# Зубы настежь

Юрий Александрович Никитин

Простой российский инженер, мягкотелый интеллигент, совершает единственный в жизни Поступок и спасает женщину, случайно оказавшуюся колдуньей. Спасенная в благодарность переносит его волшебную страну, где он превращается в свирепого воина-варвара, удел которого – сражаться со злыми магами, драконами, демонами, и прочей нечистью. Но кто способен на равных биться с непобедимым бойцом, который вооружен могучим трехручным мечом, а главное – досконально знает секреты компьютерных игр, герои которых и населяют этот мир?

## Часть I. ТРЕХРУЧНЫЙ МЕЧ

### ГЛАВА 1

В комнате стояла настороженная тишина. Влетела бы муха, нас бы оглушило звоном жестяных крыльев. Первым зашевелился и опустил голову к бумагам на столе Михалыч, грузный немолодой инженер, семьянин и образцовый работник, любитель повозиться в огороде на даче. Остальные тихо, как мыши, разбрелись по рабочим местам, только я не мог заставить ноги двинуться с места.

Леночка, секретарь-референт, красивая как куколка, застыла перед монитором, руки на клаве, глаза замороженные, личико сразу подурнело.

Я переспросил сипло:

– Точно?

– Приказ уже подписан, – ответила она мертвым голосом. – Сама видела. Завтра с утра нам объявят. Или послезавтра, не знаю.

Я чувствовал себя так, словно меня швырнули за ненадобностью в мусорный бак. Нас закрывают за ненадобностью. За нерентабельностью, как сказано, хотя какая немедленная рентабельность от института астрофизики? Конечно же, мы ничего не можем дать огородникам прямо сейчас, не в состоянии даже повысить надой скота, что так необходимо стране… сегодня.

В желудке появилась холодная тяжесть, словно съел слишком много мороженого, а оно не растаяло, а, напротив – слиплось в льдину. Зато в груди росла пугающая пустота. Больше всего на свете ненавижу искать работу. Я боюсь новых людей, ненавижу момент, когда с потупленным взором начну переступать пороги разных фирм и предприятий, предлагать услуги, а меня будут осматривать хозяйски и бесцеремонно, копаться в моем прошлом и моих данных, подвергать сомнению мои способности. И пусть лучше так, без зарплаты уже полгода, на минимальном пособии, на слухах о возможном финансировании хотя бы в следующем году, чем искать работу…

Стараясь не поворачиваться, наверняка смотрюсь как мертвец, я уставился в окно. С пятого этажа улица праздничная и беспечная. Ночью здесь от реклам светло как днем, люди двигаются медленнее, без суеты, все странно сытые и довольные, бродят, как коровы на пастбище, рассматривают витрины дорогих магазинов, но даже сейчас при свете дня и в разгар суеты никто не выглядит таким… как я.

Двойное стекло офиса не может изуродовать красивых женщин на улице, начиная от тонконогих двенадцатилетних соплюшек, что уже начинают взрослые игры. Ходят стайками, чуть ли не всем классом. Даже по двое-трое боязно, но уже дефилируют на непомерно высоких каблуках, оттопыренные попки сами просятся в руки, а юбочки уже не мини, а микро, даже задирать не надо…

Я почти что ощутил тонкий запах духов, шумно вздохнул, чувствуя во рту вкус полыни. Мне на одноразовый поход в кафешку приходится собирать пару недель, а после этого сокращения так и вовсе хоть с протянутой рукой…

На той стороне улицы массивный дом сталинской постройки. Под аркой на ярко освещенном солнцем пятачке молоденький парнишка с баночкой пива в небрежно отставленной руке. Прислонился к каменной стене и хозяйским взором оглядывает прохожих, особенно этих девчонок-малолеток. Центровой, явно сынок «новых русских», живет в этом доме, всего под завязку, три гувернантки нос вытирают…

Яркое солнце высветило баночку, я разглядел зеленую марку самой дорогой фирмы. Он отхлебывал скучающе-пресыщенно, осматривал проходящих мимо девчонок, а они игриво хихикали и выпячивали едва только начинающие напухать молочные железы. Я заметил, что, дойдя до конца квартала, пестрые как цветы, девичьи стайки поворачивались и шли обратно, норовя пройти мимо богатенького плейбоя как можно ближе.

Черт, пронеслось в голове тоскливое. Я тоже центровой, но в нашей коммуналке народу как муравьев в трухлявом пне. С кухни всегда тянет смрадом. Самые пакостные соседи: армянин с украинской фамилией и ленивая еврейка с рязанской и двумя крикливыми детьми, постоянно готовят на общей кухне что-то национальное. Есть еще соседи: две старушки, задерганный инженер, тихий как мышь, с женой и больным ребенком, но их не видно на фоне этой наглой по полной скотскости семьи.

Я почти видел, как под дверь моей комнаты вползает смрадная струя. Форточку, естественно, не открывают. А когда я пытаюсь что-то робко вякнуть, что надо бы проветрить, начинается визг, мол, понаехали тут всякие, а им, коренным, житья не дают, свои порядки устраивают!

В уме я так это лихо отбривал, что уж если и говорить о корнях, то их корни хрен знает где, а Москва – моя, потому что русский, но вдолбленная трусливая интеллигентность: как бы не назвали антисемитом или националистом, заставляет втянуть язык в задницу. Эту советскость вдолбили так глубоко и крепко, что узбек хоть в своем ауле, хоть в Москве одинаково гордо именует себя узбеком, киргиз – киргизом, и только русские о своей национальности говорят шепотом, пугливо оглядываясь по сторонам и стыдливо краснея, словно испортили воздух неприличным звуком.

Когда эта, что с рязанской, дефилирует на кухню и в туалет по длиннющему коридору в нижнем белье – ладно, хотя фигура отвратная, но когда этот, с украинской, выходит в трусах к телефону в коридор и стрекочет на своем собачьем языке, почесывая вислое брюхо, то я прямо сейчас готов вступить хоть в «Память», хоть в русские фашисты.

Мои кулаки сжались, я чувствовал, как кровь бросилась в голову, я невольно задержал дыхание, мысленно уже размазывая их по стенам, растаптывая, разбрызгивая…

По нервам страшно ударил дикий звон. Я подпрыгнул, дико оглянулся. На столе у Леночки тихо позванивал телефон, ее тонкая рука замедленно поднялась, пальчики коснулись трубки, обволокли ее мягко и нежно, так же мучительно замедленно понесли к розовому ушку, а коралловые губки неспешно проворковали:

– Алло?

Воздух вырвался из моей груди. Я старательно расслаблял скрученное страшным напряжением тело. И телефон звонит нормально, и Леночка двигается как всегда, это я в лихорадочном возбуждении уже готов бросаться на стены. Нет, надо успокоиться, уже и так, наверное, заметили…

Взгляд снова уперся в юного плейбоя. Странно, в этот момент почему-то не ощутил вражды, несмотря даже на весь вызывающий вид. И пиво отхлебывает слишком мелкими глотками, если вообще отхлебывает, и стоит чуточку не так, и в наглом взгляде на миг мелькнуло нечто жалкое, испуганное, затравленное.


В обеденный перерыв в буфете было как на кладбище. Молча и не поднимая глаз, мы разбирали тарелки, что-то жевали, не чувствуя вкуса, а когда кто-то уронил вилку, все вздрогнули, словно взорвалась бомба.

Когда после работы я вышел на улицу, уже темную, накрытую тусклым осенним небом с редкими звездами, парнишка там же, отхлебывает элитное пиво. Если бы в баночке помещалось ведро, уже бы вылакал и ведро. Или же опустошает уже сотую банку…

Вдруг с головы до ног как окунули в горячую воду. Кровь бросилась в лицо. Я отвернулся поспешно, словно это я там стою, изо всех сил демонстрируя зажиточность, свободу, хотя в подобранную банку налил дома воды из-под крана. В такой же коммуналке.

А разве я не такой, пронеслась горькая мысль. Переулок заставлен сверкающими иномарками. Не протиснуться. Эти черные скупили все квартиры в доме, сломали стены, чтобы каждому квартиру из десятка комнат с тремя клозетами, каждый вечер подъезжают к моему подъезду на автомобилях, больше похожих на подводные лодки. Оттуда выпархивают длинноногие красотки, юные и сочные, уже разогретые, готовые, жаркие…

Ветер пронизывал до костей. По серому заплеванному тротуару пронеслась стайка грязных оберток от мороженого, конфет, попытались зацепиться за ямки и трещины, но там полно жестяных крышек от пива. Бумажки потащило дальше, брезгливо обогнув перевернутую урну для мусора.

На квадратных часах на столбе половина девятого, если правильно рассмотрел стрелки под разбитым стеклом, темным и загаженным мухами, летучими мышами-мутантами и черт знает какой нечистью, что летает по ночам в этом пробензиненном городе.

Я съежился, чувствуя желание поднять несуществующий воротник. Уже поздняя осень, а у меня, как у большинства, одежда только зимняя и летняя, а межсезонье стараюсь проскользнуть половину в летнем, затягивая как могу, а половину уже в зимнем, делая вид на улице, что прибыл из Норильска, где зима давно в разгаре…

Впереди раздался негодующий крик. Трое подростков ухватили женщину, прижали к забору. Один деловито задирал ей платье, второй с довольным гоготом ухватил ее за грудь, третий неспешно расстегивал пояс на джинсах.

– Мерзавцы! – кричала женщина. – Подонки!

Парни гоготали, один посоветовал деловито:

– Мадам, Чак Норис в этих случаях рекомендует расслабиться и постараться получить удовольствие.

– Мерзавцы!

На меня никто не обратил внимания, я вроде бы двигался мимо, а крутые парни хватали женщин и насиловали прямо на центральных улицах. Разобщенный и униженный народ боялся поднять глаза, все торопливо мимо, и я как все…

– А ну оставьте ее!

Голос мой был злой, я сам удивился, но мое тело уже шагнуло в их сторону. На меня в недоумении оглянулись все трое. Даже женщина перестала кричать, а только всхлипывала и смотрела большими испуганными глазами.

Один из тройки, в черной куртке и с голыми руками, весь в наклейках, нашлепках, змейках, с серьгой в носу, сказал гнусаво:

– Ты что, мужик?.. Смерти захотел?

А второй ухмыльнулся, в его руке щелкнуло, блеснул нож. Глаза без злобы, но с интересом смотрели в мое лицо. Я сжал зубы и пошел на него. Потеря работы, вечное унижение, да поди они все пропадом…

Красная пелена застлала глаза. Я ударил, кулак угодил в твердое. Самому стало больно, ударил еще и еще, неумело, но в ярости, слышал крики, потом меня ухватили за плечо, женский голос закричал в самое ухо:

– Хватит!.. Хватит!.. Опомнись, герой!

Я тряхнул головой, меня всего трясло, я ж никогда не дрался, даже в детском садике избегал, а тут зубы стучат, не могу остановиться, все во мне двигается, весь в огне, а вдоль улицы мелькают трое теней, все шатаются, один прыгает на одной ноге, второй хромает, за всеми тремя по асфальту блестят темные полоски.

