Лиланд Модезитт
Инженер магии

Часть первая
СТРАННИК ПОНЕВОЛЕ

I

Парнишка пристально смотрит на зажатый в щипцах вишнево-красный брусок железа.

Жилистый мужчина – худощавый и низкорослый, совсем не такой, каким обычно воображают кузнеца, – приподнимает щипцы повыше и, бросив на юного собеседника ответный взгляд, говорит:

– Видишь, малец, оно раскалено в самый раз для того, чтобы обуздывать бури и чародеев. Крепкое железо, способное сковывать великанов, как сковывал Найлан для Рибы демонов света... – пот стекает с его лба, хотя кузница построена с таким расчетом, чтобы продуваться ветром. – Железо... Именно оно делает Отшельничий прибежищем и оплотом гармонии.

– Насчет Найлана – это выдумка, – тихо, но отчетливо, без тени улыбки на серьезном узком лице произносит паренек. – К тому времени демоны света уже удалились. А великаны... их вообще не бывает.

– Не бывает так не бывает, – добродушно соглашается кузнец. – Но ежели б они были, так только железо и позволило бы с ними сладить, – он возвращается к своей работе, но вскоре добавляет: – Да что великаны, доброе черное железо – лучшие узы даже для самых сильных из Белых чародеев. Уж это-то точно известно со времен Найлана.

– Подумаешь, Белые! Никто из них не мог равняться могуществом с Основателем.

– В те давние времена так оно и было, – вздыхает кузнец. – Но нынче все по-другому. У себя в Фэрхэвене они пестуют новых демонов, и боюсь, малец, нам еще придется с этим столкнуться. И тогда... – он поднимает молот. – Черному Братству потребуется холодная сталь, а мне, возможно, – Мастер гармонии, чтобы выковать...

Последнее слово заглушает удар молота по выложенному на наковальню бруску.

Паренек с серьезным лицом и рыжими, схожими цветом с остывающим металлом волосами задумчиво кивает.

– Доррин, у меня все готово. Ты где? – в задымленную, наполненную звоном металла кузницу проникает девичий голосок.

– Всего доброго, мне пора... – торопливо бормочет рыжий парнишка и выскакивает на солнечный свет.

Кузнец качает головой, не переставая наносить размеренные удары.

II

Рыжеволосый юнец, перебегая взглядом со строчки на строчку, со страницы на страницу, перелистывает толстенную книгу и не замечает, что со стороны сводчатого коридора за ним наблюдают.

– Эй, ты что читаешь?

– Ничего, – поскольку это неправда, его бросает в жар, и он торопливо уточняет: – Так, одну книженцию по натурфилософии.

– Надеюсь, не ту, где расписаны всяческие механические устройства? – интересуется высокий худощавый мужчина, одетый в черное.

– Ее самую, отец, – со вздохом признается Доррин.

– Положи ее на полку, – говорит ему Оран с еще более тяжелым вздохом. – Давай-ка продолжим твои занятия.

– Но почему бы нам не построить некоторые из описанных здесь машин? – спрашивает Доррин, поставив книгу на полку.

– Какие, например? – отец направляется к веранде, расположенной за библиотекой.

– Ну, скажем, двигатель, работающий от нагревания воды, – отвечает Доррин, следуя за отцом.

– Нагретая вода – это пар, – произносит черный маг, качая головой. – А что произойдет, если выпустить энергию хаоса в холодную воду?

Волшебник садится на высокий стул с короткой спинкой.

– Это не сработало бы. Но...

– Довольно, Доррин. Раз мы не пользуемся такими машинами, значит, на то есть причины. Некоторые из них легко разрушаются хаосом, а иные требуют постоянного внимания со стороны Белого мага. Надеюсь, ты понимаешь, почему у нас на Отшельничьем этакие устройства не в ходу?

Пристраиваясь на табурете напротив отца, Доррин молча кивает. Подобные поучения он выслушивал и раньше.

– Мы работаем в гармонии, а не в противоречии с природой. В этом сама суть Отшельничьего, – заключает маг и после недолгой паузы требует: – Ну-ка, скажи мне, каковы сейчас ветра у Края Земли!

Доррин закрывает глаза, сосредоточивается и через некоторое время говорит:

– Легкие; с севера просачивается холодный туман.

– А как насчет более высоких ветров? Тех, которые определяют погоду?

Доррин снова закрывает глаза.

– Тебе следует прочувствовать их все, мой мальчик. Ты должен ощущать все воздушные слои, а не только нижние, что проще всего, – наставительно произносит отец, переводя взгляд с неба над Восточным океаном на рыжеволосого паренька.

– Какой смысл что-то ощущать, если все равно ничего не можешь с этим сделать? – задумчиво и серьезно спрашивает Доррин.

– Это позволяет знать, что происходит в воздухе и что делается с погодой, – поясняет отец. Голос у него густой и звучный, странный при таком худощавом телосложении. – Я уже говорил тебе: это очень важно для земледельцев и моряков.

– Говорил, конечно, говорил. Но что толку знать, где идет дождь, если я не могу помочь растениям, призвав даже самый слабенький ветерок?

– Не сомневаюсь, Доррин, это придет. Все, что тебе нужно, – это время и усердие. Основательное усердие, – тихонько вздохнув, черный маг переводит взгляд на другую крытую террасу, где в тени дожидается накрытый на четверых стол. – Подумай об этом, сын.

– Чем больше я думаю об этом, отец, тем яснее мне становится, что я предпочел бы стать кузнецом или столяром. Эти люди делают настоящие, полезные вещи. Или целитель – он помогает больным. Им дано видеть плоды своих трудов, и я стремлюсь к тому же. У меня нет ни малейшего желания провести всю жизнь наблюдая и созерцая, мне хочется создавать. Создавать самому.

– Иногда наблюдение позволяет спасти много жизней. Вспомни хотя бы прошлогоднюю бурю...

– Отец... Предания гласят, будто Креслин мог вызывать шторм. Почему же мы не...

– Доррин, мы уже обсуждали с тобой этот вопрос. Вызванная магом буря неминуемо изменит погоду по всему миру, а в результате Отшельничий может вновь превратиться в пустыню. Когда Основатели изменили мир, это стоило жизни тысячам людей, да и сами они едва не погибли. А случись такое теперь, последствия были бы еще хуже. Гораздо хуже, даже появись у нас столь же могучий Черный, каким был Креслин. Впрочем, это маловероятно, если учитывать законы Равновесия.

– Но почему?

– И это я тебе уже говорил. Потому, что людей в мире стало больше. Потому, что все взаимосвязано и одно соотносится с другим. И потому, что в наши дни мир гармоничнее.

Глядя на серьезное лицо отца, Доррин молча поджимает губы.

– Я собираюсь помочь твоей матушке с обедом. Ты не знаешь, где Кил?

– Ага. На берегу.

– Будь добр, приведи его.

– Как скажешь.

Кивнув, Доррин встает, пересекает лужайку и, с легкостью удерживая равновесие, спешит дальше по узкому каменному бордюру. Шаги его точны, как точна речь и аккуратно платье.

Проводив сына взглядом, маг тоже встает и направляется в сторону кухни.

III

– Не знаю, сколько на это уйдет времени, Джеслек, но ты можешь рассчитывать стать Высшим Магом лишь тогда, когда докажешь, что именно ты и есть тот самый великий герой с белым мечом.

– Полагаю, для этого мне пришлось бы вздыбить горы вдоль Аналерианского побережья. Ты имеешь в виду нечто подобное, Стирол?

– Полагаю, это было бы не лишним, – насмешливо откликается человек в белом с амулетом на шее.

– Сам ведь знаешь, такое вполне возможно. Особенно принимая во внимание, сколько гармонии привнесено в мир Отшельничьим за последние века.

Комнату омывают лучи солнца; его свет пылает в глазах Джеслека.

– В тот день, когда ты совершишь это, я передам тебе амулет, – Стирол смеется, и смех его холоднее кружащего в зимних небесах над Фэрхэвеном студеного ветра.

– Я серьезно. Ты должен знать, тут вопрос не в одной только силе. Дело касается высвобождения укорененных в земле глубинных гармонических связей.

– Правда, есть некоторое условие.

– Какое еще условие?

– Ты должен сохранить великую дорогу и сам стоять среди своих гор, когда будешь их вздымать.

– Я так понимаю, мне следует быть поосторожнее, – хмыкает Джеслек.

– Просто прояви благоразумие. Кому нужен Высший Маг, неспособный совладать с им же высвобожденным хаосом? Пример тому – злосчастный Дженред.

– Ой, только избавь меня от поучений!

– Ладно, ладно... Вы, молодые, не нуждаетесь в притчах и преданиях, потому как считаете, будто с вашим рождением мир стал другим и все прежнее безнадежно устарело.

Джеслек хмурится, но кивает.

– Ну так что, мне приступать?

