# Карта небесной сферы, или Тайный меридиан

Артуро Перес-Реверте

1767 год, февраль. Близ берегов Испании, вступив в бой с пиратами, гибнет парусник «Деи Глория», принадлежащий ордену иезуитов. Единственный спасшийся человек, юнга, не успев дать полностью показания о случившемся, таинственным образом исчезает. Все, что он успел сообщить до своего исчезновения, – это координаты места трагедии…
Испания, наше время. Штурман Мануэль Кой, на время лишенный права заниматься судовой деятельностью за то, что во время вахты посадил судно на мель, знакомится на аукционе с девушкой, купившей за большие деньги старинную морскую карту. Танжер Сото, сотрудница музея в Мадриде, маниакально одержима идеей найти погибший корабль, шедший, как она полагает, с грузом чрезвычайной важности. Коя она берет в помощники как опытного специалиста по навигации. Девушке прекрасно известно, что она перешла дорогу могущественным и опасным силам, способным пойти на все, только бы устранить соперницу. Но это ее не останавливает…
В лучших традициях «Клуба Дюма» и «Фламандской доски»!

## Артуро Перес-Реверте. Карта небесной сферы, или Тайный меридиан

Copyright © 2000 by Arturo Perez-Reverte

© Н. В. Малыхина (наследники), перевод, 2004

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

> Морская карта – не просто навигационное пособие, необходимое для того, чтобы попасть из одной точки в другую; морская карта – это и гравюра, и страница истории, а иногда – и приключенческий роман.

> Жак Дюпюэ. Моряк

Вглядимся в эту ночь. Она почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте – на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе, бету и альфу Большой Медведицы, в точке, которую получаешь, пять раз отложив направо расстояние между ними. Полярная звезда будет пребывать здесь еще двадцать тысяч лет; увидев ее там, наверху, утешится каждый путник, ибо хорошо, что есть нечто неизменное, когда надо прокладывать курс и по морской карте, и по окутанному туманом ландшафту жизни. Если еще некоторое время посмотрим на звезды, мы легко обнаружим Орион, потом – Персея и Плеяды. Это совсем не трудно, поскольку ночь очень ясная, на небе ни облачка и даже ветра нет. Зюйд-вест улегся на закате, и гавань – как черное зеркало, в котором отражаются огни портовых кранов, освещенных замков, стоящих высоко над морем, и проблески – слева зеленый, справа красный – маяков Сан-Педро и Навидад.

А теперь подойдем поближе к тому человеку. Опираясь на парапет, он стоит неподвижно. Смотрит в небо, тьма которого к востоку заметно густеет, и думает, что утром снова задует левантинец и снова поднимется волна. При этом кажется, будто он как-то странно улыбается, и, если предположить, что кто-нибудь сейчас видит его лицо, освещенное снизу огнями порта, он, несомненно, говорит себе: можно улыбаться и получше – не так горько, не так безнадежно. Но мы-то знаем, в чем причина. Знаем, что последние недели в море, в нескольких милях отсюда, ветер и волны играли жизнью этого человека. А теперь все это уже не имеет никакого значения.

Не будем упускать его из виду – ведь именно его историю мы начинаем рассказывать. Посмотрев вместе с ним на порт, мы различим огни корабля, который медленно отходит от причала. Из-за дальности расстояния, из-за доносящихся сюда звуков города мы с трудом различаем приглушенный шум судовых машин и плеск вспененной винтами воды, но догадываемся, что в эти минуты команда укладывает в бухты последние метры только что отданных швартовых. Глядя на корабль с высокой горы, этот человек чувствует две разные боли: одна – там, где солнечное сплетение, она сделана из той же горькой тоски, что гримаса, которая похожа – мы скоро убедимся, что всего лишь похожа, – на улыбку. Но есть и другая боль, определеннее и острее, – она исходит с правой стороны: там мокрым холодом прилипла к телу рубашка, оттуда каплями по бедру, пропитывая ткань брюк, сочится кровь, выталкиваемая каждым сокращением сердца.

«К счастью, – думает он, – сегодня мое сердце бьется очень медленно».

## I. Лот № 307

> Я избороздил в долгих плаваниях океаны и библиотеки.

> Герман Мелвилл. Моби Дик[1]

Мы могли бы назвать его Измаилом, однако на самом деле его звали Кой. Я узнал его в предпоследнем акте этой истории, когда он уже вот-вот должен был потерпеть кораблекрушение и плыть по волнам, подобно многим другим, на гробу, превращенному в спасательный буй, а китобойное судно под названием «Рахиль» тем временем ищет своих детей и не может утешиться, ибо нет их. Кой уже некоторое время лежал в дрейфе, когда решил заглянуть на аукцион «Клеймор», просто чтобы убить время. В кармане у него было совсем немного денег, а в номере пансиона неподалеку от Рамблас – несколько книг, секстант и диплом первого помощника, на который Главное управление торгового флота наложило запрет сроком на два года, и случилось это четыре месяца назад, после того как сухогруз «Исла Негра» водоизмещением сорок тысяч тонн сел на мель в Индийском океане в 4 часа 20 минут, то есть когда вахту нес Кой.

Кою нравились аукционы, на которых продавались вещи, связанные с морем, хоть он и не мог участвовать в торгах. Но «Клеймор», расположенный на втором этаже здания на Консел-де-Сент, притягивал его и тем, что там работал кондиционер, а после аукциона обносили шампанским, и клиентов обихаживала длинноногая девушка с приятной улыбкой. Что же до выставленных на аукцион предметов – он любил рассматривать их, представлять себе их судьбу, воображать, какие пришлось им перенести штормы до того, как они оказались выброшенными на этот последний берег. Засунув руки в карманы тужурки из темно-синего сукна, он весь аукцион внимательно следил, кто купит те предметы, которые особенно пришлись ему по душе. И часто бывал разочарован: например, великолепный водолазный скафандр с вмятинами и славными шрамами – он вызывал мысли о затонувших судах, подводных отмелях, о фильмах Жана Негулеско с гигантскими кальмарами и Софи Лорен, выходящей из воды в облепившей ее скульптурные формы рубашке, – покупал какой-нибудь антиквар, совершенно бестрепетно поднявший картонку с номером. А морской компас фирмы «Браун энд сан», старинный, в сохранившемся корпусе и прекрасно работающий, за который Кой душу бы продал, когда учился в мореходке, ушел за предлагаемую цену какому-то типу, явно не имеющему ни малейшего понятия о море; наверняка он выставит компас в витрине своего роскошного спортивного магазина, где его купят за сумму в десять раз бо́льшую.

На сей раз аукционист пристукнул молотком лот номер 306 – некогда принадлежавший итальянскому королевскому флоту хронометр «Улисс Нардин», который тоже ушел по первоначальной цене, – и заглянул в свои записи, придерживая очки указательным пальцем. Манеры у него были мягкие, вкрадчивые, хотя галстук, повязанный под воротничком рубашки цвета сомо, казался все-таки вызывающим. Между лотами аукционист мелкими глотками отхлебывал воду из стакана.

– Следующий лот – «Морской атлас побережья Испании» Уррутии Сальседо. Номер триста семь.

Это объявление он сопроводил почти незаметной улыбкой, которая – Кой понял это, наблюдая за аукционистом, – приберегалась для тех лотов, чью ценность он хотел подчеркнуть.

– Жемчужина картографии восемнадцатого века, – добавил он после соответствующей паузы, особо выделив «жемчужину», точно по-настоящему страдал, расставаясь с нею.

Помощник, молодой парень в синем халате, немного приподнял том ин-фолио, чтобы его увидели в зале, и Кой грустно поглядел на атлас. В каталоге «Клеймора» сообщалось, что купить его не так-то просто, потому что бо́льшая часть экземпляров находится в музеях и библиотеках. Этот экземпляр прекрасно сохранился; скорее всего, в море бывать ему не приходилось, иначе влажность, карандашные отметки и работа с картами обязательно оставили бы свои неустранимые следы.

Аукционист объявил начальную цену – таких денег Кою хватило бы прожить полгода, почти ни в чем себе не отказывая. В первом ряду широкоплечий мужчина с большим лбом и длинными седыми волосами, собранными в косицу, – мобильный телефон этого человека звонил уже трижды, к возмущению публики, – поднял картонку с номером 11; взметнулись и другие картонки, и аукционист, высоко держа свой деревянный молоточек, внимательно следил за предложениями и подчеркнуто вежливо повторял их вслух, умело провоцируя дальнейший подъем цены. Заявленная цена увеличилась вдвое, и большинство желавших приобрести атлас сошли с дистанции. Борьбу вели только четверо: крепкий мужчина с седым хвостиком, худой бородач, женщина – Кой видел только половину ее светловолосой головы и руку с картонкой – и прекрасно одетый лысый господин. Когда женщина удвоила предложенную цену, тип с хвостиком рассерженно повернулся к ней, и Кой заметил его зеленоватые глаза, агрессивный профиль, большой нос и высокомерный подбородок. На пальцах, державших картонку с номером, сияло несколько золотых колец. Такой человек вряд ли стерпит, чтобы у него перебивали понравившуюся вещь. Он резко повернулся направо, к молодой, сильно накрашенной брюнетке, которая прежде отвечала тихим шепотом на звонки: вот ей-то теперь и пришлось испытать на себе все последствия плохого настроения босса – он вполголоса что-то раздраженно выговаривал ей.

– Будут еще предложения?

Тип с седым хвостиком поднял руку, светловолосая женщина тоже подняла картонку – ее номер был 74. Зал напряженно застыл. Худой бородач предпочел устраниться, а после двух следующих повышений цены засомневался и хорошо одетый лысый господин. Тип с хвостиком поднял цену, снова зазвонил его мобильник, и все в зале нахмурились; секретарша передала ему телефон, он плечом прижал его к уху, одновременно воздев картонку с номером, чтобы ответить на новое предложение, только что сделанное светловолосой женщиной. В эту минуту весь зал болел за блондинку: все хотели, чтобы у типа с хвостиком кончились деньги или сел аккумулятор в телефоне. Уррутия в три раза превзошел заявленную сначала цену, и Кой обменялся веселым взглядом со своим соседом, маленьким смуглым человечком с густыми темными усами и гладко зачесанными назад набриолиненными волосами. Тот ответил на взгляд Коя вежливой улыбкой. Человечек стоял, сцепив руки на животе, и безмятежно крутил большими пальцами. Ростом он был мал, аккуратно, почти кокетливо одет, с галстуком-бабочкой в красный горошек и в пиджаке, являвшем собой помесь пиджака а-ля принц Уэльский и шотландского тартана, что придавало его владельцу чертовски британский вид – словно у турка, одетого от «Берберриз». Глаза его, немного навыкате, смотрели меланхолично и ласково, как у лягушек из детских книжек.

– Кто предложит больше?

