около Нардома, рядом на поперечной улице было расположено здание бывшей гимназии, теперь городской школы. На большом дворе дети могли попробовать свои силы на так называемых «гигантских шагах». Если кто не знает, что это такое, так это некоторое подобие карусели, надо было одну ногу продеть в петлю каната, прикрепленного к столбу. Столб вращается, если начать бежать на некотором расстоянии от него. После хорошего разгона, бежавший подпрыгивал кверху, повисал на канате и совершал плавный полет-прыжок. Я просил, чтобы мне дали попробовать прокатиться на этих шагах, но безуспешно, не позволяли. Так «гигантские шаги» остались навсегда только мечтой.

Мама мне когда-то говорила, что одно из моих самых первых слов в детстве было «блебабо», что означало, что я прошу кусочек селедки.

С кем-то бегаем по фабричному парку. В ельнике густом и колючем на берегу реки залезаем под маленькие елочки и находим 5—6 грибов. Оказывается, это боровики, суражское название белых. Единственный случай сбора грибов, и то случайный.

Мы с Леной приходим в конюшню, и нам говорят, что вот та маленькая лошадка наша. Будем ли мы сами ее запрягать и ездить в коляске или верхом, сейчас сказать не могу, но помню, что такому царскому подарку мы были безумно рады. Через некоторое время папа говорит нам, что лошадки больше нет, она заболела самой опасной болезнью – сапом.

Каждое воскресенье, в случае хорошей летней погоды, в фабричном парке на сцене бывают танцы, и играет духовой оркестр. Мы с Леной уже в постели, но окна раскрыты, музыка хорошо слышна, под нее хорошо засыпается. Наверное, поэтому на всю жизнь полюбил духовые оркестры.

Может быть, в последнее суражское лето 1922 года впервые привозят кинофильм о Спартаке. Лена с родителями уходят, меня оставляют под чьим-то присмотром дома. Я лежу в кроватке и от обиды долго не засыпаю и плачу.

Первый раз попадаю в кино только в Москве. Недалеко от нас на углу Б. Никитской небольшой кинотеатр «Унион». С папой или с дядей Давидом я смотрю американский фильм с Гарри Пилем (потом узнал, что это знаменитый актер) «Всадник без головы». Это, наверное, уже весна 1923 года, к тому времени эту книгу я уже прочел. Оказалось, что только название соответствует знаменитому роману Майна Рида. Какие-то таинственные действия и приключения происходят в цирке. Все равно впечатление и удовольствие огромное, хотя содержание фильма в целом в полном тумане.

Сураж весьма еврейский городок по количеству жителей евреев. Кажется, где-то была помимо церкви и синагога.

Воспоминание, связанное с Ласей Роднянским. Мы сидим на широком подоконнике в его доме, окно выходит на базарную площадь. Нам купили стакан семечек. Сначала мы долго делим семечки на две равные части, не только по количеству, но и по качеству и даже внешнему виду. Это нудное занятие, тем не менее, нам нравится и не тяготит нас. Потом щелкаем семечки, шелуху выбрасываем на улицу, но так, чтобы не попасть в прохожих. Лася разучил песню, научил и меня, и вот мы поем «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом». Потом начинаем несколько раз скандировать на всю жизнь запомнившийся перл:

Барышня, позвольте
Вас побеспокоить —
Один поцелуйчик
Сколько будет стоить?

Живя рядом с фабрикой нас, конечно, водили несколько раз по цехам. Я смутно помню, что мы видели огромные котлы с горячей водой, в которых варилась целлюлоза, и длинную-длинную бумагоделательную машину с множеством крутящихся валиков и валов. С одного конца на эти валы поступала уже сгущенная масса, и на другом конце выползал бесконечно длинный бумажный лист, наматывающийся на огромный рулон.

В однотомном Советском энциклопедическом словаре 1988 года выпуска вчера прочел: «Сураж, город (с 1781 года) в Брянской области, на реке Ипуть. Железнодорожная станция. Фабрика технического картона, пищевые предприятия». Значит и к Суражу подвели железную дорогу, а фабрика, хотя и поменяла профиль с бумаги на картон, но существует и до сих пор. Сохранился ли наш дом?

Последние впечатления о Сураже. Мама со мной и Эсфирь Лазаревна с Ласей провели август 1929 года в Сураже. Один, а может быть с Ласей, я пару раз ходил посмотреть места моего детства. Все сохранилось без изменений, и наш дом тоже. Внутрь я не заходил. Побывал на лугу за домом, прошел по площадке, где мы так много играли, зашел в фабричный парк, обойдя наш сад, подошел к фабрике. Но все, что казалось большим, огромным, загадочным в детстве, в мои 15 лет показалось как бы в несколько раз меньше, «съеженным». Это было прямо потрясение, какое-то удивительное чувство чего-то необычного и странного – дом не такой уж высокий и громадный, парк, луг, все расстояния – все казалось меньше.

В конце лета, может быть в сентябре 1922 года, мы уже были в Москве в Камергерском переулке у Этингеров. С Суражом было закончено.

И все-таки, все-таки. Перед смертью дядя Давид сказал мне: «Больше всего мне теперь хотелось бы увидеть Кременчуг, там, где я был ребенком». Теперь я его очень хорошо понимаю…

Глава II. 1922—1929 гг. Москва, школа

В августе или в сентябре 1922 года мы, включая Марию Ивановну, перебрались из Суража в Москву, через короткое время приехали все Луговские (дядя Давид, дядя Моисей с четырьмя сыновьями) и Роднянские, и Пальчики. Как проходили сборы, как ехали – никаких воспоминаний. Мне это кажется странным, я ведь уже не был малышом – 8 лет.

Очень радушно нас разместили в своей большой квартире Этингеры на пятом этаже дома, расположенного рядом с Художественным театром. Глава семьи Этингер Моисей Альбертович, его тетя Фаня, сестра жены тетя Маня, сын дяди Моисея Сима, ему тогда было лет 11—12, маленькая дочка Инночка и две дочери тети Мани – Женя лет 11 и Эся лет 8—9. В доме был газ, вода, нормальный туалет, ванная комната. Впервые узнал, что такое душ и купание в ванне.

Могу предположить, что квартиру в Брюсовском переулке нам как-то (купили?) оформил дядя Моисей, может быть там шел ремонт, но в свою квартиру мы перебрались через 1,5—2 месяца. К тому времени папа съездил в Ленинград и оттуда привез, роскошную по тем временам, мебель в виде комплектов спальни и столовой, остальное необходимое приобрели в Москве, что-то привезли из Суража. А кухонная длинная скамейка, преодолев огромный временной отрезок, превратности переездов и войны, до сих пор стоит в Кратово на даче.

Вот цифры, что врезались в память навсегда: Брюсовский переулок, д.4, кв.43 телефон первых лет Д1—81—41, ближе к сороковым годам К3—45—70.

Дом был старой постройки, двухэтажный, с жилым полуподвалом, благодаря которому первый этаж был фактически на уровне второго этажа, расположен фасадом с одним подъездом вдоль переулка. Через ворота можно было попасть в покрытый булыжником двор, где находились еще несколько небольших флигелей и сараи, где жильцы держали дрова. Отопление было печное, для кухни использовались примуса и керосинки, но холодная вода была подведена к дому. Поднимаясь по лестнице на наш этаж, попадаем на площадку, откуда вел налево длиннющий коридор с комнатами по обе стороны коридора, направо так же шел коридор, но покороче. Окна квартир выходили на переулок, как у нас, или во двор.