– Разумеется, дорогой Джеслек. Только прошу, когда ты решишь поднять-таки свои горы, не забудь известить меня.

– Уж будь спокоен. Я хочу, чтобы ты ничего не пропустил.

IV

– Проклятье, Доррин! – взяв щипцами короткий, еще сохраняющий желтовато-коричневый цвет, но уже начинающий приобретать черноватый блеск железный брусок, кузнец кладет его на кирпичный очаг рядом с наковальней.

Румянец стыда заливает и без того раскрасневшееся в жару кузни мальчишеское лицо.

– Прости, Хегл.

– Из извинений, малец, ничего путного не выкуешь. Видишь, теперь у меня имеется кусок черно-гармонизированной стали, который решительно ни на что не пригоден. Его ни к чему не приспособишь и даже расплавить можно только в чародейском горниле. Тьма, ты привносишь слишком много гармонии во все, с чем имеешь дело. Сам Найлан вряд ли выделывал такие трюки! Скажи хоть, о чем ты при этом думал?

– О том, что у тебя выйдет, когда ты закончишь работу.

– Ну вот что, – говорит кузнец, покачав головой. – Закончу-ка я тут без тебя. А за тобой, когда придет время, пошлю Кадару.

Доррин поворачивается и направляется к дверям – их держат открытыми, чтобы кузница проветривалась. Кузнец берет щипцами новую полосу железа и подносит к горну.

Губы рыжеволосого паренька побелели, так сильно он сжал их. Он еле-еле уговорил отца позволить ему проводить время в кузнице, и вот, пожалуйста, – Хегл его выставляет!

Выйдя наружу, Доррин первым делом направляется к умывальне, где прохладной водой смывает с лица и жар кузницы, и краску смущения. Попив из крана, он переводит взгляд на сад. Бордюры из серого камня разбивают посадки разноцветных трав и немногочисленных пурпурных цветов бринна на аккуратные, почти правильные прямоугольники.

Доррин тянется чувствами к растениям и тут же ощущает, как начинают подгнивать в теплой земле корни пряного зимника. Матушка говорила ему, что это растение, привычное к несравненно более холодному климату Нолдры, с трудом приживается в прогревающейся почве Отшельничьего. Наработанным практикой усилием он добавляет душистой голубовато-зеленой травке внутренней упорядоченности. Теперь у нее достанет сил справиться с темным грибковым наростом.

Паренек привычно проверяет и остальные растения, даже розмарин, растущий на более сухом верхнем ярусе разбитого на террасе сада. Потом он выпрямляется, покачав головой, но не растрепав при этом ни единой прядки из своей плотной курчавой шевелюры.

– А я-то удивляюсь, с чего это в нынешнем году у меня так удались пряности! – произносит невесть откуда взявшаяся у водоема плотная седовласая женщина.

– Прошу прощения, – бормочет Доррин.

– Не за что. Травкам твое воздействие на пользу, даже если ты обладаешь лишь малой толикой умения твоей матушки, – с улыбкой говорит она. – Но почему ты в саду?

– У меня мысли блуждают, – признается паренек. – Я задумался не о том и превратил непрокованный брусок в черную сталь. Хегл был очень недоволен.

– Еще бы! – понимающе кивает жена кузнеца. – Но ничего, невелика беда. А бруску применение найдется. Сгодится хотя бы как пример силы твоего воздействия... – Не договорив, женщина качает головой и меняет тему: – У Кадары сегодня вечерние занятия, она останется в Храме допоздна.

– Знаю. Я собираюсь домой; посижу, пока не понадоблюсь Хеглу.

Рыжеволосый юноша поворачивается и шагает по мощеной дорожке к выложенной каменными плитами улице. Жена кузнеца, слегка покачав головой, смотрит ему вслед, после чего переводит взгляд на свои грядки. На лице ее появляется улыбка.

V

Отец, как всегда, – в черном. Он полностью погружен в свои занятия и при виде шагающего по каменной дорожке паренька лишь слегка приподнимает голову.

За спиной отца Доррин видит Черный Чертог – здание, где проходят встречи Совета, членом которого состоит маг. Жильем Чертог не служит уже три столетия, с самой кончины Основателей. Левее Черного Чертога начинается Главный тракт, тянущийся к юго-восточной оконечности Отшельничьего. Южная половина острова, не считая нескольких ремесленных поселений и плодородной, дающей лучшие урожаи злаков долины реки Фейн, остается лесистой и почти безлюдной.

Доррин хмурится, задумавшись о том, насколько правдивы предания о Креслине и Мегере. Как, например, могло случиться, чтобы они оба умерли в одно мгновение – на заре, с появлением над горизонтом солнца? Не выдумка ли это, которую ему предлагают просто принять на веру? Вот конструкции машин – те основаны вовсе не на слепой вере. Или – тут юноша еще пуще сдвигает брови – без веры не обходится и тут?..

– Доррин! – окликает его отец. – Нам нужно поговорить. Сходи, позови брата.

– Хорошо.

Юноша спускается с террасы в сад Кила. По его расчетам, братец должен был заниматься прополкой, поскольку матушка пригрозила, что пока сады обоих братьев не будут приведены в порядок, оба останутся без сладкого. Для самого Доррина – при мысли об этом он даже ухмыльнулся – поддержание порядка в саду никогда не представляло проблемы. А вот Кил, его темноволосый младший братишка, предпочитает рыбачить, охотиться на крабов или просто глазеть на океан. Все что угодно, лишь бы не возиться с грядками.

Коренастый мальчуган и не думал заниматься прополкой. Он уныло сидел над кучкой увядших сорняков.

– Терпеть не могу возиться с веточками-цветочками, – проворчал он, завидев брата. – Ну почему меня не отпустили с Брайсом, как мне хотелось?

– Наверное, – промолвил Доррин, опускаясь на колени и начиная прямо за разговором удалять лишние побеги, – все из-за того, что наш папа – маг воздуха, а мама – целительница. Будь они рыбаками, как родители Брайса, то наверное, вовсе не хотели бы определить нас в колдуны...

– На дух не переношу эту прополку!

– Знаю, – кивает Доррин, ловко и быстро прореживая грядки и одновременно поглаживая полезные травы, чтобы укрепить их внутренний порядок. – Я знаю.

– Тебе ведь и самому не шибко нравится учиться магии воздуха, правда?

Доррин пожимает плечами:

– Нет, учиться я не против, мне нравится узнавать новое. Но вот заниматься мне хотелось бы совсем другим. Мастерить вещи, причем не серпы да лемехи, как Хегл, а хитрые машины, которые помогают людям и даже сами могут делать вещи попроще. А смешивать ветра или вызывать бури я не буду.

– Отец тоже никаких бурь не вызывает. Он сам говорил, что может лишь чуть-чуть изменять силу и направление ветра.

– Это потому, что он опасается нарушить Равновесие, – поясняет Доррин. – Но что толку обладать силой, если все равно не можешь ею воспользоваться! Мне больше по нраву заниматься чем-нибудь по-настоящему полезным.

– Ага. Рыбачить, например, очень даже полезно, – взгляд мальчишки падает на ловкие пальцы брата, и он завистливо добавляет: – На тебя посмотреть, так эта прополка кажется пустяшным делом.

– Ладно, – говорит Доррин вставая, отряхивая серые брюки и отирая грязь с пальцев, – пойдем. Отец послал меня за тобой. У него есть новости.

– Насчет чего?

– Не знаю, но не думаю, что насчет чего-нибудь хорошего. Он выглядел задумчивым.

– Как в тот раз, когда ты испортил Хеглову железяку?

Доррин заливается краской и, отвернувшись, чтобы не заметил брат, бросает:

– Пошли.

– Да я ничего такого...

Доррин не останавливаясь идет вперед.

– Спасибо, что помог с этой проклятущей прополкой! – добавляет мальчик.

– Да ладно, чего там.

Маг воздуха стоит возле небольшого обеденного стола. Слегка склонив головы, оба паренька ступают с террасы в комнату. В хорошую погоду семья обычно обедает снаружи, под навесом, но сегодня небо затянуто облаками. Их мать сидит на стуле возле окна.

– Садитесь, – предлагает отец.

Мальчики садятся по обе стороны от Ребекки. Отец устраивается на свободном стуле и прочищает горло.

«Только бы не очередное наставление...» – бормочет Кил себе под нос.

– Да, – кивает отец, расслышав его слова. – Без наставления не обойтись. Вы его уже слышали, но, боюсь, то ли прослушали, то ли позабыли. А выслушать и запомнить вам придется, потому что наступает время перемен... Среди магов Фэрхэвена есть чародей, подобные которому появляются раз в несколько столетий. Его зовут Джеслек. Он так силен, что даже начал воздымать горы на равнинах меж Галлосом и Кифриеном.

– Даже Основатели... – с дрожью в голосе произносит Ребекка, но не договаривает.