Аукционист держал молоточек высоко, его вопросительный взгляд впился в типа с хвостиком, а тот уже отдал мобильный телефон секретарше и сердито смотрел на аукциониста. Его последнее предложение, ровно в три раза превышавшее исходную цену, перекрыла светловолосая женщина, чье лицо Кой, как ни старался, рассмотреть не мог. И было трудно определить, что именно так раздражает типа с хвостиком – слишком высокая цена или же компетентность и профессионализм, воплощенные в этой женщине.

– Дамы и господа, кто предложит больше? – очень спокойно спросил аукционист. Он обращался к типу с хвостиком, но ответа не получил. Все, кто был в зале, в напряженном ожидании смотрели в том же направлении, что и аукционист. Кой тоже. – Значит, атлас уходит по этой цене, – видимо, она окончательная. Раз… два…

Мужчина с хвостиком вскинул руку с картонкой так резко, словно держал в ней кинжал. По залу прошелестел шепот, а Кой опять постарался разглядеть женщину. Картонка с ее номером тоже взметнулась вверх – блондинка перекрывала цену, предложенную конкурентом. Публика напряженно следила за поединком, словно речь шла о сражении не на жизнь, а на смерть, и за две минуты последовала быстрая серия ударов: еще не успевал опустить свою картонку номер 11, а вверх уже взлетал номер 74. Такой темп оказался чрезмерным даже для аукциониста, который дважды делал паузу и отхлебывал воду из стакана, стоявшего у него на пюпитре.

– Будут еще предложения?

К тому времени, когда атлас Уррутии стоил в пять раз больше, чем в начале торгов, номер 11 совершил ошибку. Может, не выдержали нервы, хотя, возможно, ошибку допустила его секретарша, когда в самый критический момент передала шефу вновь зазвонивший телефон: аукционист поднял молоточек, ожидая следующего предложения, а тип с хвостиком потерял темп, словно обдумывал, стоит ли продолжать. Ошибку, если она, конечно, была, можно бы приписать и самому аукционисту, который, вероятно, поторопился истолковать резкое движение номера 11 как знак досады и отказа от дальнейшей борьбы. Впрочем, может, никакой ошибки не было, поскольку и аукционисты, как прочие смертные, имеют свои пристрастия и предубеждения, и вполне вероятно, что этому аукционисту номер 74 был симпатичнее. Как бы то ни было, через три секунды молоточек стукнул по пюпитру, атлас Уррутии остался за светловолосой женщиной, лица которой Кою так и не удалось увидеть.

Лот номер 307 был одним из последних, и сессия завершилась без новых вспышек эмоций или инцидентов; человек с седым хвостиком больше в торгах не участвовал – еще до конца аукциона он встал и вышел под перестук каблуков секретарши; правда, уходя, бросил бешеный взгляд на блондинку. Она тоже больше ни разу не подняла свой номер. Худой бородач удовольствовался весьма недурной на вид подзорной трубой, а суровый господин с грязными ногтями, сидевший прямо перед Коем, приобрел за цену, лишь немногим превышавшую начальную, модель корабля «Сан-Хуан Непомусено» длиной больше метра и в достаточно хорошем состоянии. Последний лот – набор старых морских карт Британского адмиралтейства – покупать никто не захотел. Аукционист объявил сессию закрытой, все поднялись и перешли в небольшой зал, где фирма «Клеймор» подносила клиентам по бокалу шампанского.

Кой поискал взглядом светловолосую женщину. При иных обстоятельствах он бы уделил больше внимания молоденькой девушке, которая направлялась к нему с подносом, уставленным бокалами. Девушка помнила его по предыдущим аукционам и, хотя знала, что он никогда не участвует в торгах, была явно к нему неравнодушна, несмотря на его потертые вылинявшие джинсы и белые теннисные туфли, несколько странно дополнявшие тужурку темно-синего сукна с двумя рядами пуговиц, теперь уже скромных, из черной пластмассы: раньше на их месте сияли золотом пуговицы с якорьком торгового флота. На обшлагах виднелись следы споротых, тоже некогда золотых, офицерских нашивок. Но даже в таком увечном виде тужурка эта была Кою дорога – наверное, потому, что в ней он чувствовал свою связь с морем. Особенно когда бродил в окрестностях порта и мечтал о тех ушедших временах, когда вот так, слоняясь по причалам, еще можно было найти капитана, который примет тебя в свой экипаж, когда еще существовали дальние острова, где не представляло труда скрыться, настоящие вольные республики, где никто и слыхом не слыхал о запрете на профессию сроком на два года, куда не доходили повестки морского трибунала и ордера на выдачу. Тужурку эту, а также соответствующие брюки и фуражку сшили ему по мерке «Наследники Рафаэля Вальса» пятнадцать лет назад, когда он получил диплом второго помощника; Кой всегда брал ее во все рейсы и надевал в тех ситуациях – случавшихся все реже и реже, – когда от моряка торгового флота еще требовалось одеваться по форме. Он именовал ее «пиджаком лорда Джима» – очень подходящее название в его нынешней ситуации – с того времени, когда, по собственному его определению, для него началась эпоха Конрада. Кой считал, что уже прожил эпоху Стивенсона и эпоху Мелвилла; и когда он решался поглядеть на тот след, что оставляет за кормой любой человек, в эти три эпохи укладывалась вся его жизнь, и третья – конрадовская – оказывалась самой несчастливой. Ему недавно исполнилось тридцать восемь, впереди простирались двадцать бесконечных месяцев без моря, экзамен на капитанское звание был отложен на неопределенный срок, его выбросили на берег с такой характеристикой, от которой у любого судовладельца, чей порог он переступал, непроизвольно сдвигались брови; плата за комнату в пансионе неподалеку от Рамблас и ежедневные домашние обеды у Тересы безжалостно истощали его последние сбережения. Еще неделя-другая, и ему придется наниматься простым матросом на одно из тех проржавевших корыт с украинским экипажем и греческим капитаном, которые арматоры иной раз посылали с фиктивным грузом на верную гибель ради получения страховки. Выбор невелик: или нечто подобное, или надо устраиваться на берегу, но от одной мысли об этом Коя мутило, поскольку он обладал главным достоинством моряка (хоть на мостике «Ислы Негры» оно ему и не помогло) – интуитивным чувством неуверенности, которое иной раз трактуется как недоверие; понять это может только тот, кто в Бискайском заливе видел, как барометр за три часа падает на три миллибара, или тот, кому в проливе Ормус внезапно перекрывает путь танкер водоизмещением полмиллиона тонн и длиной метров четыреста. Это очень неопределенное ощущение, какое-то шестое чувство; оно вдруг заставляет человека проснуться при малейшем изменении в режиме работы машин, или внушает ему тревогу при виде маленького черного облачка на горизонте, или вдруг ни с того ни с сего побуждает капитана появиться на мостике и словно бы невзначай все осмотреть. С другой стороны, это вполне естественно в такой профессии, где каждая вахта заключается, собственно, в том, чтобы сравнивать показания гирокомпаса и показания компаса магнитного – иными словами, сравнить одно неточное направление на север с другим, столь же недостоверным. А у Коя это чувство неуверенности, как ни парадоксально, только усиливалось, когда приходилось ступать по твердой земле. К несчастью или, наоборот, к счастью, он принадлежал к тому роду людей, для которых единственное нормальное место для жизни располагается не менее чем в десяти милях от ближайшего берега.

Он отпил шампанского из бокала, поданного длинноногой девушкой, одарившей его кокетливой улыбкой. Кой не был привлекательным мужчиной: роста ниже среднего, с чересчур широкими, мощными плечами, с массивными грубыми руками, унаследованными от отца, неудачливого торговца морским товаром; вместо денег тот оставил сыну еще и неуклюжую походку враскачку – так ходит только человек, далеко не убежденный в том, что земля, по которой он ступает, достойна доверия. Однако грубость черт – широких губ и большого, агрессивного носа – смягчал спокойный и ласковый взгляд темных глаз; так смотрят некоторые охотничьи собаки на своих хозяев. Улыбка, изредка мелькавшая на его губах, подчеркивала это впечатление: застенчивая, искренняя, почти детская – ею он вознаградил девушку и за бокал шампанского, и за приветливость. А сейчас девушка удалялась от него, пробираясь среди клиентов; неизбежная, увы, юбка все же не мешала видеть длинные ноги, ступавшие осторожно и точно, и ей, разумеется, казалось, что Кой не сводит с них глаз.

Вот именно – казалось. Потому что в эту минуту, поднося бокал ко рту, он осматривал зал, разыскивая глазами светловолосую женщину. На мгновение взгляд его задержался на невысоком человеке с меланхоличным взором и в клетчатом пиджаке: коротышка вежливо наклонил голову. Кой продолжал разглядывать публику, пока не обнаружил блондинку: она снова стояла к нему спиной и разговаривала с аукционистом, держа в руке бокал с шампанским. На ней был замшевый жакет, темная юбка и туфли на низком каблуке. Кою очень хотелось ее рассмотреть, и он постепенно продвигался ближе, глядя на прямые золотистые волосы, высоко подстриженные на затылке и двумя асимметричными, но четкими и изящными линиями спускавшиеся к подбородку. Когда она разговаривала, ее волосы мягко покачивались и касались лица, которого он сзади видеть все равно не мог. Преодолев две трети расстояния до нее, Кой обнаружил, что изогнутая шея вся покрыта веснушками – сотнями крошечных веснушек, чуть темнее кожи, не столь уж и светлой для блондинки: загар говорил о жизни на свежем воздухе, на солнце, под открытым небом. И вот, когда он уже почти добрался до нее и через минуту мог бы наконец рассмотреть ее вблизи, она попрощалась с аукционистом и повернулась. Кой видел ее не более двух секунд – ровно столько ей понадобилось, чтобы, слегка наклонившись, поставить бокал на стол. И она ушла. На краткий миг глаза их встретились, и ему хватило этого мгновения: он запомнил необычно темные глаза с синими искрами. А может быть, наоборот – синие глаза с черными искрами. Эти глаза скользнули по лицу Коя, не видя его, но он-то успел заметить, что и лоб, и все лицо, и руки у нее покрыты веснушками; вся она была в веснушках и от этого казалась необычной, очень привлекательной и чуть ли не девочкой, хотя ясно было, что ей уже много больше двадцати. Еще он заметил большие мужские часы в стальном корпусе с черным циферблатом, и носила она их на правой руке. И еще – она была выше его на полголовы. И очень красива.

Через пять минут и Кой вышел на улицу. В сиянье городских огней было видно, как по темному небу бегут на юго-восток тучи, и Кой знал, что вот-вот поднимется ветер и ночью, скорее всего, пойдет дождь. Стоя у входа и засунув руки в карманы тужурки, он раздумывал, куда повернуть – налево или направо; от этого решения зависело, перехватит ли он что-нибудь в ближайшем баре или направится на Пласа-Реаль, где пропустит пару порций голубого джина «Бомбей», сильно разбавленного тоником. Нет, не пару, одну, быстро поправился Кой, вспомнив плачевное состояние своих финансов. Машин на улице почти не было, и сквозь листву деревьев, на сколько хватало глаз, виднелись выстроившиеся в шеренгу светофоры, переключавшиеся с желтого на красный. Поразмышляв десять секунд, как раз в тот миг, когда на последнем в ряду светофоре зажегся красный, а на ближайшем – зеленый, Кой зашагал направо. Так он совершил первую в ту ночь ошибку.

