# Ярость

Юрий Александрович Никитин

Что… или кто может остановить продвижение НАТО на восток? Что… или кто может вновь поднять Россию на уровень мировой державы? Твердая воля всего нескольких человек… и Идея, способная захватить умы целого народа! А для этого необходимо вспомнить, что «скифы мы и азиаты мы»…

> Этот роман является чистейшим вымыслом. Любое совпадение имен, географических названий или событий является случайным. Роман следует рассматривать как простой развлекательный боевичок со стрельбой и мордобоем.

## Предисловие

Только ребенок полагает, что наступление – это продвижение танковой армии или удар крылатыми ракетами. Так наступления заканчиваются. Начинаются же с обработки общественного мнения: книги, фильмы, компьютерные игры… Вот сейчас я скачал с Интернета новенькую игру «Shogo», где главным злодеем является Иван Исаревич, вышла «Vigilance», где русских бьют в хвост и в гриву: уже в первом уровне этих тупых русских свиней замочили в какой-то православной церкви прямо под иконой Николая-угодника. Мне, конечно, плевать на эти разрисованные доски, я не тупенький христианин, но меня передергивает, когда на эти иконы, которым кланялась моя бабушка, плюют чужаки. Я, атеист от ушей до хвоста, расцениваю это как тягчайшее оскорбление!

Я расцениваю как грязное и подлое оскорбление, что США создает и распространяет по миру фильмы, книги и компьютерные игры, где русские всего лишь мишени. Ребенка уже с пеленок приучают стрелять в русских! Я утверждаю как гэймер с немалым стажем, т.е. с создания самых первых игр, что в России нет ни одной подобной игрушки, хотя российские фирмы выпустили их немало. В России не выпускается ни книг, ни фильмов, в которых наши крутые спецназовцы наводят свои порядки где-нибудь в Детройте или в Калифорнии. В то же время в США десятки книг и фильмов, где штатовские супермены бьют русских прямо в Москве!!! А завтра таких книг, фильмов и игрушек будут сотни.

Покорное русское православие смиренно стирает плевки с лица. Русский ислам готов подобные оскорбления смывать кровью врага. Если для сохранения чести России надо объявить себя бедуином или курдом, я сегодня же им стану!

В утешение мне говорят, что у нас тоже был фильм, где дрались с Америкой. «Одиночное плавание»! Наши его называли как «Наш ответ Рэмбо». Но уже то, что тупенькие доброхоты приводят один и тот же пример, говорит, что с этим у нас не густо. Но на самом деле какой ответ Рэмбо, если тот бьет пачками наших спецназовцев, уничтожает наши самолеты и танки, а в фильме «Одиночное плавание» наш корабль наткнулся всего лишь на группу террористов, которых сами Штаты собирались не то разбомбить, не то еще как-то стереть с лица земли? Наши парни успели перебить гадов всего за пару минут до того, как в США ударили бы по этому месту крылатыми ракетами. Так что пример с фильмом – мимо тазика! Нигде, повторяю, ни в одной книге, ни в одном фильме, ни в одной компьютерной игре – наши не высаживают десанты в США и не бьют их пачками.

Кого это задело, милости просим на сайт http://nikitin.webmaster.com.ru. Там уже второй год идет драка по этому поводу. Да и по другим тоже :-)). Адрес автора: frog@elnet. msk.ru

Один тут знакомый дурень (но мужик хороший, хоть и всего лишь мужик) постоянно морщится при каждом упоминании компьютерных игр. Несерьезно, писатель должон вещать о Шекспире, Достоевском, Тютчеве… А у самого дети не слыхали о Шекспире, а с утра до ночи – за компьютерными играми! И от чего больше «торчат»? А какие тиражи у компьютерных игр? Их запудривание мозгов подростка несравнимо с очищающим влиянием забытых шекспиров, которых уже путают с создателями алгебры или египетских пирамид!

Сегодня инсталлировал добавки к «Delta Force». В основной игре американский спецназ высаживается в России в Вороньем Лесу, там косит тупых русских солдат, что только умеют выскакивать под пули бравых американцев (увы, за русских нет миссий!), орать «На нас напали!», «Нас убивают!» и падают-падают, падают окровавленными кусками мяса под пулями бравых американцев! Как хорошо быть американцами. Или хотя бы на их стороне… Идти с ними и убивать этих проклятых русских, которые не дают сдачи. В добавочных миссиях высаживаемся уже на Новой Земле, наводим там порядок, убивая и расстреливая русских солдат, конечно же – тупых и не умеющих защищаться.

Объявлено, что вот-вот выйдут новые игры уже многих фирм (есть скриншоты и даже демки), где американские вояки крушат, давят, расстреливают и убивают, убивают, убивают русских. Здесь, в моей России.

Кто-то скажет: ну и что? Отвечайте им тем же. Создавайте такие же игры. Если создадите круче, то Империя сама отступит. Увы, это играть по навязанным нам правилам. Представьте себе, пьяный слесарь останавливает вас на улице отборной бранью. Вчера, сегодня. И завтра остановит. И что же? Отвечать на том же языке? Или по книжечкам выучить блатной язык покруче? Увы, для споров со слесарем языкового запаса мало. Надо и мозги повернуть иначе. И душу.

Приходится искать другой ответ. Не только потому, что негоже опускаться до уровня пьяного слесаря. Мы бываем и гораздо ниже, куда слесарю не опуститься. Но негоже терять высоты, куда юсовцу не подняться! Так что имеем право остановить мерзавца другим способом.

Каким?

А тем, который подойдет. У интеллигента всегда больше возможностей. Это он сам себе постоянно связывает руки культурой и воспитанием, в то время как Империя… то бишь пьяный слесарь, развязан полностью.

Мы можем развязаться так, что американский слесарь ужаснется! Широк русский человек, говорил Достоевский, широк! И добавлял: я бы – сузил. Так вот, не надо это… сузил. Пришла пора вспомнить, что скифы мы, и азиаты мы.

## Часть I

### ГЛАВА 1

На экране бородатые копны тягуче и мощно гудели, помахивали золотыми кадилами. По комнатке потек приторный запах ладана. На втором канале – тоже попы, только передача из другого собора. На третьем толстомордый сытый диктор, любуясь своим голосом, жирно и пространно делился своими замечательными рассуждениями на тему, что может сделать Кречет, так стремительно прорвавшийся к креслу президента.

Наконец отыскался канал с дохленьким концертом. Полуголые девицы старательно танцевали, выкрикивали что-то вроде детской считалки. Пришлось приглушить звук, так все же лучше, врубил пентюль и сказал себе твердо, что сегодня точно пройду седьмой уровень. Держитесь, люди! Я, Виктор Александрович Никольский, стою во главе бедных и оболганных орков, веду их войска, постепенно наращивая мощь, апгрэйдивая, захватывая ресурсы!

Хрюка соскочила с кресла, в два быстрых прыжка оказалась у двери. По тому, как она в полном восторге не просто махала обрубком хвоста, а неистово виляла всем задом, я уже понял, кто выходит из лифта.

В дверь позвонили быстро, требовательно. Едва я открыл, на пороге сшиблись Хрюка с таким же по весу существом. Обе визжали и обнимались, Хрюка прижала Дашеньку, мою внучку, к стене, пыталась вылизать ей лицо, прочистить уши и заодно сорвать красивую заколку в детских волосенках.

– Довольно, Хрюка, довольно, – сказал я. – Дашенька, что-то стряслось? Чтоб ты из школы заглянула к деду, хотя это по дороге…

Дашенька, не снимая ранца, помчалась в комнату:

– Татьяна Пална велела выучить за каникулы по стихотворению! Что-нибудь из классики…

– Ну-ну, – подбодрил я. – Хорошо… Только кого теперь считают классиком?

– Тебе виднее, дедушка.

– Лучше у мамы спроси. Она последние новости смотрит.

– А мама говорит, что у нас только интересные книги! А классика осталась у тебя.

Хорошие у меня дети. Замуж выходить или работу менять – не спрашивают. А какого цвета блузку надеть – спросит обязательно. Уважение, значит, старшему поколению.

– Выучи «Скифы», – посоветовал я.

– А это о чем?

– О продвижении НАТО к нашим границам… Запад молча объявил нам войну, а Блок уговаривал их опомниться, иначе…

– Что иначе, дедушка?

– Прочти, узнаешь.

Я слышал, как в другой комнате шебаршилось на книжных полках, бурчало, попискивало – у меня классики немного, да и то не словотреп, а фундаментальные труды по истории человечества, – потом донесся ясный чистый голосок:

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы,

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы, —

С раскосыми и жадными очами!

Для вас – века, для нас – единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас —

Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома лавины,

И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток,

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

Вот – срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет – не будет следа

От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,

Пока томишься мукой сладкой,

Остановись, премудрый, как Эдип,

Пред Сфинксом с древнею загадкой!..

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя,

И с ненавистью, и с любовью!..

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет, и губит!

Мы любим всё – и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно всё – и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

Мы помним всё – парижских улиц ад,

И венецьянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кёльна дымные громады…

Я пытался сосредоточиться, чертовы люди перешли в контрнаступление, ввели в бой тяжелую конницу и отряд колдунов, но чистый детский голосок, старательно выговаривающий слова, вторгался в сознание:

Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные объятья!

Пока не поздно – старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем – братья!

А если нет, – нам нечего терять,

И нам доступно вероломство!

Века, века – вас будет проклинать

Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам

Перед Европою пригожей

Расступимся! Мы обернемся к вам

Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!

Мы очищаем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл,

С монгольской дикою ордою!

Но сами мы – отныне – вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами!

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами!

Не сдвинемся, когда свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!..

В последний раз – опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз – на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

Краем глаза, не отрываясь от экрана, где шел кровавый бой, я видел, как она появилась на пороге комнаты с книжкой в руках. Хрюка прыгала ей на плечи, уже растрепала волосы. Если учесть, что Хрюка – боксер, толстая и очень живая, то Дашенька у меня растет крепенькой, раз еще держится на ногах.

– Нас тьмы и тьмы, – повторила она с недоумением, – а что это?

– Тьма, – ответил я, – это сотни миллионов. Так вроде бы по древнерусскому счету. Сколько точно, посмотри словарь.

– А разве нас сотни миллионов?

– Блок считал нас вместе с арабами и прочими восточниками. Потому для нас всего час, что для них века. Восток насчитывает десяток тысяч лет цивилизации, а Запад – несколько сот лет.

– А мы?

– Ну, это смотря с кем нас считать.

– А-а-а-а… А что это за провал Лиссабона и Мессины?.. Пестумы?