Из коридора дверь вела в переднюю, дальше прямо на кухню, из передней вправо – в большую комнату, влево – в две смежные комнаты столовую и нашу с Леной детскую комнату, правая комната с паркетным полом была спальней родителей. Там же находилась печка и в одном из углов раковина с краном для умывания. В других комнатах полы были крашенные, дощатые. Напротив входной двери в коридоре была еще одна комната, которую предполагали оборудовать под ванную и туалет, но что-то у папы не получилось, и ее быстро заняли под жилье для тети Марфуши с сыном. Марфуша на ночь запирала дверь входа в дом и ночевала обычно в каморке под лестницей, открывая дверь по звонку припозднившихся обитателей дома. К сожалению, такие «удобства» как туалеты, были в начале коридора при выходе через черный ход во двор, три кабинки на 10—12 семей. Кабинки запирались ключами, которые были розданы каждой семье.

Брюсовский переулок был очень тихим, если не считать колокольного звона от церкви, расположенной почти напротив дома. Звонили довольно рано по утрам, и сначала это будило нас. Мостовая, как и почти всюду в Москве, была покрыта булыжником. Первые годы мы с Осей катались в переулке с горки, что вела к Тверской улице на саночках, а по неочищенным от снега и льда тротуарам на коньках «Снегурочка». Автомобилей и повозок было мало. Совсем рядом с домом находился Чернышевский переулок с дровяным складом, и мужской и женской баней. Это все справа от дома, если стоять к нему спиной. Слева же от дома был огромный, с несколькими дворами и сквериком, дом, многоэтажный, с лифтами, который почему-то назывался «дом Правды». Там жили мой товарищ по классу Яша Мезивецкий и наша же одноклассница Наташа Васнецова. Против «дома Правды» расположены были одноэтажные длинные семейные бани, где в одном помещении могла мыться целая семья. В конце переулка находился шести или семиэтажный дом, в котором проживал еще один мальчик из моего класса Сережа Кабанов. А в Леоньевском переулке жил Витя Цейтлин, еще один одноклассник. В школу меня определили только осенью 1923 года, видимо время переезда в Москву и первая неустроенность повлияли на то, что был пропущен почти год. Наверное, тоже было и с Леной, но учиться мы стали в разных школах. Лена в девятилетке, а я в семилетке. После семи лет можно было продолжать образование еще два года, которые давали некоторые профессиональные навыки.

В доме №2 нашлась старенькая учительница, настоящая француженка, мы с Леной стали брать у нее уроки. В последствии Лене это пригодилось, к тому же два или три года летом с нами выезжала на дачу пожилая, очень приятная женщина Марья Михайловна, бывшая дворянка, генеральская дочь, прекрасно знавшая французский язык, и Лена могла продолжать занятия. А я французский бросил, т. к. в школе изучали немецкий язык. Но и теперь, спустя столько лет, я помню, наверное, с полусотни слов, два отрывка в стихах из басни Лафонтена «Стрекоза и муравей» и маленькое стихотворение Альфреда Мюссе, начинающееся в переводе словами: «Мой милый друг, когда я умру…»

Что касается Марии Ивановны, то она была с нами только первую зиму, потом она уехала вроде на родину в Белоруссию, вышла замуж, через несколько лет оказалась проездом в Москве, заходила к нам, кажется, жаловалась на не сложившуюся жизнь.

Дядя Давид первые годы жил у нас, он спал на диване в столовой. Луговские – в довольно жалких двух комнатах в бывшей церкви в Трехсвятском переулке в районе Покровских ворот.

Так как девочки Этингер были мне неинтересны, а Сима был все-таки старше и был занят в школе, то фактически единственным другом у меня был Лася. Роднянские жили на Сретенке, в Колокольном переулке, и мы часто встречались, конечно, возили нас на извозчике или на трамвае «А» (Аннушка, что упомянута Булгаковым в «Мастере и Маргарите»). Вместе с Ласей в первый раз ходили в цирк на Цветном бульваре, тогда единственном в Москве, впечатления были потрясающие.

Но прежде, чем писать о школе, несколько событий первого московского года.

Запомнилось удивление – как много мужчин и женщин стоят в больших окнах за стеклом на улицах, где меня и Лену выводят на первые прогулки по городу, и нам объясняют, что такое витрины и манекены.

Однажды во время прогулки – мама, Мария Ивановна и мы с Леной идем по Тверской вниз (к теперешнему Охотному ряду). Около забора, закрывающего стройку нынешнего Центрального телеграфа, толпа торговок семечками, все останавливаются для покупки, и я один иду дальше и когда обнаруживаю, что остался один, начинаю плакать и кричать, потому что дорогу домой, как следует, еще не помню. Какие-то женщины меня окружают и расспрашивают в чем дело, и тут появляются встревоженные моим исчезновением наши, и кончается все благополучно.

К этому можно добавить, что еще может быть несколько лет в самом центре Москвы на Тверском бульваре и других местах тротуары и дорожки были буквально усыпаны шелухой семечек, чистота и урны появились не сразу.

Лена, я и Мария Ивановна ходили к храму Христа Спасителя, внутрь, кажется, не заходили, но нас поразили огромные каменные ступени и площадки возле храма.

Запомнились игры дома у Ласи Роднянского. Квартира у них была из двух комнат – столовой и спальни, и кухни с подсобной комнатой – кладовкой и умывальником. Отопление, как в большинстве московских домов – печное. Из длинного коридора был вход в большую прихожую. Туалеты, как и у нас, находились в одной из комнат коридора. Всего вдоль коридора располагалось, наверное, 5 или 6 квартир. У Ласи был довольно большой для нас трехколесный велосипед. Мы очень любили по очереди или вместе (один стоит на поперечной рамке крепления задних колес) кататься и делать разные пируэты в прихожей. Но еще лучше было, конечно, катание в коридоре, больший простор, можно дать скорость. Еще мы выбегали в коридор для игры с мячиком или попрыгать в классики, которые рисовали мелом, а домработница Катя потом нас за это ругала и смывала наши художества. Впрочем, игры в коридоре закончились, вероятно, довольно скоро и довольно плачевно. Один из жильцов, рассерженный нашим шумом и топотом, выскочил из своих дверей и т. к. Лася оказался ближе к нему, слегка надавил ему на щеки, Лася ревел, родители категорически запретили нам пользоваться коридором, как местом для игр.

Когда мы немного подросли, и уже ходили в одну школу, несколько лет наша семья и семья Роднянских снимали близкие дачи на лето, так что с Ласей мы были все время вместе. Эта крепкая дружба продолжалась до конца 1929 года, когда я в начале сентября пошел работать, а Лася еще один год учился в школе.