Оран отпивает глоток из чашки и продолжает:

– Вот-вот что-то случится, и мы должны быть к этому готовы. Хаос способен проявиться когда угодно и где угодно.

– Где угодно? Но не у нас же! – хмыкает Кил.

– А почему? Или ты думаешь, будто Отшельничий отгорожен от хаоса и от всего мира? Или полагаешь, что гармония, в которой мы живем, защитит себя сама?

– Нет, – подает голос Доррин, желая, чтобы отец поскорее перешел к существу дела. – Но суть-то не в этом. Раз ты позвал нас сюда, значит, считаешь, что это имеет какое-то отношение к нам. Разве не так?

Мать отворачивается к окну. Кил сидит, уставясь в половицы, и лишь украдкой косится на брата.

– Доррин, сейчас не время для твоих игр с моделями машин, – сурово произносит маг.

– Но, Оран, – вступается рыжеволосая женщина, – он еще совсем мальчик!..

– Может, и так, но одно его присутствие сказывается на самых обычных гармонических процессах. Ты говорила с Хеглом? Когда Доррин поблизости, бедняга боится работать с железом. Стоит нашему «мальчику» чуток разволноваться, и я теряю способность ощущать шторма. Учитывая, что маги Фэрхэвена толкуют о флотах и требуют от Нолдры прекратить с нами торговлю, положение становится слишком серьезным, чтобы допустить нарушение порядка... – маг хмурится и, прокашлявшись, повторяет: – Слишком серьезным.

– Ну а чего ты хочешь от меня? Куда мне деться, взять да пропасть, что ли?

Оран качает головой, поджимает губы, трет подбородок и лишь потом отвечает:

– Так просто ничего не делается. Ничего и никогда.

Доррин берет со стола тяжелую кружку и отпивает глоток красного тепловатого сока. Кил подмигивает старшему брату, и Ребекка смотрит на сынишку с неодобрением, но стоит ей перевести взгляд на мужа, как младший сын пожимает плечами.

– Мы с тобой уже не раз толковали насчет твоего желания придумывать и делать машины, – говорит Оран, строго глядя на Доррина. – Я просил тебя как следует обо всем этом подумать, но только... – маг делает паузу. – Только непохоже, чтобы ты воспринял мои слова серьезно.

– Я много думал об этом, – медленно отвечает Доррин, – но чем чаще я задумываюсь на сей счет, отец, тем яснее осознаю, что предпочел бы быть кузнецом или столяром. Ремесленники создают настоящие, полезные вещи. Целители – помогают больным. Мне совершенно не улыбается всю жизнь бездействовать в созерцании. Я хочу создавать. Сам. Нечто реальное.

– Порой умелый наблюдатель может спасти множество жизней. Вот во время прошлогодней бури...

– А говорят, будто Креслин умел управлять штормами. Мы бы тоже могли...

– Доррин, сколько можно повторять одно и то же! Вздумай мы вызывать бури, это изменит климат во всем мире, погубит тысячи жизней. Наш остров снова превратится в пустыню. Тебе следует не задаваться никчемными вопросами, а сосредоточиться на исполнении своего долга. А поскольку самому мне наставить тебя на путь истинный, похоже, не под силу, я собираюсь послать тебя на обучение к Лортрен.

– А это разумно? – спрашивает Ребекка.

– А что еще я могу сделать? Он меня не слушает.

– Отец, – набрав полную грудь воздуха, начинает рыжий паренек. – Я слушаю тебя, и очень внимательно, но не могу заставить себя делать то, чего хочется тебе и совсем не хочется мне. Ты великий маг, Мастер воздуха, но я-то таким никогда не стану! Так почему бы тебе не позволить мне быть таким, каков я есть?

– Доррин, именно твои разлюбезные машины вкупе с хаосом привели к падению ангелов. Правда, все склоняются к мнению, что ты не смог бы прибегнуть к магии хаоса, даже если б от этого зависела твоя жизнь. Но подобная приверженность всяческой машинерии противоестественна и внушает опасения. Какая вообще польза может быть от этих устройств? Может ли машина вернуть кому-то здоровье, как делает целитель? А не боишься ли ты, что твои машины отравят воду и воздух? Залежи холодного железа лежат в основе гармонической структуры Отшельничьего. Неужто ты хочешь порушить и ее, добывая руду для своих машин? Неужели ты хочешь поступиться гармонией во имя суетного любопытства и тщеславия?

Доррин сосредоточенно смотрит себе под ноги, но потом упрямо качает головой:

– Это вовсе не обязательно, отец. Тот же Хегл работает с металлом, но ничего не портит, не загрязняет и уж всяко не подрывает основ гармонии. Ты преувеличиваешь.

– Хеглу не требуется столько руды и топлива... – начинает было Оран, но сам себя обрывает, махнув рукой: – Э, да что толку без конца спорить об одном и том же! Ладно, может быть, Лортрен заставит вас обоих понять...

– Э, а я-то в чем виноват? – встревает Кил.

– При чем тут ты? – вскидывает глаза маг воздуха.

– Как – при чем? Ты же сам сказал: «обоих»!

– Я имел в виду Кадару, Дорринову подружку. Ей кажется, будто сила заключает в себе ответ на все вопросы. Она совершенно не слушает свою мать, только Хегла, потому как уважает физическую силу.

– Кадара тоже отправится в Академию? – заинтересованно уточняет Доррин.

Оран кивает:

– Признаюсь, сам я от этой идеи не в восторге, да и Хегл тоже, однако Братство полагает, что если вы и впредь останетесь предоставленными самим себе, да еще и будете действовать заодно, то дело может обернуться худо. Ну а Лортрен, надо думать, вас кое-чему научит.

– А если и она не сумеет? – интересуется Кил.

Родители переводят взгляд на темноволосого мальчишку, но тот упрямо повторяет свой вопрос:

– Да, а ежели ничего не выйдет?

– Когда не выйдет, тогда и посмотрим, – отвечает маг. – Но это вряд ли. Лортрен – женщина умелая. Она одинаково сведуща и в магии гармонии, и в обращении с коротким мечом.

Взгляд Кила перебегает с отца на брата и обратно.

Оран делает очередной глоток из своей кружки.

Ребекка встает:

– Кил, обед вот-вот будет готов, – она кивает в сторону буфетной, и мальчик спешит за посудой.

– Мне надо кое-что проверить, – бормочет маг и, поставив кружку, удаляется в кабинет.

Ребекка берется за нож и начинает нарезать лук. Молча посмотрев на мать, Доррин направляется к террасе: поразмыслить в одиночестве, пока не позовут к обеду.

VI

– Сейчас на Отшельничьем нет великих магов погоды. Таких, каким был Креслин.

Худощавый человек в белом качает головой:

– Был ли он и вправду настолько могуч, как о том толкуют? Говорят, будто ему удалось потопить весь хаморианский флот.

– Это произошло еще до того, как он вошел в полную силу, – резким тоном замечает сидящий в первом ряду грузный мужчина. – В старых историях, особливо касающихся погоды, можно найти много поучительного.

– Да ладно тебе томить юнца, – слышится каркающий голос. – Просто возьми да расскажи.

– Ты и рассказывай, Фиднер.

– Ладно, – ворчит тощий высохший чародей по имени Фиднер. – Так вот, юный Мастер магии, все очень просто и вместе с тем весьма сложно. Триста лет назад в Совет входили и Черные. Конечно, их было немного, и Белые посматривали на них сверху вниз, тем паче что магия гармонии более сложна и обладает куда меньшей направленной мощью, нежели магия хаоса. Во всяком случае, так считали до тех пор, пока с Крыши Мира не сошел Креслин.

– Так он – не выдумка?

– Какие уж тут выдумки! Он был самым настоящим. Таким настоящим, что сумел превратить Белую волшебницу, чуть ли не равную ему по силе, в мастера гармонии. Таким настоящим, что сумел разметать и потопить десятки высланных против него судов, превратить Кифриен в жаркую пустыню, северный Спидлар – в снежную тундру, а бесплодный Отшельничий остров – в цветущий сад.

– Байки да побасенки, – презрительно морщится юноша. – Пустые россказни!

С его пальцев срывается стрела пламени. Не просто алый, пронизанный белизной язычок, а настоящий огненный клинок, отсекающий кусок от одной из окаймляющих палату гранитных колонн.

– Россказни-то россказни, но не совсем пустые. Ты и сам находишься здесь именно потому, что в те времена мир посетил Креслин.

– Как это? Растолкуй, – требует стройный юноша с лучистыми, как солнце, глазами и белыми волосами.

– Равновесие вполне реально. Да, да, реально, и игнорировать этот факт опасно. Злосчастный Дженред не верил в Равновесие, за что всем нам пришлось поплатиться. Во времена Креслина хаос господствовал, и равновесию пришлось найти точку сосредоточения. Благодаря манипуляциям Черных такой точкой стал Креслин, которого воспитали и подготовили за пределами Фэрхэвена.