– Лапушка, дед не все помнит на свете. Наверное, когда арабы захватили Испанию, Португалию, половину Франции… Там города и сейчас такие, что хоть в Арабский халифат переноси. А Пестумы – это греческая колония, мы ее разгромили, когда были арабами…

– Мы были арабами?

– Кем мы только не были… Сейчас вот орками…

– Понятно… а вот, «любим все, и жар холодных числ»… как это?… И вот непонятно, что за парижских улиц ад?

Мои орки смяли эту тупую сытую конницу, колдунов разогнал мой дракончик. Я выслал вперед кавалерию, следом расположил лучников, а катапульты поставил сзади.

– Достоевский сказал, что широк русский человек, широк!.. И добавил: я бы – сузил. Вот и Блок о нашей широте… Все любим, все понимаем, все едим, все творим… Когда наши казаки вошли во Францию за отступающим Наполеоном, там был ад не только в Париже… С тех пор весь Запад трясет при слове «казаки»… Те же казаки не раз бывали и в Германии. С Суворовым брали Берлин… Помню песню: «Едут-едут по Берлину наши казаки!» Сожгли, видать, Кельн, потому и дымные громады. «Пока томишься мукой сладкой»… Ну, это наркоманы. Весь западный мир в наркоте… «Больное позднее потомство»? Тоже наркоманы, всякие больные, извращенцы… ну, тебе рано знать подробности, всякие там мутанты, любители кошек… Или великий Блок прозорливо полагал, что шарахнем по зажравшемуся Западу атомной бомбой, а от радиации ясно, какое потомство… Когда доведут до той стадии, как сейчас со своим НАТО, то оправдано любое оружие! «Идите на Урал»? Понятно, НАТО не то что до Урала, до Владивостока дойдет, если не перебить ему лапы. А еще лучше – хребет.

Она кивнула, сунула книжку в ранец, я был слишком занят наступлением, чтобы ревниво проследить, сняла ли супер, чмокнула в щеку, еще охотнее чмокнула Хрюку, умчалась, только маленький смерч остался кружиться по комнате.

А я весь уже был там, на бранном поле, пытаясь перейти узкий брод на сторону противника. Машинное ай-кью со времен первых «Warcraft» повысилось, выигрывалось все труднее. Орки в космосе поумнее своих деревенских собратьев, я трижды начинал чертов седьмой и вот, похоже, отыскал путь…

Конечно, игры вроде бы дело детское, так говорят, а тут уже седина посеребрила не только голову, но и щетину на подбородке, но я играл, играл с удовольствием, а кто скажет, что я дебил, пошлю на три буквы, ибо еще помню кое-что из лексикона грузчиков, поработал в молодости, а два десятка трудов по футурологии и звание доктора наук ничуть не помешают послать без всякого стеснения.


Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. После третьего звонка приятный женский голос сообщил, что номер звонившего «не определен». Ну и черт с тобой, сказал я мысленно. В России почему-то не принято называться, как делается во всем мире, эту функцию хоть в какой-то мере начал выполнять определитель, громко и ясно называя номер, но определитель не срабатывает, когда звонят из автомата или когда на том конце провода ставят антиопределитель.

Телефон звонил, звонил, звонил, словно на том конце провода наглец видел меня, видел, чем занимаюсь, и считал себя вправе оторвать от никчемного, по его убогому умишку, занятия.

Сердясь, я сорвал трубку, даже не приглушив звук:

– Алло!

Из мембраны тотчас же донесся приятный женский голос, чистый и доброжелательный, я сразу увидел на том конце провода милую женщину с добрым лицом и усталыми глазами.

– Виктор Александрович, это Марина, секретарь президента… Не кладите трубку, переключаю…

В мембране щелкнуло, после паузы донесся довольный смешок, сильный, уверенный. Мне почудилось, что узнаю этот голос, не похожий ни на один голос в мире.

– Виктор Александрович?

– Я, – ответил я с явным недовольством. Войско людей перешло в наступление, лупило моих бедных орков, из динамика рвались горестные крики погибающих тварей. – Что угодно?

Я не люблю это неосознанное полухамство, когда звонят, не называясь. Правда, девушка назвалась, но…

– Виктор Александрович, – сказал собеседник, словно угадавший мысли, – это Кречет вас решился побеспокоить в столь ответственный момент. Судя по воплям из вашего компьютера, эти тупые твари никак не желают выполнять ваш стратегический замысел?

Я сглотнул вертевшееся на языке ругательство, пробормотал:

– Думаю, господин… э-э… президент, вам это знакомо тоже.

– Знакомо, – согласились на том конце провода. – Но больше с людьми. А вы, как я понимаю, на стороне зеленых уродов?

Мысли метались настолько хаотичные, что я едва попал курсором мышки на паузу. Крики страдания сразу заменились ровной боевой музыкой. Приглушил звук, совсем выключить – показать, что потрясен этим звонком, хотя, если честно, тряхнуло в самом деле. Позвонил Кречет, вчера победивший на выборах, сбывшийся кошмар – генерал в кресле президента страны!

– Виктор Александрович, – ворвался в стадо моих мыслей голос, привыкший отдавать команды, и я сразу ощетинился, – у меня к вам несколько необычное предложение.

– Слушаю, – обронил я.

– Только отнеситесь к нему серьезно.

– Я вообще-то человек серьезный.

– Нам надо бы повидаться.

Один орк застыл с поднятым над головой топором, два других зеленых уродца замерли в отчаянной схватке с напавшим на них озверевшим рыцарем на черном, как ночь, коне.

– Как я понимаю, – сказал я, сам дивясь своей сдержанности и самообладанию, – когда президент говорит, что надо повидаться, то я должен бросить свои дела… что они в сравнении?.. и мчаться, роняя штаны и повизгивая от счастья?.. Да еще такой президент!

– Я вам не нравлюсь, – послышался в трубке понимающий рокочущий басок, который я ненавидел до поросячьего визга. – Впрочем, вы – интеллигент чистейшей воды, а я – боевой генерал. Но мне тоже сейчас нельзя покидать Кремль. Давайте так. За вами подъедет машина в указанное вами время. Доставят… ну, не в мой кабинет, если так уж против, да и мне не нравится эта царская роскошь, но можем встретиться в гостиной, где развешаны картины… как его, ну, очень известного русского художника с очень нерусской фамилией.

Играет в унтера, отметил я. Дразнит. Уж картины, что висят в ныне твоем кабинете, ты знаешь…

– …и отвезет вас обратно, – продолжал Кречет, – как только вам наскучит общаться со мной. Но я просил бы не торопиться с ответом. Я же чувствую, как вас подмывает послать меня… скажем, в казарму, где мне и место, а самому наслаждаться сражением. Кстати, вы ж интеллектуал, играли бы в мирные квесты, литературные ролики. А у вас, как слышно по воплям, уже и драконы? Уровень не ниже шестого! Чтобы добраться, надо иметь стратегическое мышление.

Я ответил:

– Ладно, присылайте свой «черный ворон».

Ляпнул скорее от растерянности, инстинктивного желания не терять остатки независимости, но Кречет просто поинтересовался:

– А ваши орки?

– Я уже засэйвился, – ответил я.

Даже не запомнил, с какой строчки надо будет грузиться, руки вздрагивали, а в голове метались смятенные мысли. Всемогущий Кречет, солдафон и грубиян, пришествия которого так страшилась вся интеллигенция и который победил на выборах благодаря голосам простого народа. Он говорил с ними на их языке, обещал карать и вешать… Ну, пусть не совсем вешать, но в нем узрели твердую руку, что враз покончит с коррупцией, сотрет в порошок мафию, начнет расстреливать бандитов без суда. И вот такой человек, которого я боюсь и заранее ненавижу, хочет поговорить?

Сам ли он играет в «Starcraft-2», или же ему положили досье на меня, футуролога, известного только в узких кругах? Скорее всего, играет. Досье не позволит определить, на каком я уровне. А этот солдафон сразу сказал, где появляются драконы… Ну, да Кречету играть проще, все-таки военно-стратегическая геймина, а вот я, футуролог…

Вздрогнул от толчка: Хрюка, ощутив мое смятение, лезла на колени. Иногда я беру на руки этого сорокакилограммового кабана, она бесстыдно пытается умоститься на этом крохотном пятачке, путая себя с болонкой, но сейчас я проговорил смятенно:

– Погоди, Хрюка, погоди…

Черт… я силен и уверен, всяк это видит и всяк скажет. Все люди с возрастом обретают эту уверенность в своих силах, независимость. Не только показную, но и настоящую, ибо невозможно прожить даже до сорока с чувством неуверенности, неполноценности, ущербности. Такой человек попросту умрет от нервных болезней. То бишь язвы желудка, инфаркта, инсульта… словом, как известно, все болезни, кроме одной, от нервов.

Но кто признается, что эта уверенность обретается за счет суждения своего мирка? Человек в возрасте уже не сует голову туда, где могут по ней настучать… не обязательно настучат, но только могут стукнуть! Он не бродит по дороге, где два года назад вступил в лужу, не заговаривает на улице с теми людьми, которые похожи на когда-то ответивших грубо, вообще старается ограничиться уже привычным миром, мирком, где гарантированный комфорт, уютик, он не заводит новых знакомых…

Да, я полон сил, так мне кажется, но я предпочитаю общаться с орками из «Starcraft», а не вылезать из надежного панциря на свежий воздух с его сквозняками, ветром, дождем, градом…

### ГЛАВА 2

Когда позвонили, я даже не заглянул в глазок. Преступность преступностью, но привычки той, советской, жизни берут верх. Хрюка отпихивала, рвалась выскочить первой. Я не стал противиться, при всей ее мощи народ не пугается, морда веселая и добрая, а кто и мог бы испугаться, не успевает: она бросается на шею, обнимается, лизнет, помашет обрубком хвоста, и каждый с радостным изумлением видит, что этот страшный крокодил на самом деле вовсе не крокодил, а что-то вроде очень крупного зайчика.

На площадке смирно стоял немолодой человек в мешковатом костюме. Взгляд был усталым. Он напоминал боксера-профессионала в тяжелом весе, который после матча не может попасть в свою квартиру. Хрюка прыгала ему на грудь, виляя задом в восторге, гостей обожает, а человек спросил негромко:

– Виктор Александрович?

– Да.

– С вами говорил мой шеф. Вы еще не передумали?

Я спросил вызывающе:

– А что, могу отказаться?

Мужчина взглянул укоризненно:

– Можете сказать, что ваши планы изменились. Никаких обид, никаких вопросов.