Продолжу коротко о Ласе. После семилетки был авиационный техникум, потом МАИ, работа у Туполева, перед Отечественной войной. Планер «Орел», сконструированный им и еще двумя молодыми конструкторами, запускается было в производство, но с началом войны быстро снимается. Ласю с частью коллектива Туполева эвакуируют в Козловку (Чувашская АССР). Там его назначают главным инженером небольшого авиазавода. После долгого перерыва я встретился с ним в Козловке, но об этом позже. Возвращение к Туполеву, в первые послевоенные годы переход к Главному конструктору Владимиру Михайловичу Мясищеву (ОКБ в Филях. Около двух лет, до его ухода от Мясищева, мы снова встречается с ним, работая в одном почтовом ящике, как тогда назывались все закрытые организации и заводы). Он уже в должности заместителя Главного по вопросам шасси и, кажется, управления самолетом. После передачи ОКБ Генеральному Конструктору академику Владимиру Николаевичу Челомею и изменению тематики на ракеты, Лася снова вернулся к Туполеву, кажется, опять на должность зам. Генерального. У Мясищева получает Ленинскую премию. Женат, сын Андрей и младшая дочка, жену Иру знаю только по нескольким телефонным переговорам после ранней смерти Ласи примерно в 1970 году. Похоронен после кремации на кладбище Донского монастыря, могила с красивым памятником из черного гранита. Я был на прощании с Ласей, которое проходило в одном из залов на втором этаже музея Жуковского на ул. Радио, подходил со словами соболезнования к Ласиной маме, она плакала и меня не узнала. Было много народу, у нас с работы был большой автобус, выделенный для желающих проститься, кортеж машин, направляющийся с ул. Радио в крематорий, растянулся, наверное, на 200—300 метров, дорогу очищала милицейская машина. Видно Лася оставил о себе в тех коллективах, где работал, самую добрую память о себе. Его семья и теперь живет в высотном доме на площади Восстания. К этому добавлю, что когда я осенью 1960 года получал с большими трудностями квартиру на Кастанаевской, Лася как мог, помогал мне советами и хлопотал в мою пользу. А недавно, Сережа, который сталкивался с Ласей по работе в Жуковском, сказал, что сын Ласи Андрей, инженер на фирме Туполева в Москве, большой пьяница и ничем не похож на своего отца…

Прошли зима и весна, осенью 1923 года я иду в школу. Папа работает у дяди Моисея Этингера, одного из совладельцев процветающей частной фирмы «Бумага-Картон». Жалованье (тогда так говорили, потом стала «зарплата») видимо хорошее, где-то служит и Ласин отец. И вот Этингеры, Роднянские и мы отправляемся летом в Крым. Папа, дядя Моисей и дядя Давид остаются в Москве.

Довольно хорошо помню, что мама снимает небольшой домик в Алупке у самого Воронцовского парка. Вокруг домика груды больших и малых камней, это место носит название «Хаос». Мы с Леной и мамой ходим мимо знаменитого Воронцовского дворца на море, идти минут десять. Дворец, кажется, был тогда закрыт, но можно было походить и полюбоваться огромной беломраморной террасой, с лежащими по бокам на ступеньках спуска к самому морю изваяниями львов. Если не ошибаюсь, так называемая Ялтинская конференция военного 1944 года, где встречались Сталин, Рузвельт и Черчилль, обсуждая ход войны с Германией, проходила именно там. А само название парка и дворца идет от графа Воронцова, царского наместника в Крыму.

В киоске в парке мама покупала нам с Леной мороженое и чудесный прохладный кефир. Это было наше первое знакомство с этим напитком, в Москве его еще не было.

Все было бы неплохо, но очень скоро мы поняли, что надо куда-то срочно переезжать. Днем солнце страшно нагревало камни «Хаоса», ночью они остывали, но в доме уже было невозможно жарко и душно, а в открытые окна налетали москиты, которые нас бешено кусали. Через несколько дней мы переехали в расположенное поблизости местечко Симеиз, хозяйка большого двухэтажного дома сдала нам просторную комнату на втором этаже с балконом. Внизу помещалась вся большая семья Этингеров: сестры тетя Фаня, тетя Маня, Сима и маленькая Инна, Женя и Эся.

В Симеизе было чудесно. К морю дорога шла через тянущийся вдоль побережья парк, купались мы рядом со знаменитыми двумя скалами «Диво» и «Монах». У нас сохранились фотографии этого места. Во время известного крымского землетрясения (кажется 1927 года) скала «Монах» была разрушена и упала обломками в море.

На «Диво» шла узкая лестница, с железными перилами, мы несколько раз поднимались туда на огороженный маленький пятачок на самом верху, откуда открывался красивейший вид на море, берег, городок.

Я особенно подружился тогда со старшей из девочек Этингеров Женей. Мне уже было 9 лет, ей наверное 11—12. К «Диву» и «Монаху» подходила перпендикулярно кромке берега довольно высокая и протяженная гора, на разных уровнях которой были тропинки. Там мы с Женей любили бродить и, в конце концов, всю гору изучили и даже нашли одну или две небольшие пещеры.

Трижды в день все отправлялись питаться в пансионат на виллу «Ксению» (название крепко засело в память). Это было частное заведение, хотя, может быть, что-то тут путаю. На втором этаже размещалась большая столовая с идущим по фасаду широким балконом под крышей. Наш столик был на этом балконе. Кормили очень вкусно, я не помню, чтобы меня надо было уговаривать что-то съесть. Но особенно мы с Леной любили «барабульку». По-местному так называли маленьких рыбок, выловленных в море, пожаренных на сковороде. Наверное, именно за «вкусноту» так и запомнилась одна только барабулька.

В Симеизе было постоянно несколько извозчиков крымских татар. На длинную, запряженную одной или двумя лошадьми, пролетку садились боком по движению на приподнятую центральную часть пассажиры, образуя два ряда, спиной друг к другу. Можно было разместить так, наверное, человек 10—12.

Однажды вечером, мы и все Этингеры поехали со знакомым извозчиком Ибрагимом куда-то далеко и высоко в горы, посмотреть Симеизскую обсерваторию. Не очень помню это путешествие, но в телескоп нам показали Луну, звезды, что-то при этом рассказывая и объясняя.

Еще припоминаю, что с этим же Ибрагимом ездили смотреть знаменитый Никитинский ботанический сад, кажется, в районе Ялты, и одно из чудес Крыма «Ласточкино гнездо» – красивейшую виллу, искусно построенную на самом верху высоченной отвесной скалы и частично буквально висящую над морем.

Еще как-то ездили в гости к Роднянским и провели там, в Ялте, один или два дня. Нам с Ласей было очень хорошо и весело, а, главное, Марк Борисович нанял двух верховых лошадок, и мы с Ласей впервые попробовали самостоятельно покататься, и в какой-то мере видимо это получилось у нас не плохо. Во всяком случае, когда ближе к отъезду Ибрагим пригласил всех к себе в горную деревушку на шашлык, и компания двинулась туда на пролетках, мы с Ласей преодолели всю дорогу верхом. Путь занимал, наверное, не менее 2-х часов, когда приехали, у нас обоих сильно болели ноги и попки, но все равно были довольны. И еще запомнилось от этой поездки – огромнейший сладкий красный арбуз, да обратная дорога, уже частью верхом, частью на пролетке.

Хочу добавить к крымским впечатлениям, что в то время Севастополь был еще открытым городом. Поэтому на пути из Москвы на побережье мы ехали через Севастополь, оттуда автомобилем к морю. На полдороге запомнились Байдарские ворота. Это место, до которого дорога плавно поднималась вверх и вверх, затем начинался спуск вниз и только с этого момента в первый раз далеко внизу открывался великолепный, потрясающий вид на море. Красота необыкновенная.

Мы прожили в Крыму месяц или больше, потом за нами приехал дядя Давид, и мы вернулись в Москву, осмотрев до поезда еще одну «замечательность» – панораму Рубо «Оборона Севастополя». Это было крайне интересно, такая же круглая панорама была гораздо позднее построена в Москве на Кутузовском проспекте – «Бородинская битва».