– В Западном Оплоте? Ну уж это и вовсе не поддается проверке.

– Поддается, не поддается, но тебе, Джеслек, следует иметь это в виду. Креслин, изначально посвященный гармонии, был вдобавок обучен как старший страж Западного Оплота, что в те времена значило очень и очень много. Еще не осознав в полной мере свои способности, он в одиночку истребил целую разбойничью шайку и отряд стражи Белой дороги. Да и пел этот малый чуть ли не так же, как легендарный Верлинн.

– Все это занятно, но при чем тут я?

– При том, что это выручало его, когда не хватало магии. Тебе не мешало бы научиться чему-то подобному, – звучит хриплый старческий голос.

– Была бы нужда! – усмехается юноша. – Даже Черным Кифриена не под силу меня остановить.

– Это правда, но им далеко до Черных с Отшельничьего.

Последние слова повисают в воздухе – воцаряется тишина.

– Кто это сказал?

Вопрос остается без ответа. Собравшиеся расходятся. Джеслек, покинув палату, идет по светящимся белизной улицам Фэрхэвена к центру старого города.

VII

Рослый мужчина привязывает лошадь и запирает тормоз на двухместной повозке. Четверо путников поднимаются по пологому склону.

Отглаженная временем мостовая из черного камня тянется к полудюжине строений, сложенных из того же материала и крытых темной черепицей. Даже оконные рамы сработаны из черного дерева, а упругая, невысокая и густая трава на газонах – насыщенного темно-зеленого цвета.

Четверо спутников медленно бредут мимо обнесенного низкой каменной оградой пышного газона с синими и серебристыми цветами, шелестящими на прохладном осеннем ветру, а над их головами по сине-зеленому небу плавно скользят на запад белые облака.

– Куда мы идем? – спрашивает молоденькая девушка.

– К тому черному дому, – отвечает Оран.

– Здесь все дома черные, – фыркает девушка.

– Кадара... – укоряет ее кузнец.

– А что, разве я не права? Тут все чернее черного.

Доррин переводит взгляд с девушки, дерзнувшей озвучить его собственные мысли, на отца и спрашивает:

– А откуда взялось такое название – Академия?

Он-то знает ответ, но надеется отвлечь Орана и Хегла вопросом, чтобы те не бранили Кадару.

Оран кривит губы, но все же начинает рассказывать:

– Первоначально это заведение не имело названия. Оно возникло очень давно. В ту пору немногие остававшиеся в живых стражи Западного Оплота обучали здесь молодых Черных боевым искусствам, а те в ответ наставляли их в логике и теории гармонии... Нам туда, – Оран указывает на боковую дверь, после чего продолжает: – Ну вот, а поскольку бойцам теория магии вроде как ни к чему, так же как чародеям – рукопашный бой, то какой-то острослов в насмешку и прозвал это место «Академией Драчунов и Болтунов». Насчет «драчунов» с «болтунами» забыли, а слово «Академия» прижилось.

По двум каменным ступеням они поднимаются на крытое крыльцо. Кадара поджимает губы, взгляд ее перебегает с отца на Орана и наконец останавливается на Доррине. Хегл нерешительно переминается с ноги на ногу.

– Может быть, здесь меня научат обращаться с клинком, – замечает девушка.

Открыв тяжелую дубовую дверь, Оран придерживает ее, пропуская своих спутников вперед. Некоторое время все трое неподвижно стоят снаружи; наконец Доррин набирается духу и делает шаг вперед. Одновременно на противоположном конце небольшого холла появляется женщина – белокурая и мускулистая, ростом чуть уступающая Доррину. По ее строгому лицу невозможно определить ее возраст.

– Привет, – говорит она музыкальным голосом.

– Привет, – склоняет голову Доррин.

– Приветствую тебя, магистра, – произносит Оран.

– Слушай, ты, высокопарный осел, – фыркает женщина, – меня пока еще зовут Лортрен. Можно подумать, будто тебе не известно, как я отношусь к дурацкой манере разводить церемонии между взрослыми людьми.

Оран слегка кивает:

– Это мой сын Доррин, а это – Кадара, дочь присутствующего здесь Хегла.

– Прошу в кабинет, – с этими словами магистра поворачивается и исчезает за дверью. Хегл вопросительно смотрит на Орана, который молча следует за ней.

– Не исключено, что она мне понравится, – шепчет на ходу Кадара.

– Все может быть, – бросает в ответ Доррин, переступая порог помещения, почти сплошь заставленного множеством книг. Между стеллажами оставались лишь узкие проходы. Примерно в тридцати локтях от двери стеллажи уступают место свободному пространству, на котором размещаются три стола. На одном красуются два чайника, над которыми поднимается пар, и поднос с простыми булочками без начинки. К столу придвинуто шесть стульев.

Доррин не ел с самого полудня, и ему очень хочется верить, что Лортрен не услышит, как забурчало у него в животе.

– Рассаживайтесь кому где удобно, – предлагает магистра и кивает в сторону чайников: – Горячий сидр и чай. Угощайтесь, кому что по вкусу.

Оран берется за чайник. Она тихонько откашливается и начинает:

– Некоторые называют наше заведение «Академией Драчунов и Болтунов». Или «Школой Софистов-Головорезов». Ну что ж, с точки зрения большинства жителей Отшельничьего, эти названия справедливы. Мы стараемся научить пониманию того, что стоит за всяким знанием, а заодно помогаем ищущим это понимание получить навыки обращения с оружием. И то и другое так или иначе необходимо. Ты, – ее взгляд обращается к Доррину, – понимаешь, почему?

– Нет, магистра.

– Ну что ж, я не стану вытягивать из тебя ответ. Это придет позже. Но самый простой ответ заключается в том, что человек, понимающий что к чему, нередко огорчает других людей, особенно в местах вроде Нолдры или Кандара. А огорченные люди вместо того, чтобы попытаться устранить причину огорчения, нередко пытаются сорвать обиду на тех, кто их огорчил. Вот тут, – ее черные глаза на миг вспыхивают, – навыки самозащиты могут оказаться не лишними.

– Ты... ты тут помянула Кандар... – нерешительно произносит Хегл.

– Да, наши ученики по большей части отправляются в Кандар или в Нолдру. А иные даже в Африт. Чаще всего – в Хамор.

– Но почему? – спрашивает, словно между делом, Оран, хотя ответ ему, скорее всего, известен.

– Потому что к нам обычно попадают люди, не склонные принимать что-либо на веру. И одних только наставлений им частенько оказывается недостаточно.

Доррин хмурится. Уж не является ли эта Академия местом подготовки смутьянов к изгнанию? Однако свою догадку парнишка оставляет при себе, разумно рассудив, что едва ли улучшит свое положение, высказав ее вслух.

– Ты хочешь сказать, что твои ученики, они... они вроде как сплошь смутьяны? – спрашивает Кадара ломким, срывающимся голосом.

– Не без того, но мы все такие. Я сама когда-то была еще той смутьянкой. Из любого нарушителя спокойствия может выйти толк, но для этого, помимо поучений и знаний, требуется и хорошая доза здравой реальности.

Доррин отпивает чаю и надкусывает булочку.

Хегл переводит взгляд с гладкого лица белокурой магистры на дочь, потом на мага воздуха и лишь после этого нерешительно произносит:

– Хотелось бы мне...

– Тебе хотелось бы знать, правильно ли ты поступил, решив направить дочку сюда? Мне тоже. Вообще-то это не самая лучшая идея. Другое дело, что любые другие варианты еще хуже, – мелодичный голос обретает твердость. – Что обычно бывает с сеятелями хаоса?

– Их отправляют в изгнание, – отвечает кузнец.

– А что обычно делает человека сеятелем хаоса?

Кузнец молча пожимает плечами.

– Неудовлетворенность жизнью, – отвечает за него маг.

– Это как раз то самое, – подтверждает магистра.

– Выходит, из-за того, что мне не нравится, как кто-то распоряжается моей жизнью, меня напичкают всяким вздором и спровадят в Кандар? – негодует Кадара.

– Не совсем так. Ты получишь знания, позволяющие тебе жить в Кандаре или Нолдре, а уж потом, столкнувшись с реальностью, ты решишь – годится ли для тебя то, что может предложить Отшельничий. И тебе еще повезло – твои родители могут оплатить обучение. Многим приходится обойтись напутствием и местом на судне.

Доррин ежится. Ни о чем подобном он раньше не слышал. Переглянувшись, молодые люди косятся на родителей, но те оставляют молчаливые вопросы своих чад без ответов.

– Ну и хватит об этом, – говорит Лортрен, вставая. – Вы оба можете идти, а ребятам я покажу их комнаты, – голос женщины звучит доброжелательно и любезно, но Доррин неожиданно понимает, что теперь от нее зависит его будущее, а возможно – и жизнь.