ЗСНВ – Закон совсем не случайных встреч. Основываясь на известном законе Мёрфи, гласящем, что, если неприятность может случиться, она и случится, – а закон этот, как убедился Кой в последнее время, действует неукоснительно, – он выводил собственные, для внутреннего, так сказать, потребления, законы, которым давал торжественно-научные названия. ЗПТСН – Закон «Приглашай на танец самую некрасивую», или ЗПБ – Закон падающего бутерброда; а также другие формулы, более или менее подходящие к его печальным обстоятельствам. Разумеется, толку от этого законотворчества не было никакого, разве что улыбнешься иной раз. Про себя. Но как бы то ни было – шутки в сторону, – Кой был глубоко убежден, что во вселенной (как и в джазе, который он очень любил) царит удивительный порядок и все случайности и импровизации выверены настолько математически точно, что невольно задаешься вопросом, не расчислены ли они наперед где-то там, неизвестно где. Вот и теперь он оказался в ситуации, описываемой только что сформулированным ЗСНВ. Приближаясь к перекрестку, он – сначала – увидел большой автомобиль цвета «серый металлик», стоявший с открытой дверцей у тротуара. Потом, при свете фонаря, чуть подальше – мужчину, который разговаривал с женщиной. Сначала Кой разглядел мужчину – тот был ближе; а через несколько шагов, когда уже мог различить его сердитое лицо, понял, что он ссорится с женщиной (раньше ее скрывал от Коя фонарный столб); женщина была светловолосой, с высоко постриженным затылком, в замшевом жакете и темной юбке. Желудок Коя сжался, и в то же время Кой чуть не рассмеялся от неожиданности. И сказал себе: иногда жизнь в своей непредсказуемости предсказуема. Чуть-чуть подумал и добавил: или наоборот. Потом определил курс и дрейф. Это он делал машинально, по привычке, хотя тот курс, который он проложил последний раз – курс к крушению, иначе не скажешь, – привел его прямо в морской трибунал. И все же он взял на десять градусов левее, чтобы пройти как можно ближе к ссорящейся паре. То была его вторая ошибка – он изменил здравому смыслу любого моряка: следуя этому здравому смыслу, надо с должной осторожностью приближаться к любому берегу – или опасности.

Видно было, что мужчина с седой косицей взбешен. Поначалу Кой не слышал его: тот говорил негромко, но Кой заметил, что рука мужчины поднята, а указательный палец наставлен на женщину, которая стояла не шевелясь. Палец приблизился к ней вплотную, мужчина ткнул ее в плечо, не сильно, однако сердито, и женщина отступила на шаг, словно испугалась.

– …Последствия, – услышал наконец Кой голос мужчины. – Вам понятно? Ответственность за последствия несете вы!

Он опять поднял руку, намереваясь снова ткнуть женщину в плечо. Она отступила еще на шаг, но мужчина явно знал, чего хочет: он схватил ее за руку, хотя, видимо, хотел не причинить ей боль, а убедить ее или припугнуть. Но был в такой ярости, что женщина, почувствовав его хватку, вскрикнула и, вырвав руку, снова отступила. Мужчина предпринял было еще одну попытку, но она не удалась, поскольку между ними уже стоял Кой и пристально смотрел ему в глаза; человек замер с поднятой рукой, сияющей в свете фонаря золотом колец, и открыл рот – то ли намеревался сказать что-то женщине, то ли не понял, откуда появился этот тип в морской тужурке, потертых джинсах и теннисных туфлях, с широкими плечами, крепкими, сильными руками, якобы расслабленно опущенными.

– Что вам угодно?

Он говорил с легким неопределенным акцентом, то ли андалусским, то ли иностранным. Удивленно взглянул на Коя, словно старался понять, какое тот имеет ко всему этому отношение. Лицо у типа с хвостиком стало уже не злое, а ошеломленное. До него дошло, что этот нахал ему незнаком. Он был выше Коя – все в этот вечер были выше Коя – и через голову моряка посмотрел на женщину, будто ждал, что она объяснит ему этот неожиданный поворот сюжета. Кой ее видеть не мог: она стояла у него за спиной, не шевелясь и не произнося ни слова.

– Какого черта?.. – начал было он, однако тут же умолк, причем с таким видом, словно ему только что сообщили о смерти близкого родственника.

Кой стоял перед ним, опустив руки, и прикидывал, чем это обернется. Мужчина, хоть и был взбешен, говорил как человек образованный. На нем был дорогой костюм, галстук и жилет, на ногах – отличная обувь, на левой руке – той, на которой он носил два кольца, – блестели очень дорогие часы: массивное золото и ультрасовременный дизайн. Кой подумал: даже просто завязывая галстук, этот тип поднимает килограммов десять золота. Фигура сильная, спортивная, хороший разворот плеч, но, решил Кой, совсем не из тех, кто ввязывается по ночам в драки на улице, у дверей «Клеймора». Кой по-прежнему не видел женщину, хотя спиной чувствовал ее взгляд. «Надеюсь, она, по крайней мере, не сбежит и найдет время сказать мне спасибо, если мне все-таки не разобьют физиономию. И даже если разобьют». Тип с хвостиком повернулся налево и уставился на витрину модного магазина, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выйдет и вынесет ему объяснение в сумочке от Армани. В свете фонаря и витрины Кой разглядел, что глаза у него карие, – это было как-то странно, поскольку раньше, на аукционе, они показались ему зеленоватыми. Мужчина повернул голову в другую сторону и посмотрел на витрину с обувью; тут Кой понял, что наличествуют оба цвета: правый глаз был карим, левый – зеленым; все как положено – бакборт и штирборт. Заметил он и кое-что тревожнее цвета глаз: дверца автомобиля, огромного «ауди», была открыта, в салоне сидела секретарша и, покуривая сигарету, наблюдала всю сцену; увидел он и шофера, который как раз в этот миг поднялся со своего места и встал у бортика тротуара. Шофер, в отличие от мужчины с хвостиком, элегантным не был, а по лицу его Кой заключил, что и голос его вряд ли выдает хорошее воспитание: нос перебит, как у боксера, а физиономию словно перекраивали и зашивали несколько раз, причем какие-то кусочки пришить позабыли. Цвет же у нее был смугло-зеленоватый, какой-то арабский. Кой вспомнил, что ребят такого покроя он видал: они служили вышибалами в бейрутских борделях и на панамских танцульках. Эти субъекты имеют обыкновение держать финку в правом носке.

«Хорошо все это кончиться не может», – подумал он отрешенно. ЗМПМД – Закон «Много получишь и мало дашь». Сломают ему парочку насущно необходимых костей, а девица сбежит, как Золушка или Белоснежка, – Кой всегда путал эти две сказки, потому что там не было кораблей, – и больше он ее никогда не увидит. Но пока она еще здесь, и он чувствовал на себе взгляд ее синих с темными искрами глаз, или нет, наоборот, вспомнил он, темных с синими искрами. Он чувствовал этот взгляд спиной. Есть, пожалуй, какой-то извращенный юмор в том, что сейчас из него вышибут дух из-за женщины, лицо которой он видел всего несколько секунд.

– Зачем вы вмешиваетесь в дело, которое вас не касается? – спросил мужчина с хвостиком.

Вопрос он поставил правильно. Он спрашивал уже без ярости, просто сосредоточенно; да, намного спокойней и даже с любопытством. Так, во всяком случае, показалось Кою, который краем глаза продолжал следить за шофером.

– Да это же… Бог ты мой, – сказал мужчина, когда понял, что Кой не собирается отвечать. – Убирайтесь отсюда.

«Сейчас и она скажет то же самое, – решил Кой. – Сейчас она согласится с этим типом и спросит, кто меня звал на их пирушку, скажет, чтобы я катился подальше и не совал нос, куда не надо». И придется ему, краснея от неловкости, бормотать невразумительные извинения, потом дойти до угла, свернуть, и всему конец, к чертям собачьим. Вот сейчас она скажет…

Но она ничего не сказала. Она молчала, как и Кой. Словно ее тут и не было, словно она уже давно ушла; он молча стоял между нею и мужчиной и смотрел в разноцветные глаза, для чего ему пришлось поднять взгляд сантиметров на десять – мужчина с хвостиком был выше. Он по опыту знал, что молчание действует сильнее: кто его знает, что на уме у человека, который не произносит ни слова. Вероятно, мужчина с хвостиком придерживался такого же мнения, поскольку смотрел на него раздумчиво. Наконец Кою показалось, что в далматских глазах он видит неуверенность.

– М-да, – сказал мужчина, – что же тут у нас получается… Вот еще защитничек нашелся…

Кой по-прежнему смотрел на него, не произнося ни звука. Если не тянуть, можно еще врезать ему коленом между ног, а потом попытать удачи с арабом. Вопрос заключается в женщине. Вопрос в том, что сделает она.

Мужчина вдруг с силой выдохнул и язвительно, демонстративно усмехнулся.

– Это просто смешно, – сказал он.

Ситуация явно привела его в растерянность. Кой медленно поднял левую руку, чтобы почесать нос: он всегда чесал нос, когда надо было подумать. «Коленом, – размышлял он. – Сейчас скажу что-нибудь, он отвлечется, а я тем временем врежу ему коленом по яйцам. И тогда проблема будет заключаться не в нем, а в арабе».

По улице проехала «скорая помощь» с оранжевыми маячками. Кой подумал, что скоро потребуется еще одна – для него самого, – и украдкой огляделся в поисках того, что можно было бы взять в руку, но ничего подходящего не увидел. Тогда он потянулся к карману джинсов и большим пальцем нащупал связку ключей от пансиона. В конце концов, можно вмазать шоферу в рожу этой связкой, как он когда-то врезал пьяному немцу в дверях клуба «Мамма Сильвана» в Специи, когда тот накинулся на него. Этот-то сукин сын уж точно на него накинется.

Мужчина, стоявший перед Коем, поднял руку ко лбу и провел ею по голове, словно приглаживая и без того затянутые в хвост волосы, затем повернулся сначала в одну сторону, потом в другую. На губах у него застыла странная горькая усмешка, и Кой решил, что без улыбки этот тип ему нравился гораздо больше.

– Вы скоро услышите обо мне, – бросил он женщине поверх плеча Коя. – Обязательно услышите.

И сразу же взглянул на шофера, который сделал к нему несколько шагов. Словно получив приказ, шофер остановился. И Кой, все время ожидавший удара, напрягшийся всеми мускулами от адреналинового выброса, с облегчением расслабился. Мужчина с хвостиком снова пристально посмотрел на него, будто хотел запечатлеть его в памяти навсегда: роковой взгляд с субтитрами на испанском языке. Мужчина поднял руку с кольцами и наставил на него указательный палец так же, как недавно на женщину, но все же не коснулся Коя. Этим и ограничился – указующий жест был равен угрозе, – затем повернулся на каблуках и пошел к машине, словно вдруг вспомнил о назначенной встрече.