Мне вспомнилась еще мое чтение в Крыму. В занимаемой нами комнате, стояло что-то вроде шкафа-буфета. На одной из полок были книги: переплетенные за несколько лет по годам журналы «Нива» и годовой комплект за 1915 или 1916 год журнала «Мир приключений». Более молодое наше поколение может и не знать эти чрезвычайно популярные когда-то ежемесячные журналы. В «Ниве» печатались рассказы русских и иностранных писателей, романы отечественных классиков с продолжением на многие номера журналов, стихи, реклама и пр. пр. «Мир Приключений» – уже по названию понятно его тематика, для детей, подростков трудно было найти что-то более увлекательное. Но если «Нива» умерла после революции, то «М. Пр.» издавался и в советское время, пожалуй, до 1929 или 1930 года, когда был заменен куда менее интересным и более тонким по количеству листов журналом «Вокруг света».

У меня было в Симеизе достаточно времени для чтения, в журналах всегда находилось и для меня что-нибудь интересное, и картинок было много, но главное, что там я прочел впервые (это было в «М. Пр.») одну из самых моих любимых вещей – Конан-Дойля «Затерянный мир».

Итак, мы благополучно вернулись из Крыма домой, и в какой-то день меня мама повела в школу. В учительской кто-то со мной беседовал и т. к. я был достаточно развитым мальчиком, мог связно и хорошо говорить, рассказать о прочитанном и т. п., то меня определили сразу в третий класс. Спрашивали ли меня что-либо по арифметике, я не помню, но когда я сказал, что был недавно в цирке, и рассказал о том, что видел там, мне предложили написать об этом, я и написал одну или две странички. После этого дня три я ходил в третий класс, было мне очень неуютно, т. к. в классе я оказался единственным новичком. За это время разобрались с моим сочинением, и по причине чудовищного количества ошибок тут же отправили… во второй класс. Посадили меня на свободное место на последнюю парту, кто сидел со мной рядом не помню, но, как, наверное, многие первых своих учителей я не забыл. По русскому наша учительница была Анна Павловна, по арифметике – Лидия Игнатьевна.

Две учительницы для младших классов было нетипично тогда и, кажется, и теперь. Но наша школа и не была типовой районной школой, а называлась очень гордо – «Третья образцово-показательная школа №3 Хамовнического района им. Карла Маркса». Поэтому, по третий класс у нас был и урок ритмики, на котором нас не учили танцевать, а под музыку (пианино) в спортивном зале мы как-то учились плавно и красиво ходить, еще что-то делали. С пятого или четвертого класса пару лет был еще один необычный урок – выразительное чтение. Вел эти занятия Сергей Иванович Киселев. Смысл занятий заключался в том, чтобы научить нас правильно говорить, т. е. правильно произносить в словах все буквы. Я, например, говорил правильно, а Лася не выговаривал букву «Л». Например, по команде С. И. мы громко и главное ясно должны были говорить упражнения на «р» – «тря-ря-ряря, трю-рю-рюрю, тра-ра-рара» и т. д. Задавались упражнения на дом, выучить стихотворение, например, на закрепление произношения буквы «л». Его помню и теперь:

Клала Клара лык и лук
В полдня час в чулан на полку.
Отказавшись от услуг,
Прогнала она Николку.
Но пришел Николка плут,
И в чулан забрался к Кларе.
Стала Клара лык и лук
Класть в чулан с Николкой в паре.

И еще многое другое было на уроках, а чтобы мы не могли заскучать, учили еще всякие скороговорки и соревновались, кто большее число раз, допустим, скажет без ошибок и быстро что-либо типа «на дворе трава, на траве дрова».

Может быть, в то время, о котором я пишу, не было как таковых логопедов, но уроки С. И. помогли многим ребятам. И, в частности, Лася стал достаточно нормально выговаривать «л».

У нас в школе были замечательные кабинеты физики, химии, занятия сопровождались опытами. Правда, опыты по физике проводил преподаватель, а в химическом кабинете, и мы сами ставили какие-то опыты.

Еще одним не типичным явлением для обычной школы, была система завтраков. За несколько минут до начала большой перемены, преподаватель спрашивал: «кто сегодня дежурный» и пара дежурных отправлялась, не дожидаясь звонка, в подвал на кухню. Там стояли большие деревянные лотки, на каждом гора разрезанных пополам белых французских булочек (позднее, в период борьбы с космополитизмом – в 40-х годах их переименовали в «городские») и фаянсовые кружки со сладким чаем, либо с какао, либо теплым молоком. Дежурные приносили лоток в класс, а дальше каждый был волен закусить или не брать ничего.

Многие педагоги были просто замечательными. Например, в седьмом классе химию у нас преподавал Глинка, впоследствии выпустивший знаменитый школьный учебник по химии. Живо помню учителя географии – Евгения Митрофановича. Это был толстый и высокий уже не молодой мужчина, обязательно в черных брюках и белой толстовке. Он вел свой предмет увлекательно и интересно. Имел обыкновение подойти к первой парте среднего ряда, и стоя, упираясь животом в парту, проводить урок, подходя иногда к развешанным на доске картам. Карты, кстати говоря, тоже приносились из специальной кладовки дежурными. У многих мальчишек нашего класса была мечта – намазать незаметно парту мелом и тогда Е. М. запачкает свои брюки. Но дальше этой какой-то глупой мечты, дело не пошло. Вообще, я совершенно не помню, чтобы хотя бы раз за непослушание, разговоры выставили какого-то из класса. Мы были и послушные, и дисциплинированные. Максимум, что мы могли себе позволить, так это перед началом уроков кучкой собраться на лестнице, ведущей снизу из учительской в коридор, и, увидев преподавателя с шепотом «зека» (смотри), прибежать в класс и сесть во время на место.

Даже весь облик и фигуру учительницы математики Елены Никитичны представляю и сейчас. Она вела уроки не только в нашей школе, но и в расположенной почти рядом школе-десятилетке №10, где училась Лена. Е. Н. была отличным учителем, вот только учился я у нее плохо. Особенно не давалась мне геометрия, да и алгебра хромала еще как.

Я помню, что когда мы начали разбирать теорему о трех случаях равенства треугольников, я вдруг решил, что хватит, надо подтянуться. Засел за учебник и блестяще выучил теорему, а, главное, понял, как следует что к чему. На уроке поднял руку и получил пятерку. Но этого порыва хватило ненадолго. Почему-то особенно запомнилось, что мы довольно долго и подробно изучали вопросы подобия треугольников и других геометрических фигур, писали контрольные, весь этот раздел я абсолютно не понял и ничегошеньки не знал. Уж, наверное, за контрольную я получил пару, вряд ли мог потянуть на тройку.

Очень позорно учился по физике. Контрольную по электричеству в 7-м классе чудом списал у мальчика, сидящего сзади меня, так ясно представляю себе, как это было, помню и определенное чувство стыда.