Женщина тряхнула меня сильнее:

– Да опомнись же! Они ж вовсе не хотели драться. Это мразь, все на испуг… ты их чуть не убил!

Мои зубы лязгали так, что едва не откусил язык:

– Ж-ж-жаль…

– Что?

– Что не убил…

Ее лицо было бледное и встревоженное. Круглые глаза всматривались в меня, на миг стало не по себе, у женщины в каждом глазу по два зрачка, и все четыре даже при этом скудном свете не расширились, остались крохотными как следы от булавочных уколов.

– Вот ты каков, – сказала она уже спокойнее. – Ты… не совсем из этого мира.

– Ты тоже, – огрызнулся я.

Она насторожилась:

– Почему так думаешь?

– Современная бы в самом деле расслабилась, ну и…

По ее губам скользнула слабая улыбка:

– Я в самом деле… скажем, провинциалка. Нравы вашего мира… гм… для меня слишком нервные. Но и ты, как зрю, не совсем из этого мира.

– Да, – согласился я. – Не совсем. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Разве? – спросила она загадочно. – Ты помог мне, а я в благодарность могу… если хочешь, конечно, отправить тебя в мир, который тебе больше понравится.

Что ж, и в провинции мог найтись воротила из бывших обкомовских работников, что купил с десяток дворцов на Сейшельских островах или на Багамах. Здесь его дочка вышла неосторожно погулять, я ей помог, вот он на недельку бы меня в благодарность… Не задумываясь, я сказал почти весело:

– Хочу!.. Но что для этого надо?

Она произнесла совсем тихо:

– Да ничего… кроме твоего желания. А оно есть, зрю…

С ясного ночного неба ударил гром. Ослепляюще блеснула молния. Я закрыл глаза, но и перед опущенными веками, как на фотопленке, остались эти крыши с изломанными водосточными трубами, фонарный столб с тусклыми часами, мальчишка под аркой с застывшей у самых губ баночкой пива…

### ГЛАВА 2

В пятки снизу лягнуло. Колени слегка подогнулись, словно я спрыгнул со ступеньки. Разгибаясь, я инстинктивно прикрылся рукой от яркого солнца. Во все стороны распахнулся зеленый простор широкой лесной поляны. Я стоял как дурак, по колено в цветах, поляну окружают толстые деревья, за ними виднеются еще и еще. Воздух странно свеж и чист, словно здесь только что прошел теплый летний дождь.

Я в лесу был всего дважды в жизни, друзья-идиоты затащили на так называемую вылазку в подмосковный лес. Никогда не забуду чувства дискомфорта в диком месте, где под ногами вместо привычного асфальта прогибающееся месиво из прошлогодних перепрелых листьев, по стволам деревьев ползает всякая дрянь, скребя лапами, на каждом листке пресмыкается что-то голое и противное, а то и вовсе отвратительно мохнатое.

Но этот лес странно прекрасен и чист, словно его успели подготовить к визиту президента. Стволы толстые, с чистой, словно вылепленной руками скульптора рельефной корой, ветви высоко, красиво изогнутые. Листья успокаивающе шевелятся под движением теплого воздуха от земли, а сама земля сухая и твердая. По ней чуть двигаются взад-вперед яркие ажурные пятна солнечных лучей.

На дальний край поляны падает широкий столб солнечного света, и в середине этого сверкающего луча переступает с ноги на ногу… огромный белый конь!

Внезапно всполошенно закричали птицы. Я уже слышал их некоторое время, но, слишком потрясенный, не обращал внимания на вопли, только краешком сознания отмечал, что здесь еще и пернатые, но сейчас по телу пробежала дрожь, я напрягся, ибо это не просто птичий гам, а крики на что-то или кого-то, что ломится через кусты, чересчур огромное, чтобы напасть и заклевать…

Я инстинктивно оглянулся, конь далеко, да это и не троллейбус, я только в него умею запрыгивать в последний момент, а треск приближался. Кусты распахнулись, прямо на меня вылетели двое оборванных мужиков, злых и с перекошенными лицами. В руках длинные ножи, которыми разделывают рыбу.

– Вот он! – закричал один.

– Наконец-то! – выдохнул другой. – Как хорошо… он не успел… меч…

– Только бы не дать… до корчмы…

Они бросились на меня, застывшего и перепуганного до свинячьего визга, до обморока, на самом же деле я драться не умею и не люблю, только в кино сладострастно сжимал кулаки да представлял, как изничтожаю, а то нападение, из-за которого я здесь, вообще что-то нелепое…

Оба уже были передо мною, когда я, вспомнив кое-что из инструкций для беззащитных девушек, внезапно скорчил страшное лицо, это называется ошеломление, затем приготовился пронзительно завизжать…

Но нападавшие и так отшатнулись от моей гримасы. Я тут же пугливо ткнул одного кулаком в лицо, почему-то боли в руке даже не ощутил, зато нападавшего отшвырнуло обратно в кусты. Второй замахнулся ножом, я заверещал, но голос мой сорвался на какой-то страшный рев. Несчастный пугливо замер, я ударил наотмашь, а сам повернулся и стремглав бросился к коню.

Конь повернул голову в мою сторону, в пасти зеленая ветка, челюсти равномерно двигаются, хруст, ветка медленно исчезает в мощной пасти, словно ее рывками подает лентопротяжный механизм. Я едва не помчался к спасительному седлу, вон даже поводья висят приглашающе, но все же вспомнил, что на коне ездить не умею… Сзади почудился свист летящего ножа, я в страхе оглянулся.

Один из нападавших недвижим на месте, а второй, зависнув в кустах, барахтается, как раздавленное животное. Вместо лица кровавая маска, красные струи текут обильно, оставляя на грязной рубахе широкие алые следы. На моих глазах он с трудом перевернулся, на четвереньках уполз в кусты. Ветки двигались, указывая, что торопливо удаляется по прямой.

Я невольно опустил взгляд на свой кулак. Размером с детскую голову, тяжелый, как валун, на суставах желтые мозоли. Да и вся рука втрое толще моей, чудовищно вздута мышцами, перевита толстыми жилами. Запястье плотно охватывает широкий железный браслет, с внутренней стороны толще, там широкая щель. В желудке стало холодно и пусто, когда я понял, что сюда надо ловить лезвие падающего мне на голову меча, потом некий поворот, рывок, и вот уже меч вывернут из пальцев нападающего…

Со страхом и изумлением, все еще дрожа и судорожно всхлипывая, я оглядел себя, одновременно пугливо поглядывая и на второго нападавшего. Он застонал и начал шевелить руками. Разбитые губы превратились в кровавую кашу, из уголка рта текла кровь.

Так вот какой мир… ведьма с двумя зрачками имела в виду! Перенесясь из столицы в этот лес, я ко всему еще стал выше ростом, в плечах шире, грудь бугрится выпуклыми пластинами мускулов, широкими, как лопаты для уборки снега. Я обнажен до пояса, для меня непривычно: и на пляже стеснялся стаскивать рубашку, на самом деле у меня выпуклая не грудь, а спина, а грудь так и вовсе вогнутая.

С недоверием пощупал плоский живот, расчерченный на тугие валики мышц. Дальше широкий пояс, весь металлический, на пряжке странный знак, пояс держит брюки странного покроя, а ноги в странноватых сапогах с короткими голенищами.

Руки мои толстые, длинные, все в чудовищных буграх мускулов. Неудивительно, что те двое так и рухнули под мо–ими вообще-то хилыми ударами. Широкие стальные браслеты на кистях, еще два красиво и вызывающе охватывают бицепсы, а когда мои пальцы поднялись ко лбу, кончики уперлись в полосу металла, придерживающего на лбу волосы. Длинные, как у хиппака, падают на плечи, щекоча кожу, густые и пушистые, с запахом мощного шампуня, чистые до скрипа.

Второй оборванец перевернулся и, как и первый, на четвереньках уполз в кусты. Острые лопатки под лохмотьями двигались, явно страшился, что я догоню и напинаю. Оба ножа остались на земле. Я проследил, как ветви колышутся все дальше и дальше, с облегчением засмеялся. Голос мой прогремел сильно и звеняще, словно зов боевой трубы.

Вообще-то, как всякий интеллигент, я ненавижу этих тупых качков, с удовольствием пересказываю анекдоты об их тупости, сила – уму могила, но сейчас мое тело смотрится неплохо, неплохо…

Я напряг и распустил мышцы, любуясь, как двигаются под кожей эти теннисные мячи. Сама кожа, потемневшая от солнца до цвета бронзы, выглядит не только здоровой, но и крепкой. Куда там микробу прокусить, такую не всякая стрела… если на излете, конечно.

Слева в лесу широкая просека, я взглянул туда и… застыл. Огромное солнце, впятеро больше нашего, опускается к горизонту со скоростью тонущего корабля. Небо полыхает пурпуром, чистым и всех оттенков, до самого темного. Горизонт так далеко, что я сразу с недобрым холодком по спине ощутил, насколько велик этот мир.

Далеко на холме, за лесом и за полем, что за лесом, блещет, как электрическая дуга, причудливый замок. Остроконечные башни уперлись в пылающее небо. Крыши горят оранжевым настолько ярко, что я прищурился и потер глаза. Ощущение такое, словно золото крыш расплавилось и стекает по стенам.

В десятке шагов ручей. На той стороне шевелит могучими ветвями огромный раскидистый дуб, а под ним все так же переступает с ноги на ногу массивный конь. Спина коня покрыта попоной, больше похожей на персидский ковер, сверху седло, напоминающее велосипедное, только побольше, помассивнее. Конь ко мне боком, я хорошо рассмотрел с этой стороны свисающие ремни, железное стремя.

Над россыпью конских каштанов весело снуют, звеня жестяными крыльями, большие зеленые мухи. В солнечных лучах поблескивают как драгоценные камешки, исчезают на миг в тени, снова возникают словно из ниоткуда. Переступая через один каштан, я наступил на другой, и мухи взвились злобным гудящим роем. Я невольно отшатнулся, начал отмахиваться, и мухи наконец решили, что, пока они дерутся, другие пируют за их спинами, вернулись, а я зашел с другой стороны, стараясь не спугнуть коня.

За седлом приторочен мешок, чем-то смахивающий на небольшой рюкзак. На луку седла небрежно наброшен широкий ремень, но от чего у меня застучало сердце, так это рукоять длинного меча, что гордо торчит из длинных ножен!


Еще не зная, чего ждать от коня, это ж не велосипед, осторожно коснулся длинной рукояти меча. Ножны деревянные, простые, обтянутые кожей, но сам клинок, как я ощутил по рукояти, явно из лучших сортов дамасской стали.

Задержав дыхание, я осторожно потащил меч из ножен. Дыхание прервалось, ибо лезвие выползало строго серо-голубое, со странным узором вдоль клинка, по металлу бегали мелкие колючие искорки, исчезали внутри булатной полосы, выпрыгивали в другом месте.