И после быстрой смены кадров, которые Кой внимательно просмотрел: взгляд секретарши с заднего сиденья, ее сигарета, описавшая дугу в воздухе, прежде чем упасть на тротуар, дверца, захлопнувшаяся после того, как мужчина сел рядом с секретаршей, последний взгляд шофера, стоявшего у бордюра, – и взгляд этот был более долгим и многообещающим, чем взгляд босса, – потом снова стук дверцы и тихое урчание мотора, – все закончилось. «Того бензина – в денежном выражении, конечно, – который эта машина пожирает, только чтобы тронуться с места, мне бы хватило прожить дня два», – с грустью подумал Кой.

– Спасибо, – произнес позади женский голос.

Вопреки внешности Кой вовсе не был пессимистом; для того чтобы стать пессимистом, абсолютно необходимо утратить веру в человечество, а Кой так и родился без этой веры. Он просто созерцал жизнь на суше как спектакль, переменчивый, прискорбный и неизбежный; стремился он к одному – держаться подальше, чтобы свести ущерб к минимуму. Наперекор всему в нем до сих пор еще оставалась некоторая наивность – наивность частичная, относящаяся лишь к тому, что не касалось его профессии. Четыре месяца, проведенные в сухом доке, не смогли искоренить в нем нажитое за долгую жизнь в море: ту рассеянность, отстраненность и как бы отчужденность, с какой иные моряки относятся к тем, у кого всегда под ногами твердая земля. Вот и он на некоторые вещи смотрел издалека или даже извне, сохраняя простодушную способность удивляться, как удивлялся в детстве, прилипая перед Рождеством к витринам магазинов игрушек. Правда, теперь он уже был твердо уверен – и эта уверенность порождала в нем не разочарование, а, напротив, облегчение, – что ни одно из бередящих душу чудес ему не предназначено. Его успокаивало сознание, что он не входит в круг избранных, имя его не значится в ведомости у волхвов. Хорошо, когда ничего и ни от кого не ждешь, когда в любой момент можешь вскинуть совсем не тяжелую дорожную сумку на плечо и отправиться в ближайший порт, не сожалея о том, что оставляешь позади. Добро пожаловать на борт. Многие тысячи лет, когда крутобокие корабли еще не взяли курс на Трою, существовали люди с морщинами у рта и ноябрьскими дождливыми сердцами, которых сама их природа подталкивала рано или поздно заглянуть с интересом в черную дыру пистолетного дула; для них море означало выход, и они безошибочно угадывали, когда наступало время покинуть берег. Еще прежде, чем Кой осознал, что он – один из них, он уже был таким – по врожденному инстинкту и по призванию. Как-то в погребке Веракруса одна женщина – а всегда попадались женщины, которые задавали подобные вопросы, – спросила, почему он стал моряком, а не адвокатом или зубным врачом; Кой только пожал плечами, а ответил, когда она уже перестала ждать: «Море – оно чистое». Так и есть. В открытом море воздух свеж, раны зарубцовываются быстрее, а тишина такая плотная, что в ней уже можно выносить вопросы, не имеющие ответа, и не мучиться собственным молчанием. Однажды, в ресторане «Сандерленд» в аргентинском портовом городе Росарио, Кой видел человека, который оказался единственным выжившим после кораблекрушения, единственным из девятнадцати. Пробоина в три часа ночи, судно стоит на якоре, все спят, через пять минут все кончено. Буль-буль. Но что поразило Коя в этом человеке, так это его молчание. Кто-то спросил: как же может быть, что восемнадцать человек в трюме ничего не поняли? Он только молча посмотрел, ему было неловко – все настолько очевидно, что объяснять нечего, – и поднес ко рту кружку с пивом. И Кою от городов с их улицами, запруженными людьми, освещенными, как витрины его детства, тоже делалось неловко; он становился неуклюжим, был не в своей тарелке, как утка вдали от воды или как тот человек из Росарио – молчавший, словно те восемнадцать, еще более молчаливых. Мир так сложно устроен, что смотреть на него можно только с моря; суша обретала спокойные очертания ночью, когда идет четвертая вахта и рулевой – лишь немая тень, а из недр корабля доходит легкое подрагивание машины. Когда от городов оставались лишь далекие цепочки огней, а от самой земли – только проблесковые огни маяка прямо по курсу. Вспышки, которые тревожили, предупреждали снова и снова: внимание, осторожно, держись подальше, опасность. Опасность.

Он не заметил таких сигналов в глазах женщины, когда вернулся к ней, по стакану в каждой руке, пробравшись между толпившимися у стойки бара «Боадас»; и это была его третья ошибка за вечер. Не существует таких сухопутных лоций, где описывались бы все маяки, опасности и навигационные знаки, по которым можно было бы ориентироваться на суше. Не проложены здесь курсы, нет сверенных карт, не промерены ни в футах, ни в метрах мели, не указаны подходы к тому или иному мысу, нет здесь бакенов, ни красных, ни зеленых, ни желтых, ни правил вхождения в акваторию порта, ни чистого горизонта, чтобы определить координаты. На земле всегда идешь вслепую, определяешься только по счислению, и рифы замечаешь, лишь когда уже слышишь рев волн в кабельтове от носа и видишь, как тьма светлеет над бурунами, разбивающимися о скалы. Или когда слышишь, как нежданный камень – все моряки знают, что существует некий камень со своим названием, который подстерегает их повсюду, – скала-убийца со скрежетом разрывает корпус корабля… В такую ужасную минуту любой командир корабля предпочел бы оказаться мертвым.

– Ты быстро, – сказала она.

– В барах я всегда быстрый.

Женщина взглянула на него с любопытством. Слегка улыбнулась – может, потому, что видела, как он двигался к стойке, прокладывая себе дорогу с решимостью маленького юркого буксира, а не стал ждать в стороне от толпившихся клиентов, надеясь привлечь внимание официанта. Себе он взял голубой джин с тоником, ей – сухой мартини и донес стаканы, ловко балансируя ими и не пролив ни капли. А в «Боадасе», да еще вечером, это вполне могло считаться заслугой.

Она смотрела на него через стакан. За стаканом – темная синева, перед нею – светлая прозрачность мартини.

– Ты умеешь пробираться в толпе, ходишь по аукционам и защищаешь слабых женщин, но какое у тебя дело в жизни?

– Я моряк.

– А-а…

– Без корабля.

– А-а…

На «ты» они перешли несколько минут назад. Получасом раньше, при свете фонаря, когда мужчина с седым хвостиком сел в «ауди» и женщина сказала спасибо спине Коя, а он повернулся, чтобы впервые по-настоящему посмотреть на нее, он сказал себе, что до сих пор было все просто, а теперь уже не от него зависит, задержится ли на нем этот задумчивый и немного удивленный взгляд, которым она оглядела его с головы до ног, словно пытаясь определить, к какой из известных ей категорий мужчин принадлежит Кой. Поэтому он ограничился тем, что слегка улыбнулся – осторожно, немного стеснительно: с такой улыбкой матрос объявляет капитану, что нанялся на другое судно; в этот первый миг слова ничего не означают и собеседники знают – только время расставит все по своим местам. Но для Коя проблема заключалась как раз в том, что никто не гарантировал ему, будет ли у него столь необходимое время: ведь ничто не мешало ей снова поблагодарить его и спокойно уйти, исчезнуть навсегда. Решение она принимала десять долгих секунд, которые Кой вытерпел в полной неподвижности и молчании. ЗРШ – Закон расстегнутой ширинки. «Надеюсь, ширинка у меня не расстегнута», – подумал он. Потом увидел, что женщина слегка склонила голову набок – ровно настолько, чтобы ее светлые прямые волосы, постриженные асимметрично с хирургической точностью, коснулись левой веснушчатой щеки. Женщина не улыбнулась и ничего не сказала, а просто медленно пошла по улице, засунув руки в карманы замшевого жакета. На плече у нее висела большая сумка, она придерживала ее локтем. В профиль нос у нее не так уж и хорош – немного приплюснутый, будто она его когда-то сломала. Это не делает ее менее привлекательной, решил Кой, а придает какую-то необычную силу. Женщина шла, глядя в землю прямо перед собой и держась чуть левее, будто позволяя ему идти рядом. Они шагали молча, поодаль друг от друга – ни взглядов, ни объяснений, ничего, – пока она не остановилась на углу, и тут Кой понял, что настала минута, когда надо либо прощаться, либо что-то сказать. Женщина протянула руку и вложила ее в большую и неуклюжую ладонь Коя; он почувствовал крепкое, твердое пожатие, которое совсем не вязалось с девчачьими веснушками, но очень гармонировало со спокойствием ее глаз – а были они все-таки темно-синие, наконец понял Кой.

И тогда он заговорил. Он говорил с той застенчивостью, которая всегда охватывала его, когда он обращался к незнакомым людям: он то пожимал плечами со всей естественностью, то улыбался, а его улыбка – он этого не знал – освещала все лицо и смягчала резкие черты. Он умолк, затем почесал нос и снова заговорил, не думая о том, ждет ее кто-нибудь или нет, в этом ли городе она живет или нет. Он сказал все, что считал должным сказать, и остановился, слегка покачиваясь и затаив дыхание, как школьник, который только что громко ответил урок и без особых надежд ждет вердикта учительницы. Женщина молча смотрела на него долгих десять секунд, затем еще раз склонила голову к плечу так, что волосы коснулись щеки. И сказала: да, а почему бы и нет, ей тоже хотелось бы чего-нибудь выпить. И они направились сначала на площадь Каталунья, потом по Рамблас и улице Тальерс. И, придерживая дверь бара «Боадас», пропуская женщину вперед, Кой впервые ощутил ее запах: никакой парфюмерии, пахла ее кожа в золотистых пятнышках, нежная и горячая и, как представилось ему, на ощупь похожая на шкурку кизиловой ягоды. В баре, пока они двигались к стойке у стены, он отметил, что посетители – и мужчины, и женщины – сначала смотрели на нее, затем на него; он подумал, что по какой-то любопытной причине и мужчины, и женщины сначала смотрят на красивую женщину, а потом уже – изучающим взглядом – на ее спутника: поглядим, мол, что это за тип. Словно проверяя, достоин ли он такой красавицы и сможет ли удержаться на высоте.

– И что же делает в Барселоне моряк без корабля?

Женщина сидела на высоком табурете, положив сумку на колени и опираясь спиной на деревянную стойку, которая шла вдоль стены с фотографиями в рамках и сувенирами заведения. Вместо сережек в ушах у нее были маленькие золотые шарики, на руках – никаких колец. Косметикой она почти не пользовалась. Под воротником белой блузки с расстегнутой верхней пуговицей, на покрытой бесчисленными веснушками коже, Кой заметил блестящую серебряную цепочку.

– Ждет, – ответил он. Потом отхлебнул джина и заметил, что она рассматривает его старую форменную тужурку – наверное, увидела темные пятна на обшлагах там, где когда-то были галуны. – Ждет лучших времен.