Не забуду, что когда мы по алгебре перешли к решению задач на составление уравнений с одним или двумя неизвестными, домашние уроки, большей частью, становились непреодолимой трудностью. К Лене, которая, конечно, могла бы помочь, по непонятным причинам я не обращался, а родители не обладали и моими «знаниями» и не могли мне помочь. Подобные затруднения были и у Оси, моего закадычного друга, квартира которого располагалась в коридоре рядом с нами, у нас 43, у него 44. Отец Оси служил инженером в каком-то тресте, получил и гимназическое и высшее техническое образование. Вот к нему-то мы с Осей и обращались за помощью, правда, только по математике. Нас просто поражало, как легко Абрам Моисеевич разрешал наши вопросы и расправлялся с казавшимися нам трудными задачками. Вообще в отличие от мамы Оси Полины Моисеевны, приветливой красивой женщины, отец был какой-то хмурый, мрачный, неулыбчивый человек, и хотя всегда брался за помощь с уроками, но обращались к нему мы с некоторым трепетом. Сам Ося, единственный сын у родителей, учился в том же классе, что и я, но в другой школе – на углу Брюсовского переулка и Большой Никитской улицы.

Немецкий язык в школе вела маленькая, толстая седая женщина, для нас она была старушка, это была обрусевшая немка по фамилии Кноблах. Кто-то из классных поэтов, которых у нас было два, сочинил даже такие стихи:

Вот кругла как шар земной
Шла уж Кноблах в класс шестой.

По немецкому языку, который мы стали изучать с 5-го класса, я тоже оказался на «высоте», мои отметки были «уд» и «неуд». Дело дошло до того, что после одного из классных собраний, на которые ходила всегда мама, дома приняли решение поправить положение, и Антонину Ивановну пригласили приходить домой 2 или 3 раза в неделю на частные уроки. И эти домашние уроки дали какой-то толчок. Очень быстро, за пол-зимы, я стал одним из лучших учащихся класса по немецкому. Школьные знания языка послужили хорошей основой для изучения немецкого и дальше в МГУ.

Со второй ступени – 5—7 классы, у нас были организованы «ячейки». Сами мальчишки и девчонки объединялись в группку по 4—5 человек по взаимным симпатиям и интересам. Поощрялось совместное приготовление уроков, и главное предполагалось, что ячейки прививают будущих строителей коммунистического общества к коллективизму, взамен буржуазному индивидуализму личности. Правда, как в ячейках, так и за партами, мальчики были отдельно, девочки отдельно. Исключение в части парт, составляли две пары, пришедшие в нашу группу только в 5 классе. Это были брат и сестра Карповы – Сережа и Оля, а так же брат и сестра Вишневские – Шура и Саша. Сейчас я могу точно сказать, даже в каком ряду они сидели. Но многое и забылось. Когда в 1976 или 1977 году произошла у нас на Кастанаевской первая встреча с несколькими школьными и университетскими друзьями, тогда я еще мог назвать имена и фамилии, а также кто, где сидел за школьными партами.

Хотя, мы, мальчишки нашей группы, не были драчунами, но сильных ребят особенно уважали и старались с ними дружить. В нашей группе таким мальчиком был Сережа Карпов. Он жил где-то на 2-й Тверской-Ямской улице, и пару раз я бывал у него дома в гостях. В группе Ласи, на год младше нашей, Лася познакомил меня со своим товарищем, самым сильным из двух параллельных групп мальчиком Борисом Клевером. В школе его звали Боб. Он был красивым, белокурым стройным мальчиком, немец но национальности. Будучи у Ласи дома, мы часто играли втроем, потому что Боб жил в соседнем Печатниковом переулке. После войны мне как-то Лася рассказал, что судьба Боба сложилась трагически. Подробности малоизвестны, родители были перед войной репрессированы, в первые послевоенные годы Боб оказался в Сибири рабочим в геологической партии, заблудился на охоте в тайге, был найден с обмороженными ногами и умер от гангрены в больнице.

В шестом классе в нашу группу пришел «новенький» Игорь Блюм. Это был худенький мальчик, блондин с кудрявыми волосами, говорил, слегка заикаясь, но необыкновенный умница, с литературными задатками, очень культурный и начитанный. Вместе с родителями жил в одном из хороших, сохранившихся до сих пор, домов на Тверском бульваре, ближе к Никитским воротам. Несколько раз я ходил к нему домой за книгами. С разрешения классного руководителя, Игорь и еще несколько ребят один год выпускали рукописный литературный журнал (так его мы называли), были там какие-то рассказики, стихи. Но Игорь мне особенно памятен тем, что он был первым, кто познакомил меня со стихами Блока и заставил меня выучить наизусть свое любимое стихотворение Блока:

Ночь, улица, фонарь, аптека.
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так, исхода нет… и т. д.

И еще нельзя забыть Блюма хотя бы потому, что в седьмом классе он принес в школу томик «Декамерон» Боккаччо и в тайне, после уроков, мы собирались группкой и читали вслух некоторые новеллы достаточно скабрезные и фривольные. Легкое заикание Игорю прощалось, его любили все – и учителя, и ребята. Впоследствии его родители были объявлены врагами народа, все дальнейшее мне неизвестно.

Хороший мальчик, который мне тоже нравился, и к которому я не раз заходил домой, был Андрей Володин, сын Андрея Петровича Володина, нашего учителя рисования. Володины жили в маленькой пристройке к школе прямо на школьном дворе.

Пока я учился в школе, то больше всего дружил с мальчиками, живущими в нашем переулке – Яшей Мезивецким, Сережей Кабановым, Витей Цейтлиным. С Сережей мы просидели вместе на одной парте с 3-го по 5-ый классы, с Витей в 6-м и 7-м классе. После многих лет нам удалось снова увидеться. А было это так. В конце 70-х годов я случайно услышал по радио, что в один из дней начала лета проводится встреча всех выпускников школы №110 по такому-то адресу, причем адрес был моей родной школы №3. И я, не дожидаясь дня встречи, поехал по указанному адресу. Точно – моя школа. Захожу в знакомую учительскую, сидят женщины, одна из них сразу обращается ко мне – «вы, наверное, хотите записать ребенка в первый класс, мы очень рады». Оказалось, что в предвоенные годы, соседнюю школу №10 перевели в здание моей школы, а все семилетние школы были закрыты, в том числе и моя. Только вместо №10 школа стала №110, да еще с углубленным изучением испанского языка (отголоски дружбы с Кубой). Два года подряд я ходил на такие встречи и никого из «наших», увы, не встретил. Зато как приятно было снова походить по таким милым и знакомым коридорам, классам, заглянуть в спортзал, даже физический кабинет с поднимающимися вверх рядами стульев с пюпитрами оставался без изменений. Каждый, из приходивших на встречу, записывался у организаторов на листах с указанием Ф. И. О., адреса или телефона и время обучения в школе. По этим спискам я пытался найти знакомые фамилии, но все безуспешно. Но на второй встрече я обратил внимание, что на одном из листов, рядом с женской фамилией была запись, что в приблизительно мои годы она училась в школе №3, а дальше в №110 и адрес с телефоном. Созвонился с этой женщиной, объяснил ей кого ищу, назвал несколько фамилий своих соучеников, и вдруг на фамилии Модель она мне говорит, что ее подруга замужем за Моделем, который когда-то учился в третьей школе, и дает ее телефон. Звоню туда и попадаю не к Яше Моделю из моего класса, а к его младшему брату Арону. С его помощью и нашел постепенно некоторых старых друзей.

Еще несколько воспоминаний о школе, которые сохранились достаточно отчетливо.