Наконец меч покинул ножны, моя рука под действием тяжести пошла было вниз, но я напряг мышцы, вскинул, чувствуя, что для меня нынешнего эта полоса металла вовсе не тяжесть.

Рукоять лежала в ладони, словно ее делали по моей руке. И хотя длинновато, но это же двуручный рыцарский! Однако две мои ладони не уместятся, я ж не рыцарь, они мелковаты перед нами, варварами, а я здесь наверняка то, что принято называть просто варварами…

Круги мечом получались красивые, размашистые. Меня не уносило следом, поворачивал легко, и я понял, что значит насточертевшее выражение «хорошо сбалансированный меч».

Мышцы играли, я чувствовал, как перекатываются шары на груди, плечах. В ладони была приятная тяжесть, простая и смертоносная. Я перебросил из ладони в ладонь. Поймал легко, почти на рефлексах, так раньше ловил только брошенное мне яблоко… нет, яблоко иногда ронял, а рукоять этого меча словно сразу влипает в мою широкую твердую ладонь.

Ноги чуть шире, чем на ширине плеч, воздух шелестит как под ударами крыльев ветряной мельницы, мышцы приятно разогрелись, и вдруг мои руки закрутили мечом в таком немыслимом пируэте, что захрустели суставы.

Приятно изумленный, я наконец опустил этот двуручный, поцеловал холодное лезвие, пальцы мои умело и уверенно бросили его в ножны. Лезвие скользнуло в узкую щель, щелкнуло, наружу теперь торчала только крестообразная рукоять.

Я смотрел в синеющую даль, только кончики пальцев все еще бережно гладили шероховатую шишку на рукояти. Во мне что-то происходило, и я смутно чувствовал, что изменения идут от моего меча. И от моих глыб мускулов.

Конь смотрел спокойно и, как мне показалось, с иронией. Седло, понятно, на него садятся, а со стременем надо разобраться. Я слишком начитался в детстве жутких сцен, когда обезумевший конь волочит раненого седока, не успевшего выдернуть ногу из стремени, стесывает головой героя все камни, кочки, пни, а домой приволакивает только ногу в хорошо сохранившемся сапоге.

Впрочем, это стремя хоть и напоминает велосипедное, но намного проще. Когда-то я купил велосипед «Турист», восьмискоростной, гоночный, а раз так, то педали там оказались настолько хитрые, что я долго не мог понять, как туда вообще ногу вставить, а уж вытащить так и вовсе не пытался, проехал круг во дворике, упал, и уже лежа кое-как расцепил защелки. С той поры не пользовался, я ж не рвусь в профи, а здесь проще, те же педали, только пошире, вот даже пара продольных железок, чтобы не соскальзывали сапоги…

Я поочередно задрал подошвы, такие же подковки, со стременами полное сцепление. Кто-то позаботился экипировать меня вплоть до таких мелочей.

– Ладно, – сказал я и сам удивился, как мощно и властно прозвучал мой вообще-то блеющий голос, – ты мой конь! А я твой хозяин. А если и не хозяин, то всадник. Верно?

В моем голосе был металл, в то же время звучал хрипловато, как боевой рог, зовущий на битву. В нем я сам ощутил звериную мужскую силу, и, похоже, конь ощутил тоже. Он переступил с ноги на ногу, копыта хрустнули, как у подагрика, но потом я понял, что хрустнул камень, на который конь оперся копытом.

Взявшись за широкие ремни на его шее, я вдел ногу в стремя. Конь повернул голову и внимательно следил, как я сажусь. Раздраженный, не люблю, когда на меня смотрят, если делаю что-то впервые, я напрягся, с силой оттолкнулся от земли, одновременно дернув себя кверху.

Стремя качнулось в сторону, я едва не сверзился, раздираемый надвое, ударился грудью о седло, но все-таки с огромным усилием втащил себя наверх. Седло скрипнуло, я уловил запах свежей кожи. Да и упряжь пахнет так, словно ее только что сшили, приклепали эти железные бляшки, пустили золотую нить узора.

Конь снова переступил с копыта на копыто. Я сидел неподвижно, затем попробовал качнуться вправо, влево, откинулся назад. Да, удержаться на неподвижном коне все-таки можно. Туша подо мной качнулась, земля там, далеко внизу, поползла назад. Конские ноги двигались неспешно, я приободрился, сведенная судорогой спина наконец чуть расслабилась.

Дорога пошла, извиваясь как ползущая змейка, вверх по холму. По бокам ровно шелестели кудрявые деревья, красивые, чем-то знакомые, но я, дитя города, к стыду своему знаю только березу и елку, а все остальное – просто деревья. Впрочем, еще отличу пальмы, но здесь не березы, не елки, не пальмы. Да черт с ними, просто деревья. Варвару не обязательно знать ботанику.

Деревья расступились как широкий занавес. На стыке ровного изумрудно-зеленого поля и синего неба высился город, похожий на один исполинский замок. Во все стороны от его высокой крепостной стены шло ровное зеленое поле, не обезображенное ни оврагами, ни холмами, ровное, как бильярдный стол, обтянутый зеленым сукном.

Солнце медленно сползало к закату, подсвечивало здания и крыши со спины. Шпили горят оранжевым, я видел крохотные переходы, что протянулись от башенки к башенке, крыши темно-красные, явно черепица, стены из серого камня…

Конь пошел быстрее, тугие мышцы перекатывались под моими коленями. Конь был силен и свеж, словно только что проснулся, пофыркивал, остроконечные, как у эльфа, уши подрагивали, перехватывая все шорохи, а красиво вырезанные ноздри жадно раздувались.

### ГЛАВА 3

Город приближался, я уже мог рассмотреть во всех подробностях множество башенок, узорных крыш и в то же время охватывал главный замок одним взглядом, насколько позволяла крепостная стена.

Земля сухо гремела под конскими копытами. Ветер уже не свистел в ушах, овевал лицо ласково, трепал волосы. Ворота близились, массивные, в широких полосах тусклой бронзы.

Когда я начал придерживать коня, ворота натужно заскрипели. Створки раздвигались с неспешностью сытой перловицы. За воротами мне почудилась абсолютная тьма, но затем на незримой линии ворот появились цветные пятна, словно выступили из небытия.

Конь остановился как высеченный из скалы. Я выпрямился, плечи пошли в стороны, чуть отодвинулись, а грудь с треском выдалась вперед. Массивные грудные мышцы были тяжелые, как плиты из гранита, и широкие, как щиты. Я чувствовал, как в лучах заходящего солнца горят мои браслеты как на кистях, так и на бицепсах, а широкий обруч на лбу явно полыхает расплавленным металлом.

Цветные пятна, то ли знатные люди, то ли жрецы, словом, презренные – горожане, все в настолько пышных одеждах, тяжелых и вычурных, что я ощутил презрение и жалость к этим несчастным жертвам цивилизации. Старшина, бургомистр или кто он здесь, словом, мэр, выступил вперед, подпрыгнул, поскакал, церемонно помахал шляпой и лишь потом низко раскланялся:

– Мы рады видеть в нашем королевстве странствующего героя. Назови свое имя, отважный, и отдохни под нашим кровом.

Я вскинул в приветствии руку, краем глаза косясь на красивую игру мышц предплечья, а бицепсы – ну словно под кожей надули баскетбольный мяч. Голос мой грянул красиво и мужественно:

– Привет! Меня зовут… Странствующий Варвар… э-э… по имени Рагнармир. Да-да, Рагнармир. Я воспользуюсь вашим гостеприимством.

Конь мой фыркнул, пошел в ворота, заставив мэра отпрыгнуть, чтобы не попасть под копыта. Но я заметил, что все встречающие, как и сам мэр, приятно ошеломлены, словно я должен был послать их, а то и огреть плетью, а потом ввалиться с грязными сапогами в спальню правителя, рухнуть на устланное тончайшими покрывалами ложе и велеть его невинной дочери ублажать всю ночь.

Вообще-то, я варвар, мелькнула мысль. Ну ладно, пусть я буду культурный варвар. Нет, это чересчур, просто образованный. Культурный – уже не варвар, а образованный, так хоть трижды академик, все равно варвар от темени и до конских бабок, а то и вовсе до подков.

Из цветных пятен выдвинулся другой, высокий и худой мужчина в широком халате, до пят весь в звездах и кометах, на голове остроконечный колпак тоже в хвостатых звездах, глаза темные, цепкие, хотя лицо мучнисто-белое, как у вампира или сороконожки, всю жизнь пролежавшей под камнем и не видавшей солнца. Я не сразу понял, что он стар, как столетняя щука, на спине которой вырастает мох.

Он заговорил скрипучим старческим голосом:

– Приветствую, великий герой… конечно же, великий. Я великий маг королевства Будеррам. Зовут меня Тертуллиус. Позволь узнать, как ты прибыл сюда?

Я смутно удивился такому вопросу, пробормотал:

– Да какая-то женщина…

– Старая, молодая? – спросил великий маг чуть быстрее, чем следовало бы великому и немолодому человеку.

Я развел руками, заодно показывая мускулы и попутно любуясь ими сам:

– Скорее молодая, чем старая. Хотя на вид еще та дама… Но теперь тренажеры, то да се…

– Толстая или худая? Прошу вас, ответьте с той же скоростью, с какой владеете мечом! В чем одета?

Сбитый с толку, слишком уж все вокруг выказывают волнительность, я пояснил:

– Худющая, как облезлая кошка на помойке фонда благотворительности… Но грудь высока, а ноги растут прямо от зубов… А одета… гм… ну, что все носят у нас. То, что у нас идет на галстуки, а у них – на юбки.

Великий маг повернулся к другому, невысокому и молодому, в таком же халате и колпаке, что почтительно стоял за спиной и держал в руках толстую книгу:

– Ясно… Куцелий, найти и повесить!

Молодой маг повел бровью. В толпу метнулись сразу двое. Я, все еще удивляясь, что так легко понимаю чужой язык, поинтересовался:

– А может, не стоит так женщину?.. Это мне все можно, а у вас цивилизация, у вас права человека…

Старый маг сказал строго:

– Нам за державу обидно. И сохранять ее должны… от всяких. Ладно, великий герой! Лучшие люди сего славного града вышли приветствовать тебя, выказать почтение твоим подвигам… э-э… нынешним и будущим! Позволь пригласить тебя, великий варвар, на челе которого я зрю отчетливо знаки как великой доблести, так и великой, гм, мудрости… пригласить в замок на ужин к королеве!

Последние слова он провозгласил громко и возвышенно. Народ рухнул на колени, даже знатные люди преклонили одно колено, на ногах остались только великий маг Тертуллиус, его помощник Куцелий да еще самый старый житель города, который то ли был туг на оба уха, то ли страшился рассыпаться в пыль от неосторожного движения.

– К королеве? – переспросил я. Огляделся с высоты седла, внезапно вспомнил двух оборванцев. По спине побежали по-варварски крупные мурашки, чуть не сгинул, вспомнил их стремление не допустить до какой-то корчмы: – Да неловко как-то вот так сразу. Да и до ужина еще далековато… А где ваша корчма?