– Моряк должен ходить в море.

– Некоторые думают иначе.

– Ты сделал что-то плохое?

Он кивнул с грустной полуулыбкой. Женщина открыла сумку и достала пачку английских сигарет. Ногти у нее были некрасивые – короткие, широкие, неровные. Когда-то она их обкусывала, точно. Может, и сейчас грызет. В пачке оставалась одна сигарета. Женщина прикурила, чиркнув спичкой из коробка с рекламой бельгийского пароходства «Зеланд шип». Кой отметил, что прикуривала она, загородив пламя ладонями, почти мужским жестом. Линия жизни у нее была очень длинная, словно она прожила уже несколько жизней.

– Вина была твоя?

– По закону – да. На моей вахте произошло.

– Столкновение?

– Задел днище. Скала, не указанная на карте.

Так и было. Моряк никогда не скажет «наткнулся», «сел». «Задеть» – вот правильное слово, «задел» днище, «навалился» на причал. Если в Балтийском море при густом тумане одно судно протаранит другое прямо посередине и пустит его ко дну, то это называется – «мы его забодали». Открытая сигаретная пачка лежала на стойке, и Кой уставился на нее. Голова моряка, спасательный круг вместо виньетки и два корабля. Сколько времени он не видел такой пачки «Моряка» без фильтра – а ведь они были всегда. Теперь их редко встретишь, Кой даже не знал, что их по-прежнему выпускают в этих белых, почти квадратных картонных пачках. Забавно, что она их курит: морской аукцион, атлас Уррутия, да и он сам. ЗУС – Закон удивительных совпадений.

– Ты знаешь его историю? – Он показал на пачку.

Женщина посмотрела на нее и удивленно подняла на него глаза:

– Какую историю?

– Историю моряка?

– Этого?

И он ей рассказал. Рассказал, что на ленточке бескозырки у светлобородого моряка – название броненосца, «Герой», на котором он заканчивал службу, рассказал о его юности на борту парусника, изображенного с другой стороны. О том, как мистер Плеер и сыновья купили его вышитый портрет, чтобы выпускать сигареты «Моряк». Кой умолк, женщина курила – сигарета у нее в пальцах постепенно укорачивалась – и смотрела на него.

– Хорошая история, – сказала она через некоторое время.

Кой пожал плечами:

– Она не моя. Ее рассказывает Домино Витали Джеймсу Бонду в «Операции „Гром“». Я ходил на одном танкере, где было много романов Яна Флеминга.

Помнил он также, как на этом танкере, «Палестине», он полтора месяца проторчал под морским арестом в порту Рас-Танура в Саудовской Аравии, в разгар международного кризиса. Доски палубы раскалялись под бешеным солнцем, догонявшим жару до шестидесяти градусов, а члены команды лежали по койкам, задыхаясь от духоты и скуки. «Палестина» была судном несчастливым, невезучим, из тех, на которых все враждуют, все ненавидят всех, перекрывают друг другу кислород: стармех, забившись в угол, бормотал себе под нос пьяную околесицу – ключ от бара прятали, и он пил спирт из лазарета, разбавляя его апельсиновым соком, – а старпом ни за что на свете не сказал бы капитану ни слова, даже если бы танкер через минуту напоролся на риф. В этой плавучей тюрьме свободного времени у Коя было больше чем достаточно, и он читал романы, Флеминга и другие; в эти бесконечные дни, когда через открытый иллюминатор в каюту шел раскаленный воздух, от которого он только часто дышал открытым ртом, как рыба, вынутая из воды, а если поднимался с койки, на мятой грязной простыне оставался мокрый силуэт его обнаженного потного тела. В трех милях от них в греческий танкер попала авиабомба, и дня два из его каюты был виден столб черного дыма, вертикально поднимавшийся в небо, а по ночам – зарево пожара, от которого горизонт становился красным, а темные силуэты стоявших на якоре судов – четкими и очень уязвимыми. Тогда он каждую ночь просыпался от кошмара – ему снилось, что он плавает в море огня.

– Ты много читаешь?

– Читаю. – Кой потрогал свой нос. – Кое-что читаю. Но только про море.

– Есть и другие интересные книги.

– Возможно. Но мне интересно только про море.

Женщина снова посмотрела на него, а он пожал плечами и качнулся из стороны в сторону. Только теперь ему пришло в голову, что ни слова не было сказано ни про типа с седой косицей, ни про то, что она там делала. Даже имени ее он не узнал.

Через три дня в пансионе «Ла Маритима», в своем номере, лежа на спине, Кой созерцал мокрое пятно на потолке. «Kind of Blue»[2]. В наушниках его плеера после «So What»[3], где контрабас тихо замирает, вступил корнет Майлза Дэвиса со своим знаменитым соло на двух нотах – вторая на октаву ниже первой, – и Кой, словно замерев в невесомости, ждал освободительного разрешения темы, единственного вступления ударных, долгой реверберации тарелок и барабанной дроби, устилающей путь медленной, неотвратимой и поразительной меди корнета.

Кой считал себя музыкально безграмотным, но джаз любил – за дерзость и изобретательность. Он пристрастился к джазу, когда ходил третьим помощником на «Федаллахе», сухогрузе пароходства «Зоелайн», где старпомом был галисиец по имени Ньейра, который взял с собой пять пленок Смитсоновской коллекции классического джаза. Там были записи от Скотта Джоплина и Бикса Бейдербека до Телониуса Монка и Орнетта Коулмана, а также Армстронг, Эллингтон, Арт Тэйтум, Билли Холидей, Чарли Паркер и другие. Много ночных часов провел Кой под звездами с чашкой кофе в руке и с джазом, опираясь на леер и глядя в открытое море. Стармех – родом из Бильбао – по имени Горостиола, но более известный как Торпедист Тукуман, тоже любил эту музыку, и все трое дружили с джазом и друг с другом шесть лет, проходя одним и тем же квадрантом, а потом все вместе перешли на «Тештиго», судно-близнец той же компании «Зоелайн» и с тем же легким грузом, фруктами и зерном, ходили между Испанией, Карибами, Северной Европой и югом Соединенных Штатов. Это было самое счастливое время в его жизни.

Сквозь музыку в наушниках пробивались звуки радио, доносившиеся из патио, где всегда сушилось белье и где допоздна занималась дочка хозяйки пансиона. Она была девушкой угрюмой и совсем не обаятельной, Кой улыбался ей из вежливости, не получая в ответ ни улыбки, ни взгляда. Когда-то – в 1844 году, как утверждала табличка на двери, выходившей на улицу Арк-дель-Театре, – здесь размещались бани, а теперь это был дешевый пансион для моряков. Он располагался между старым портом и китайским кварталом, и, разумеется, мамаша, грубоватая дама с выкрашенными в красный цвет волосами, предупреждала дочку с самых юных лет о той опасности, которую представляют для нежного создания их постоянные клиенты – люди неотесанные и бессовестные; они коллекционируют женщин в каждом порту и сходят на берег только ради спиртного, наркотиков и более или менее невинных девиц.

Из окна, перекрывая джаз в наушниках, доносился голос Ноэля Сото, который пел «Ночь самбы в испанском порту», и Кой прибавил громкость. Он был в одних трусах, на животе у него лежала раскрытая корешком кверху книга Патрика О’Брайена «Хозяин морей». Но мысли Коя находились очень далеко от морских странствий капитана Обри и доктора Мэтьюрина. Пятно на потолке своими очертаниями напоминало контурную карту какого-то берега, с мысами и бухтами, и Кой мысленно прокладывал курс между двумя точками, сильнее выступавшими в желтоватом море потолка. И естественно, думал о ней.

Когда они вышли из «Боадаса», лил дождь. Мелкий, хотя довольно противный, он отлакировал мостовые и тротуары, в которых отражались огни, чертил пунктиры в снопах света проезжавших автомобилей. Женщина, видимо, не боялась, что ее замшевый жакет намокнет, и они шагали по бульвару, между газетными и цветочными киосками, которые уже начинали закрываться. Клоун-мим, который стоически терпел изморось, пробивавшую борозды в густом слое белой пудры, был так печален, что повергал в тоску прохожих на двадцать метров вокруг; он посмотрел на них, когда спутница Коя наклонилась, чтобы положить монетку в стоявший на тротуаре цилиндр. Она шла так же, как прежде, – чуть впереди и поглядывая налево от себя, словно предоставляя Кою выбор – идти ли рядом или тихо скрыться. Он украдкой поглядывал на ее профиль, обрамленный волосами, колыхавшимися при ходьбе; она тоже своими темно-синими глазами иногда посматривала на него, будто собиралась подумать о чем-то или просто улыбнуться.

В «Шиллинге» народу было не много. Кой снова взял голубой джин с тоником, женщина решила пить чистый тоник. Официантка Эва, из Бразилии, подавая бокалы, разглядывала ее с вызовом, а потом, приподняв бровь, пристально уставилась на Коя, постукивая при этом по стойке длинными ногтями – теми самыми, покрытыми зеленым лаком ногтями, которые три ночи назад совершенно сознательно вонзила в его голую спину. Но Кой только провел рукой по влажным волосам и продолжал улыбаться своей неизменной, тихой и очень спокойной улыбкой, так что официантка в конце концов только прошептала «ублюдок», тоже улыбнулась и даже не взяла денег за джин. Потом Кой со своей спутницей сели за столик перед большим зеркалом, в котором отражались бутылки, расставленные напротив. Разговор по-прежнему перемежался долгими паузами. Женщина была неразговорчива и к этому времени рассказала только, что работает в музее; лишь минут через пять он понял, что она имела в виду Морской музей в Мадриде. Он пришел к выводу, что она изучала историю, а кто-то – возможно, ее отец – был кадровым военным. Кой не знал, этим ли объясняется ее облик хорошо воспитанной девушки. Угадывал он и ее сдержанную твердость, и внутреннюю, тайную уверенность, которая его пугала.

Лишь гораздо позже, когда они уже брели под аркадами площади Реаль, до Коя дошло, что тип с седой косицей так и не возник в их разговоре. Она упомянула только, что атлас Уррутии – действительно очень ценная вещь, хоть и не уникальная, но Кою так и не стало ясно, приобрела она его для музея или для себя.

– Да, интересный атлас, – уклончиво сказала она, когда Кой намекнул на сцену между нею и мужчиной с хвостиком на улице Консел-де-Сент, – да-да, в приобретении таких вещей всегда кто-то заинтересован. Коллекционеры, – добавила она, помолчав. – Такие вот люди.

Потом слегка наклонила голову и спросила, как ему живется в Барселоне, и стало совершенно ясно, что она хочет сменить тему; Кой рассказал о пансионе «Маритима», о своих прогулках в порту, о солнечных утрах напротив комендатуры военно-морского округа, на террасе «Универсаля», где, заплатив за кружку пива, можно сидеть три-четыре часа с книгой и плеером. Потом заговорил о том, что его ждет, о том, что невозможно жить на суше без работы и без денег. В эту минуту ему показалось, что в конце аркады он видит усатого коротышку с зализанными волосами, в клетчатом пиджаке – этот недомерок был сегодня на аукционе. Кой внимательно посмотрел туда, чтобы окончательно убедиться, и повернулся к ней – заметила ли она, но она смотрела равнодушно, словно ничего особенного не видела. Когда Кой снова взглянул на коротышку в клетчатом пиджаке, тот как ни в чем не бывало шел, заложив руки за спину.