– Да ладно, – сказал я, чувствуя неловкость, что ни за что ни про что обидел человека. – Это я так. Поехали?

– Да, пожалуй. Только позвольте заметить, что же вы так сразу открываете? Столько ворья развелось! Да и сама дверь из жеваной бумаги, пальцем проткнешь. И в пазах не держится, подросток выбьет плечом.

– Да, теперь еще те подростки, – согласился я. – Но кому нужна моя квартира?

– Не скажите, – заметил шофер серьезно. В его голосе появились новые нотки. – Теперь окажется на примете. Сотни голов начнут сушить мозги над загадкой, зачем это понадобился ее жилец новому президенту.

Хрюка пыталась выскользнуть со мной, гулять обожает, но я велел строго:

– Дома! Охраняй!

Мужчина смолчал, но такую усмешку я умею видеть и спиной. Что-то он не больно верил, что моя Хрюка будет охранять квартиру.

Возле лифта личный шофер президента вежливо остановился, давая мне возможность самому нажать кнопку вызова. Всячески подчеркивал, что хозяин я, а он только шофер. Правда, возможно, это касается только лифта.

Кабина долго скрежетала, звякала, наконец тяжело громыхнуло, захрюкало, дверь нехотя начала отворяться. Провожатый пропустил меня, вошел, как показалось, с некоторой опаской. Опасается, понял я, что взорвется все, что навешано под одежкой. Такие костюмы, как пишут в романах, легко скрывают не только бронежилеты, но и целые арсеналы.

Консьержка проводила нас любопытным взглядом. Возле крыльца под табличкой «Парковка запрещена» стояло с десяток автомобилей, в сумерках я не разбирался, но вот эта называется «БМВ» и принадлежит соседу этажом выше, а это «мерс», хозяин живет на самом верху… Среди роскошных иномарок черная «Волга» выделялась скромной незатейливостью.

Провожатый открыл дверцу, дождался, пока я сяду, быстро перешел на ту сторону и сел за руль.

– Меня зовут Михаилом Антоновичем, – представился он с чисто русской неспешностью, когда называют свои имена после долгих разговоров, а то и при второй-третьей встрече. – Фамилия Мирошник. Мельник, если перевести на русский язык. Я шофер, просто шофер, так что на мою отлучку могли не обратить внимания. Но это вряд ли.

– Мне чего-то надо опасаться?

– Вряд ли, – отмахнулся Мирошник. – Пройдет по статье встречи с интеллигенцией. Мол, солдафон безуспешно пытается наладить отношения с интелями. А это не с промышленниками или банкирами! Силы и власти у вас нет, как и не было, так что сочтут, что генерал напрасно тратит бесценное время.

Я поинтересовался ядовито:

– А как вы думаете?

– Я что, я просто шофер.

– Не прибедняйтесь. Личный шофер знает больше, чем члены правительства.

Мирошник улыбнулся одними глазами. Было видно, что похвала ему приятна, но заметно и то, что на лесть не купится, такие шоферы проходят проверку, тесты и обработку похлеще космонавтской.


Я старался ощутить себя в машине президента, но не удалось, потому что и салон самый обыкновенный, и шофер просто шофер, и ведет осторожно, не пытается обгонять, не включает свои президентские мигалки.

– Дорого это обошлось?

– Что?

– Ну, обыкновенность.

Мирошник, похоже, понял.

– Таких подробностей не знаю. Но салон, естественно, не прошить ни из автомата, ни из гранатомета. Стекла, понятно, бронебойные тоже. Есть скрытые двигатели форсажа, есть подфарные пулеметы, тоже не простые. Танк сметут. Я думаю, что оружейникам просто хотелось блеснуть, к тому же премия… На самом же деле только лишняя морока управлять этим крейсером. Попробуй развернуть с легкостью обычной «Волги»!

– Теперь везде применяют сервомоторы, – заметил я.

– Эта штука тоже… компьютеризирована, – он с трудом выговорил длинное слово, – черт, язык сломаешь!.. Запускается как ключом, так и голосом, останавливается тоже. Вообще, все команды можно рычагами, а можно и с голоса…

Он неожиданно хихикнул.

– Что-то смешное? – спросил я вежливо.

– Да так, – он вяло качнул головой. – Был тут случай с первой моделью…

– Расскажите, – попросил я.

Он покосился на меня коричневым, как у коня, глазом, заколебался. Видно было, что и хочется рассказать, явно случай хорош, но и как-то неловко…

– Не могу, – сказал наконец со вздохом. – Мы ж народ простой, а вы – футуролог!

– Я работал пять лет в литейном цехе, – сообщил я. – Потом три года портовым грузчиком. Правда, в молодости, но тех друзей не забыл.

Он явно обрадовался:

– Правда? Никогда бы не подумал. Я думал, что ученые так и рождаются бородатыми и с очками на носу. Ну тогда слушайте… Первую машину для президента делали как надо, обкатывали сам конструктор и программист, неделя шла за неделей, все работало без сучка и задоринки. Чтобы управлять голосом, зажигание было поставлено на кодовое слово «… твою мать», а чтобы затормозить, надо было сказать… гм… другое нехорошее слово. Понятно, потом бы все заменили, а пока ребята развлекались, там молодые, талантливые, веселые… Все шло нормально, но вот однажды начальник охраны прибегает: ребята, дайте срочно вашу машину! Наши все на заданиях, а мне тут позарез смотаться в одно место, а мотор здесь, как я слышал, усиленный! Ну, вытолкал обоих в шею, сел за руль, дал газ, а машина ни с места. Он ее так и эдак, но она как вкопанная. Совсем измучившись, начал было вылезать, сказав со злостью: «Что за машина, мать ее…» – и тут она как рванет! Как понесла! Он обалдел, едва успевал руль крутить. Обрадовался, машина идет легко, как сокол над озером. Довольный, гнал-гнал, вот уже и его дом, нажал на тормоза, а машина прет и прет… Он в панике начал крутить баранку, жмет на тормоз, дергает ручник, а машина все равно несется, как пьяный лось… Он едва успевал крутить руль, уже на красный свет проскакивал, поседел весь, уже и за город выехал…

– Ну-ну, – поторопил я заинтересованно, ибо Мирошник замолчал, озабоченно объезжая группу подозрительных машин.

– А дальше еще страшнее, – продолжил Мирошник, когда отъехали на благополучное расстояние. – Несется как пуля, а далеко впереди вдруг дорога обрывается! Жуткий карьер, только слышно, как на дне экскаваторы скребут дно. Он снова на все педали, но машина хоть бы хны, мчится прямо к пропасти!.. Он побелел, закусил губу, сказал обреченно: «Хана мне». Правда, он сказал другое слово, покрепче…

– Это эвфемизм, – заверил я, – я уже понял, что за слово.

Он посмотрел недоверчиво, может быть, пять лет в литейном и три года грузчика малый стаж, чтобы знать такие слова, забыл совсем, что теперь ими пересыпают речь в детских садах.

– Да?.. Гм… Машина была уже на краю обрыва, но вдруг замерла как вкопанная! Тормоза схватили намертво, как приклеилась на полном ходу. Начальник охраны глаза выпучил. Долго сидел, еще не веря в счастье. Потом вытер пот со лба, сказал повеселевшим голосом: «А я уж думал, мать ее…»

– Что? – переспросил я. – Сказал это кодовое слово? И машина – в пропасть?

– Как видите, – ответил Мирошник серьезно. – Эта машина – уже второй вариант. Здесь тоже можно не только рулем да педалями, но и голосом: ну там, прямо, влево, вправо, тормоз, форсаж, цель впереди, пулемет…

– Даже такие слушает? – удивился я. – Ничего себе машина.

– Да это обычные программы, – возразил он, но было видно, что раздувался от гордости. – Сейчас программы управления голосом продаются на Митинском рынке и на Горбушке. Я, конечно, там не покупаю, но некоторые мои знакомые…

– И мои тоже, – кивнул я. – Они видели у парня, что слева от столика, где табличка «Все для Мака». Им программы понравились, но я покупать не стал. Пока руки не доходят.

Он кивнул, я ощутил, что между нами наконец-то установилось настоящее взаимопонимание, как между двумя курильщиками в вагоне для некурящих, или между двумя евреями при Советской власти, или хохлами в Израиле.


Машина въехала в Боровицкие ворота. Часовые с двух сторон заглянули в машину, Мирошник протянул пропуск. Я считал себя толстокожим, но подозрительные взоры стражей с такой мощью ощупывали все швы в моей одежде, что шерсть встала дыбом, я на миг ощутил себя не ученым с мировым именем, а дикарем, который с наслаждением двинул бы кулаком в зубы.

Мирошник буркнул:

– Это что… При прошлом президенте тут чуть ли не раздевали! Пять рентгеновских аппаратов стояло.

– Неужели?

– Пять не пять, но три я сам видел.

Машина въехала в другой мир, о котором еще в старину был анекдот в вопросах: где проходит граница между социализмом и развитым социализмом? Ответ: по Московской окружной дороге. А где граница между развитым социализмом и коммунизмом? Ответ: по Кремлевской стене.

Мир по эту сторону Кремлевской стены был чист, стерилен и богат. Если остальная Москва тонет в грязи, не говоря уже о стране, если шахтеры не знают, чем кормить детей, то здесь рядами зеленеют бонсаи, купленные в Японии за миллионы долларов, из которых половина ушла в карманы тех, кто покупал за казенный счет.

Подплыли и замерли возле машины широкие ступеньки из белого мрамора. У подъезда стояли в штатском, одетые как дипломаты из ООН. Их небрежные взгляды скользнули по мне совсем вроде бы невзначай, беседу не прерывали, но я ощутил, как у меня вывернули карманы и пересчитали все лейкоциты в крови.

– Это что, – сказал Мирошник снова. – При прошлом здесь стоял чуть ли не полк. А резиденция была не здесь, вон там… Здесь что, слишком просто. А там залы, залы!

Когда меня провели по недлинному коридору, я еще успел подумать с усмешкой, что и это влетело в копеечку: так замаскироваться. В любой коммерческой фирме здоровяки с автоматами выставляют себя напоказ, а здесь их прячут, а напоказ посадили чуть ли не старушек со спицами…

Около входа двое мужчин, очень обыкновенные, разве что ростом повыше обыкновенных да чересчур массивные от избытка мышц. Я уловил на себе пару взглядов, но ничего не спросили. Мирошник толкнул дверь, мы оказались в просторной приемной. За столом обыкновенная секретарша, еще двое мужчин углубились в свежие газеты.