Я видел, как в наступившей тишине одни переглядываются, другие опускают очи долу, третьи злорадно скалят зубы. Старый маг вперил в меня острый взгляд. Я чувствовал, как мою толстую кожу, продубленную всеми ветрами, зноем и морозом, сверлит нечто, словно тифозный микроб размером с крупного муравья. Инстинктивно напряг мышцы, тело стало твердым, как ствол старого доброго дуба, а кожа натянулась и застыла упругим панцирем.

На лице старика отразилось разочарование. Грудь его опала, он показался еще старше, а голос прозвучал глухо:

– Кор… корчма?

– Ну да, – подтвердил я. – Стоит ли сразу к королеве? Надо дать ей время одеться. Или раздеться, не знаю ваши обычаи.

Старый маг внезапно метнул острый взор. Я еще не успел расслабить мышцы, по коже чиркнуло, как крылом летучей мыши, однако лицо мое оставалось, как у строителя коммунизма на старом плакате, и глаза мага погасли. Голос дрогнул и закачался как висячий мостик под сапогом варвара:

– Королева… м-м… в крайнем случае, королеву можно немного подождать. В зале ожидания вас развлекут танцовщицы…

Мне показалось, что в глазах второго мага, который помоложе, мелькнуло предостережение. Он все так же прижимал к груди толстенный фолиант, в луче света блеснул краешек позеленевшей медной крышки с выдавленными письменами. Его глаза следили за мной неотрывно и немигающе.

Я выпрямился горделиво, грудь моя стала шире и тверже Авзацких гор, на ней можно было выравнивать гвозди.

– Варвары не ждут, – изрек я. – Варвары – люди!

Лицо молодого мага оставалось бесстрастным, как погребальная маска, но старый маг всплеснул руками. С широких рукавов сорвались шипящие искры, образовали вокруг него широкий, быстро гаснущий круг.

– Она там, – сказал он осевшим голосом, бесцветным, как он сам, – … на окраине…

– На окраине? – удивился я. – Я думал, корчму ставят на перекрестках главных дорог.

Он повторил так же нехотя и с усилием:

– На окраине… С той стороны приходят неведомые… Ну, гномы, великаны, существа…

– Существа?

– Да. Странные. Наша цивилизация… вообще всякая цивилизация, как мы ее понимаем, кончается на той корчме. Как раз посередине. Лучше бы уж ей быть по эту или по ту сторону. Тогда бы понятно, как с нею… Тебе, доблестный герой, все же стоило бы в любом случае сперва посетить королевский замок! Такому герою там будут рады.

Я поколебался, все-таки у меня высшее образование, но, с другой стороны, всажен в такое великолепное тело с такими мускулами, что плевать даже на докторскую. При моих кулаках любой неприятный мне диспут так быстро оборвется в мою пользу, что любой умник согласится с некоторыми преимуществами варварства. Очень весомыми, кстати.

– Приду, – пообещал я, ибо герою, да еще варвару надлежит говорить коротко. – Но прежде – корчма!

Конь радостно ржанул, пошел бодрее. Судя по его хитрой морде, дорогу туда знает.


Небо горело и плавилось под тяжестью огромного багрового шара. Впятеро крупнее нашего солнца, оно продавливало быстро вскипающий голубой хрусталь небесного купола, как раскаленный утюг продавливал бы блистающую глыбу льда. Багровые потеки ползли широкими струями, поджигали далекий темный лес. Вершины уже вспыхнули алым, но громада леса выглядела темнее женского греха.

Дорога повела меня через город вдоль ряда аккуратных домов, красивых и ухоженных, к северным воротам. Там стражи выглядели помрачнее, оружия на них побольше, а сама стена была в оспинах от ударов таранами, тяжелых глыб из баллист и катапульт, в черных потеках застывшей смолы.

Стражам явно не хотелось отворять ворота, но посмотрели на меня, засопели, один вытащил, упираясь в скобы подошвами, длинный засов, другой навалился на створки ворот. Я сидел в седле надменный, как жаба после дождя, раздувал грудь пошире, а когда стало невтерпеж показать мышцы, закинул руку за голову и, вздувая мышцы предплечья и груди, поправил обруч, заодно любовно коснувшись рукояти меча.

За воротами дул холодный и злой ветер. Корчма возвышалась в двух полетах стрелы, я хорошо видел открытые ворота, туда въезжали на повозках и верхом. Из закопченной трубы поднимался ровными кольцами синий дым, на трубе виднелись темные комья, явно вороны, а на крыше пламенело нечто красное, как окровавленный клок мяса, даже шевелилось. Не сразу понял, что это освещенное багровыми лучами заходящего красного гиганта гнездо аиста с самим хозяином гнезда.

Навстречу мне двое горожан, явно супруги, одетые очень прилично, тащили волоком упирающегося подростка. Тот орал, ревел, размазывая слезы, жалко оглядывался на удаляющуюся корчму. Сзади шел третий, одежкой и ликом похожий на волокомого, злорадно пинал в задницу и приговаривал:

– Тебе ж сказала маменька… ы-ых!.. что в такое место приличным… ы-ых!.. нельзя, мать твою…

Родитель оглянулся в ужасе:

– Ромуальдик!.. Разве можно такие ужасные слова?.. Где ты услышал?

– Мимо корчмы проходил, – нашелся тот. Пнул младшего брата в зад, добавил злорадно: – И вот от него, дорогие мои родители!

– Ужас, – пролепетал потрясенный родитель. – Ужас! Такой приличный ребенок!.. Из хорошей семьи… и чтоб в корчму? Будто нет башни из слоновой кости, где ведутся неспешные беседы о форме ушей эльфов и значении аккордов лютни Сауроура!

Чадо, которому выкручивали руки, перестало реветь и брыкаться, волоклось уже суровое и насупленное. Ворот был разорван, открывая чересчур широкую для ребенка из приличной семьи грудь, под глазом растекался кровоподтек, что опять же говорило о мятежности духа, могущей привести либо на мостик пиратского корабля, либо на пост мэра города. Глаза блестели упорством, челюсти упорно сжаты.

Наши глаза на миг встретились. Я подмигнул, подросток просветлел, а все окружающее, напротив, померкло, скукожилось и стало серым, как пыль на мудрых книгах.


За воротами был широкий двор с колодцем посредине, длинным корытом и просторной коновязью под стенами приземистого сарая. Массивный ворот скрипел, цепь быстро наматывалась на бревно. Двое молодцев торопливо подхватывали широкую бадью, вода плескала им на ноги. Ее быстро выливали в корыто, цепь начинала освобожденно разматываться, унося бадью на дно колодца.

У коновязи с десяток коней, отроки суетятся, подвязывают к мордам сумки с овсом. Неспроста, мелькнуло у меня в голове. Можно бы отвести в ясли, покормить и напоить, пока хозяин насыщается… Но даже седел не снимают!

Я слез с коня, бросил поводья в лицо набежавшего подростка. Надеюсь, я правильно все сделал, так в американских фильмах бросают ключ от «Кадиллака».

Когда направился к крыльцу, дверь с треском распахнулась. Из красного, как горящая печь, зева вылетел в клубах дыма мелкий грязный человек, красиво растопырив руки и с диким воплем.

Вместо плавного полета, как я почему-то ожидал, он грохнулся о ступени и скатился кубарем, оставляя по всему крыльцу кровавые сопли и слюни. Я брезгливо обошел сторонкой. Дверь еще дрожала, ударившись о стенку.

В лицо шарахнул мощный запах жареного мяса с луком и чесноком, аромат тонкого вина и местного пива, а также запах немытых тел. Я шагнул в горячий воздух, красный от сполохов пламени, как от огромного очага, откуда багровые языки пытаются достать балки под сводом, так и от россыпей крупных, как валуны, рубиновых углей, светящихся изнутри, как драгоценные камни, что заполнили широкий, словно Темза, камин.

Рядом с камином расположился очаг из неотесанных глыб. Целые стволы дубов догорали там и на моих глазах рассыпались на пурпурные глыбы. Дальше вдоль стены тянулся ряд закопченных жаровен. Из чадящего пламени тяжелыми волнами расплавленной смолы тек запах подгорающего мяса. Свод тонул в туче дыма. Под дальней стеной на таких же полыхающих жаровнях тоже шипели и шкварчали широкие ломти мяса, я слышал пронзительное шипение, а на огромном вертеле над россыпью углей медленно поворачивали целого быка.

Грудь моя шумно и до треска ребер вздулась, с удовольствием вбирая этот горячий воздух, кровь сразу разогрелась до вскипания. В корчме гремел морской прибой человеческих голосов, прорезаемый только пьяными воплями, песнями, изредка звоном посуды. За широкими столами веселились крупные мужчины, одетые большей частью бедно, но я сразу заметил на их поясах дорогие ножи, некоторые сидели с широкими кожаными перевязями через плечо, а из-за спин выглядывали длинные рукояти непростых мечей.

За ближайшим от меня широким и длинным столом расположилась самая многочисленная компания. Среди них был даже эльф, но не тот, о форме ушей которых спорят эстеты, у него и уши не то порванные, не то обгрызенные, а сам с такой разбойничьей рожей и вороватыми глазами, что я невольно пробежал пальцами вдоль пояса, где обычно носят кошели.

С торца стола насыщались два гиганта, а пили едва ли не бочонками, утробно взревывали, утирались рукавами, пьяно братались, рычали один на другого, а из-под верхних губ выглядывали хоть и желтые, но длинные и острые клыки. Справа и слева мрачно тянули пиво угрюмые существа, челюсти выдвинуты вперед, как у немецких рыцарей, лбы не шире моего мизинца, под массивными надбровными уступами можно прятаться от дождя. Глубоко запавшие глаза горят ярко-красным, а лица покрыты серой шерстью, как у видавших виды горилл.

Я осматривался с оторопью, пока не напомнил себе, что это корчма варваров, а варвары не утруждают себя созданием высоких технологий: римские доспехи, как и половецкие малахаи, мощные пластинчатые луки персов или длинные кельтские мечи – это все захвачено в набегах, выменено на пленных патрициев, потому на оборванце в дырявых сапогах пояс с настоящими золотыми бляшками, а меч, что торчит из-за правого плеча, из лучшей дамасской стали.

### ГЛАВА 4

Пробравшись к столу со свободным местечком, я перенес ноги через лавку, сел, положив руки на столешницу и расставив локти. Напротив угрюмый бородач оторвался от кружки с пивом, его черные глаза уставились на меня с пьяной недоброжелательностью. Справа темной глыбой нависал над краем стола панцирный нечеловек, весь в роговых пластинках, только глаза как раскаленные уголья, с которых ветром смахнуло пепел, да красные вывернутые ноздри трепещут подобно щупальцам актинии на охоте. Перед ним исходил ароматным паром бараний бок с кашей, я сразу для себя назвал этого едока Собакевичем.

– Вы, надеюсь, – сказал я вежливо, но голос мой прогремел, как раскаты грома, – не против, что я сел к вам?