Они оказались перед «Трубочным клубом», и Кой быстро прикинул в уме, сколько еще оставалось в бумажнике; решил, что может позволить себе пригласить ее выпить еще стаканчик, ну а в худшем случае Роджер, здешний бармен, поверит ему в долг. Ее явно поразило это необычное заведение, звонок на двери, старая лестница и бар на втором этаже, забавная стойка, диван и гравюры из «Шерлока Холмса» на стене. Джаза в этот вечер не было, и они стояли совсем одни у стойки, а Роджер на другом ее конце решал кроссворд. Она захотела попробовать голубого джина и сказала, что запах ей нравится, а потом призналась, что в восторге от этого места, и прибавила, что не предполагала найти в Барселоне ничего подобного. Кой сказал, что заведение вот-вот закроется: соседи постоянно жалуются на шум и музыку, – в общем, она стоит на палубе корабля, который скоро пойдет на лом. В уголке рта у нее блестела капелька джина с тоником, и Кой подумал, как хорошо, что в желудке у него плещется только три порции джина, – еще пара стаканов, и он потянулся бы к ней, чтобы пальцем смахнуть эту капельку, а непохоже, чтобы такая женщина позволила прикасаться к своему лицу какому-то моряку, с которым едва знакома и держится вежливо и сдержанно из благодарности. И тогда он наконец-то спросил, как ее зовут, она снова улыбнулась – на сей раз через несколько мгновений, – словно ей надо было куда-то сходить за этой улыбкой, потом пристально посмотрела в его глаза или, точнее, пристально смотрела в его глаза долгую и напряженную секунду, – и назвала свое имя. Кой решил, что оно – такое же необычное, как и ее лицо: это имя ей шло, она произнесла его один-единственный раз громко и внятно, затем отстраненная улыбка исчезла с ее губ. Кой попросил для нее у Роджера сигарету, но ей больше не хотелось курить. Поглядев, как она подносит стакан ко рту, как блестят сквозь стекло ее белые зубы, о которые влажно позвякивают кусочки льда, он посмотрел ниже, на поблескивающую в расстегнутом воротнике блузки серебряную цепочку, на кожу, которая от этого блеска казалась еще горячее, и спросил себя: а есть ли хоть один мужчина, кто сумел сосчитать все эти веснушки до самого Края земли, до мыса Финистерре, которым оканчивается Иберийский полуостров? Пересчитал ли их кто-нибудь – спокойно, неспешно продвигаясь на юг, как хотелось бы сделать это ему? А затем, подняв глаза, увидел, что она правильно истолковала его взгляд, и когда сказала, что пора идти, почувствовал, как сердце его на мгновение остановилось.

Из приемника хозяйской дочки доносился тот же голос, но теперь это была уже «Королева китайского квартала». Кой выключил свой плеер – Майлз Дэвис исполнял «Саэту», четвертую тему из «Испанских скетчей», – и отвел взгляд от пятна на потолке. Книгу и наушники он бросил на простыню, потом встал и прошел по узкой комнате, которая очень напоминала ему камеру в Ла-Гуайре, куда он однажды угодил на двое суток вместе с Торпедистом Тукуманом и галисийцем Ньейрой: озверев от надоевших до чертиков фруктов, они сошли на берег, чтобы купить свежей рыбы на уху, и Ньейра сказал: подождите меня минут пятнадцать, я глотну кофейку, а через некоторое время они услышали, как он зовет на помощь, вбежали и разнесли этот бар, перебили бутылки, переломали столы и ребра того типа, у которого оказался бумажник галисийца, а капитан, дон Матиас Норенья, здорово разозлился, ведь ему пришлось выручать их, подмазав венесуэльских полицейских пачкой долларов, которые он потом высчитал из их жалованья до последнего цента.

Кой припомнил все это, и ему стало немного грустно. В зеркале над умывальником он увидел свои крепкие плечи и усталое небритое лицо. Кой открыл кран, и когда вода стала похолоднее, начал плескать ее себе в лицо и на шею, отфыркиваясь и тряся головой, как собака под дождем. Сильно растерся полотенцем и некоторое время стоял неподвижно, рассматривая себя: крепкий нос, темные глаза, резкие черты лица: оценивал свои шансы. «Ноль без палочки, – решил он. – С таким рылом тебе ничего не светит».

Он вытащил ящик из комода, обнаружил конверт, в котором держал деньги. Их и так было немного, а за последние дни запас угрожающе сократился. Минуту он постоял, прокручивая в голове некую мысль, затем подошел к шкафу и вытащил сумку – в ней хранилось все его невеликое имущество: несколько зачитанных книжек, офицерские погоны, золотые просветы которых уже начали зеленеть, магнитофонные пленки с джазом, альбом для фотографий в виде портфеля: учебный парусник «Эстрелья дель Сур» идет в крутой бейдевинд, Торпедист Тукуман и галисиец Ньейра у стойки бара в Роттердаме, он сам с нашивками старпома опирается о планшир «Ислы Негры» под Бруклинским мостом – и деревянная шкатулка, в которой лежал секстант. Хороший прибор фирмы «Вимс энд Плат» с семью фильтрами, зачерненными металлическими частями и золотистой латунной алидадой. Кой купил его в рассрочку, как только получил звание штурмана, с первого жалованья. Системы навигационных спутников приговорили этот инструмент к смерти, но каждый моряк, достойный своего звания, знает – что подтверждается и электроникой, – как он надежен для определения широты в полдень, когда солнце стоит в зените, или ночью, по низкой звезде над горизонтом: навигационные эфемериды, таблицы, три минуты вычислений. Военные заботятся о своем оружии и чистят его, и Кой все эти долгие годы старался содержать свой секстант так, чтобы соленая влага на него не попадала, протирал зеркала и сверял возможные погрешности рефракции. Даже сейчас, на суше, он носил его с собой на берег моря, где, сидя на скале, измерял высоты. Привычка осталась с тех времен, когда он ходил на «Монте Пекеньо», своем третьем судне, если считать «Эстрелью дель Сур». «Монте Пекеньо» был танкером компании «Энпетроль», водоизмещение двести семьдесят пять тысяч тонн, и капитан дон Агустин де ла Герра любил придавать особую торжественность полудню – моменту определения местоположения судна. Он приглашал офицеров и стажеров на рюмку хереса после того, как они все, стоя на мостике, через затемненные фильтры своих инструментов и полагаясь на хронометр капитана, вычисляли высоту солнца над горизонтом. Дон Агустин был капитаном старой школы – не без грубости, но отличный моряк, еще того времени, когда большие танкеры порожняком ходили в Персидский залив через Суэц и возвращались груженые, огибая Африку вокруг мыса Доброй Надежды. Как-то раз он за непочтительность спустил стюарда с трапа, а когда профсоюз подал жалобу, ответил, что стюарду еще повезло – века полтора назад его бы попросту повесили на рее. «На моем судне, – сказал он однажды Кою, – ты или соглашаешься с капитаном, или не раскрываешь рта». Сказал он это за рождественским ужином в Средиземном море во время десятибалльного шторма, из-за которого пришлось заглушить машины напротив мыса Бон. Кой, тогда студент мореходки и стажер на борту «Монте Пекеньо», разошелся с ним во мнениях по поводу какой-то ерунды, и тот швырнул салфетку и проговорил все это насчет «его судна» и так далее. Потом приказал Кою идти на вахту, на мостик на штирборт, где тот и провел следующие четыре часа в темноте, и там его хлестали ветер, дождь и брызги волн. Дон Агустин де ла Герра был редким пережитком прежних времен, деспотичным и жестким, но когда панамский сухогруз с пьяным русским штурманом на вахте въехал им носом в корму ночью, а из-за дождя и града в Ла-Манше от радаров толку не было, он сумел удержать танкер на плаву и довел его до Дувра, не пролив ни капли нефти и сэкономив компании плату за буксиры. «В наше время, – говорил он, – любой недоумок может перевернуть мир, нажимая на кнопки, но если электроника откажет, или американцам стукнет в голову выключить свои проклятые спутники – вот уж дьявольское изобретение, – или какой-нибудь большевик, сукин сын, вмажет тебе по заднице посреди океана, хороший секстант, компас и хронометр доведут тебя куда хочешь. Так что практикуйся, парень, практикуйся». Кой слушался капитана и практиковался дни, месяцы, годы; с тем же секстантом, но уже позже, он определялся и в глухие опасные ночи, и в центре страшных штормов, прокатывавшихся от одного берега Атлантики до другого; весь мокрый, держась за трап, когда нос корабля то взмывал вверх, то проваливался в бездну, он, уставившись одним глазом в подзорную трубу, отчаянно выжидал, когда появится едва заметный красноватый диск среди гонимых норд-остом туч.

Ему стало немного грустно, когда он почувствовал знакомую тяжесть в руке, повернув алидаду, которая цеплялась за зубцы лимба, градуированного от ноля до ста двадцати. Потом прикинул в уме, сколько запросить с Серхи Соланса – тот уже много лет восхищался этим секстантом; как он говорил, когда они, по обыкновению, заходили выпить в «Шиллинг»: таких теперь не делают. Серхи был хороший парень: с тех пор как Кой оказался на суше и на мели, если они вместе выпивали, он почти всегда оплачивал долю Коя и не затаил на него зла за то, что Кой затащил в постель Эву, бразильскую официантку в тот вечер, когда ее грудь (объем 95 см) без бюстгальтера, которого она никогда не носила, так дьявольски выпирала под тонкой майкой, а Серхи был слишком пьян, чтобы возмущаться. Кроме того, они вместе учились в мореходке, стажировались на трейлере «Мигалоте», принадлежавшем компании «Родригес-и-Солньер», а теперь он готовился к экзамену на старшего помощника, чтобы работать на регулярной транссредиземноморской линии – дважды в неделю из Барселоны в Пальма-де-Майорка. Все равно что водить автобус, говорил он. Но с таким секстантом в каюте человек все-таки чувствует себя моряком.

Кой установил алидаду в центр лимба и осторожно положил секстант на место. Подошел к комоду, взял бумажник и вытащил визитную карточку, которую три дня тому назад, прощаясь на углу Рамблас, дала ему та женщина. На карточке не было ни адреса, ни телефона, только имя и фамилия: «Танжер Сото». Ниже она четким круглым почерком, с кружочком над «i» вместо точки, написала адрес мадридского Морского музея.

Закрывая шкатулку с секстантом, Кой насвистывал «Ночь самбы в испанском порту».

## II. Трафальгарская витрина

> Трудности бывают только на суше.