На той стороне темнела дверь. Возле нее сидел на стуле неприметный военный с чемоданчиком на коленях. Ровный, строгий, с невозмутимым лицом. Черный чемоданчик, понял я. Тот самый, который носят за президентом всюду, чтобы успел нажать кнопку ядерной войны.

Мирошник кивнул женщине:

– Марина Павловна, я прибыл с товарищем… простите, Виктор Александрович, вы, наверное, предпочитаете «господин»?

– Раньше предпочитал, – отмахнулся я. – Теперь нет.

Женщина улыбнулась одними глазами. Я не видел, когда она включила переговорное устройство, но из приемника раздался рокочущий голос:

– Да-да, тащи его сюда.

Я изумился:

– И даже не подержать с часик в приемной? Это же несерьезно!

Мирошник хмыкнул, распахнул дверь.

### ГЛАВА 3

Кабинет президента был классически огромен, стол – с футбольное поле, со стен высокомерно глядят картины великих, все блещет золотом, богатством. Любое кресло – произведение искусства, фаберже на фаберже сидит и фабержой погоняет, ковры, люстра… Впрочем, он всего несколько дней в роли президента, вряд ли что-то изменил. Это от предшественников. И даже тех, которые назывались не президентами, а генсеками. А то и царями. Все это не мне оценивать, я не отличу Веласкеса от Шилова, но в кабинете светились экраны двух огромных телевизоров, правда, с приглушенным звуком, на краю президентского стола монитор, настоящий, громадный, сама коробка компьютера едва заметна среди бумаг, блокнотов, серой коробки факса, неужели президент сам… как теперь говорят: тебя послать сейчас или по факсу?

Кречет нетерпеливо покрикивал в трубку телефона. В жизни он выглядел еще массивнее, чем на телеэкранах. Голова как пивной котел, лицо серое, почти безобразное, а разговаривал с невидимым собеседником с таким верблюжьим высокомерием, что мне тут же захотелось повернуться и уйти.

Он жестом пригласил сесть, злой гримасой добавил, что сейчас закончит с этим придурком и займется мною.

Я сел, сердце стучит чересчур часто, я на него прикрикнул шепотом, что великие дела творятся не здесь, а в тихих комнатках ученых, в лабораториях, и хотя на экранах мелькают то порнозвезды, то президенты, но в истории цивилизации остаются Архимед, Гомер, Сервантес, Достоевский, Кулибин… и редкий прохожий сумет ответить, кто в их времена правил миром и мелькал на телеэкранах.

И все же Кречет выглядел пугающе. Высокий, сложенный атлетически, широколицый, лицо поковыряно оспой, нос расплющен, как у бывшего боксера, массивный, как утес на Волге, а когда рыкал в трубку, у меня по коже проносились стаи мурашек размером с откормленных мышей – голос был еще неприятнее, чем с экрана телевизора, – металлический, словно лязгал затвор, и надменный, словно он уже призвал меня в армию.

В старых книгах о таких говорили: чувствуется врожденная привычка повелевать, я таких заранее ненавидел, даже если те оказывались благородными героями. Единственное достоинство, что монитор – двадцать один дюйм, зерно – не больше ноль двадцати пяти, клавиатура под рукой, мышка майкрософтовская. На другом конце стола навороченная аппаратура, словно президент сам умеет попадать пальцем в клавиши, а не только в кнопку пуска ракет.

Кречет рыкнул в трубку напоследок, мне почудился на том конце жалобный писк, словно заяц попал под гусеницы танка, а Кречет поднялся, рост намного выше среднего, как и вес, – настоящий народный президент, ибо для простого народа очень важно, чтобы их глава был выше и здоровее других царей, королей и прочих президентов, здоровее в простом понимании: мощнее, шире в плечах, чтобы чужой президент или король, которому наш будет жать руку, смотрел на него снизу вверх, как пес на человека.

– Здравствуйте, Виктор Александрович, – Кречет вышел из-за стола, пошел навстречу с протянутой рукой. – Честно говоря, всегда хотел с вами повидаться!

Рукопожатие его было мягким, вежливым, только слабые и неуверенные люди жмут руку сильно, а по-настоящему сильные в такой дешевой демонстрации не нуждаются.

– Я вас, честно говоря, – сказал он неожиданно, – представлял другим. Ученый с мировым именем – это седая борода, очки, впалая грудь и спина колесом… И животик, естественно, свои туфли не разглядеть… А вы больше смахиваете на тренера по боксу. В среднем или полутяжелом весе.

– Спасибо, – говорю я, этот черт чувствует, что тренеру по боксу было бы приятно, если бы его приняли за ученого, а ученому всегда лестно, когда замечают его рост, широкие плечи, квадратную челюсть. – Спасибо, это не моя заслуга.

– А чья?

– Родителей, – ответил я, все не мог найти верный тон. – Я не из тех, кто истязает себя бегом трусцой… А где же карта?

– Карта? – не понял Кречет.

– Ну да. Перед которой отец народов не спит, а думает о судьбах народов.

Кречет расхохотался. Зубы у него были свои, пожелтевшие, как слоновая кость, но ровные и крепкие с виду, как у волка.

– А, это!.. Тогда где моя трубка и «Герцеговина-Флор»? У каждого самодура-диктатора свои привычки. Не курю, а вместо старой карты предпочитаю экран компьютера. Правда, теперь большая карта тоже понадобится. Нет еще такого экрана, чтобы в разрешении тысяча шестьсот на тысяча двести да на всю стену… Уже заказал, завтра повесят. Может быть, я несколько смягчу вас, если скажу, что читал все ваши работы по футурологии. И не просто читал, а могу пересказать. Пару особо задевших глав могу просто наизусть!

Секретарша внесла на подносе две чашки кофе. Еще когда она появилась на пороге, я ощутил запах настоящего мокко, из которого арабы на экспорт не продают ни единого зернышка, а потребляют сами.

– Спасибо, – поблагодарил я. С удовольствием сделал глоток, прислушался. Кофе был просто сказочный. – За этими зернами диверсантов наверняка посылаете?.. Как я знаю, в нашу страну, как и в Европу, под маркой настоящего мокко завозят обыкновенный.

Кречет кивнул, глаза из благодушных без всякого перехода стали острыми, как лезвия ножей:

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить.

– О кофе?

– О настоящем.

– Настоящем мокко, – уточнил я. – Все остальное…

Кречет сдержанно усмехнулся, но глаза держали меня как на острие прицела:

– Все остальное тоже допустимо… за неимением лучшего. Но если можем получить настоящее?.. Ладно, я солдафон и держиморда, унтер Пришибеев…

Я протестующе выставил ладони:

– Простите, я вас так не называл. Вы все-таки человек грамотный, а унтер и есть унтер. Вы тянете больше на Скалозуба, тот все-таки полковник.

– А я генерал, – подчеркнул Кречет. – А тупых генералов в нашей литературе нет. Есть беспомощные, как у Салтыкова, но тупых нет. А я даже читать умею, как вы заметили. Кроме устава, читал еще и ваши работы. Знаю, вам за них доставалось… да и сейчас достается. Что ж вы так резко меняете курс? Во времена Брежнева дрались за восстановление храма Христа Спасителя, а теперь, когда вы и ваша партия победили, вдруг отошли в сторону! Даже высказываетесь против засилья церкви?

Я ответил досадливо:

– Я дрался за восстановление храма в условиях диктатуры. А сейчас, когда победа, когда в наши ряды хлынула мутная волна политиков, демагогов, когда в церкви прут и ставят свечи главы правительства, депутаты и все те, кто еще вчера уничтожал эти церкви… согласитесь, для порядочного человека просто противно быть с ними рядом. А церковь, сохранив структуру и кадры, сейчас заняла место коммунистической партии. Если раньше я не мог включить телевизор, чтобы не наткнуться на пропаганду советского образа жизни, то теперь обязательно увижу бородатого попа, что учит, как жить, учит кланяться, смиряться, покоряться власти, ибо власть президента от их бога. Эти же попы освящают банки, плотины, заводы, одобряют или не одобряют указы, бюджет, инспектируют армию…

Кречет усмехнулся краешком рта:

– Но сейчас самое время бы собирать плоды! Восстановление храма – ваших рук дело. Ваших и той группки интеллигенции, что сейчас в стороне. Вас оттерли?

– Я же сказал, сам отошел.

– Гм… Хотя некоторые все же что-то заполучили. Но в остальном плодами воспользовались те, кто успел вовремя перестроиться. Какое подлейшее слово «перестроился»!.. А у нас его употребляли как похвалу. Что за подлейшее время, а?

Я сказал угрюмо:

– Я автоматически выступаю против любой чрезмерной власти. Это моя натура. Так что не знаю, чем вызван ваш интерес…

Кречет развел руками:

– Да, пора к делу. А суть в том, что, в каком состоянии наша страна, знаете. Знаете и то, что всякий президент либо приводит свою команду, либо составляет ее спешно уже на месте. У меня команды нет, я победил на выборах, не смейтесь, в самом деле по воле народа. Но я один, почти один. И вы здесь затем, чтобы согласиться войти в президентскую команду.

Я отшатнулся:

– Шутить изволите?

– С какой стати?

– Я разрушитель, а не созидатель. Я вам такое наработаю!

Кречет покачал головой:

– А мне кажется, что мы сработаемся. В конце концов, вы мужик, и я мужик…

– Простите, – прервал я, сразу ощетинившись, – это вы мужик, если уж так хотите.

Он на несколько мгновений задержался с ответом, что для человека, привыкшего мгновенно передергивать затвор и наносить второй прицельный выстрел, вообще-то непривычно. Возможно, решал, в какой лагерь отправить на перевоспитание.

Наконец выбрал линию снисходительного удивления:

– Да, я мужик… Не отказываюсь. А вы… Ладно, глупости, не спрашиваю, хотя… Опустим это, хотя, честно говоря, любопытно, что вас так задело.

– Да так, – ответил я уклончиво. Какого черта цепляться к словам? Ясно же, президент, да еще такой, слушает только самого себя.

Он развел руками:

– Если не трудно, просветите. На будущее. Вдруг еще кто-то обидится. На днях у меня намечается встреча с послом из Испании…

В грубом голосе звучала ирония. Я вспыхнул, но заставил голос звучать так же ровно:

– Вы мужик, как вы сказали. Пусть так и будет. Но в тех краях, откуда я родом, мужиками называли тупое покорное быдло, грубое и ленивое.

Он широко улыбнулся:

– Да, но в революцию аристократов перевешали, перевешали… Было время. Я думал, их уже не осталось. Вы не из дворян, случаем? Сейчас всяк норовит назваться то дворянином, то графом, а кто понаглей – вовсе князем.