От стола шли мощные волны запахов жареного мяса, печеной птицы, рыбы, посреди задрал ноги зажаренный целиком на вертеле молодой олень. Из столовых приборов были только широкие медные кубки, ни дурацких тупых ножей, ни вилок, все можно хватать руками, и я, взвеселившись, тут же цапнул со стола могучего гуся, с хрустом отломил толстую ногу. Коричневая корочка трещала и ломалась, как мелкие льдинки, сладкий сок потек по пальцам, пятная стол.

Я с рычанием вгрызся в лапу, нежное мясо тает во рту, запах щекочет ноздри, но успевал подхватывать языком струи сока, что побежали до локтей, здесь это оценят как хорошие манеры.

Мои соседи справа и слева наблюдали в тупом молчании, потом я услышал вздох, за столами задвигались, послышался стук ножей, даже у магов они торчали из-за поясов, негромкое чавканье.

Нечеловек, который слева от бородача, шумно грыз огромную берцовую кость. Зубы как мельничьи жернова, костяные пластинки размером с крышки портсигаров, треск напоминал выстрелы из АКМ, красноватый мозг выбрызгивался узкими струйками, но длинный язык молниеносно подхватывал, не давая упасть на стол ни капле.

– Гр-р-р… – ответил он вместо проигнорировавшего меня бородача.

– Что? – переспросил я.

– Гр-р-р-р!..

– Э, не понял… – сказал я уже строже.

Он прожевал, выплюнул осколки костей на середину стола, острые, как наконечники стрел, прорычал:

– Садись… гр-р-р… да заказывай! Какое исчо приглашение?.. Только помалкивай сперва.

Я не успел спросить, почему надо помалкивать, когда везде говорят наперебой, поют, спорят, ругаются, как от двери донесся шум, крики, злая брань. Завсегдатаи ухватили за шиворот мелкого злобного человечка с крысиным лицом, кто-то съездил по харе, дюжие руки поволокли к дверям, пинком распахнули. Я успел увидеть, как от мощного пинка бедолага вылетел сизым голубем, вслед швырнули его шляпу и слетевший ботинок.

Тут же из клубов дыма и пара появилась удивительно красивая женщина с красными, как пламя, волосами, брезгливо вытерла тряпкой грязь, что осталась за выброшенным. Я удивился, что в корчме чисто, хотя народу много, но грязь занес только этот с неприятным лицом и раздраженными воплями.

– Что там?

– Да так… Один все рвется к нам, – ответил бородач хмуро. – Сколько ни выбрасывают, а он все лезет! Его петух лягнул в детстве, потому такой ушибленный. Еще три корчмы в городе, а ему надо только к нам!..

Я огляделся по сторонам. За столами пили, ели и орали песни герои, бродяги, контрабандисты, искатели приключений, бахвалились подвигами и сокровищами, пропивали вчистую, темные личности продавали карты с указанием следующего острова сокровищ, обещали указать кладовки Монтесумы и библиотеку Айвена Лютого.

Нечеловек взял другую кость, а бородач ответил за него с пьяной благожелательностью:

– Понятно почему?

– Не совсем, – признался я.

– Явился один шибко грамотный, – объяснил бородач. – Из тех, которые уверены, что только они едят сено, остальные – солому. Начал: слушай сюда, я научу правильному богу молиться. Себе, понятно. Ну его и… Все равно рвется сюды.

Я кивнул:

– Ага… Не, я ж варвар! Мне бы пограбить кого… да не человека, их ворье грабит, а сцивилизацию! Это если к примеру. На худой конец, культуру.

Он оживился, в глазах блеснул некоторый интерес:

– Это понятно. Культура всегда беднее.

Нечеловек прорычал:

– Витим! Что ты говоришь? Про культуру такие слова вообще говорить недопустимо. Про нее только: высокая, богатая, развитая, духовно обогащенная… Помнишь, кто-то сказал, что у племени тутси… ну, которые еще в пещерах, культура недостаточно высока, его тут же закидали камнями?.. То-то. Ладно, не забивай голову мужественному герою-варвару. Он только что прибыл, ему бы подвиги, а ты – культура! Видишь, его рука уже тянется к мечу…

Бородач, ничуть не обидевшись, усмехнулся в бороду:

– Прости, ты прав. Лады! Приветствуем тебя, доблестный и неустрашимый герой с железными мускулами. Меня зовут Витим Большая Чаша. А этого вот – Большеногий, хотя было бы правильнее – Большелапый. А ты кто?

– Варвар, – сообщил я с понятной гордостью. – Странствующий между мирами. По имени… по имени Рагнармир.

– Хорошее имя, – одобрил бородач, который Большая Чаша. – Простое, без выкрутасов. Что пьешь?

– Все, что горит, – сообщил я, – и что не горит тоже. Но я сам закажу. Ваша хозяйка… Черт! Какие у нее зеленые глаза!

Я ощутил, как на меня уставились глаза с обеих сторон стола, а он длиной с литовскую фамилию, вдоль которой можно смотреть, как на железнодорожное полотно, что уходит и уходит вдаль, нигде не кончаясь, а в далекой дымке рельсы вроде бы даже смыкаются. Пирующие даже перестали жевать, кружки с пивом опустились на стол.

Я уже ощутил, куда вонзятся их зубы, когти, шипы, ударят рога и шипастые хвосты, когда наконец бородач хмыкнул и сказал с благожелательным предостережением:

– Пить-есть заказывай, а про глаза… не знаю, не знаю. Лучше не рискуй.

– А что, обидится? – удивился я. – Да никакая жен–щина…

Он снизил голос до шепота:

– Это если женщина.

У меня вырвалось невольное:

– Ого! А кто она?

– Никто не знает. Видно только, что она… умная.

Я удивился:

– Ну и что?.. Ах да, женщина либо красивая, либо умная? Ну здесь, как я заметил, все женщины красивые.

Он кивнул:

– В том-то и дело. А эта… К тому же с нею что-то нечисто. Ее, говорят, видели сразу в разных местах! К тому же она хозяйка корчмы и в то же время хозяйка… не только, не только! Своими руками сложила вон ту башню, а потом и весь замок, сама построила крепость в городе, а уже потом засе–лила…

В окно за высокой городской стеной вздымалась к небу отвесная гора замка, вертикальные пики сторожевых башен. Даже отсюда чувствовалась нечеловеческая мощь строителей, сумевших укладывать целые скалы одна на одну, как пирожки, подгонять, стесывать неровности, так что громада замка выглядит как сплошная гранитная гора, созданная в первый день творения.

Я ощутил холодок на сердце. Уже трезвея, посмотрел в сторону стойки, от которой суетливо разбегались челядинцы. Хозяйка корчмы стояла с горделиво выпрямленной спиной, рыжие волосы красиво подсвечены сзади солнцем, хотя какое солнце в дымной корчме, зеленые глаза смотрят насмешливо…

По спине пробежала холодная ящерица. Зеленые глаза неуловимо быстро превратились в невинно-голубые, поблистали искорками, словно выбирая оттенки, затем пришла сплошная синева, густая и вызывающе яркая.

– Это еще не все, – пробормотал бородач, его странно черные глаза, совсем без зрачков, следили за женщиной с красными волосами, но вдруг уронил взор, поспешно потянулся за пивной кружкой.

Я поднял глаза на хозяйку корчмы. За стойкой ее не было, а в следующее мгновение она с неспешной грацией подходила к нашему столу, возникнув из синего дыма.

Ее внимательные глаза, ставшие почти лиловыми, заглянули мне, казалось, во внутренности. Красиво вырезанные губы изогнулись в улыбке, но в голосе звенело веселое предостережение:

– Добро пожаловать, герой!.. Но позволь сразу ма-а-ахонький совет…

Я поклонился:

– От такой женщины… да хоть чашу с ядом!

– Ты предпочтешь чашу с ядом, – сказала она уже без улыбки, – если заденешь моих гостей. Хоть тут драка не затихает, но, если явится наглец, вздумавший устанавливать свои порядки, ему никто не позавидует. Здесь нет, естественно, равных тебе героев, но все вместе они перевернут мир без особой натуги! И нет бога или героя, который бы выстоял… Словом, отдыхай, но, если хочешь присоединиться к разговору, сперва послушай, о чем говорят. А теперь, что предпочитаешь? Есть пиво, хмельной мед, эль, сагаска, энсуки…

Я вскинул обе ладони:

– Сдаюсь! Мне – пива. А сорт… На ваш выбор. Или что посоветует этот лохматый.

По ее смеющимся глазам понял, что тон взял верный. А бородач Витим сказал повеселевшим голосом:

– Ты угадал, я по пиву здесь первый. Тогда еще по темному артанскому всем! А новичку и кубок вина из Куявии.

Когда хозяйка исчезла, я сказал, глядя ей вслед:

– Фу, как гора с плеч. Красивая, но почему у меня мурашки по спине размером с черепах?..

– Красота – страшная сила, – сообщил бородатый. – Верно, Большеног?

По проходу между столами, задевая сидящих, тихохонько прошел согнутый человек в темном плаще, капюшон надвинут на глаза, прошел к соседнему столу со свободным стулом, смиренно сел и подозвал отрока. Я сидел близко, но посетитель заказывал шепотом, я только и успел услышать что-то про славянскую медовуху, тут же три чудища с той стороны стола прервали злую перебранку, уставились подозрительными глазками, у одного их оказалось три, один зарычал, у другого ногти на глазах превратились в длинные, как ножи, когти, а третий протянул через стол невообразимо длинную волосатую лапу:

– Гр-р-р-р!.. Мер-р-р-рзавец!..

С нашего стола, опрокинув лавки с завопившим бородачом, вскочили Большеног и Витим. Новоприбывшего ухватили мощными дланями, мигом сорвав плащ и капюшон. Я только на миг успел увидеть все того же озлобленного мужичонку с крысиным лицом, тут же кулак размером с его голову с чмоканьем влип в его лицо, я видел только мохнатые и чешуйчатые спины Большенога и Витима, у Большенога в щелях между пластинками в районе лопаток пробивались, как у ангелочка, крылышки. Правда, темные, и не в перьях, а кожистые, с тонкой просвечивающейся пленкой.

Несчастного уволокли к дверям, на ходу пиная ногами. Витим, ругаясь, как варвар, поднял лавку и плюхнулся всем весом, раздраженный почище футбольного болельщика на концерте Рихтера.

Я сидел так, что уголками глаз наблюдал за столами справа и слева, но, когда за соседним столом на одного человека стало больше, я только протер глаза, посмотрел на кубок с вином. Глюки, за тем столом беседа идет так, словно все пьют уже суток трое.

Над головой качнулся воздух, волосы растрепало. За соседним столом мужик успел пригнуться. Табуретка грохнулась о стену. Обломки посыпались на пол, на стол к нам упала щепка. Бородач, не отрывая толстых губ от кружки с пивом, щелчком сбросил ее на пол, кивнул:

– Зря это…

– Что? – поинтересовался я.