> Д. Хефтен. Как противостоять шторму

Только потом он понял, что это – как в пропасть прыгнуть: совсем уж удивительный поступок для Коя, который не помнил, чтобы хоть раз в жизни прокладывал курс второпях. Он принадлежал к тому сорту людей, которые, сидя в штурманской рубке, спокойно, не торопясь и добросовестно делают необходимые пометки на навигационной карте. До того как он не по своей воле оказался без моря и без корабля, именно это и дарило ему удовлетворение от профессии, в которой столько всего требовалось знать, чтобы вовремя и точно проложить курс между точками, находящимися на разных широтах и долготах. Мало было в жизни удовольствий, сравнимых с этими часами, которые он проводил, вычисляя курс, дрейф и скорость судна, и в результате мог предсказать, что мыс такой-то или маяк такой-то появятся на горизонте через двое суток около шести утра в тридцати градусах по бакборту, а потом, в назначенный час, ждать на влажном от утренней росы мостике, поднеся к глазам бинокль, когда как раз там, где и было вычислено, возникнут серые очертания мыса или проблесковый огонь; отхронометрировав его период, он получал подтверждение правильности своих вычислений. В это мгновение Кой всегда внутренне улыбался, спокойно и удовлетворенно. Потом, наслаждаясь этой уверенностью, которую ему давали математика, навигационные приборы и собственный профессионализм, он приваливался к тихой и темной рубке или наливал себе кофе из термоса, довольный тем, что он здесь, на хорошем судне, а не мечется в неопределенном мире суши, который, к счастью, отсюда представлялся лишь призрачным сиянием за горизонтом.

Однако пунктуальность, с которой он наносил курс на морские карты и которая упорядочивала его жизнь, не спасла его ни от ошибки, ни от провала. Сказать «земля прямо по курсу», а потом физически ощутить наличие этой самой земли и все последствия непосредственного сближения с нею – совсем разные вещи, и не всегда они вписываются в упорядоченность жизни. Земля существовала, на картах и вне карт, и решительно заявляла о себе в самые неожиданные моменты, как обычно все подобное и происходит, пробивала утлое убежище – плавающий в бескрайнем океане кусок железа, на котором Кой чувствовал себя в полной безопасности. За шесть часов до того, как «Исла Негра», контейнеровоз компании «Мингес Эскудеро», сел на мель на полпути между мысом Доброй Надежды и Мозамбикским проливом во время вахты Коя, он, старший помощник, поставил капитана в известность, что карта Британского адмиралтейства особо предупреждает о неточности указания глубин в этом районе. Но капитан торопился, а кроме того, он ходил в этих водах двадцать пять лет по тем же картам, и никаких проблем у него не возникало. Они опаздывали на два дня, поскольку в Гвинейском заливе попали в шторм, а еще вынуждены были вызвать вертолет, чтобы эвакуировать матроса, который сломал позвоночник возле намибийского Берега Скелетов. «Английские карты так подробны, что их всегда покрывают папиросной бумагой, – сказал за ужином капитан. – Путь свободен, двести сорок морских саженей от самых высоких мелей, и на карте – ни единого мушиного следа. Так мы и пройдем между островом Терсон и островом Моуэтт-Грейв». Все произошло как по писаному – папиросная бумага и мушиный след между островками. Капитан был галисиец, шестидесяти с чем-то лет, небольшого роста, с красным лбом и седыми волосами. Он свято верил лоциям Британского адмиралтейства, прозывался доном Габриэлем Моа, сорок морских лет проложили борозды на его лице, и за все это время никто не видел, чтобы он потерял самообладание, даже когда в начале девяностых, по рассказам, штормовой волной посреди Атлантики у него смыло одиннадцать контейнеров и он больше суток шел с креном в двадцать градусов. Он был из тех капитанов, за которых судовладельцы и подчиненные руку в огонь сунут: сдержанный на капитанском мостике, серьезный в каюте, незаметный на суше. Капитан старинного разлива, из тех, кто офицерам и стажерам говорит «вы», кого никак нельзя заподозрить в ошибке. Потому Кой и держался того курса, на котором английские карты указывали неточность в измерениях глубин, и через двадцать минут после начала своей вахты услышал, как стальной корпус «Ислы Негры» скрежещет по камню, содрогаясь под его ногами; и он, очнувшись, приказал по телеграфу: «Стоп машина», и тут капитан Моа с всклокоченными волосами выскочил на мостик в пижаме и уставился в темноту ночи очумело и бессмысленно – Кой таким его никогда не видел. Капитан только пробормотал три раза подряд «не может быть», а потом, словно так и не проснувшись полностью, хрипло сказал: «Стоп машина», хотя машину заглушили уже пять минут назад и рулевой недвижно застыл у руля, поглядывая поочередно на капитана и на Коя; Кой же смотрел на капитана с той ужасной уверенностью, которая дается внезапным озарением, смотрел на этого заслуженного командира, чьи приказания он полчаса назад исполнил бы, закрыв глаза, – хоть в Малаккском проливе с выключенным радаром, – и видел человека, который впервые не успел натянуть маску фальшивой репутации или, быть может – ведь людей меняют и возраст, и внутренние причины, – маску того заслуженного моряка, которым был когда-то. Сейчас Кой видел подлинного дона Моа – ошеломленного старика в пижаме, которого события застали врасплох и который не в состоянии отдать разумный приказ. Бедняга, он боялся, что пропала его пенсия, заслуженная за долгие сорок лет.

Предупреждение в британской лоции было не напрасным: во всяком случае, уж одна-то необозначенная подводная скала в проливе между Терсоном и Моуэттом имелась, и космический шутник хохотал где-то во Вселенной, потому что эта одинокая скала в безбрежном океане оказалась точнехонько по курсу «Ислы Негры», точно так же, как знаменитый айсберг – по курсу «Титаника», и пришлось это столкновение на вахту старшего помощника Мануэля Коя. Как бы то ни было, оба – и капитан, и старпом – заплатили за все. Комиссия по расследованию – представитель компании и два капитана торгового флота – приняла во внимание послужной список капитана Моа и ограничилась тем, что досрочно и втихую отправила его на положенный отдых. Коя же упомянутая лоция Британского адмиралтейства разлучила с морем. И вот он оказался в Мадриде; застыв перед фонтаном со статуей мальчика, который с улыбкой одержимого душил дельфина, Кой больше всего походил на потерпевшего кораблекрушение, выброшенного морем на шумный пляж в разгар купального сезона. Засунув руки в карманы, он издалека – поверх множества автомобилей, под какофонию множества гудков – созерцал бронзовый галеон перед домом номер пять на Пасео-дель-Прадо. Да, он не знал гидрографических закавык на курсе, которым собирался следовать, но уж слишком давно он мысленно оставил позади ту точку, где еще можно было изменить курс и повернуть судно. Секстант «Вимс энд Плат», который его друг Серхи Соланс купил в конце концов по вполне разумной цене, обеспечил Кою билет на поезд Барселона – Мадрид, использованный им сегодня ночью, а также фонд выживания с гарантированной плавучестью на две недели; часть этого фонда находилась у него в кармане, а другая – в холщовой сумке, оставленной в камере хранения вокзала Аточа. Было двенадцать сорок пять солнечного весеннего дня, пестрый и шумный поток машин катился к площади Сибелес, рядом с Паласио-де-Корреос, за которым скрывались ставка Верховного главнокомандования и служебные помещения Морского музея. Полчаса назад Кой посетил Главное управление торгового флота, расположенное двумя кварталами дальше: хотел узнать, что у него нового по административной линии. Служащая управления, немолодая любезная и улыбчивая женщина, у которой на столе стоял горшок с геранью, прекратила улыбаться, когда, нажав соответствующие клавиши, увидела на экране монитора файл Коя. «В апелляции отказано», – безлично сказала она. Официальное извещение ему вышлют почтой. И перестала обращать на него внимание, вернувшись к своим делам. Быть может, отсюда, из этого кабинета в трехстах милях от ближайшего моря, эта женщина вдыхала морскую романтику и ей не по душе были моряки, которые сажали свои корабли на мель. А может, все наоборот: она – бесстрастная, объективная чиновница, для которой посадить корабль на мель в Индийском океане – проступок, ничем не отличающийся от дорожного происшествия, а моряк, отстраненный от работы и занесенный работодателями в черный список, ничем не отличается от любого человека, лишенного суровым судьей водительских прав. Плохо то, размышлял Кой, что в этом последнем случае женщина не так уж и не права. В наше время, когда спутники дают координаты и курсы, а мобильные телефоны свели на нет моряков, умевших принимать решения, когда любой чиновник воображает, что может управлять трансатлантическими лайнерами и танкерами водоизмещением сто тысяч тонн, мало что отличает моряка, посадившего судно на мель, от водителя, вылетевшего с дороги, который забыл нажать на тормоза или сел за руль в пьяном виде.

Кой постоял, раздумывая, что предпринять дальше, пока все эти мысли не остались далеко позади по курсу. Наконец он решился. Поглядывая по сторонам, подождал, когда ближайший светофор прервет бесконечный поток автомобилей, и уверенно зашагал под каштанами с молодой листвой, пересек улицу и подошел к входу в музей, у которого стояли в карауле курсанты мореходки в штанах с красными бахромчатыми лампасами, в белых портупеях и касках; прежде чем пропустить его через арку металлоискателя, они с любопытством оглядели его тужурку. У Коя засосало под ложечкой, когда он, поднявшись по широкой лестнице, свернул направо и оказался перед книжным киоском, рядом с огромным двойным штурвалом корвета «Наутилус». Налево была дверь в помещения администрации и служб, направо – выставочные залы. На стенах висели картины и модели кораблей, за столиком с выражением скуки на лице сидел моряк в форме, а за прилавком киоска, где продавались книги, гравюры и музейные сувениры, стоял штатский. Кой облизнул губы, у него внезапно пересохло во рту. Он обратился к штатскому:

– Мне нужна сеньорита Сото.

В горле тоже пересохло, и голос прозвучал хрипло. Кой быстро взглянул налево, на дверь, боясь, что сейчас появится она и вид у нее будет либо удивленный, либо раздраженный: какого черта тебя сюда принесло и тому подобное. Он провел ночь без сна, прислонив голову к собственному отражению в темном стекле вагона и раздумывая, что скажет ей, но сейчас все это растаяло, как след за кормой. И, подавляя желание повернуться и уйти, он переминался с ноги на ногу, пока человек за прилавком – средних лет, в очках с толстыми стеклами – доброжелательно изучал его.

– Танжер Сото?

Кой кивнул, ощущая какую-то нереальность происходящего. Странно слышать, подумал он, это имя от другого человека. В конечном счете, решил он потом, есть же у нее собственная жизнь. Есть люди, которые говорят ей «привет», «пока» и тому подобное.

– Да, – сказал он. И вдруг почувствовал, что нет ничего странного или нелепого в том, что он приехал в Мадрид и сумка его валяется в камере хранения на вокзале Аточа, а он пришел сюда ради встречи с женщиной, с которой провел всего часа два. С женщиной, которая его и не ждет.

– Она вас ждет?

Он пожал плечами:

– Возможно.