– Казацкому роду, – сказал я, – в отличие от дворянского, нет переводу. Много вы нас в самом деле вешали… и расстреливали, и распинали, и топили с приходом своей Советской власти, но казаки все равно будут. Гордые, не гнущие спины, настоящие… Так что уж простите, но я не мужик. И никогда им не стану.

Он слушал внимательно, лицо было недвижимое, затем примирительно улыбнулся:

– Эк вас задело… Это так говорится. Вы просто чувствительны к словам. Даже не как политик, те тоже чувствительны, но только к их нынешнему пониманию, а вы вовсе в корень… Кто ж теперь так смотрит? Тогда скажем проще: вы – мужчина, и я – мужчина. В том понимании, какое вкладывалось раньше, а не сейчас. Согласны?

Я не был согласен, как это я да буду согласен с военным, да еще генералом, но мгновенная обучаемость этого вояки с квадратной рожей ошеломила настолько, что единственное, на что хватило сил, что вяло промямлить:

– Почему так уверены, что я смогу работать в вашем совете?

– Вы созидатель, – пророкотал он уверенным голосом. – Но когда появляются первые ростки, вы, вместо того чтобы дожидаться плодов, оставляете это другим, а сами ломитесь дальше. Потому до сих пор концы с концами сводите едва-едва… Но никому не завидуете, потому ни язвы, ни нервных припадков. Я вам не предлагаю должность министра! Всего лишь советника. Члена команды, который будет высказывать свое мнение, критиковать, предлагать какие-то варианты. Одна ваша извилина стоит иного научно-исследовательского института, а у вас этих извилин наберется, наберется. Глупо с моей стороны упускать такого человека!

Я упрямо покачал головой:

– Я же сказал, я наработаю. Любую команду развалю. Да и не люблю военных, признаюсь откровенно… даже с удовольствием.

– А кто их любит, – фыркнул Кречет. – Только подростки да перезрелые дуры из дальних деревень. Но военных в команде не будет. Даже я без погон, как видите. А что о прошлом… кто из нас не бывал в армии?

– Я не бывал, – ответил я с удовольствием.

Цепкий взгляд Кречета пробежал по мне, даже вроде бы попытался застегнуть слишком вольно расстегнутую пуговицу.

– Мне показывали досье. И там была строчка, что вы пытались попасть в ряды, но медкомиссия забраковала.

– Было другое время, – отмахнулся я. – Все же почему я?.. Есть громкие фамилии из творческой интеллигенции, ну, такие, как Цукоров или Козельмович…

Кречет поморщился:

– Это нормальные люди средней порядочности. Для нормальной страны, где хотят жить тихо и мирно, хорошо кушать и беречь здоровье. А у нас страна такая, что… нет, нужны чуточку сумасшедшие.

Мне показалось, что ослышался.

– Простите… средней порядочности? Я думал, что порядочность либо есть, либо ее нет…

Кречет отмахнулся:

– Это у вас от революционного мышления. Либо свет, либо тьма, либо ночь, либо яркий день, кто не с нами, тот против нас… А между днем и ночью бывают сумерки, а люди не праведники или злодеи. Есть и полупорядочные, и слабопорядочные, и недопорядочные. Ваш Цукоров был хорош уже тем, что все же сказал правду. Но героя из него делать – идиотизм. Как будто до преклонного возраста так и не видел, что творится! Мы все видели, все понимали, любой слесарь или министр одинаковыми словами крыли Советскую власть на кухне, а он, овечка, не знал о расстрелах, тюрьмах, лагерях, несвободе?.. А узнал только тогда, когда обеспечил себе такую славу отца водородной бомбы… кстати, теперь-то все знают, что шпионы все атомные секреты перетаскали из Америки… когда на грудь не помещались медали лауреатов всех Ленинских, Сталинских, Государственных премий, когда на счету были такие астрономические суммы, что можно было не страшиться потерять работу!

Я сказал, морщась:

– Но все-таки сказал. А другие так и молотили языками на кухне.

– Я и говорю, порядочный, – согласился Кречет. – Но не герой. Мог же сказать и раньше? Когда еще страшно было потерять работу?.. Как теряли другие, оставшиеся неизвестными?.. Э-э-э, он был политик, еще какой политик! Знал, в какой момент можно встать и сказать гордо: «Протестую!» Так и эти среднепорядочные, которым уже достаточно тех жалких реформ. Ну, свободного выезда за рубеж, который простому народу все равно не по карману, еще – получать валюту за выступления только в свой карман, не допуская государство…

– Что вполне справедливо, – ощетинился я.

– Кто спорит? Я говорю, что эти люди уже получили свои реформы. Других им не надо. Они ходят в церковь и ставят свечи, крестятся и бьют поклоны. А в мою команду нужны люди, которые хотят вырвать страну из этой грязи как можно быстрее!

Я сказал настороженно:

– Я страшусь таких людей. Они необходимы, но только не во главе целой страны. Когда эти честные и горячие люди брали власть, одержимые идеей облагодетельствовать всех разом и сразу, то получалась либо кровавая Французская революция, либо Советская, либо движение Савонаролы, луддитов, тайпинов…

Кречет сказал успокаивающе:

– Погодите, погодите. Разве я сказал, что будем страну трясти? Вот потому-то я и хочу в команде таких людей, которые не позволят пуститься во все тяжкие.

– А я смогу не позволить?

– Скажу честно, права вето у вас не будет. Но прислушиваться к вашим советам будут все. Начиная с меня. Соглашайтесь, Виктор Александрович!

### ГЛАВА 4

Неслышно отворилась дверь, вошел немолодой подтянутый человек с явно военной выправкой, но в гражданском. Бросил быстрый взгляд на меня, наклонился к Кречету, что-то шепнул. Тот хмыкнул, бросил коротко что-то вроде «Лупи», а когда тот уже направился к двери, вдруг хлопнул себя по лбу:

– Да, кстати… Что-то украинские националисты начали затихать… Подготовь пару миллионов долларов где-нибудь в западном банке. Нет, сейчас не переводи! Пусть работают на энтузиазме, сколько задора хватит… Хорошие парни. Искренние, честные. Надо их поддерживать в борьбе против проклятой Москвы, против гнусной России, что их угнетала и сейчас даже во сне видит, как бы снова покорить рiдну нэньку Украiну…

Тот сказал деловито:

– Там еще одна группа появилась. Злее! Каких только собак на нас не вешают.

– Хорошо, – сказал Кречет довольно. – Молодые?

– Одна молодежь!

– Добро. Чистые души, чистые сердца… Жаль, взрослеют быстро, а с возрастом любой национализм кончается. Если надо, им тоже малость деньжат надо подкинуть. Через нейтральные банки, конечно… Только бы кричали погромче, что Россия – враг, что у нее имперская политика, что я, чертов диктатор, строю планы, как бы устроить вторую Переяславскую Раду, а то и как-то иначе, но, мол, из достоверных источников стало известно, что президент России издал тайный указ… Их газеты сразу напечатают аршинными буквами. Да и наши подхватят.

Я с холодком вдоль спины ощутил, что Кречет неспроста говорит при мне о тайных вещах, о которых не должны пронюхать ни газетчики, ни телевидение, ни даже аппарат президента. Делится тайнами, после которых я вроде бы уже не могу уйти, слишком много узнал… но так может одурачить разве что этого штатского, вон даже взглянул с сочувствием, но уже как на соратника. На самом же деле…

Я почувствовал, как губы сами раздвигаются в стороны. Кречет даже обороты употребил те же, что и в моем футурологическом исследовании пятнадцатилетней давности, где я моделировал подобные отношения между Россией и Украиной. Приятно, что Кречет читал, хотя это не говорит о его интеллекте. Основным составом моих читателей были подростки…

Черт, но все равно приятно. Ведь друзей выбираем не по уму – кому нужен гений, обзывающий тебя дураком? – а по удобным приятным отношениям.

Кречет повернулся, пожаловался с озорной усмешкой:

– Где это видано, чтобы сам против себя финансировал подрывные группы?.. Но что делать, голодная и нищая Украина нам и на… словом… не нужна, но так ведь прямо не скажешь, если хохлы вдруг захотят присоединиться к России?

Я усмехнулся:

– А если все-таки вся Украина, устав голодать, захочет воссоединиться?

Кречет широко улыбнулся:

– Еще не дозрели! Но вторая линия обороны заготовлена. Мол, на каких условиях, с каким статусом, а там пойдут уточнения, согласования, снова дополнения, новые согласования… которые можно растянуть на десятки лет. А за это время либо шах умрет, либо ишак сдохнет. В любом случае самим жрать нечего, но у нас есть хотя бы нефть и золото, как-то прокрутимся, на ноги встанем, но так вот в лоб Украине не скажешь?.. Дешевле подбросить сотню-другую миллионов долларов украинским националистам!

Знает же, подлец, мелькнула мысль, не брякну об этих миллионах. Явно досье собрано, начиная с внутриутробного состояния. Уверен не только в моих деловых качествах, хотя что от них осталось, но и в моей порядочности!.. Ну погоди же. Я не связываю себя порядочностью по отношению к диктаторам.

– Смотрите, – сказал я наконец, – не прогадайте сами.

Он развел руками:

– Если бы вы знали, на какие трюки пускаются, только бы приблизиться к рычагам! И подкуп, и лесть, и шантаж, а уж интриги всех уровней сложности… Я не уверен, даже сомневаюсь, что любое ваше замечание будет приниматься… уж извините… но что будете высказываться без оглядки на свои интересы, в этом я уверен. Я думаю, вы сможете высказаться откровенно и обо мне.

Он смотрел насмешливо и вызывающе. Я вспыхнул, генерал подозревает меня в присущей интеллигентам трусости, но сдержался:

– О вас и так говорит весь мир.

– Мне важно ваше суждение, – сказал он серьезно.

Я скептически хмыкнул:

– Так ли уж?.. Кто я?.. Даже не налоговый инспектор. Скажу, как и все, что победа на выборах вам досталась лишь благодаря той самой фразе. Ну, что пустите себе пулю в лоб, если за срок своего правления не выведете страну из кризиса. Да, эта фраза стала крылатой, она принесла победу. Так говорит любой обозреватель, любой ваш оппонент.

Кречет кивнул:

– Вы что-то недоговариваете.

– Нет, почему же? Я согласен с ними. Жаль, они не додумывают мысль до конца.

Он насторожился:

– Какого же?