За три стола отсюда человек пять лупили друг друга табуретками, стульями, бодались, лягались, хвостались. Стоял треск, я слышал бухающие удары, чавк, хлопанье и сиплое дыхание, что обрывалось резко, будто кулак… или шипастый хвост вышибал все внутренности.

– Стулья, – сказал Витим презрительно. – А то и вовсе – креслы! Тьфу!.. То ли дело – лавка. Старая добрая лавка. Ее и не поднять такому хиляку… вишь, стулом размахался, ерой?.. Зато уж если поднимешь, то как пойдешь махать, как пойдешь…

Лицо его стало мечтательным, глаза умильно закатились под лоб. Я невольно пощупал лавку, на которой сидел: добротная, дубовая, на тяжелых колодах вместо ножек, а в длину для полдюжины широких мужчин. Если такой махнуть по корчме…

Неуловимо быстрое движение привлекло мое внимание. За столиком слева народу уже оказалось вдвое больше. Черт, неужели это чертово пиво что-то делает с моими глазами? Один из прибывших еще не успел снять плащ, на пол сбегала вода, а когда откинул на спину капюшон, я увидел веселое и злое лицо, рыжеватые волосы. Прибывший плотоядно потер ладони. На столе тут же появился узкогорлый кувшин.

Витим, поймав мой взгляд, сказал вполголоса:

– Иные так спешат в корчму, что прямо сразу из своих нор… Ну, кто с высоких гор, кто из леса, кто из песков! Наловчились, прыгуны чертовы…

Я все с тревогой посматривал на жадно пожирающего сушеную рыбу прыгуна. Быстрые хищные пальцы драли чешую так, что та летела серебристыми блесками как конфетти из хлопушки. В чаше пузыристая пена как поднялась пышной шапкой, так и застыла в ожидании.

– Как сразу?

– Да так вот. Минуя порог. И даже не зрят на красивый город, что обижает хозяйку корчмы. Она ж не только здесь хозяйка! Старается, украшает город, а им все по… гм… словом, нажраться бы поскорее да в морду, да в рыло!

За столом заорали, я услышал мощный звон, с которым столкнулись исполинские кубки, размером с те, которые вручают что-то поднявшим, где-то пробежавшим или куда-то прыгнувшим.

От двери снова был шум, возмущенный крик. Я видел, как кому-то надавали по шее, вытолкали. Похоже, это прорывался все тот же, самый умный и замечательный, который хотел, чтобы в корчме жили по его правилам. А может, и другой, ведь, как известно, это доброе и разумное надо сеять, а потом еще и окучивать… знать бы, что это такое, а вот дурни и без всякого окучивания как из-под земли прут целыми толпами.

За столом слева, куда явился, минуя городские врата, рыжий, пили и спорили странствующего вида не то дервиши, не то… словом, суфии. У одного на выцветшем плаще уцелело изображение хищных крыльев, у другого – странного животного, смутно знакомого, но настолько все стерлось, что я только подумал, что оба не то из разных философских школ, либо с разных континентов.

Мне показалось, что увлеченно философствуют о законах мироздания, но когда один вдруг вскипев: «Ах, на трех слонах?», вскочил и так умело попал кулаком в челюсть оппоненту, посмевшему придерживаться устаревшей теории черепахистости, что я засомневался в его природном философском даре.

Второй отшатнулся от удара, глаза его налились кровью, как у лося весной, он утробно взревел и, если бы третий не удержал стол, опрокинул бы на слониста. Я сжался в комок, дрались люто, свирепо, кровь брызгала алыми струями, слышались чавкающие удары, буханье, треск костей, а потом как-то разом остановились, люто глядя друг на друга все еще бешеными глазами. Один сказал сдавленным от ярости голосом:

– Впрочем… переход на личности – это не самый подходящий аргумент…

Кровь перестала хлестать из перебитого носа, только срывалась с подбородка багровыми тягучими каплями, а волосы на груди стали рыжими от крови. Второй облизал окровавленные костяшки пальцев, там свисали красные лохмотья сорванной кожи размером с крылья летучей мыши:

– Согласен… Прошу меня простить, это я начал…

Ссадины мгновенно исчезли под натиском молодой розовой кожи. У его противника распухший нос с торчащими наружу окровавленными хрящами принял благородный греческий вид, а пятна крови бесследно испарились.

– Нет-нет, – возразил первый, его грудь тяжело вздымалась, – вы только ответили, это я допустил недостойный выпад!

Порванный плащ… уже целый, красиво ниспадал с его плеч, на нем появились и заблестели золотые пуговицы, явно оборванные еще в прошлых дискуссиях о Высоком.

– В ответ на мое… – покачал головой второй философ, – не совсем корректное замечание… Прошу меня простить и позвольте мне самому налить вам…

– Что вы, что вы, да как можно! Позвольте лучше я!

– Позвольте вам не позволить…

Третий откинулся на спинку кресла и насмешливо наблюдал, как рыжий и второй, какого-то кенгурячьего оттенка, с поклонами наливают друг другу в кубки, из которых пристало бы поить коней, а не философов. Впрочем, странствующие могут пить, как верблюды, про запас. От их столика теперь несло свежим воздухом, как бывает после короткой летней грозы, а оба философа выглядели поздоровевшими и посвежевшими.

Витим горестно вздохнул:

– Все бы споры так разрешались!

– Магия? – спросил я тихонько.

– Да, – ответил он так же тихо. – Самая высокая магия – суметь сказать: «Простите, я был не прав!»

Большеног проговорил тоскливо:

– Да, это заклятие сразу обезоруживает противника и лечит раны… Но как немногие могут выговорить…

В углу рассвирепевший молодой мужик разбойничьего вида прижал к стене другого и яростно лупил. Я слышал только глухие удары. Избиваемый что-то вопил, что и он тоже, что его не так поняли, что он из своих, только немножко другой.

Витим, уловив мой взгляд, буркнул равнодушно:

– Да это тот… ну, который ненавидит, лупит чересчур хороброго… Не отвлекайся, не отвлекайся! Так, говоришь, звали на королевскую службу?

Я насторожился:

– Разве я такое говорил?

Бородач отмахнулся:

– Нет, но это же понятно. Посмотри на себя! Тебе в самый раз стать во главе королевских войск. Будешь мечом и щитом от натиска варварских орд. Потом, понятно, переворот, ты режешь местного короля в постели, как барана, берешь власть в свои руки.

Я поморщился:

– Почему так?

– А так всегда делается, – объяснил он. – Думаешь, местный король родился здесь? Нет, он однажды въехал в ворота этого града на большом белом жеребце. За его плечами была рукоять длинного двуручного меча, на луке седла с одной стороны свисал мощный составной лук, колчан со стрелами и тула с запасными тетивами и наконечниками, а с другой – боевой топор, пара дротиков и швыряльные ножи…

### ГЛАВА 5

Кто-то похлопал меня по колену. Я скосил глаза вниз, но вместо страшной рожи гнома наткнулся на совсем жуткую морду огромной рыжей собаки с печально повисшими ушами. Она неотрывно смотрела на кость с остатками мяса в моей руке, потом с усилием перевела тяжелый, как двухпудовая гиря взор на меня. Ее толстая когтистая лапа поднялась, снова похлопала по колену.

– Ах да, – спохватился я, – заплати налоги и спи спокойно… Держи!

Она схватила кость, та сразу хрустнула и брызнула в мощных челюстях. Глаза собаки чуть потеплели, она даже вильнула толстым, как обрезок колбасы, обрубком хвоста и умчалась, подсвеченная красным огнем жаровен.

Других собак не было, что мне показалось странным, ведь в корчме даже удалые песни не заглушали мощный чавк работающих челюстей, а кости с остатками мяса сыпались под стол, как майские хрущи в теплый вечер.

Бородач перехватил мой взгляд:

– Здесь только одна собака. Хозяйки!

– Мысли читаешь, что ли? – спросил я с неудовольст–вием.

– Могу, – сообщил бородач усмешливо. – Только зачем трудиться? На твоем медном лбу, дружище, все крупными буквами! Даже не буквами, их еще знать надо, а пиктограммами.

– Ого, – сказал я. – Ну, если для тебя буквы в диковину, а только пиктограммы… Ладно, не будем ссориться. Мне здесь нравится и вовсе не хочется, чтоб как этого…


…Они пили, орали песни, звучно шлепали широкими, как лопасти весел, ладонями по спинам друг друга. Не глядя, я мог по звуку определить, когда шлепают по выделанной коже тура, когда по миланской кольчуге, когда по голой потной спине, тогда шлепок особенно смачный, сочный.

Краем глаза я видел скользнувшую в приоткрытую дверь женскую фигуру. Не оглядываясь, женщина быстро пошла между столами, словно зная здесь все и заранее выбрав место. Я бы не обратил на нее внимания, тем более что широкий длинный плащ скрывал ее фигуру и лицо, капюшон надвинут так низко, что она явно видит только пол под ногами, но женщины в корчме вроде бы в редкость, и я не спускал с нее глаз, потом по спине пробежали гадкие мурашки.

За этой женщиной тянулась цепь грязных следов. Изумленный, я оглянулся, но пол был чист, как бывает чист паркет, ежесекундно натираемый сотнями подошв, грязные же следы остаются только за этой женщиной!

Она смиренно села через три стола от нашего. Я видел – гуляки напротив обратили на нее внимание, один растянул губы в благодушной улыбке, что-то сказал, явно спрашивал, что ей налить или заказать. Женщина покачала головой. Гуляки переглянулись, один вскинул брови, повторил вопрос громче. Женщина все ниже опускала голову, пряча лицо.

Уже все гуляки за тем столом смотрели на нее серьезно и вопрошающе. Лица посерьезнели. Я услышал, как один сказал достаточно громко, что в корчме даже глухие и немые могут разговаривать, здесь никакие заклятия… Дальше я не расслышал, но гуляки стали переглядываться, посерьезнели.

Женщина, прижатая к стене, шепотом произнесла заказ, так я понял, потому что слов не расслышал в гаме и песнях, а тут еще над головой пролетел табурет, брошенный мощно, но неприцельно.

Гуляки отпрыгнули, кто-то с бранью выскочил из-за стола, опрокинув лавку с остальными. Изо рта женщины на стол плюхались толстые жабы, ящерицы, пауки, разбегались по столешнице, забирались в тарелки с мясом и кашей.

Кто-то, опомнившись, ухватил женщину за ворот. Капюшон упал на плечи, я увидел бледное желчное лицо крысомордого. Глаза у него сидели у переносицы так близко, что даже мне засвербило выбить их одним пальцем.

Бородач повернулся, толстая шея побагровела от усилий, скручиваясь, проследил за моим взглядом. Крысомордого шумно тащили к выходу. На этот раз за шиворот держал лесной человек, мохнатый, как медведь, и длиннорукий, как горилла. Следом шли два хохочущих гнома и срывали с крысомордого остатки женской одежды. Крысомордый вопил, гном подпрыгивал и потрясал париком с длинными роскошными волосами.