– Э... как... где? – запинаясь, бормочет кузнец.

Лортрен едва заметно улыбается:

– Если хочешь узнать, где да как будет жить твоя дочка, идем. У нее будет комнатка, хоть и маленькая, но отдельная.

Хегл делает шаг следом за дочерью. Доррин оглядывается на отца. Он легко понимал его без слов, хотя и не собирался становиться магом.

– Предпочитаешь, чтобы я не ходил?

– Да, – подтверждает Доррин. – Тем паче что, в отличие от Хегла, ты прекрасно знаешь, как выглядят эти комнаты.

– Паренек-то, я гляжу, у тебя с характером, Оран, – усмехается магистра. – Не шумливый, но решительный.

– Слишком решительный, что ему не на пользу.

– До свиданья, – говорит отцу Доррин, забрасывая котомку на спину. Все выходят, лишь один Оран остается возле стола.

Лортрен ведет троих своих спутников по коридору к двери, за которой начинается крытая галерея.

– Нам туда, – магистра указывает на двухэтажное, крытое черепицей строение с узкими окнами, стоящее выше по склону.

Доррин считает окна – по десять на каждом этаже. Если его прикидки верны, в здании могут разместиться сорок учеников.

– Учащиеся селятся только здесь? – спрашивает он.

– Нет, хотя там живет большинство, – отвечает Лортрен. – Жестких требований на сей счет нет, но Академия расположена довольно далеко и от Экстины, и от Края Земли, а наши студенты очень заняты.

Лортрен спускается вниз и торопливо, чуть ли не бегом, направляется по мощеной дорожке к жилому корпусу. Чтобы не отстать, приходится ускорить шаг и Доррину с Кадарой.

– А как долго нам придется учиться?

Лортрен смеется – так же музыкально, но с хрипотцой.

– Возможно, с полгода, но это зависит и от тебя.

– А как часто набираются группы?

– Новые группы приступают к занятиям каждые шесть-восемь восьмидневок. Обычно у нас одновременно занимаются три-четыре группы, каждая на своей стадии обучения, – бросает на ходу женщина. Коль скоро ей приходится обучать примерно по восемьдесят юношей и девушек в год, такие вопросы для нее, надо полагать, привычны.

Вокруг тихо. Слышится лишь дыхание, топот ног, шорох ветра в ветвях да непрерывный отдаленный шелест набегающих на белый песок волн.

Взбежав на каменное крыльцо, Лортрен останавливается перед дубовой дверью.

– Кадара, – говорит она. – Хочешь, подожди здесь, а нет – можешь подняться с нами. Доррин, твоя комната наверху, в конце.

Она открывает дверь. Доррин проходит внутрь, и Кадара, помешкав, следует за ним. Присоединяется к ним и Хегл. Каменная лестница и сумрачный коридор приводят к последней двери.

– Замков не положено, только задвижка, – говорит магистра, открывая ее и пропуская Доррина в помещение.

Комната невелика, не более семи локтей в длину и чуть более пяти в ширину. Всю ее обстановку составляют стоящие на голом каменном полу платяной шкаф, письменный стол с единственным выдвижным ящиком, стул и койка – тонкий тюфяк; в изножии сложены простыня и толстое бурое одеяло.

– Небогато, но все необходимое есть. По четвертому колоколу – кстати, колокол созывает на обед – ты встретишь меня в библиотеке, и я познакомлю тебя с прочими правилами и с твоим расписанием. К тому времени должны прибыть и остальные, во всяком случае, – большинство. Пока, кроме тебя, собрались еще трое. Можешь чувствовать себя совершенно свободным, расхаживать по всей территории, заглядывать в любые комнаты – хотя я посоветовала бы сперва постучаться, – она делает паузу. – Вопросы есть?

– А что будет, если я возьму и уйду отсюда?

– Ничего.

– А если сунусь, куда не положено?

Лортрен хмыкает:

– Суйся куда угодно. Конечно, если ты помешаешь чьей-то работе или занятиям, люди могут рассердиться. Но это твоя проблема. В оружейной ты можешь по неосторожности пораниться, но, опять же, и это твоя проблема. Никаких секретов. У меня нет намерения объяснять все правила каждому по отдельности. Перед обедом соберемся, и я сообщу вам то, что считаю нужным. Ну а теперь, – магистра поворачивается к дверям, где стоит в ожидании Кадара, – пойдем. Отведу тебя в твою комнату.

Они выходят. Шаги удаляются и стихают.

Оставшись в одиночестве, рыжеволосый парнишка морщится – воздух в комнате затхлый. Протянувшись через столешницу, он открывает окно. А распрямившись, стукается головой о масляную лампу.

Окно выходит на восток. Хотя растущие за Прибрежным трактом деревья загораживают обзор, юноша знает, что там на многие кай до самого Края Земли тянется белый песчаный пляж, на который с плеском набегают пенящиеся волны Восточного Океана.

Наконец паренек развязывает свою котомку, чтобы переложить в шкаф сменное белье и одежду.

VIII

– Наверное, я обязана этим тебе, – говорит Кадара, выйдя с Доррином на открытую террасу, но не глядя в его сторону.

– Мне?

– Ну... – девушка ступает на плитняк ведущей к библиотеке дорожки. – Если бы тебе не взбрело в голову научиться кузнечному ремеслу, наши отцы никогда бы не познакомились.

– Может быть... – бормочет он, хотя сам сомневается. Как может быть, чтобы соседи – да так и не познакомились?

Порыв соленого восточного ветра подхватывает рыжие пряди Кадары, бросая их в лицо Доррина.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Оглянувшись, Доррин видит широкоплечего русоволосого парня в серых штанах и голубой крестьянской рубахе с длинными рукавами.

– Мы на собрание.

– Знаю, я и сам новичок. Меня Бридом звать.

– Доррин, – на ходу произносит юноша.

– Кадара.

– Я из Лидклера, это в холмах над долиной Фейн. Наше селение маленькое, о нем никто... ну, почти никто даже не слышал. А вы откуда будете? Небось, родня? – вопрос Брида сопровождается открытой улыбкой. Порыв ветра сбрасывает на глаза русую челку, и широкая – вдвое шире Дорриновой – ладонь откидывает ее назад.

– Мы из Экстины, – говорит Доррин.

– Брат с сестренкой, а?

– Ну, это вряд ли, – фыркает Кадара.

– Э... Волосенки-то у вас... Вот я и подумал...

– Это просто совпадение. Я насчет рыжих волос.

Облачко загораживает низкое солнце, и на дорожку падает тень.

– А эта... Экстина ваша, она разве не близко к Краю Земли? По-моему, это недалеко отсюда, я по пути, вроде бы, приметил указатель...

Кадара отмалчивается.

– Да, – отвечает Доррин уже перед самой дверью Академии. – Всего в десяти кай к северу.

Девушка проскакивает вперед и захлопывает тяжелую дубовую дверь перед самым носом у Доррина.

– Она вроде как не в духе, да? – спрашивает Брид.

Доррин молча открывает дверь.

– Да вы, я гляжу, оба не в духе, – замечает юный богатырь.

– Точно, – соглашается Доррин. – По правде сказать, ни я, ни она сюда не рвались. И от этого не в восторге.

Кадара уже открывает дверь, за которой находится библиотека.

– Уж она-то точно не в восторге, – говорит Брид с некоторым оттенком удивления в глубоком, сильном голосе. – Правда, это ничего не изменит.

– Тут ты в точку попал, – ухмыляется Доррин, проникнувшись неожиданной симпатией к приставучему, но добродушному здоровяку. – Я тоже так думаю.

Он останавливается, примечая по обе стороны холла две расчерченные пробковые доски. Слева каждой столбиком выписаны цифры – не иначе как часы, а в клеточки вписаны слова. Что-то подобное, расписание назначенных встреч, имелось у его отца. Но задерживаться некогда, и Доррин спешит в библиотеку.

Там за двумя столами уже сидят три женщины и четверо мужчин. Стол у окна остается свободным. Глубоко вздохнув, паренек протискивается бочком к дальнему столу и пристраивается рядом с Кадарой. Слева от него стенка. Брид занимает крайнее сиденье за другим столом и подмигивает Доррину.

По другую руку от Кадары сидит плотная молодая женщина в чрезмерно яркой оранжевой блузе. У нее темно-каштановые волосы и бледное веснушчатое лицо. Сбоку от нее расположился долговязый парень с длинными черными волосами, одетый в мешковатый комбинезон.

– Приветствую.

Появление Лортрен заставляет Доррина оторваться от разглядывания товарищей по учебе. Светловолосая магистра останавливается рядом с приоконным столом, и ее черные глаза озирают десятерых собравшихся.