Почему-то, скорее всего это было в четвертом классе, несмотря на то, что мы не были не драчунами, ни маленькими хулиганами, меня стали мальчишки упрекать, что я побоюсь хотя бы раз с кем-нибудь подраться или, как у нас говорили, «стыкаться». Подговорили из параллельного класса Андрюшу Козырева, и на большой перемене мы, совершенно не имея претензий или неприязни друг к другу, устроили драку. Это была первая моя драка, она же и последняя. Поколотили друг друга основательно, были разбиты носы, «общественность» присудила ничью, а классный руководитель сделал запись в дневнике для родителей.

Немного став постарше, я стал испытывать чувство стыда за наше поведение на уроках пения. Учитель пения Иван Петрович был тихий, незлобный человек, всячески старался привить нам любовь к песне и к народной и к классической. Он аккомпанировал сам на пианино, девочки стояли по одну сторону и усердно пели, мальчики по другую, и добрая половина при этом только раскрывала рот, нам казалось это очень умно и интересно. И. П. замечал это, обижался, укоряя нас, стыдил, а нам было как с гуся вода.

В школу и из школы я обычно ходил вместе с Сережей Кабановым. По дороге туда иногда повторяли устные уроки. А когда весной возвращались по Никитской домой, по мостовой вдоль тротуаров бежали ручьи. Мы клали щепку или чей-то окурок в воду и соревновались, у кого быстрее и дальше проплывет его лодочка.

Попросил как-то у мамы рубль и купил на него ровно 100 конфеток-леденцов, назывались они «прозрачные». После уроков группкой человек десять мы дошли до начала Тверского бульвара, где уже был воздвигнут памятник Тимирязеву (кажется так), и там я разделил поровну конфеты. Сели на скамейку, стали сосать и вдруг на нас напали мальчишки из расположенной напротив школы. Мы с позором бежали.

И еще одно обстоятельство, так же из времен младших классов. Мой старший двоюродный брат Ося Луговской (не путать с соседом Осей) уговорил меня приезжать хотя бы раз в неделю на пионерские собрания. К тому времени Ося был комсомольцем и руководил пионерами из числа младших ребят. Вообще это был интернат для беспризорных детей с производственным обучением, при интернате была типография в качестве учебной базы. (Не очень твердо знаю все обстоятельства, но Ося первый ушел от отца – дяди Моисея, и жил в интернате). Хотя интернатские ребята мне казались очень чужими, непонятными, они были плохо одеты, ругались, но ездил я туда помню охотно. Сборы бывали примерно в 18 часов, садился я на трамвай «А» у Никитских ворот и ехал, проезжая Страстную (ныне Пушкинскую) площадь, Петровские ворота, Трубную площадь, Сретенку, Чистые пруды до Покровских ворот. Помимо денег на трамвай (15 коп) мне давали 6 коп на конфеты. В те годы (1924 год) на каждом углу, во всяком случае, у нас в центре, стояли женщины с маленькими лотками с конфетами. Конфеты выпускал «Моссельпром» (Государственный трест Московской сельской промышленности. Здание Моссельпрома, тогда одно из самых высоких в Москве, и теперь стоит в переулке напротив кинотеатра Художественный), а продавщиц так и называли «моссельпромщицы». На 6 копеек я покупал или «Мишка косолапый», или в серебряной обертке шоколадную бутылочку, наполненную внутри чем-то вроде рома. Можно было за 5 коп. купить пару больших сливочных ирисок, или за 3 коп. пару ирисок маленьких. Наверное, в 1925 году меня в Осином отряде приняли в пионеры. Не знаю, как было в других классах, но в нашем, во всяком случае, в обоих параллельных классах 4 А и Б, я был первым пионером, чем очень гордился. Спустя некоторое время, девочка Шура Тулякова стала второй пионеркой. В то же время, я твердо помню, что в школе, даже к моменту ее окончания в 1929 году, пионерской организации не существовало.

Я уже писал, что учился фактически безобразно, в пятом классе преподаватели видимо не выдержали и маме сказали, что, наверное, я мало делаю уроки, а много время трачу на поездки в отряд. На этом моя пионерская эра закончилась.

Все же если вернуться непосредственно к школьным предметам, мне и сейчас непонятно, почему же у меня была такая низкая успеваемость. Никаких настоящих знаний по орфографии, физике, химии и математике я в школе не приобрел, это точно. Прошло после окончания семилетки два года, начались занятия на двухгодичных курсах по подготовке в ВУЗ, удалось кончить только первый год, потом курсы закрылись, поступаю на вечерний рабфак МАИ на второй курс трехгодичного обучения, заканчиваю рабфак – и там и там прекрасные отметки, отличная успеваемость, на последнем дневном курсе повышенная стипендия, хорошо сдаю вступительные экзамены на мех. мат. МГУ летом 1934 года (мне уже 20 лет).

И, под конец, хочу с любовью и уважением вспомнить нашего классного руководителя с 5 по 7 класс – преподавателя русского языка и литературы Ивана Ивановича Зеленцева. Было ему в ту пору, наверное, лет пятьдесят, ходил всегда очень скромно, может быть даже бедно одетым, в черной толстовке, худой и невысокого роста, в пенсне, с седой бородкой клинышком и усами, с седой пышной шевелюрой на голове, таким венчиком, потому что на темечке была лысина. У него я занимался, полагаю, что хорошо. Например, когда мы проходили всякие подлежащие и сказуемые, глаголы, падежи, прилагательные и существительные, суффиксы и прочую премудрость – все это я и понимал и знал. (Правда, позднее забыл начисто). Мы часто уроки по русскому делали вместе с Витей Цейтлиным у него дома. Почему-то при этом, я припоминаю, что сидим мы с Витей в его комнате, нарочно берем томик Тургенева, а у Тургенева находим специально фразу не меньше, чем на полстраницы, и делаем разбор фразы по частям речи, или по частям предложения.

Но особенно хорошо и интересно проходили уроки литературы. И. И. давал глубокие знания, мы изучали творчество Пушкина и Гоголя, Чехова и Толстого, Шекспира, все и не упомню. Писали много сочинений на самые разнообразные темы. Например, проходя Бориса Годунова Пушкина, я выбрал себе темой сочинения «Английский театр эпохи Шекспира». Наверное, И. И. проводил какое-то сравнение трагедий Шекспира и трагедией Пушкина, как иначе объяснить появление такой темы.

К сожалению, у меня не было способности, прочитав и обдумав заданное произведение, написать самому сочинение на заданную тему. Но уже в 6—7 классах я прекрасно умел, пользуясь каталогами, находить в библиотеках русскую или иностранную критику произведения, это могла быть статья в журнале или целая книга о жизни и творчестве данного писателя, и с помощью такой литературы писал сочинения, не два-три листочка, а бывало и целую тетрадку.

Сейчас это кажется удивительным, но тогда моя основная библиотека находилась на нижнем этаже… теперешнего ресторана «Прага» и вход в нее был тот же, что и теперь в ресторан, прямо с Арбатской площади, точно напротив кинотеатра «Художественный».

Сам И. И. был прекрасным чтецом, иногда он часть урока занимал чтением особо важных для понимания сути дела отрывков из произведения, мы слушали с большим удовольствием, наверное, это делалось для того, чтобы заинтересовать нас, чтобы мы обязательно прочитали полностью нужное произведение.

В пятом классе заболел кто-то из учителей, и И. И. решил заполнить перерыв между уроками, он пришел с томиком Толстого и прочитал нам рассказ «Вурдалаки». Почему он выбрал именно этот рассказ, я не знаю, но было так интересно и так страшно, что мы два урока просидели, можно сказать, не шелохнувшись, до сих пор помню это.