– Извените, – кричал крысомордый, – извените, но вы сами меня обозвали!..

Бородач скривился, будто хватил уксуса:

– У этой дряни совсем нет мужского достоинства. Выбросили бы меня – разве пришел бы еще? А этому плюй в глаза…

Перед лесным человеком с его жертвой хохочущие гуляки услужливо распахнули дверь. Он поставил крысомордого на ноги, волосатая нога замедленно пошла назад, затем звучно хлопнуло, будто широкой лопатой со всего размаха ударили по мокрой глине. В раскрытой двери на миг мелькнуло стыдно белое тело, растопыренные ноги, донесся удаляющийся истошный визг.

Дверь со смехом и шуточками захлопнули, разряженные гуляки хлопали по плечами лесного, обнимались, восторгались мощным ударом – даже мощнее, чем в прошлый раз! – тащили за свой стол выпить и побахвалиться победами в бою, воровстве и поединках с бабами.


Запах жареного мяса кружил голову. Я чувствовал, как горячая кровь с шумом течет по венам, бурлит на сгибах, прошибает плотины в черепе. Челюсти перемалывали жареное мясо, во рту начался пожар, я спешно заливал холодным пенистым пивом, а пиво требовало вдогонку соленой рыбы, а также круто посоленного и посыпанного перцем мяса. Передо мной рос забор из костей, а когда меня похлопали по колену, я уже не глядя бросил этому чудищу кости, они с жутким хрустом исчезли в страшной, красной как вход в адскую печь, пасти.

Когда пес убегал, я видел, что по его пути исчезают все кости под столами на длину рыцарского копья.

Дверь распахнулась, на пороге на фоне крупных звезд возник силуэт крепко сбитого человека. Он шагнул вперед, свет факелов пал на его лицо и фигуру, а дверь со стуком захлопнулась за его спиной. Это был совсем еще молодой воин с решительным лицом, почти подросток. Побитые доспехи топорщились, как плавники рыбы, на плече темнели коричневые пятна засохшей крови. Пальцы правой руки перебирали рукояти двух швыряльных ножей на поясе, а правой прижимал к груди широкую чашу желтого цвета.

На него оглядывались с интересом, а он деревянными шагами, пошатываясь от усталости, прошагал к столу, за которым спорили философы, он отгреб блюда и чаши, проливая красное вино на дубовую поверхность, золотая чаша бухнулась широким основанием перед мудрецами.

Мне показалось, что она доверху заполнена пельменями. Рыжий мудрец потянулся к чаше носом, принюхался, отпрянул. В глазах было отвращение. Второй, который постарше, потянул носом, крылья ноздрей подрагивали, с интересом поковырялся в чаше указательным пальцем. В глазах было насмешливое любопытство. Спросил замедленно:

– Так-так… И что это?

Воин переступил с ноги на ногу. Голос был серым от усталости:

– Но вы же сами…

– Что?

– Ну, я слышал… Диспут про ухи… Эти, которые у эльфов. Я, правда, не понял, какие эльфы нужны, горные или лесные, но на всякий случай побывал везде, а на обратном пути заглянул еще и к озерным…

Мудрецы переглянулись. Рыжий с брезгливостью отвел взор от чаши. Масса, которую я принял сперва за покрытые нежною шерсткой пельмени, медленно проседала, утопая в мутной жидкости, где виднелись как алые струи, так и водянисто-зеленые и даже голубоватые.

– Вот так нас понимает простой народ, – вздохнул старший. – А вы говорите, нести философию в массы… Да ты садись, герой, садись! Ты сделал все правильно… в меру своего понимания. Налейте ему!.. И побольше мяса. Говяжьего или свинины, такие не могут без пожирания плоти себе подобных.

Второй философ, помоложе и задорно рыжеволосый, все еще не отрывал колеблющегося взора от чаши:

– Да-да, как вы правы! Как глубоко правы. Идея, брошенная в массы… Какая приземленность! Какое примитивное истолкование сложнейших иносказаний!.. Кстати, раз уж уши все равно здесь, не сопоставить ли ушные раковины лесных эльфов и горных… так сказать, приложив одно к другому?

Первый отшатнулся, на лице отразилось неподдельное отвращение:

– Как вы можете?.. Такой вульгаризм… Такая профанация… Я просто не подберу слов! Мы ведь сложнейшайшие истины вызнаем духовными изысканиями, внутренним взором проникая… да-да, проникая!.. А вы, вместо изысканного теоретического обоснования, вот так просто сложить ухи – все? Значит, теоретики этому миру не нужны, если можно вот так…

Воин, приглашенный несколько необычно, присел за их столик, перед ним поставили деревянное блюдо с ломтями жареного мяса. Он ухватил дрожащими от голода пальцами, но почтительный взор не отрывался от философов-логиков, где, как во всяком строго логическом споре, пошел процесс, именуемый «слово за слово», оба раскраснелись, вскипели, наконец старший, выведенный неверными логическими построениями более молодого коллеги, без замаха хрястнул ему в лоб некрупным, но крепким, как обух топора, кулаком.

Звук был такой, словно ударили в чугунный котел. Молодой вытаращил глаза, но его кулаки уже сами по себе обрушили град ударов на оппонента. Тот быстрыми движениями раскачивался из стороны в сторону, принимая удары на локти, плечи, блокировал предплечьем, а его рифленые кастеты кулаков стремительно выстреливались навстречу, часто пробивая оборону рыжего. Я слышал сиплое прерывистое дыхание, стук костей по костям, шлепки, с которыми падающие с высокой горы валуны падают то в сырую глину, то на твердую землю.

Я прижался к столу, почти лег на свое блюдо. Философы в поисках истины иногда задевали мою спину, завтра будут кровоподтеки размером с это блюдо, терпеливо выжидал, но сзади шло скрупулезное уточнение точек зрения, бородач и Большеног обнялись и затянули хриплую песню каждый на своем языке. Мясо под носом пахло одуряюще, корочка лопнула, капелька сока брызнула мне на кончик носа. Приятно обожгла. Я ухватил зубами, начал есть, как коза траву, не отрывая головы от стола, как вдруг сзади внезапно утихло.

Я осторожно повернул голову, не выпуская изо рта куска мяса. Старший философ замер с кулаком в замахе, в красных горящих адским огнем глазах посветлело, затем они стали небесно-голубыми и чистыми. Длинные, как у вепря, клыки начали укорачиваться, шерсть с лица осыпалась, открывая мудрое, усталое от мыслей, слегка скорбное лицо.

– Э-э… что это мы? – спросил он неверящим голосом. – Похоже, опять несколько отвлеклись в сторону?

Младший облизал разбитые в кровь губы, толстые, как жареные ляжки кабана на блюде, вздрогнул, когти на пальцах стыдливо укоротились до ногтей. Правда, толстых и крепких с виду, как спины галапагосских черепах.

– Да, – ответил он несколько колеблющимся голосом. – Мы ведь в поисках истины… А в поисках истины человеку свойственно ушибаться… Уф… Иногда очень сильно…

– Как хорошо, что с нами… уф-уф… этого… не случается…

– Да-да, – подтвердил младший с облегчением, – мы ж из старой школы строгой логики… А в логике умелые логические построения, слово за слово, всегда приводят к истине… Пусть даже весьма тернистой…

Старший скромно улыбнулся, в его руках уже оказалось куриное крылышко, и он его деликатно обкусывал по краям, оттопырив мизинцы и демонстрируя безукоризненные манеры. Возраст, а с ним и явная толстокожесть в поисках истины сказались в том, что пальцы не дрожали, а смаковали умело зажаренное крыло с явным удовольствием.

### ГЛАВА 6

Мои глаза упрямо поворачивались влево. Чтобы не окосеть окончательно, я наконец развернулся, бросил взгляд на дальний столик, где сидели две женщины. Молодые, красивые, с развитыми фигурами. Одеждой им служило нечто очень похожее на доспехи хоккеистов, одетые на голое, очень женственное тело.

Бородач Витим гыгыкнул, я с неудовольствием повернулся. Его черные глаза насмешливо щурились:

– Ну как, герой?.. Птицы твоей стаи.

– Герои стаями не ходят, – ответил я с достоинством. – Они… тоже здесь… э-э… оттягиваются?

Он задумался, покатые плечи сдвинулись с неспешностью движения звезд.

– Пока непонятно. То ли в самом деле, то ли поглазеть на здешних… Здесь у нас разные! Даже очень разные. Не все ворье, не все… Колдуны, маги и принцы косяками ходят. Но сам Творец не различит, кто из них кто.

Большеног грубо пробасил:

– Да и не всегда пришедший принцем уходит… энтим же принцем.

– Как это? – спросил я невольно.

– Да так… Смотришь, явились разбойники, пьют ну совсем как славяне… ну, понятно, как пьют!.. А после пьянки расходятся либо совсем трезвыми магами, либо принцами. А то и вовсе черт-те чем. Как и эти женщины…

Он внезапно умолк, голова его втянулась в плечи, а спина чуть сгорбилась. Первый пил тоже молча. Я повернулся, взглянул на женщин. Мне почудилось или нет, но на кратчайший миг сквозь облик одной из них словно бы проглянул мужчина со злым лицом и глубоко запавшими глазами. Видение тут же исчезло, женщина зазывно смеялась, показывая белые мелкие зубки и алый зовущий рот. Ее доспехи, не крупнее моего кулака, неведомыми путями держались на сочном нежном теле, скрепленные тонкими ремешками из сыромятной кожи, что только подчеркивало шелковистость кожи и ее уязвимость.

Я зябко повел плечами, начиная чувствовать, что в этой атмосфере безудержной пьянки, веселья, песен, ора идет и своя тайная жизнь, а жаркий воздух пропитан не только зовущим запахом жареного мяса и печеной рыбы, но и магией, у пола струятся потоки черной злобы и коварства, под невидимыми в клубах пара и дыма балками плавают возвышенные мечты суфиев, иногда по корчме проносится энергетический заряд вспыхнувшего спора.

Слегка насытившись, я уже начал ощущать некое шевеление не только внизу, но и в голове, крови теперь хватает на все с избытком, даже думать можно, довольно взрыгнул, поинтересовался:

– Слышь ты, лохматый… Как вообще-то я сюда попал?

Бородатый посмотрел искоса, он беседовал с другим, тоже бородатым, но степенным, пожившим, неспешным и благодушным, как бывает благодушен человек, много повидавший, разочарованный в человечестве, но не в отдельных людях.

– Вообще-то, меня зовут Большая Чаша, – напомнил он. – Если хочешь поссориться, только скажи. Даже мигни. Сразу получишь в лоб так, что твои эльфячьи ухи отпадут.

Я пощупал уши, вроде бы все те же, ответил мирно:

– Да нет, я не хочу ссориться. Я варвар среди тех, кто встречал у ворот города, но среди этого… гм… люда я беленькая овечка. И пушистая. А логик из меня, как вижу, вовсе ни в дугу, ни в феодальную армию. Просто мне в самом деле хочется знать…

Его панцирный собеседник, похожий не то на кистеперую рыбу, не то на динозавра, сказал мирным ангельским голосочком:

– Витим, ты ж видишь, ему хочется знать! Уже почти человек. Скажи ему. Он же сюда пришел, а не в замок.