– Меня зовут Лортрен. Нравится вам это или нет, но на протяжении следующего полугодия я буду заниматься с вами и постараюсь помочь вам понять, кто вы такие и что собой представляете. Вам, – тут ее губ касается легкая улыбка, – наверняка кажется, будто уж про себя-то вы знаете все, что нужно. Но это заблуждение. Будь это так, никто из вас здесь бы не оказался. Каждый из присутствующих обладает тем или иным дарованием, хотя, конечно, потенциальных мастеров хаоса среди вас нет.

Темные глаза снова обегают группу, и Доррин невольно ежится на жестком стуле.

– Знакомить вас друг с другом я не буду, – продолжает она, – сами перезнакомитесь. Ваша группа называется «Красной», а свое расписание на восьмидневку вы можете прочитать на доске, над которой четко написано «Красная Группа». Напоминать, когда и куда следует являться, вам никто не станет – на то есть расписание. Где находятся классы – выясните сами, в холле рядом с доской имеется план Академии.

– А что, если дать промашку? – подает голос широкоплечий блондин.

– Лорик, если ты будешь стараться, но поначалу допускать ошибки, никто тебя не осудит. А вот коли обнаружишь полное отсутствие интереса к учебе, тебе предложат удалиться. Имей в виду: в большинство из тех, кто покидает наше заведение не доучившись, заканчивают свои дни где-нибудь в Кандаре или в Нолдре, в зависимости от того, куда отправляется ближайшее судно.

– Так ведь это изгнание! – звучит чей-то испуганный громкий шепот.

– Точно, – подтверждает Лортрен. – Для тех из вас, до кого еще не дошло, поясняю: Академия представляет собой последнее, что стоит между вами и изгнанием. Точнее сказать, Академия готовит вас к изгнанию, но к такому, из которого вы сможете вернуться. Если, конечно, выживете и захотите этого.

Некоторое время в комнате слышны лишь тяжелые вздохи. Наконец тишину нарушает чересчур громкий голос Брида:

– А учить-то нас здесь чему будут?

– Ваши занятия будут строиться вокруг трех основных направлений – теории гармонии и хаоса; основ истории и культуры Кандара, Нолдры, Африта и Отшельничьего и физической подготовки. С предъявляемыми к вам требованиями вас подробно ознакомят завтра утром, перед первым уроком. Скоро, – Лортрен угрюмо усмехается, – многие из вас поймут всю меру своего неведения. Еще вопросы есть?

Спрашивать бесполезно. То, что она считала нужным, Лортрен уже сказала, а большего от нее все одно не добиться.

– Вас ждет обед. Время указано на доске, а дорогу в столовую я вам сейчас покажу, – и она стремительно выходит из комнаты.

– Кадара, – тихонько зовет парнишка, однако идущая впереди девушка его не слышит. Рванувшись вдогонку, Доррин ненароком наступает на задник сандалии оказавшейся перед ним девицы в оранжевой блузе.

– Ой, извини.

Уже взявшаяся рукой за дверь, она поворачивается к нему, в ее темно-голубых глазах на миг вспыхивает огонек:

– Ничего. Я – Джилл. А тебя как звать?

– Доррином.

Девица в оранжевом выходит, Доррин – за ней. Некоторые другие ученики, в том числе Брид, задерживаются у доски, пытаясь разобраться в расписании. Поравнявшись с ними, Джилл и Доррин слышат обрывки фраз:

– А где тут «Начала Гармонии»?

– Ничего себе! Сплошная физическая подготовка.

Глядя через широкое плечо Брида, Доррин пробегает глазами расписание, обнаруживает в углу доски маленький план Академии, а на нем – темный прямоугольник с надписью «СТОЛОВАЯ». Джилл держится рядом.

Выйдя наружу, он направляется вверх по склону.

– Вроде бы, нам туда.

– Думаю, если мы попадем не туда, беды не будет, – замечает Джилл. – Кто-нибудь да подскажет, куда нам надо, – и девушка энергично встряхивает подрезанными скобкой каштановыми волосами.

– Ты откуда? – спрашивает ее Доррин по пути к столовой.

– С Края Земли, как и большинство из нас.

– А вот Брид из долины Фейна.

– Брид?

– Тот русый здоровяк с зычным голосом.

– А, тот... Он похож на хуторянина или нолдранского солдата.

– Наверное, из него вышел бы хоть тот, хоть другой. Но этот парень сообразительнее, чем кажется.

Джилл улыбается:

– Почему тебя заслали сюда?

– Я все время твердил отцу, что хочу строить машины.

– Ну, это едва ли основание для изгнания. Разве что, – Джилл поджимает губы, – ты хотел строить их для себя лично.

Покраснев, Доррин ступает под навес крыльца и распахивает перед спутницей дверь.

– Спасибо.

Столовая – просторное помещение с шестью большими круглыми деревянными столами. За распахнутыми дверьми в дальнем конце комнаты видна кухня. Вдоль стены тянется длинный сервировочный стол. Несколько учеников уже стоят возле него, накладывая еду в свои тарелки.

Лортрен сидит за столом с тощим немолодым малым, костлявым долговязым юнцом, двумя пареньками постарше и Кадарой.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Джилл, проследив за взглядом Доррина.

– Кадару? Мы с ней жили по соседству, – Доррин выдавливает смешок. – А теперь ей взбрело в голову, будто она попала сюда по моей вине.

– С чего бы это? – любопытствует Джилл, подходя к раздаче.

– Я хотел стать кузнецом, как ее отец, – тихо говорит Доррин, следуя за ней, – и ненароком испортил часть его заготовок, превратив их в черную сталь. В результате наши отцы познакомились, а когда ее батюшка решил, что с его дочкой не все ладно, он спросил совета у моего.

– Ясно, – усмехается Джилл. – Она тебе нравится?

Вопрос застает Доррина врасплох, и парнишка краснеет.

– Считай, что ты мне ответил, – снова смеется девушка.

Доррин берет тяжелое серое блюдо, куда кладет два ломтика темного хлеба, кусочек белого сыра, дольку сомнительной спелости ананаса, ставит большую миску с пряным тушеным мясом и, оставив без внимания зелень, наливает стакан клюквицы.

Джилл обходится лишь малой миской мяса, зато накладывает себе полную тарелку зелени, которую щедро поливает яблочным уксусом. Она занимает место за одним из свободных столов, и Доррин, покосившись на Кадару, оживленно беседующую с долговязым малым, устраивается рядом со своей новой знакомой.

– А можно поинтересоваться – кто твои родители? – спрашивает он, отпив глоток сока, оказавшегося теплее, чем ему хотелось.

– Отец у меня торговец шерстью, – отвечает Джилл. – Мама была певицей из Сутии. Ни сестер, ни братьев у меня нет... пока.

Из слов собеседницы Доррина явствует, что ее матушка умерла, а отец женился во второй раз, и новая супруга может родить ему детей.

– Наверное, тебе было непросто расти без мамы.

– У меня была няня. И потом, с папой было так интересно! Он брал меня с собой в торговые поездки, даже во Фритаун. У меня имелись свои лошади, и я даже училась у одного отставного стража владеть клинком. Ну а ты?

– Моя жизнь была не столь интересной. Отец мой – маг воздуха, а матушка – целительница. И мне отродясь не случалось бывать дальше от дома, чем я сейчас. Во всяком случае, телесно.

Он отправляет в рот полную ложку плавающего в соусе мяса.

– Телесно?

Чуть не поперхнувшись, Доррин машет рукой, проглатывает кусок и лишь потом поясняет:

– Ну, когда ты следуешь за ветрами, твое сознание отделяется от тела. Правда, не скажу, чтобы я здорово в этом поднаторел. Загвоздка как раз в том, что отец во что бы то ни стало хочет сделать из меня мага, а мне охота стать кузнецом... ну, на худой конец, целителем, – говоря все это, Доррин примечает перебегающий с него на Джилл взгляд Кадары, но лицо рыжеволосой девушки остается совершенно бесстрастным. Да и с чего бы ей беспокоиться? Ведь она сама от него, можно сказать, сбежала.

– Вы не против, если мы здесь присядем? – спрашивает маленькая блондинка с бледно-зелеными глазами. Рядом с ней, с подносами в руках, стоят парень ростом с Брида и стройная черноволосая девица.

– Садитесь, – отвечает Доррин.

– Давайте знакомиться. Я Джилл.

– Доррин.

– Элис, – представляется блондинка.

– Шендр, – кивает парень с каштановыми волосами.

– Лизабет, – под взглядом Доррина черноволосая отводит глаза и со стуком опускает поднос на стол.

– Кормят без разносолов, как в деревне, – замечает Элис.

– Зато до отвала, – бурчит с набитым ртом Шендр.

Лизабет ест не спеша; ее тарелки, как и у Джилл, наполнены в основном зеленью, фруктами и сыром. Взгляд ее больших, цвета лесного ореха глаз, кажется блуждающим.

– ...Право же, в такое трудно поверить, – говорит Элис, явно продолжая свой разговор с Шендром. – Они готовы вышвырнуть тебя с острова за то, что ты имеешь собственные суждения!