– Почему именно эти слова привели к президентскому креслу? Одни говорят, что раз настолько уверены, значит, у вас есть либо связи с западными магнатами, либо знаете, как отобрать богатства мафии и пустить в бюджет. Другие уверены, что на вас работает команда экономистов куда мощнее, чем на предыдущего президента… Кто-то уверяет, что железной рукой сравнительно легко навести порядок, а рука у вас в самом деле железная; кто-то подсчитывает, каков огромный процент тех, кто проголосовал за вас лишь для того, чтобы увидеть, как президент застрелится…

Он сдержанно усмехнулся:

– Я думаю, таких даже больше, чем подсчитали.

– Вас не любят и боятся, – сказал я сдержанно.

– Но избрали же.

– Простой народ, – подчеркнул я. – А вся интеллигенция… вся!.. против. Беда любой страны в том, что интеллигенции всегда ничтожно мало в сравнении… скажем, со слесарями. А кроме слесарей, есть еще и грузчики, те все за вас, шоферы, подсобники, дворники… Продолжать?

– Достаточно, – согласился он. – Но какова истинная причина? В вашей интерпретации?

– А что, у меня должна быть своя?

Его глаза буравили меня с отвратительным любопытством.

– Вы не из тех, кого устраивают общие мнения.

– Был еще один пустячок, – ответил я нехотя. – Перелом в общественном сознании… Нет, еще не перелом, а смутная тяга к перелому… Не в общественном строе, не в экономике. Не в политике…

Он подбодрил грубым генеральским голосом:

– Говорите, я пойму. Я ж говорил, даже читать умею!

Я развел руками:

– Это в самом деле трудно объяснить, а еще труднее – сформулировать для вашего солдатского устава. Народ еще не осознал… я сейчас говорю действительно о народе, включая как грузчиков, так и академиков… не осознал, но смутно чувствует, что объелся свободой отношений между полами, признанием гомосеков и проституток полноправными членами общества, развратом, оправданием любого преступления… я говорю не о физическом оправдании, хотя и здесь народ требует закрутить гайки, а об оправдании трусости, подлости, низости… Когда вы брякнули, что застрелитесь, в воздухе внезапно пахнуло чем-то добротным, благородным. Пахнуло временем, когда стрелялись на дуэлях, а пятно с мундира смывали кровью, пустив пулю в висок… или в сердце, вам будет виднее. Вот основная причина, почему за вас проголосовало столько народа, хотя, повторяю, даже ваши лучшие аналитики называют более поверхностные причины.

Кречет усмехнулся, спросил неожиданно:

– За что вы так не любите армию?

– Не люблю? – удивился я. – Я считаю ее крайне необходимой в любом государстве!.. Я против роспуска армий. Люди ведь разные в силу умственных способностей, а надо найти место всем. В армию всегда шли самые тупые, ленивые, не умеющие и не желающие работать. И самые агрессивные тоже. Для любого общества гораздо выгоднее таких изолировать вдали от городов, говорить об их особой цели, одевать в пышные мундиры, цеплять блестящие ордена и медали – все дикари любят блестящее, – а при малейшей возможности истреблять в мелких пограничных стычках. Каждый год в стране рождается, условно говоря, по миллиону младенцев, из которых ничтожная часть станет академиками, чуть больше – инженерами, основная масса – рабочими и крестьянами, но будет толика ни на что не годных, которых общество заинтересовано направить в офицерские училища. Погибнут – не жалко, хоть гибелью принесут пользу: не будут сидеть на шее государства. Да и своей тупостью и агрессивностью не будут раздражать общество.

Он слушал с неподвижным лицом. Когда я закончил, пророкотал начальственным голосом, при звуках которого любой интеллигент готов был объявить себя хоть евреем, только бы бежать вон из страны:

– Для иных, особенно из глубинки, офицерское училище было единственной возможностью вырваться из медвежьей дыры. Потому среди офицеров столько украинцев и сибиряков и совсем нет сытеньких москвичей… Ну да ладно. Как я понял, вы готовы войти в мой тайный совет?

Я удивился:

– Вы все еще не передумали?

– Нет, как бы вы меня к этому ни подталкивали.

– Вы знаете, – сказал я искренне, – я вас невзлюбил еще с первого появления на экране. И потом, когда вас атаковали газетчики. А сейчас, пообщавшись, я вас возненавидел вовсе.

Он кивнул, довольный, как слон, и непробиваемый, словно сверхсовременный танк, по которому я стрелял из детского лука:

– Тогда сработаемся. Виктор Александрович, я начинаю рабочий день рано… но вас заставить изменить свои сибаритские наклонности вряд ли смогу. Так что возьмите сотовый телефон, чтобы общаться при необходимости, да еще…

Вошла секретарша, в обеих руках несла, словно бомбу, небольшой чемоданчик, красивый, из дорогой кожи, размером меньше «дипломата».

– Все сделано, – сказала она приятным, но деловым тоном. – Вписаны эти… «Starcraft-2» и… полезные программы.

Кречет взял, взвесил на руке:

– Здесь факс, модем и прочие навороты. Системы связи с любой точкой земного шара. Разберетесь! Вы из редкой породы гуманитариев, что технику осваивают сразу. А сэйвы, надеюсь, перенесете сами.

Чемоданчик был почти невесомым. Я видел подобный на выставке, там даже RAM измерялась гигабайтами, такой ноутбук по мощи равен графической станции.

Тоже взвесив в руке, я признался:

– Это очень весомый аргумент. Очень.

### ГЛАВА 5

Мирошник вел машину все так же неспешно, с крестьянской обстоятельностью. Но теперь я уловил, что он постоянно поглядывает в зеркальце и мгновенно замечает как машины, что проносятся навстречу, так и прохожих на тротуаре, мгновенно оценивает их по тому, как идут, как держат руки.

Он перехватил мой взгляд, сказал приглашающе:

– Вы курите, не стесняйте себя. Вон пепельница.

– Спасибо, – ответил я. – Не курю.

– А-а… Верно врачи говорят: кто бросает курить – оттягивает свой конец, кто курит – кончает раком.

– Да нет, – пояснил я. – Курить начинают от трусости, слабости, желания быть в стаде. А я волк-одиночка.

– Ого!

Я усмехнулся:

– Если Кречет у нас… кречет, то и штаб у него должен соответствовать.

– Вы и в молодости не курили?

– Я всегда был волком-одиночкой.

Он кивнул, не отрывая глаз от дороги, тротуаров, машин. По-моему, замечал даже птиц, что могли оказаться вертолетами со снайперами на борту. Но я ощутил, что он меня из волков-одиночек перевел в матерые волчары, которым в самом деле не требуются ни сигареты, ни наркотики.

Экран небольшого телевизора светился, толстомордый дурак, растягивая слова, в программе «Итоги» рассказывал о международном положении. Я попытался найти рычажок звука, но с моим умением только улиток ловить, а когда удалось отыскать, комментатор уже убрался, пошла передача о пресс-конференции американского посла. Красиво улыбаясь, он с трибуны дал понять журналистам, что русских послали в задницу с их протестами против расширения НАТО на восток, США что хотели, то и будут делать, со слабыми не считаются, а Россия сейчас слаба, ее можно и надо добить, как в «Mortal Combat» добивают на ринге…

Мирошник бросил косой взгляд, я услышал, как заскрипела баранка под крепкими пальцами, костяшки побелели. На скулах натянулась кожа, выступили рифленые желваки.

– Это хорошо, – сказал я.

Его зубы скрипнули так, словно танк развернулся на мраморной площади.

– Хорошо?

– Просто прекрасно, – сказал я.

Он взглянул на меня так, будто и меня с наслаждением бы зашвырнул под танк.

– Почему?

– Наше унижение, – пояснил я, – когда они расширяют свое НАТО на восток, концентрируя свои войска прямо у наших границ. Это не столько угроза, как унижение! Напоминание победителя, что нас поверг и теперь вытирает о нас свои американские сапоги!.. А чтобы мы зашевелились, нам не просто должны дать в морду, но и наплевать на нас, помочиться, вытереть сапоги. Это западные рыцари шляются по свету в поисках приключений, а наш дурак сидит да сопит в две дырочки, пока Змей не украдет его невесту, не спалит хату, не навалит кучу дерьма во дворе. Но Змей ошибается, когда думает, что если рыцарь шляется в поисках Змея, то он силен и храбр, а ежели Ванька лежит на печи да жует сопли, он слаб… Ему только разозлиться надо.

Мирошник слушал, посматривал недоверчиво. Похоже, он из тех патриотов, что растрачивают силы и время, выискивая доказательства, что русские – самый древний народ с богатым прошлым, что всегда побеждал, что все великие люди – русские, а слоны в Африке – это наши мамонты, только гнусно облысевшие и измельчавшие.

А не отказаться ли, мелькнуло опасливое. Я не готов выползать из раковины. Я даже не улитка, а равлик – голенький, без домика на спине. Вот шоферюге закатил лекцию, что значит – с людьми давно не общался… Да и Кречет, это же ясно, недалеко ушел от своего шофера. А я все-таки мыслитель, философ, придумыватель новых социальных систем, форм правления… Но я знаю, что даже самые безукоризненные схемы, будучи воплощены в жизнь, чаще всего рождают чудовищ. Коммунизм – не пример ли? Это нынешнему совку кажется, что коммунизм придумал Ельцин в молодости, а потом ужаснулся и перестроился в демократа. Коммунизм был прекрасной мечтой всего человечества, начиная с первобытных времен, его идеи развивали англичанин Томас Мор, итальянец Кампанелла, немец Бебель…

Но с другой стороны, зная это, могу предостеречь. Слишком уж нетерпелив Кречет, слишком быстро жаждет поднять страну из разрухи на вершину богатства. Но Россия – не Андорра или Монако. Пуп порвется. Хорошо бы у него, а то у России…

Меня прижало к дверце, я увидел знакомый двор. Машина свернула еще раз, меня качнуло, как ваньку-встаньку, в другую сторону, а машина остановилась перед подъездом. Не успел я выкарабкаться, как Мирошник оказался с той стороны и открыл дверцу.

– Это не нужно, – сказал я, морщась. – Я еще в состоянии сам выползти. Пусть не так изячно, как учат манекенщиц…

– Президент говорил о вас с таким уважением, – ухмыльнулся Мирошник. – Так что я просто из природного вежества.

– Ого!

Он вошел со мной в лифт, огляделся, словно искал потайные телекамеры или замаскированные пулеметы. Проводил до самой двери. Я еще не сунул ключ в скважину, а в дверь с той стороны мощно бухнуло. Хрюка не желала знать, что дверь надо сперва открыть, ломилась ко мне самозабвенно, влюбленно, преданно. За спиной хмыкнуло. Шофер президента не одобрял, что дверь заперта даже не на один оборот, а просто на защелку.