– В замок еще пойду, – предупредил я. – Я им дал время, так сказать, ковры постелить. Да и показалось, что в корчме всегда больше знают, что на свете творится.

Они переглянулись, я уловил на их лицах сдержанное одобрение. Бородач, который Большая Чаша, сказал, морщась:

– Всегда найдется какой-нибудь дурак или любопытный, что играет с запрещенными заклинаниями. Ну и откроет ворота в другой мир, другие измерения… Но есть и колдуны, что нарочито вытягивают определенных людей из вашей эпохи.

– Каких людей?

– Определенных, – повторил Витим со странной ноткой в голосе, которую я не смог сразу понять. – Сперва косяком шли ветераны корейской войны. Американцы, естественно. Потом хлынули герои вьетнамской войны. Ну, те самые, которым после войны делать стало нечего. Как водится, разочарованные во всем, зато умеющие владеть всеми видами оружия, обученные выживанию… Ну, понятно. Потом что-то произошло в другом месте, как саранча хлынули так называемые «афганцы». Наконец появились и совсем новые, прямо с чеченской…

Я обвел мутным взором стол, оба жрут что-то вяло, интеллигентность не позволяет хапать как все люди, поинтересовался грозно:

– А зачем нас вызывают?

Большая Чаша удивился:

– Конечно же, для свершения подвигов!

– Каких?

– Героических, естественно. Которых здесь никто и никогда… Судьбы трех миров повиснут на лезвии твоего меча! А также королевств, царств, империй, Добра и Зла, а то и всей Вселенной. Надо будет, естественно, пройти через земли, где уже царствует Зло, потом через земли, где оно давно царствует, а потом что-то добыть и вынести из земель, где Зло вовсе родилось и где каждый камешек – Зло.

Он почесал в затылке. Большеног, у которого лба вовсе не видать, а красные вывернутые ноздри на полморды, пробормотал:

– В старых записях говорится о герое, который гораздо раньше этих… корейцев, вьетнамцев, афганцев. Он и протоптал сюда дорогу!.. Отважный был мерзавец.

– Это знаменитый Сухов? – спросил почтительно бородач. – Тьфу, Гусев?

Большеног жутко раздвинул пасть в улыбке, не приведи небо увидеть, как это чудовище смеется, так улыбаются давним и не совсем приличным воспоминаниям:

– Да. Товарищ Гусев! Это он после окончания гражданской войны… была в том мире такая, не мог найти себе дела в мирной жизни, заскучал, пытался то завоевывать королевство Афганистан, то освобождал Индию, а потом явился сюда… Переворот устроил, революцией называл, массу кровавых непотребств… э-э… побоищ учинил… Ну, он в них как рыба в воде, напереворотил и улетел, а нам после такого скучающего героя пришлось расхлебывать до-о-до-о-лго… И все же был настоящий герой! Как сейчас вижу его лицо в оспинах, слышу зовущий в бой голос… Он еще, помню, мать какую-то поминал! Видать, сильное заклятие, раз ему помогало. Знатоки говорят, что призывал Мать-сыру землю. Это потом косяком пошли стада бледных… несмотря на все их мускулы, и героями-то язык не поворачивается… не осталось ни облика, ни имени! А то был герой… Ах да, о чем мы?

Витим нахнюпился над кружкой, хмурый и ненастный, внезапно брякнул:

– А иногда сдается мне… ну вот так берет и сдается… как туз из колоды… что забрасывают их сюда с оч-ч-ч-ч-ч-ченно далекой целью.

– Какой? – спросил Большеног.

– Не знаю, – ответил Витим, бычась. – Но чую!.. Я ж не логик тебе какой, у артистических натур чуйства главнее!.. И вот эти чуйства мне подсказывают… Неспроста, неспроста…

Большеног поморщился:

– Тебе везде эти протоколы мерещатся. Герои сами прут, заманивать не надо.

Я сказал насмешливо:

– Мне показалось, что здесь героям не очень-то рады.

Бородач сидел понурый, я уже ждал горючей слезы по их угасающей сцивилизации, они все почему-то либо гниют, либо угасают и терпят катастрофы, но он пересилил себя – как же, еще один кувшин полон до половины! – ответил с пьяной обстоятельностью:

– Как вам сказать… Подвиги – это даже в чем-то и как-то прекрасно. Но количество Зла прямо пропорционально героизму. Проще говоря, чем больше героев, тем больше на наших благословенных землях нечисти. Словом, Зла. Когда однажды сюда почти перестали рушиться герои, что-то связанное у вас с новой волной, то, как ни странно, и нечисть как-то приуныла, сбляд… сблед… сбледнелась! Сбледнельничалась и почти растаяла. Все были веселы, сыты, распевали песни… Потому, как только из вашего мира к нам сваливается новый герой, мы все понимаем: где-то горят города и села, гнусная нечисть обижает людей, грабит их винные подвалы, бесчестит женщин, ворует курей… ну пусть кур, делает землю мертвой. Потому мы не столько горим жаждой очистить наш мир от нечисти с помощью героев, как заткнуть все дыры в ваш.

Крепкое вино вошло наконец в кровь, я чувствовал себя слегка захмелевшим, во всем теле мышцы отдыхали. Я спросил с интересом, все еще чувствуя себя как на спектакле, где если кого и будут бить, то не меня. А если и меня, то не всерьез:

– А что они выполняют… эти герои?

Бородач к моему удивлению задумался, развел руками:

– Честно говоря, не упомню. Все их походы, приключения, опасности… одинаковые, как листья в лесу. Все с мечом в руке супротив Тьмы и Хаоса… да-да, это умному смешно, но ведь каждый в меру своей развитости, верно?.. Зачем-то для этого все провожают юную и прекрасную дочь князя, принцессу или, на худой конец, юную пастушку, которая на самом деле законная наследница великой империи… – он зевнул, смутился, продолжал: – Простите… Да не тебе, это Большеногу. Понимаю, баб-с для пикантности. Чтоб, значит, ночевали в лесу под одним плащом, то да се… Не все же одни схватки на мечах… А так схватка – под плащ, схватка – под плащ, схватка – под плащ…

Я вскинул брови:

– А зачем под плащ?

Он посмотрел на меня как на идиота, а Большеног, эта чертова обезьяна все знает, промычал:

– У нас еще остались женщины, что просят погасить свет.

– Только в отсталых селениях, – возразил Витим. – Словом, к концу подвига герой приводит эту принцессу к… гм… цели. Так они, герои энти, борются с Хаосом и Тьмой, попирают Вселенское Зло, Извечную Тьму, Сатану и так далее.

Он умолк, глаза прикипели к красной струйке, что поочередно падала в их пивные кружки. На обе бадьи вина не хватит, по кувшину зримо, а Большеног хоть и друг, но когда касаемо вина, особенно хорошего, то лучше за ним в оба, как-то надежнее.

У Большенога вырвался печальный вздох, мохнатые пальцы потрясли кувшин вверх дном. Сорвалась толстая, как виноградина, капля, он подхватил ее языком, а кувшин загремел под стол. Темно-красное вино в чашах пенилось, как –горячая, только что пролитая кровь. Витим с жадностью сунулся рылом, зачмокал довольно, Большеног тоже плямкал и довольно отдувался.

Я сказал озадаченно:

– Ни хрена себе борьба с Хаосом! Схватка – под плащ, схватка – под плащ… Это ж никаких плащей не напасешься, издерешь шпорами.

– А ты снимай сапоги, – посоветовал бородач.

– Герой в походе спит, не снимая сапог и не меняя портянок, – ответил я горделиво красивым мужественным голосом. – А что, если… ну, не такое стандартное?

Витим чуть приподнял морду от чаши, борода и усы слиплись и стали темно-красными, губы блестели, а язык ерзал, отлавливая даже молекулы. Дыхание его было все еще неровным, а когда восстановилось, он снова припал к чаше. Я видел, как его широкое лицо погружалось в чашу, но вино почему-то не выплескивалось.

Большеног, тоже со слипшейся шерстью на морде, отдышался, прорычал:

– А зачем тебе нестандартное? Все просто, накатано… Вон там на горизонте, если посмотреть из углового окна, видно, маячащие зубчатые края Черной Башни. Мерзавцы, за ночь построили! Явно к твоему приходу. Конечно же, злой маг. Добрый разве такое выстроит? Он свою магию тратит на добрые дела, на поиск Истины, возвышение души, а злой проводит время в лихих утехах, чревоугодии, сластолюбии, пьянстве, мер-р-рзавец…

Он вздохнул на этот раз непритворно. Я пробурчал с недоверием:

– Туда идти мне?

Витим посмотрел поверх чаши, снова нырнул, я слышал плеск и хлюпанье. Большеног с тоской посмотрел на свою пустую чашу, обвел взором пирующих, нет ли знакомых при полном кувшине, а когда его темные пещеры с горящими углями глаз остановились на мне, я уже видел невысказанное: чтобы я шел куда-нибудь на подвиги, только бы убрался из корчмы, отсюда дураков хоть и не гонят, но и не восхища–ются.

А Витим, тоже осушив чашу, как в них столько только влазит, перевел дух, вытерся тыльной стороной ладони и сказал убежденно:

– Конечно! Крепкий замок, охрана, драконы у ворот, рыцари Смерти во дворе, а в самой дальней комнате – сам маг. Конечно же, самый могучий противник. А ты придешь к схватке уже изнуренным, а то и раненным.

Я спросил с некоторой опаской:

– Раненным?

– Не опасно, конечно, – сказал он снисходительно. – Легкая рана, про нее скажешь небрежно: царапина, заживет мгновенно, оставив красивый шрам, при виде которого самая неприступная женщина взмокнет. Не в подмышках, конечно.

Я подозвал отрока, бросил ему золотую монету:

– Еще кувшин вина. И все, что здесь имеется к вину.

Отрок исчез и тут же возник снова уже с огромным кувшином. Лицо его побагровело от усилий, кувшин медленно сползал, сдирая ветхую рубашонку. Витим поспешно перехватил кувшин, пока тот не выскользнул из детских ручонок, поймал мой кивок, сразу повеселел, разлил в три чаши.

– Будьмо, – сказал он непонятно.

– Чтоб нас доля не чуралась, – пояснил Большеног.

– Ага, – понял я, – за то, чтоб лепше в свете жилося. Да и не только мне! Вам двоим тоже. Эх, гулять так гулять! Пусть и всем корчмовцам залепшает.

За соседними столами кубки звякали звонче, вино плескалось через края на скатерть и одежду. Маги раскраснелись, голоса звучали громче. Кто-то обнимался, призывая забыть старые обиды, другой хохотал и рассказывал что-то явно смешное, в глазах было удивление, что его не слушают, но сам же в магячьей рассеянности не заметил, что рассказывает про себя.