Вспоминаю еще, что когда писал о театре Шекспира, я дома впервые взял с полки именно как английского писателя томик Диккенса. Это оказался роман «Замогильные записки Пикквикского клуба». Начал читать, и не мог оторваться. Такой блестящий юмор и так живо и интересно написано, два тома я быстро проглотил, и тут же начал читать «Жизнь и приключения Николоса Никльби», деля время между сочинением с обильными цитатами из некоей книги Миллера о театре времен Шекспира и его трагедиях и так полюбившемся мне Диккенсом. Потом я прочел, наверное, все основные романы этого писателя, его повести и рассказы, и любовь к нему сохранилась навсегда.

Когда мы в каком-то классе изучали фольклор, И. И. нам объяснил, что одним из непременных условий стихотворного построения баллады является первоначальное отрицание того, что последует дальше. Я вспоминаю об этом потому, что один из наших «литературных» мальчишек сочинил тогда такие стишки, нашедшие необыкновенную популярность в классе:

То не конь бежит
По земле сырой,
Не земля дрожит
Под его ногой.
То Ван-Дик* стучит
Толстой книгою,
На ребят кричит,
Тычит фигою.

* Про себя в шутку мы звали так И. И. за его прическу и вздыбленные волосы, и переводилось как «Ваня-Дикобраз».

Еще один маленький, но незабываемый штришок, связанный с И. И. В седьмом классе, в первый день занятий после летних каникул, И. И, настоял, чтобы часть мальчишек сели за парту вместе с девочками. Кто отнесся к его просьбе спокойно, а кто стал протестовать. И. И. тогда сказал: «подождите и вспомните меня потом, когда вы сами будете с удовольствием сидеть за одной партой с девочкой».

В заключение скажу, что на упомянутых уже посещениях школы в дни встреч выпускников прошлых лет, мы, пришедшие на встречу, осматривали интересную экспозицию школьного музея. Музей размещался в одном из освобожденных для этой цели классе, были выставлены старые дипломы об окончании школы, снимки директоров и преподавателей, краткие биографии некоторых бывших учеников, ставших учеными, литераторами и т. п. И там был вывешен в рамке большая фотография Иван Ивановича Зеленцова.

И еще, хочу сказать, что в первый год войны, в августе или в сентябре 1941 года в Москве, в Колонном зале, проходил всесоюзный митинг интеллигенции, посвященный привлечению интеллигенции в помощь фронту. В «Правде» прочел, что с яркой речью на митинге выступил учитель московской школы И. И. Зеленцов, вот так!

Летом 1929 года, получив аттестат об окончании семилетнего курса обучения, со школой было покончено, оборвалась и школьная дружба.

Каким-то чудом, из немногого сохранившегося после бомбежки, уцелела единственная школьная фотография, снимок сделан на школьном дворе.

Глава III. 1922—1929 гг. Семья, летние месяцы, внешкольные дела

Однако, если обращаться в прошлое, то кроме непосредственно школы, было еще и многое другое, о чем хочется рассказать.

Итак, папа, как уже я писал, служит управляющим или финансовым директором в частной фирме двух владельцев Моисея Этингера и Дунияха.

Когда мы все вернулись из Крыма, дядя Моисей нанял автомобиль и нас, детей, повезли куда-то на окраину Москвы, показали производство, где выпускались канцелярские товары из бумаги и картона. Несколько раз мы с Леной бывали в фирменном магазине в самом центре около ГУМа, что-то покупали там, что-то нам дарили. С большой гордостью дядя Моисей показал нам большущую вывеску-рекламу магазина, что была прикреплена к внешней стороне белокаменной стены Китай-города на углу Лубянской площади и Театрального проезда. Вход по ступенькам в само здание магазина, ставшего впоследствии продуктовым, сохранился до сих пор. Фамилия Дунияха запомнилась по одной только причине: как-то на террасе дачи в Покровско-Стрешнево родители с Этингером и Дунияхой играли до позднего вечера в карты, а Дунияха приехал к нам на своем велосипеде, оставил его около террасы, который, естественно, в темноте украли.

Продолжая «взрослую» тему, коротко расскажу о дальнейшей судьбе Этингеров. Когда примерно с 1927—1929 гг. НЭП стала сворачиваться, частники – нэпманы торговцы и производители подверглись гонениям и облагались огромными, разоряющими их налогами, семья Этингеров переезжает в Ленинград. В эти же годы папе финансовые органы предъявляют какие-то жуткие требования по уплате налогов за время работы в фирме. Это был первый удар по нашей семье, и, увы, далеко не последний. Около 11 ночи Лена, я, родители возвращаемся с какого-то представления из театра эстрады на Тверской около телеграфа (теперь там театр имени Ермоловой), пьем чай, приходят люди с ордером, описывают мебель и что-то еще за мифические долги, через несколько дней остаемся в пустой квартире. Как долго это продолжалось, не помню, но через суд папа сумел доказать абсурдность требований финансовых органов, т. к. он был не совладельцем фирмы, а наемным служащим. Деньги за конфискованное и уже проданное имущество нам вернули, а из Ленинграда, с помощью Этингера, он привез еще лучшую обстановку.

Дядя Моисей где-то и кем-то служит в госучреждении в Ленинграде, иногда бывает в Москве в командировках, всегда заходит ко мне навестить (я живу один, родители в Сегеже, Лена в лагере), во время блокады умирает его жена, после войны жениться вторично, дети уже взрослые и живут самостоятельно, получает первый инфаркт. Во время моих частых поездок в Ленинград 1949—1957 гг. в связи с работой в судостроительном КБ, всегда навещаю дядю Моисея и его супругу в маленькой квартирке на Невском. В один из приездов узнаю, что по делам дядя Моисей отправился в район Московского вокзала, переходя оживленную площадь, упал, случился второй инфаркт, и был сбит проходившим трамваем со смертельным исходом.

Возвращаюсь по времени назад.

Уроки французского закончились, мы с Леной занимаемся музыкой. Дома отличное пианино одной из лучших немецких фирм «Шредер». Занятия два раза в неделю ведет молодая женщина, окончившая консерваторию по классу знаменитого музыканта и педагога профессора Генриха Нейгауза (она так гордилась этим, что мне потому и запомнилось эти имя и фамилия). Она же дает одновременно уроки Ласе и Симе Этингеру. У нас у всех дома телефоны и мы узнаем таким образом, что если по какой-то причине Валентина Николаевна не приехала к Ласе (первый урок с ним), значит, ее не будет и у нас, что вызывает бурную радость, и это не смотря на то, что занимаемся совсем не из под палки, как говорится. Лена, как более взрослая, играет лучше меня и более сложные вещи, например, вальсы Шопена, мои вещи попроще. Конечно, задаются упражнения – гаммы, арпеджио, ганоны и пр.

В принципе, играть мне нравилось, дядя Давид говорил, что Лена играет лучше, но «души» в музыке больше у меня. Правда, ноты я всегда разбирал трудно, играть прямо с листа не мог, но наизусть запоминал хорошо, какие-то кусочки мог бы сыграть и сегодня. Тем не менее, в 5-м классе я так плохо учился в школе, что родители решают, что с музыкой надо заканчивать, потому что она отнимает слишком много времени.