Парень молча жует недозрелый ананас.

– Ты так и не рассказал, почему отец спровадил тебя сюда, – напоминает Доррину Джилл.

– По-моему, он считает, что все машины так или иначе связаны с хаосом. На мой взгляд, машины – это сплошная гармония, но ему кажется, будто все с ними связанное умножает хаос. Он не прав, но разве меня кто послушает? А ты почему здесь? Как я понимаю, твой отец нашел себе новую жену?

– Я бы сказала, это она его нашла. Но она тоже певица, и папу, вроде бы, любит...

– А ты откуда? – спрашивает Доррина Шендр, глядя поверх своей уже чуть ли не вылизанной до блеска тарелки. – С Джилл-то я уже знаком...

– Из Экстины, – отвечает юноша.

– А я из Аларена, – подает голос Элис.

– Большую часть жизни я провела на Отшельничьем, на Краю Земли, – говорит Джилл.

– Звучит необычно. Ты много путешествовала?

– Была во Фритауне, Хайдоларе и Тирхэвене.

Доррин про себя удивляется странному подбору учеников. Элис и Джилл кажутся девушками из состоятельных семей, где детей балуют, а вот Брид с Шендром выглядят выходцами из простонародья – если и не туповатыми, то, во всяком случае, заурядными. Кадара же умна и сообразительна, но вовсе даже не избалована.

– Лизабет, – спрашивает он неожиданно для себя, – как считаешь, ты-то почему здесь?

– Полагаю, по той же причине, что и все прочие, – спокойно отвечает рослая девушка. – Где-то внутри себя все мы не приемлем то, как обстоят дела на Отшельничьем.

– Бунтовщики мы, что ли? – уточняет Элис. – Если так, то это не про меня. Мне, например, вовсе не хотелось бы жить в другом месте – например, в Хаморе, где замужних женщин держат взаперти...

Лизабет равнодушно возвращается к своей тарелке, тогда как Элис принимается с негодованием разглагольствовать об угнетенном положении женщин в Хаморианской империи.

IX

Обнесенный стенами город, тот, что служит ключом к Отрогам, не падет никогда, покуда бдит могучий его владыка, бдит в стенах Великой Твердыни, опоясанной крепким камнем, крепким камнем в три мощных слоя.

Плоскогорья Аналерии, Кифриена зеленые рощи и равнины Галлоса также – все поддержат того владыку. Эти земли, как и иные, под рукою его пребудут, под рукой пребудут, доколе не взметнутся пламени горы.

Явлен будет вздымающий горы белого меча обладатель. Вдоль хребта, поднятого им же, он проложит дорогу из камня, но никто не узрит того тракта, по нему никто не поскачет, кроме хаоса слуг суровых.

А потом из межзвездной дали низойдет на землю светило, низойдет, словно древний ангел. В нем пребудут орудия мощи, коих мир давно уж не видел, те, при помощи коих Найлан одолел возродившихся было Мастеров предвечного света.

Но никто пришлеца не приветит, как гармония, так и хаос, негодуя, его отвергнут. И воздвигнет он на безлюдье, где с востока бушует хаос, а на юге сияет солнце, мощный град из черного камня. Ополчившиеся державы сдержит ужас его орудий, и никто его не низвергнет.

Но к закату от Черного града, к северу и к югу от солнца, в ликовании и богатстве, торжествуя, пребудет хаос. И могучие слуги света, слуги света в белых одеждах, разъезжая по тайным тропам, будут власть вершить над землею.

Над землей вне Черного града, что останется за стенами, чьи суда бороздят просторы и чья сила несокрушима.

И настанет час, когда в небе вспыхнет ярко второе солнце; свет служителей света погубит, растопив, словно воск, их башни. Позабыты будут их тропы, имена их простые люди предадут со страхом проклятью, точно так же, как их ученье.

Но вовек ни Тени, ни Свету не стяжать господства над миром, ибо вечно лишь Равновесье и к нему одному стремленье. Сколько Свет ни будет пытаться Тьму развеять везде и повсюду, сколько Тьма ни станет пытаться враз накрыть собою всю землю, все потуги их будут тщетны пред могуществом Равновесья.

Вновь увидит мир перемены: над иссушенными полями, над нагорьями Аналерии и над новым Кифриеном жарким воцарится женщина властно. И грядут чудеса, однако даже чудеса преходящи...

Книга Рибэ. Песнь последняя.

Исходный текст

X

Второй колокол еще звенит, когда Доррин входит в классную комнату, где должно состояться вводное занятие «Красной Группы». Восемь учеников уже сидят на подушках – не хватает лишь Эдила, но Доррин видел, как этот долговязый малый откладывал в сторону свою гитару, чтобы поспешить сюда же. Лортрен стоит у окна, спиной к классу.

Доррин садится на одну из свободных подушек рядом с Элизабет как раз в тот момент, когда в комнату входит Эдил. Смущенно поклонившись, опоздавший направляется к ближайшей подушке и шлепается на место рядом с Кадарой.

Лортрен оборачивается к нему и, слегка ухмыльнувшись, произносит:

– Для вашего блага я должна начать с предупреждения. Хочу посоветовать не делиться полученными здесь знаниями с кем попало. Это не приказ, а именно совет, но следуя ему, вы сможете избежать некоторых неприятностей.

Далее – никаких испытаний и оценок у нас не будет. Ваши успехи – ваше личное дело, но с теми, кто вовсе не будет проявлять старания, нам придется расстаться. Зато усердные, но отстающие ученики могут рассчитывать на дополнительное время.

Если у кого-то возникнут вопросы, задавайте их не стесняясь. В противном случае и я, и другие наставники будем считать, что всем все понятно.

И последнее. Драки, разумеется вне уроков самообороны, категорически запрещаются. Равно как воровство, жульничество и интеллектуальное мошенничество – за все это полагается немедленная высылка.

– Прошу прощения, магистра, – подает голос Доррин, поднимая глаза на Лортрен. – Нельзя ли уточнить насчет интеллектуального мошенничества? Хотелось бы услышать точное определение этого понятия.

– Да, – усмехается Лортрен, – понятие довольно расплывчатое, но могу пояснить, что речь идет о всякого рода лжи. У нас нет времени разбираться с обманщиками, поэтому вы должны давать на все вопросы наставников правдивые, точные и исчерпывающие ответы. Правдивость – наше основное требование. Если вдуматься, так это другая сторона требования проявлять искреннее усердие. Уже в качестве рекомендации могу добавить: желательно, чтобы вы были честны и друг с другом. А поскольку честность не всегда ладит с тактом, – она обводит учеников взглядом, – не стоит спрашивать «хорошо ли я выгляжу?», если ты знаешь, что выглядишь сегодня хуже демона.

У многих это замечание вызывает улыбки.

– Еще вопросы есть? Нет? Тогда к делу. Я начну с того, что ознакомлю вас с некоторыми не слишком хорошо известными аспектами истории Отшельничьего. Это имеет отношение к тому, почему вы здесь.

Доррин ерзает на плотной коричневой подушке.

– Принято считать, что Основатели являлись мудрейшими, добрейшими и совершеннейшими из людей; что Креслин являл собой совершеннейший образец благородства, свой магический дар использовал лишь во благо и любил Мегеру больше жизни. Ну а Мегера, согласно преданиям, превосходила всех одаренностью и красотой, клинком владела не хуже Стража Западного Оплота, Креслина любила всем сердцем и обладала глубочайшим пониманием самой сути гармонии. В известном смысле так оно и было, но для нас важнее то, что все это ложь.

По комнате прокатывается приглушенный гул.

– Креслин являлся, пожалуй, одним из величайших бойцов своего времени, и его путь от Западного Оплота до Отшельничьего не просто орошен, а буквально залит кровью. Поначалу он решал все свои проблемы одним-единственным способом – с помощью меча. Например, он прикончил солдата, положившего глаз на Мегеру, хотя она и сама вполне могла постоять для себя. У него хватало сил, чтобы использовать магию гармонии для убийства, и именно так он и поступал. Вызванные им бури погубили тысячи людей. Правда, после таких подвигов ему становилось плохо, но это едва ли меняет дело.

Все десять учеников хранят гробовое молчание.

– Что до Мегеры, этого нежнейшего ангела, – продолжает магистра, – то поначалу она была Белой колдуньей, угрожавшей в Сарроннине власти своей родной сестры. Прежде чем сменить хаос на гармонию, она сгубила огнем добрых два десятка людей, а если и отреклась от хаоса, то не с охотой, а лишь ради спасения своей жизни. И взяла в руки меч с единственной целью: превзойти Креслина в искусстве убивать людей.