– Если забудете номера телефонов, – сказал он на прощанье, – то жмите верхнюю кнопку. Там наша справочная, подскажут.

– Разберусь, – пообещал я.

Едва отворил дверь, Хрюка налетела, как ураган, подпрыгнула, словно просилась на руки, радостно поприветствовала Мирошника. Уже второй раз видит этого человека, значит, друзья навек, такой может в следующий раз вовсе косточку принести…

Коробочка сотового телефона казалась невесомой, почти помещалась в ладони. Закрыв дверь теперь уже на два оборота, я прошел на кухню, привычно зажег газ, поставил на огонь джезву. Поймал себя на том, что задергиваю шторы, хотя раньше никогда этого не делал. Дом напротив далековат, без мощного бинокля не рассмотреть, размышляю я о судьбах страны, красиво собрав морщины на лбу, или же копаюсь в носу, жутко перекосив харю. Теперь же, как многозначительно сообщил Мирошник, заинтересуются разные структуры. От мафиозных, что везде успевают первыми, до чиновников разного ранга, которым всегда что-то да надо к тому, что уже нахапали.

Кречет прав: другой бы завизжал от счастья. Ходил бы на ушах, падал на спину и дрыгал лапами. Но я точно не буду хапать, я мог бы это делать и раньше, случаи были, но мне нравится моя независимая жизнь, нравится бродить по Интернету, нравится ни от кого не зависеть. Мои работы по футурологии регулярно переводятся за рубежом, даже пятнадцатилетней давности все еще приносят некоторый доход, на безбедную жизнь хватает, а на Гавайских островах я могу побывать и по Интернету, порыться в Библиотеке Конгресса США, тут же заглянуть в Лувр, просмотреть картинную галерею Уффици, быстро пробежать каталог новых поступлений в Берлинской библиотеке. На хрена мне яхта, когда с комфортом могу поваляться и на уютном диване?


Конечно, меньше всего на свете думал побывать в роли советника президента. Да еще такого! Но… почему нет? Это только маленький человек, будь он грузчиком, инженером или академиком, полагает, что мир двигается как линкор по однажды проложенному курсу… Но еще мудрый Паскаль с горькой иронией сказал, что будь у Клеопатры иная форма носа, карта мира была бы иной. Многие войны начинались по пустякам, капризам, детским обидам, многие страны и народы исчезли не по каким-то историческим законам, как мудро объясняют историки, а опять же – форма носа, косой взгляд, один царь у другого бабу увел, третий о ком-то из коронованных балбесов пустил обидный слушок, в результате которого обиженный привел войска, разрушил города, на их месте посеял пшеницу, а народ велел либо изгнать, где те потеряли себя как народ, либо истребил всех выше тележной чеки…

Мир все еще дик, им управляют вожди с дубиной в руке. Теперь их называют президентами, генсеками, канцлерами, но от их настроения, воспитания и привычек зависит слишком многое… Как и от тех, кто их окружает, подает советы.

Зазвонил телефон. Не сотовый, с тем еще надо разбираться, а мой, старенький, хотя и с наворотами вроде определителя и автодозвона. Я выждал до третьего звонка, лишь тогда высвечивается номер звонящего, поднял трубку:

– Алло!

В трубке прогудел добродушный медленный бас, словно заговорил шмель размером со слона:

– Привет, Виктор. Это Леонид. Тебе привет от Фиры. Еще утром прибыли… Я тебе звонил сразу же, но тебя не было.

– До утра никуда не денусь, – ответил я. – Продуктов жена напихала полный холодильник. Даже в магазин не пойду.

В трубке послышались молящие нотки:

– Тогда, может, заглянешь?.. Честно говоря, ты когда заразил меня своим компьютерством, так я и на юге о нем помнил. Только в дверь, сразу за клавиатуру. Включил, а он мне: error в файле таком-то! И цифры пишет так это злорадненько, знает, мерзавец, как я их ненавижу. Ты был прав, надо было бэкапчик сотворить…

– Я сейчас зайду, – пообещал я. – Ты на всякий случай рэстартни, а то и перезагрузись по горячему. Бывает, помогает.

Хрюка вертелась, повизгивала, заглядывала в глаза. Я сбросил на чистую дискету пару системных файлов, Хрюка уже пыталась открыть дверь. Пока я захлопывал, она вихрем пронеслась по коридору, влетела на площадку и торопливо вызвала лифт. Знакомые говорили, что собака у меня удивительная, если научилась сама вызывать лифт, но что тут удивительного, если она в течение пяти лет видела, как я всякий раз нажимал одну и ту же кнопку, а она может сделать это еще быстрее, после чего – улица, простор, свобода, другие собаки… а во-вторых, не зря же говорят, что собаки – продолжение их хозяев. У добрых людей и собаки добрые, хоть и бультерьеры, у раздражительных даже пудели кусаются, ну, а я себя скромно отношу к числу умных…

Говорковы жили двумя этажами ниже. Хрюка очень любила бывать в гостях, к тому же полгода тому Леонид завел таксочку Ксюшу, Хрюка обожала ее тискать, мять, валять по дивану и по всей квартире, покрытой толстым ковром.

Леонид открыл, предварительно рассмотрев меня в глазок, Хрюка ворвалась в щель, едва не сшибла с ног, в глубине раздался визг, вопли. Леонид прогудел добродушно:

– Ксюша тоже по ней соскучилась… Слышишь, лижутся!

– Пойдем к компьютеру, – предложил я. – Где он у тебя на этот раз?

В отличие от моей квартира Леонида огромная, заблудиться можно. Компьютеру он постоянно искал подходящие условия, и я всякий раз находил его пентюль на новом месте.

– Если не перебежал за моей спиной на кухню, то в большой комнате, – сообщил он виновато, – мог, конечно, набраться дурных привычек.

Я вытащил дискету:

– Говоришь, error?

– Да… То он доставал меня, чтобы я нажал клавишу any key, я искал ее по всей клавиатуре и даже под нею, а теперь придумал новое издевательство…

Я вставил дискету, но файлы сбрасывать не стал, сперва заглянул в win ini. Леонид смотрел на меня такими же глазами, как я сам смотрел совсем недавно на всякого, кто умел включать и выключать эту загадочную штуку с названием, известным нам раньше только по фантастическим романам. Так и есть, он сумел стереть ненужную программку, но она всобачила часть файлов в Windows, там Леонид, естественно, найти их и стереть не умел.

Собаки шумно возились в соседней комнате, изредка заглядывали, проверяли нас, на кухне звякала посуда, затрещали зерна в кофемолке, в нашу комнату потек горьковатый бодрящий запах.

– Вот, – показал я строчку, – видишь? Эти файлы и требовал компьютер. Можно было интернуть пару раз, и все. Загрузился бы как обычно.

– Боялся, – признался Леонид.

– Он просто тебя предупреждал, что таких файлов не находит, а в win ini они почему-то есть!

– А черт его знает, чего вдруг распредупреждался… Ты извини, что я по такому пустяку.

– Ерунда, – сказал я великодушно. – Знал бы ты, как я сам боялся сперва! Честно говоря, до сих пор видеомагнитофон настроить не умею, таймер вечно отключается, в телевизоре только шесть каналов работает, остальные не нахожу, а вот с компьютером как-то сдружился быстрее.

Из кухни раздался веселый голос Фиры. Тут же примчалась Хрюка, начала хватать зубами, тянуть, возмущаться, что не спешим на кухню, там корм дают, такие неповоротливые, и Леонид сказал с восхищением:

– Умная псяка! Все понимает.

– Работает, – сказал я и пояснил: – На обед звать умеет, значит – служит.

– Служебная собака?

– Вот-вот, служебная.

На кухне было светло и чисто, Леонид, как и я, любит яркий свет, в люстре пять лампочек, по широкому столу улыбающаяся Фира расставила на тарелочках десятки крохотных пирожных, бутербродиков, а когда мы расселись, начала разливать душистый кофе. Таксочка кувыркалась на диване, а Хрюка уже сидела возле стола, в черных глазах было нетерпеливое ожидание. Неважно, насколько брюхо набито, важно участвовать в совместной трапезе, чтобы приобщиться к кругу высших существ и попытаться повысить свой ранг в этой стае.

– Как отдыхалось? – спросил я дежурное.

– Покажу, – пообещал Леонид.

Мы быстро проглотили по чашечке, сжевали бутербродики, один перепал Хрюке. Леонид кивнул, мы вышли в комнату, где он снял с полки альбом. Я видел, как Фира заулыбалась.

– Я проявлял там же, – объяснил Леонид. – Запирался в ванной комнатке, сам и печатал… Не доверяю такое ответственное дело. Обязательно испортят!

Он уже лет пятнадцать упорно ездил на юг, но не на какой-то западный или восточный, а в привычную Евпаторию. Открытые границы зарплату не прибавили, скорее – наоборот. Сейчас и на Евпаторию собирал целый год.

В альбоме фото разместить явно не успел, навалено кучей, теперь выбирал и подкладывал мне, соблюдая очередность. Вот в аэропорту, вот на трапе, а вот уже сходят на берег Крыма… Снимал Леонид в самом деле здорово, тут он силен так же, как я в компьютере, хоть оба непрофессионалы.

– Это пропусти, – сказал Леонид великодушно, он знал, как все ненавидят рассматривать семейные альбомы, интересные только для самих хозяев. – И это… Начинай с третьего листа.

### ГЛАВА 6

Здесь снимал явно сам, снимок был великолепен. Фира стояла, совершенно обнаженная, у кромки воды. Волна набежала на щиколотки, со спины падал красноватый свет заходящего солнца, волосы и плечи искрились, словно по ним пробегала плазменная молния. Лицо было в тени, но Леонид поставил ее так, что красный свет выхватывал из тени кончики груди, и те вызывающе приковывали все внимание только к себе.

– Здорово! – восхитился я.

– Это что, – сказал Леонид скромно. – Ты дальше смотри.

На кухне снова засвистел кофейник, Фира вышла, слышно было, как звякают чашки. В закатном зареве Леонид сделал еще с полдюжины снимков, все как на подбор, а Фира позировала хоть и раскованно, но помнила, что она – мать пятнадцатилетней дочери: втягивала живот, напрягала мышцы груди, достаточно крупной, чтобы стремиться обвиснуть, как уши спаниеля.

– Ну как? – спросил Леонид горделиво.

Фира внесла поднос с кофе, быстро расставила, улыбаясь, чашки, тарелочки с такими же бутербродами. Щечки ее слегка порозовели, она украдкой заглянула в альбом, пытаясь понять, над каким из ее снимков я раскрыл от восторга рот.