Зимой мы с Ласей видимся не так уж часто, зато многое время проводим с соседом Осей. Когда были поменьше, играли до одури в солдатики, их было много самых разных и у него и у меня. Очень оба любили, став постарше, ходить или в музей Революции на Тверской, или в Исторический музей и, особенно, в Политехнический. Не могу сейчас объяснить наше с Осей увлечение посещением больших магазинов типа «Пассаж» и ЦУМ на Петровке, и Военторг на Воздвиженке. Мы ходили по всем этажам, смотрели товары в разных отделах, начиная от игрушек и кончая часами или посудой и спорттоварами, или останавливались у витрин магазинов, что выходили на улицы, и поочередно, показывая на понравившийся предмет говорили одну только фразу «чур мое». Почему мы находили удовольствие в таком дурацком занятие?

В погожие не зимние дни, до отъезда на дачу, страшно любили обходить вокруг Кремля, держась как можно ближе к кремлевским стенам. Особенно привлекал нас своей таинственностью грот, что находится и теперь недалеко от могилы Неизвестного солдата. Путь наш обычно начинался с входа в Александровский сад. Там стояли с тележками мороженщики, из цилиндрического бочка, поставленного в набитый льдом деревянный ящик, они ловко доставали металлической полукруглой ложкой порцию мороженого, и клали между двумя круглыми вафлями. В зависимости от цены порции были большая и маленькая. Помимо того, что само мороженое было необыкновенно вкусным, очень привлекательно было и то, что на вафлях были выдавлены всякие имена – Петя, Нина, Ваня и пр. Возвращаясь с такого похода через Красную площадь, мы с Осей обязательно осматривали Лобное место на предмет обнаружения тайного хода. Дело в том, что в одном из номеров приключенческого ежемесячного журнала «Всемирный следопыт», был опубликован рассказ о захоронении библиотеки Ивана Грозного и что поиски его надо вести в одном из подземелий Кремля, а путь туда ведет через Лобное место. В существование лаза и подземного хода мы тогда, конечно, верили.

Еще одно любимое занятие у нас с Осей было катание по тротуарам колеса. Для этого дела лучше всего подходил деревянный обруч от бочонка. Кусок подходящей проволоки выгибался так, что колесо было, как бы обнято проволочной петлей и не могло упасть на бок, но легко катилось вперед. С таким «снарядом» мы совершали большие походы по Тверскому бульвару или ближайшим переулкам, то бегом, то идя шагом.

В возрасте 12—15 лет мы заново открыли для себя лыжи. В Охотном ряду останавливался трамвай №6, который довозил нас с Осей до площади, где теперь станция метро «Сокольники». Рядом была расположена лыжная станция ЦСКА. В залог пальто мы подбирали себе лыжи со специальными ботинками, палки и отправлялись в путь в район теперешнего Богородского часа на три. Там протекала Яуза с невысокими берегами, мы катались с горочек. По возвращению на базу, пили в буфете горячий сладкий чай, который казался нам куда вкуснее домашнего.

По воскресеньям выдавали нам по 15—20 коп., и мы ходили в кино. Для нашего возраста было много картин, в основном заграничных, типа нескольких серий Тарзана, Знак Зорро со знаменитым Дугласом Фербенксом, комедии с участием любимых комиков того времени – высокого худющего длинноногого Пата и коротышки толстенького Паташона – звезд Америки. Смотрели Макса Линдера и Бестера Китона, Гарри Пиля и пр. и пр. Из наших советских фильмов вспоминаются комедии с Игорем Ильинским, какие-то фильмы о стачках, революционерах – нам все было интересно. Но действительно глубокое впечатление оставил фильм «Медвежья свадьба». Уже не так давно его в порядке ретроспективы показали по телевидению, мы с Валей смотрели, и я понял, что это действительно глубокое и захватывающее произведение.

Совсем анекдотичный случай, связанный с кино, был как-то у нас с Ласей. Мы отправились в кинотеатр около дома Роднянских на Сретенке, мне было тогда лет 11—12. Как сейчас помню, попадаем на картину под названием «Правда жизни», наш советский бытовой фильм о том, как надо беречься, чтобы не заболеть самому и не заразить семью … сифилисом! Конечно, поняли мы мало, и неинтересно все это было нам. Когда же мы поделились в Ласиными родителями своим разочарованием от увиденного, они, естественно, пришли в ужас и смеялись одновременно.

Не помню, кто нас научил первым ходам и правилам, но мы с Осей охотно играли сначала в шашки и поддавки, потом увлеклись шахматами. Обычно мы ложились или садились на ковер в спальне моих родителей и там играли долгие партии. Через какое-то время в книжном магазине на Тверской я увидел в витрине книгу Левенфиша «Первые уроки шахматной игры». Мама дала деньги, и эта книга позволила нам понять шахматы гораздо лучше. Из предисловия мы узнали, что автор – наш советский гроссмейстер, книга дала понятия о дебютах, основных пешечных и ладейных окончаниях, о ценности фигур, давала разбор ряда турнирных партий и т. д. и т. п. Будучи в 6-м и 7-м классах, мы стали ходить в Парк Культуры им. Горького, где по выходным дням проводились сеансы одновременной игры за 30—40 досках известными шахматистами. Как и большинство участников этих сеансов, мы проигрывали свои партии, но это нас нисколько не смущало. Даже теперь с некоторой гордостью могу сообщить, что однажды, именно с Левенфишем, мне удалось свести свою партию в ничью!

Еще нашим с Осей увлечением были книги, преимущественно это были книги о путешествиях, приключениях, фантастика, книги из детской «золотой серии», и уже упомянутые журналы «Мир приключений» и «Всемирный следопыт». Многие произведения помню и сейчас, спустя более 70 лет. Это «Маленький лорд Фаунтлерой», Габриэль Пери «Касталь-индеец» (одна из самых любимых книг, больше никогда ее не встречал), конечно, Робинзон Крузо, Том Сойер и Геккельбери Финн М. Твена, его же «Принц и нищий», Г. Сенкевич «Стасик и Нелли в дебрях Африки», довольно большая книга Карла Гальдони «Приключения деревянного человечка», Толстого «Золотой ключик», многие повести и романы советского фантаста Беляева «Остров погибших кораблей», «Человек амфибия» и др. Конечно, был Майн Рид, особенно его «Всадник без головы» и Жюль-Верн, не все, но отдельные романы Джека Лондона и многих-многих других авторов. Нас не отвлекали, как в более позднее время, радио, телевидение, компьютер – ничего это еще не было. Но, пожалуй, самым потрясающим, самым интересным и захватывающим для нас писателем был американец Эдгар Бэрроуз. Его произведения расходились огромными тиражами, и их можно было купить в любом газетном киоске, по мере их издания, это было, наверное, в 1926—1928 гг. У меня дома было все им написанное, что можно было купить в Москве, каждую новую вещь, мы готовы были читать и перечитывать до бесконечности. Сначала появилась серия про Тарзана, было издано 6 томов. Потом пошли не менее увлекательные приключения Джона Картера, но не на Земле, а на Марсе – «Марсиане», «Дочь тысячи джеддаков». Совершенно невероятные приключения и сражения Землянина с Марсианами. «Аэлита» Толстого, которая появилась позднее, была для меня уже совсем «не то», если можно так выразиться. Последнее произведение Бэрроуза, изданное у нас, был «Боксер Билли», о грубияне и хулигане боксере, ставшим матросом, и спасшим от гибели и поругания пиратами красавицу дочь миллионера, а потом ставшим ее мужем. Вот как много засело крепко в голову, можно было бы добавить к перечисленному еще и еще.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.