Человек за прилавком раздумчиво повторил: «Возможно». Он недоверчиво разглядывал Коя, и Кой пожалел, что не сумел утром побриться – он брился перед тем, как отправиться на вокзал Сане в Барселоне, и сейчас на подбородке уже вылезла темная щетина. Он поднял было руку, чтобы потрогать ее, но на полпути все-таки остановился.

– Сеньора Сото вышла, – сказал человек за прилавком.

Чуть ли не с облегчением Кой кивнул. Краем глаза он увидел, что моряк за столиком, не отрываясь от своего журнала, разглядывает его потертые джинсы и обувь. Хорошо еще, что Кой сменил белые теннисные туфли на старые мокасины на рифленой подошве.

– Она сегодня еще будет?

Человек за прилавком бросил взгляд на морскую тужурку Коя, словно пытаясь установить, может ли темное сукно служить достаточной гарантией респектабельности его владельца.

– Возможно, да, – ответил он после некоторого размышления. – Музей закрывается в половине второго.

Кой посмотрел на часы и показал рукой на вход в выставочный зал. В глубине, по сторонам следующей двери, висели большие портреты Альфонсо XII и Изабеллы II; дальше, в следующем зале, виднелись витрины, модели кораблей и корабельных пушек.

– Тогда я подожду вон там.

– Как угодно.

– Вы ей скажете, когда она придет? Моя фамилия Кой.

И он улыбнулся. Ее отсутствие давало некоторую отсрочку, это успокаивало. Человека за прилавком тоже оставило напряжение, когда он увидел эту усталую и искреннюю улыбку, за которой проглядывались шесть часов в ночном поезде и шесть чашек кофе.

– Конечно.

Кой пересек зал; резиновые подошвы мокасин заглушали его шаги по деревянному полу. Страх, от которого у него сжимались внутренности, уступил место жутковатой неуверенности, как бывает при качке, когда на мгновение теряешь равновесие и пытаешься ухватиться за леер, но там, где он должен быть, его нет. Кой надеялся успокоиться, разглядывая то, что его окружало. Он шел мимо огромной картины: Колумб и его спутники на суше, рядом с крестом, позади, на фоне карибской синевы, реют брейд-вымпелы, индейцы, не ведая, что их ожидает, склонились перед первооткрывателем… Кой свернул направо и остановился перед витриной с навигационными приборами. Коллекция эта была великолепна: он полюбовался градштоками, квадрантами, хронометром Арнольда и замечательным собранием астролябий, октантов и секстантов восемнадцатого – девятнадцатого веков, за каждый из которых кто-нибудь с удовольствием заплатил бы намного больше, чем он получил за свой скромный «Вимс энд Плат».

Посетителей было мало, а сам музей показался Кою больше и светлее, чем ему помнилось по прежним временам. Один старик тщательно изучал большую карту Гибралтара, молодая супружеская пара, по виду – иностранцы, рассматривала витрины в зале Великих географических открытий, а дальше, в зале, посвященном истории галеона «Сан-Диего», стайка школьников слушала объяснения учителя. Кой бродил по центральному патио, освещенному потолочными светильниками, как солнцем в зените. Если бы его не преследовало воспоминание о женщине, из-за которой он оказался здесь, Кой получал бы истинное удовольствие, рассматривая модели фрегатов и линейных кораблей, полностью оснащенных или показанных в разрезе, чтобы продемонстрировать сложное внутреннее устройство; всего этого он не видел, когда был здесь в последний раз, а случилось это двадцать лет назад, когда он еще учился в мореходке и ходил сюда по улице Монтальбан. Несмотря на долгую разлуку, он сразу же и с удовольствием узнал своего тогдашнего любимца – трехпалубный корабль восемнадцатого века, вооруженный ста пятьюдесятью пушками, почти три метра длиной, который стоял в огромной витрине, – модель корабля, никогда не бороздившего морей, поскольку его так и не построили. Вот это были моряки, подумал Кой, как думал всякий раз, изучая такелаж, парусную оснастку и рангоут корабля в уменьшенном масштабе, удивляясь высоте, на которую сильные и отчаянные люди карабкались, удерживая равновесие на ненадежных выбленках, чтобы убирать или крепить паруса в разгар шторма или битвы, когда свистят ветер и пули, а внизу – неумолимое море и раскачивающаяся под мачтами палуба. На мгновение Кой перенесся на этот корабль, почувствовал себя капитаном крейсера, в предрассветных сумерках долгими часами преследующего неуловимый парусник на горизонте. Оказался в том времени, когда не существовало ни радара, ни спутников, ни эхолотов, когда корабли – стаканчиками для игральных костей у самых врат ада – швыряло по морю, смертельно опасному, однако дававшему нерушимое убежище от всего на свете, от проблем, от уже прожитых и еще не прожитых жизней, от смертей, ожидаемых и свершившихся, – все это оставалось позади, на суше. «Мы пришли слишком поздно в слишком старый мир», – прочитал Кой в какой-то книжке. Конечно, слишком поздно. Мы пришли, когда корабли, порты и моря уже слишком состарились, вымирающие дельфины шарахаются от форштевней, Конрад давным-давно сочинил «Теневую черту», Джон Сильвер стал маркой виски, а Моби Дик превратился в добродушного кита из мультяшки.

Перед копией обломка мачты с «Санта-Аны» Кой столкнулся с морским офицером – на нем была безупречная военная форма с двумя золотыми нашивками капитана второго ранга. Моряк уставился на Коя, и тот сначала выдерживал этот взгляд, а потом отвел глаза и направился в дальнюю часть зала.

Прошло еще двадцать минут. По крайней мере один раз в минуту Кой пытался сосредоточиться на словах, которые скажет ей, когда она появится – если, конечно, появится; и двадцать раз ничего не выходило: он открывал рот, словно она действительно стояла перед ним, и был не способен начать хоть сколько-нибудь связную фразу. Он остановился в зале, посвященном Трафальгарской битве, под картиной, изображавшей одну из сцен морского боя – «Санта-Ана» против «Ройял Соверен», – и вдруг у него снова засосало под ложечкой, его словно что-то гнало, вот именно – гнало, торопило бежать отсюда. «Снимайся с якоря, идиот», – сказал он себе; с этими словами он будто очнулся и хотел уже было сломя голову бежать вниз по лестнице, чтобы сунуть голову под кран с холодной водой, а потом как следует потрясти ею, чтобы вытряхнуть забившие ее сумбурные мысли. «Вот проклятый дурак, – ругал он себя, – двадцать раз дурак! Сеньорита Сото. Я даже не знаю, есть ли у нее кто-нибудь, а может, она вообще замужем».

Он повернулся и нерешительно двинулся обратно – и тут его взгляд случайно упал на табличку под витриной: «Перевязь и абордажная сабля, которая была на командире корабля „Антилья“ доне Карлосе де ла Роча в день Трафальгарской битвы…» Прочитав, он поднял глаза и увидел в стекле отражение Танжер Сото. Она стояла у него за спиной. Кой не слышал, как она подошла, она не двигалась и молчала, смотрела на него отчасти с удивлением, отчасти с любопытством – такая же нереальная, как в первый раз, когда он ее заметил. Такая же неуловимая, как ее тень, запертая в витрине.

Кой был человек необщительный. Мы уже говорили, что это его свойство, а также некоторые книги и ясное понимание некоторых темных сторон человеческой натуры, пришедшее к нему в юности, очень рано заставили его уйти в море. Однако такая точка зрения на мир или жизненная позиция оказалась не совсем уж несовместима с определенной наивностью, иногда проявлявшейся и в его поступках, и в том, как он спокойно и молча взирал на других людей, и в отчасти неуклюжей манере, с которой он держался на суше, и в его улыбке, искренней, рассеянной, почти застенчивой. В море он ушел совсем мальчишкой, и толкнула его туда скорее интуиция, нежели осознанный выбор. Но жизнью невозможно управлять, как хорошим судном, – вот и уходили мало-помалу швартовы в воду, наматывались иногда на винт, что влекло за собой вполне ясные последствия. Так же надо рассматривать и его любовные истории. Да, были у него, конечно, женщины. И среди них одна-две задевали его, касаясь не одной лишь кожи, а проникали в самое тело, в кровь и мозг, запускали в нем физические и химические реакции, действовали как обезболивающие и производили все полагающиеся разрушения. ЗОУД – Закон обязательной уплаты долгов. Но к нынешнему времени от всего этого в памяти моряка без корабля остались лишь легкие уколы. Воспоминания – и вполне точные, но уже не задевающие, более похожие на ностальгию по ушедшим годам, а их прошло уже восемь или девять с тех пор, как для Коя в последний раз была важна женщина, чем на ощущение истинной потери, физического отсутствия. По сути, эти призраки все еще держались в его памяти, поскольку принадлежали тому времени, когда для него все только начиналось, когда золотом горели галуны на сногсшибательной тужурке темно-синего сукна и на плечах рубашек, он любовался своими обновками, как любовался телом обнаженной женщины, тому времени, когда жизнь представлялась новой и хрустящей, как навигационная карта, еще не испещренная пометками и следами ластика. Когда он – правда, не часто, – глядя на землю на горизонте, испытывал смутное желание, чтобы кто-то или что-то ждало его на берегу. Остальное – боль, измена, упреки, бесконечные ночи без сна рядом с безмолвной спиной казались в то время подводными камнями, подлыми убийцами, выжидающими своего неминуемого часа, и ведь не существовало карты, где были бы пометки, предупреждающие о вероятном их присутствии. На самом деле он тосковал не по этим женским теням – он тосковал по себе самому, точнее, по тому человеку, каким тогда был. И возможно, в этом заключалась единственная причина, по которой эти женщины, точнее – эти расплывчатые тени, последние якорные стоянки в его жизни, являлись к нему в Барселоне на призрачные свидания во время долгих вечерних прогулок возле моря. Он шел по деревянному мосту в Старый порт, закатное солнце зажигало своими лучами вершину Монт-жуича и башню Иакова I, молы и пирсы «Трансмедитерранеа», где на старых кнехтах и причальных тумбах он рассматривал шрамы, оставленные на чугуне и камне тысячами швартовых и канатов давно затонувших или потерпевших крушение кораблей. Иногда он думал об этих женщинах – или о своих воспоминаниях о них, – обходя центральные торговые улицы и киношки Маремагнум, и другие мужчины и другие женщины, одинокие, отстраненные, погруженные в себя, подремывали на лавочках и мечтали, глядя на море, на чаек, планировавших за кормой рыбацких судов, что шли по красной воде под Часовой башней, неподалеку от старого корабля без парусов и оснастки, который, как помнил Кой, стоял тут испокон веку, год за годом, и палуба его растрескивалась и выцветала от солнца и ветра, дождя и времени. Этот старый парусник нередко наводил Коя на мысль, что в свой назначенный час и кораблям, и людям дóлжно исчезнуть в открытом море, а не гнить на привязи у берега.

# Примечания

1

Перевод И. М. Бернштейн. –Здесь и далее примеч. перев.

2

«Какая-то грусть»(англ.).

3

«И что с того»(англ.)