– Здорово, – повторил я. – Просто здорово! Фира, ты просто молодчина. Глядя на тебя, никто не скажет, что у тебя вообще есть дочь. А скажи, что есть и что не в детском садике, а вот-вот замуж, так челюсти отвиснут до пола.

Она благодарно улыбнулась. Через глубокий вырез платья, когда нагибалась, подвигая ко мне кофе, я мог рассмотреть ее трусики. Живот ее все еще сохранил очертания живота нерожавшей женщины, хотя и появились очаровательные складки.

– Леонид достал меня этими снимками, – пожаловалась она, но глаза ее смеялись. – Те деньги, что скопили на фрукты, потратил на пленку.

– Не скажи, – прогудел Леонид весело. – На фрукты хватило. А нащелкал только две катушечки по тридцать шесть кадров.

Дальше Фира была во всех позах: стоя, лежа, сидя, сперва – беленькая, затем постепенно покрывалась загаром, а ее фигура словно бы подтягивалась, грудь стала выше, а в поясе тоньше, будто Леонид изнурял ее наклонами и скручиваниями, но я знал, что оба слишком ленивы, чтобы даже подойти близко к тренажерам.

– Ты мог бы подрабатывать фотографом, – заметил я. – Снимки лучше, чем у рядового профессионала.

Леонид развел руками:

– Если закроют мой НИИ, то что делать…

– А как сейчас?

– Идут разговоры.

– Серьезные?

– Как угадать? Жужжат, волнуются. У нас же узкая специализация, таким в условиях нашего дикого рынка найти работу трудно. Мне что, я могу пойти хоть грузчиком, они и раньше зарабатывали больше, чем я, старший научный сотрудник, доцент, а сейчас и подавно…

– Да, грузчики сейчас нарасхват. Особенно в коммерческие структуры. Подай, привези, поднеси. К тому же постоянные переезды, чтобы легче уйти от налогов, замести следы.

На последних снимках Фира выглядела красивой и загадочной. Снимал ее явно в последний день, на лицо уже легла тень близких рабочих будней, но от этого снимки только выиграли. По-прежнему голая, Леонид не признавал прозрачных пеньюаров и полуспущенных трусиков, но теперь в ней чувствовался аристократизм, баронское достоинство.

Обнаженная, она сидела под скалой на берегу моря свободно, слегка раздвинув ноги, резкость была ошеломляющей, я мог рассмотреть каждый волосок, даже искорки от оранжевого солнца, крупная грудь от купания в холодной воде напряглась и стояла торчком, вызывающе глядя в объектив красными торчащими, как кончики стрел, сосками.

– Как тебе не хочется в Москву, – заметил я. – Здесь в твоих глазах можно прочесть так много!

Она придвинулась, заглядывая в альбом сбоку. От нее вкусно пахло хорошими недорогими духами и чистым телом.

– На этом?

– Рядом. Да и на этом тоже. Но здесь это видно лучше… А вообще снимки просто великолепные. Но заслуга Леонида только наполовину, а то и меньше. Не надо изощряться, чтобы скрыть либо коровье пузо, либо груди, что больше похожи… уж не скажу, на что.

Она мило улыбнулась, но в глазах промелькнула грусть:

– Увы, в прошлом году я была получше. А что в следующем?

– Ты всегда будешь молодой и красивой, – бодро сказал я положенные слова.

Леонид захлопнул альбом, довольный, как кот, что спер у повара самую крупную рыбу. Фира собрала пустые чашки и тарелки, унесла. Слышно было, как полилась вода.

– Оставь, – крикнул Леонид вдогонку. – Я сам помою!

– Я знаю, как ты моешь, – донеслось из кухни.

– Чисто!

– А помада?

– Я ж мою изнутри, – сказал Леонид обиженно, – а про ободок не помню…

Я чувствовал покой и уют в их квартире. Здесь не говорили о политике, экономике, наркомании или растущей малолетней проституции, а если на экране появлялась модная певица, то слушали ее песни, а не обсуждали, как потолстела и почему носит такие короткие платья.

Я все еще потягивал кофе, наслаждался, когда в прихожей раздался звонок. Фира пошла открывать, там раздались голоса, звучные поцелуи. Хрюка, сшибая стулья на пути, понеслась, как снаряд, встречать гостей. Леонид развел руками:

– Узнали, что мы вернулись. Ну, придется мне самому приготовить кофе. Да не в джезве, там вроде бы целая толпа…

Я поморщился, вот теперь как раз и пойдет: как такая-то потолстела, подтяжку лица сделала, бесстыжие платья носит, но все же народ к Леониду сходится милый, добрый, такой же непрактичный, крутой только в разговорах, а в жизни до слез беспомощный.

Первым на кухню ввалился Богемов, большой, чернобородый, хохочущий, еще издали раскинул руки:

– Леонид, как я рад, что ты вернулся!.. Здравствуйте, Виктор Александрович. Виктор Александрович, я ничего не могу поделать с той рогатой сволочью, что всякий раз выскакивает из-за угла! Не успею прицелиться, как она бросает гранату и снова прячется! Чем ее вырубить?

Я поинтересовался:

– В каком уровне?

– Да в третьем!

– Все еще? – удивился я. – Ты даешь… Тебе надо сперва послать вперед саперов…

– Да у меня их нет!

– Есть. Еще с прошлого.

– Нет, говорю!.. Или, может быть, такие мелкие, что ходят всегда по трое?

– Они.

– Черт, если бы знал! А то смотрю, ходит какая-то мелочь, а зачем – не понял.

Из комнаты негодующе вскрикнули. Мы обменялись виноватыми усмешками, словно дети, застигнутые за курением родительских сигарет. Сами себя все трое чувствовали членами некоей гонимой секты, вроде баптистов, или нации, вроде евреев, и потому чувствовали друг к другу повышенную симпатию и готовность прийти на помощь. Все остальные, в том числе и Фира, полагают, что компьютерные игры – дело детей, но мы-то знаем, что играми их называют сейчас, пока не придумали более точного названия. Это давно не игры, это искусство более сложное, чем кино, и уже более дорогое… Впрочем, и кинематограф вначале был не больше чем забавной игрушкой для придурков.

В большой комнате уже усаживались в кресла Игнатьев и Белович, добрые и растяпистые интели, Белович даже что-то пописывает и, кажется, опубликовал за свой счет, что дает ему право гордо именовать себя писателем, а напротив на диване устроились две девицы богемного вида, я их вроде бы уже видел, хотя все они на одно лицо, все вот так же перелистывают альбомы по искусству, из кухни снова донесся звон посуды, вкусно запахло ароматным кофе. Не мокко, но все же не черные угольки, что выдают в последнее время за настоящий.

Хрюка разрывалась между кухней, любимым местом всех собак, и гостями. Безобразно толстая, ни на одну выставку не примут, но невероятно прыгучая, веселая и любящая играть, несмотря на свои пять лет, что для собаки вообще-то многовато, ротвейлеры, к примеру, перестают играть уже с года, а она скачет и кувыркается, а на улице только и высматривает, где играют дети, ибо могут и палочку бросать, и наперегонки, и всякие интересные штуки у них в руках и на голове…

Уши ей не обрезал, хотя каждый встречный дурак говорил с видом знатока: надо обрезать, надо! Вид какой-то странный. Не боксер, а охотничья собака. Но мне самому было так удобнее – с торчащими ушами боксер выглядит страшновато, особенно с его выразительной рожей, а когда Хрюка несется навстречу прохожим, хлопая ушами, ей улыбаются еще издали. У людей рефлекс, что с хлопающими по ветру ушами собака не может быть страшной. С длинными ушами – охотничьи. А с купированными по правилам ушами я только и слышал бы истерическое: «Уберите собаку!.. В наморднике надо!.. На поводке!!! Куда смотрит милиция!»

Одна девица, чопорная и манерная, с неудовольствием покосилась на шумную Хрюку:

– Какая толстая и прыгучая… Почему бы вам, с вашей тихой работой… с вашим тишайшим образом жизни, не завести себе, к примеру, кошечку?

– Кошечку? – изумился я. – Почему кошечку?

– Кошки мягче, спокойнее, с ними меньше хлопот.

Я ответил с такой же доброжелательностью:

– Во мне мало рабства. А кошек заводят те, кто предпочитает подчиняться… Все человечество можно разделить на две части: люди энергичные, способные к руководству, заводят собак, хоть какой-то, но все же подчиненный, а слабые и податливые – кошек. Первые в любом коллективе быстро выдвигаются на руководящие должности, а вторые лучше себя чувствуют под рукой сильного, кто берет на себя ответственность…

Она странно посмотрела на меня:

– Но разве у вас не такая работа…

– Я руковожу мирами, – ответил я скромно.

Она улыбнулась, расценивая это как шутку:

– Меня зовут Марина. Я много слышала о вас от Леонида и Фиры.

– Представляю!

– Они так вами восторгаются, что я просто не поверила…

Богемов поглядывал нетерпеливо, готовый под любым предлогом утащить меня на кухню или на балкон, чтобы выспросить секреты прохождения, так называемый солюшен, но на кухне стук ножа по доске, пахнет луком, при женщинах немыслимо заговорить об играх, лучше уж о выпивке, я тоже предпочел бы об играх, чем выслушивать нескончаемый псевдоинтеллектуальный треп о судьбах страны, роли интеллигенции, упадке культуры, разрушении памятников старины…

Белович со вкусом перемывал кости Кречету. Я невольно прислушался. Здесь, как и везде, ожидали, что бравый генерал на выборах наберет от силы десять-пятнадцать процентов, самые оптимистичные называли цифру двадцать, но тот получил шестьдесят восемь, разом сбросив в кювет всех конкурентов и сохранив стране миллиарды рублей повторных выборов.

Теперь страна смотрела на Кречета со страхом и ожиданием. Трясло всех. Начиная от творческой интеллигенции, что до свинячьего визга боится любой сильной руки, и до последних бомжей, что сразу вспомнили недавние законы о тунеядстве, принудработах, санации общества от бродяг и попрошаек. Конечно же, тряслись банкиры и предприниматели, как легальные, так и не совсем.

– А какую команду он с собой приведет, – сказал Игнатьев с отвращением. – Один Кержаков чего стоит!.. Да и этот… Чеканов. От одной фамилии веет смертью. Не то ЧК по уничтожению интеллигенции, не то чека гранаты. Ни одного интеллигента!..

– Ну, Кречет и есть Кречет. Не то держиморда, не то унтер Пришибеев… – согласился Белович. – Меня до судорог пугают такие люди.