Да и совместная жизнь наших славных Основателей вовсе не была такой уж безоблачной. Достаточно сказать, что они отчаянно враждовали всю дорогу от Монтгрена до Отшельничьего, а в одной постели оказались лишь через год после свадьбы. Во время их последней стычки люди видели молнии с расстояния в дюжины кай. Считается, что после этого они уже не ссорились, но едва ли их отношения стали такими нежными и безмятежными, как это расписывали ваши учителя, – магистра указывает пальцем на Эдила. – О чем эта история говорит тебе?

– Ну, о том, что вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– Ты мог бы додуматься и до большего. Ну а ты, – она переводит взгляд на Джилл, – ты, купеческая наследница, что думаешь?

– Думаю, что ты вознамерилась поразить нас всех правдой.

– Используя слово «правда», дитя, следует быть поосторожней. Правда и факты – вовсе не одно и то же. Ну а ты, – на сей раз Лортрен смотрит на Доррина, – что скажешь, любитель мастерить игрушки?

– Кроме желания поразить нас, – отвечает Доррин, стараясь собрать воедино разбегающиеся мысли, – ты стараешься показать, что тебе, да наверное, и всему миру нет дела до того, откуда мы и к какой... хм... уютной и безопасной жизни привыкли.

– Для начала не так уж плохо, – холодно улыбается Лортрен. – Все сказанное верно, но, кроме того, я еще и стремилась заставить вас думать.

Интересно, видел ли отец ее такой – холодной и отстраненной? Кажется, он разговаривал с магистрой с особой любезностью...

– Вам не помешает усвоить, что у действительности имеются две стороны. Она такова, какова есть, но еще и такова, какой видится людям, и эти две стороны редко бывают одинаковыми. А почему? – на сей раз взгляд магистры падает на Тирена, юного поэта с лохматой каштановой шевелюрой.

– Ну, потому что... люди... им иногда бывает труднее поверить реальности, чем выдумке. Так?

– Неплохо, – голос Лортрен смягчается. – Действительно, многим из нас бывает трудно принять некоторые аспекты реальности, даже те, которые нам понятны. Пока дело касается одного человека, это не имеет особого значения, но обманываются не только отдельные люди, но целые селения, города и народы.

Взгляд Доррина смещается к окну, к быстро бегущим облакам, а мысли – к вопросу о машинах и неколебимой отцовской убежденности в том, что все они годятся лишь для умножения хаоса.

– Ты не согласен, Доррин?

– Нет... то есть, да. Я хотел сказать, что даже у нас на Отшельничьем весьма умные и сведущие люди порой оказываются во власти предубеждений.

– Вроде тех, которые я имела в виду, когда рассказывала об Основателях?

Доррин кивает.

– Кажется, ты имеешь в виду что-то еще.

– Ну, тут немножко другое... – запинаясь, говорит Доррин и умолкает. Поминать о машинах ему не хочется, а никакие другие примеры, как назло, не приходят в голову.

– А что скажут остальные? – спрашивает Лортрен, обводя взглядом класс.

Некоторое время все молчат. Потом темноволосая девушка, Лизабет, произносит:

– Мне кажется, Доррин имел в виду следующее: наша вера в то, что касается сегодняшнего дня, и в то, что касается прошлого, – не совсем одинакова. Это... как бы разные виды веры.

Шендр непроизвольно хмыкает.

– Такое возможно, – понимающе кивает Лортрен, – хотя я не уверена, что это так уж важно. Людям бывает непросто принять некоторые действия, события или поступки, особенно если это так или иначе затрагивает их самих. Поэтому, помимо всего прочего, я попытаюсь научить вас видеть собственные слабости и преодолевать их.

Доррин старается не хмуриться. Сам он предпочел бы научиться не преодолевать собственные слабости, а научиться убеждать других смотреть на них иначе.

– А теперь, – продолжает магистра, – я хочу, чтобы вы сказали, почему разница между тем, какими людьми были Основатели согласно преданиям, и какими они являлись на самом деле, так для нас важна.

По правде сказать, Доррин вовсе не уверен в том, что она так уж важна. Люди есть люди, и пусть они верят во что хотят. Однако слова магистры юноша слушает внимательно.

XI

– Какова социальная основа Предания?

«Ну и вопросик, – думает Доррин, озирая маленькую классную комнату. – Ну какое вообще отношение может иметь Предание к нашему нынешнему положению? Вот уж воистину „Академия Драчунов и Болтунов“. Впрочем, болтовня всяко лучше изгнания».

Кадара наматывает на указательный палец правой руки короткую прядку рыжих волос и слегка морщит лоб. Брид ерзает на сплюснутой под его весом кожаной подушке. Аркол тупо смотрит на утренний туман за полуоткрытым окном.

– Ну... – в голосе Лортрен слышится раздражение. – Мерган, отвечай ты. О чем оно вообще, это Предание?

– Ну... – бормочет, уставясь в пол, низенькая пухлая девушка. – Там про этих... про ангелов. Что они были женщинами и бежали с небес на Крышу Мира, где основали Западный Оплот, а потом и другие западные королевства.

– Ты ведь не из Хамора или Нолдры, а с Отшельничьего, – с осуждением говорит магистра. – Могла бы знать Предание и получше. Ну а ты, Доррин, можешь сказать, что уникального было в бежавших на землю – в наш мир – ангелах?

Доррин облизывает губы:

– Уникального... Ну... Они удрали с Небес, чтобы не вести бессмысленную войну с демонами Света.

– Так гласит Предание. Но... – Лортрен мешкает, подыскивая нужное слово. – Но что необычного было именно в этих сошедших на землю ангелах?

Кадара поднимает руку.

– Как я понимаю, они все были женщинами.

– Согласно Преданию, да. Почему это утверждение некорректно?

– Некорректно? – растерянно переспрашивает Аркол. Обычно он предпочитает отмалчиваться.

– Вот именно, некорректно. Почему? – повторяет Лортрен. Поскольку молчание несколько затягивается, Доррин снова подает голос:

– Так ведь у них, надо думать, были дети, хотя...

– Хотя что?

– Нет, магистра, ничего интересного.

– Но ведь ты о чем-то подумал, так?

– Так, – неохотно признается он.

– Ну, я слушаю.

Доррин вздыхает:

– Согласно Преданию, у ангелов имелось оружие, способное взрывать солнца и уничтожать целые миры. Так неужто они не могли придумать устройство, позволяющее женщинам обзаводиться детьми без мужчин?

– Возможно, на небесах у них такие устройства и имелись, Доррин, но куда же, в таком случае, они подевались? И, что еще важнее: как могло случиться, что могущественные существа, предположительно способные сокрушать миры, кончили тем, что поселились в обычной каменной крепости на вершине горы, не имея никакого оружия, кроме коротких мечей?

– Они отказались от машин как от творений хаоса, – заявляет Аркол. Физиономия у него круглая, нос пуговкой – простецкий вид в сочетании с ревностной верой в Предание выглядит едва ли не забавно.

– О, это ответ истинно верующего.

Аркол краснеет, однако упрямо вскидывает подбородок и повторяет:

– Разрушение есть проявление хаоса. Ангелы бежали, дабы избежать его и не превратиться в орудия хаоса.

– Ну что, обсудим эту версию? – спрашивает Лортрен.

Доррину представляется, что обсуждать тут нечего. Уж ему-то известно, что никакие машины не вечны и сколько бы этого добра ни доставили ангелы на землю, за минувшие века все устройства вполне могли сломаться и оказаться переплавленными, а то и просто погребенными под вечными снегами Крыши Мира.

– Какой вообще в этом смысл, магистра? – вступает в разговор Брид. – Я хочу сказать, какой смысл в истории про женщин, будто бы удравших от шайки спятивших мужчин, засевших на вершине горы и, выучившись драться мечами, начавших внушать всем и каждому, будто все мужчины глупы и слабы?

– Святотатец! – бормочет Аркол.

Лортрен ухмыляется – не то чтобы удивленно, но как-то плотоядно.

– Брид, ты затрагиваешь интересный вопрос. Тебе случайно не известно, в какой державе Кандара с ее основания до падения вся власть и политика строились именно на Предании?

– В Западном Оплоте, конечно. Иначе бы ты не спрашивала.

– А какая страна, единственная в мире, следовала Преданию и во всем остальном? – не унимается Лортрен.

– Опять же Оплот, – пожимает плечами рационально мыслящий Брид. – Однако то, что на основе Предания возникла держава, где правили и владели оружием исключительно женщины, само по себе не служит доказательством ни истинности, ни ложности этого самого Предания. Тем паче что в конце концов Оплот пал.

– А откуда, скажи на милость, явился Креслин? И чье наследие позволяет тебе оставаться свободным от власти хаоса?

– Явился-то он из Оплота, но как раз потому, что удрал оттуда, восстав против Предания.

Лортрен едва заметно улыбается:

– Ну что ж, рассуждения Брида не лишены оснований. Мы еще потолкуем на эту тему, но сейчас вернемся к вопросу, прозвучавшему ранее. Почему Предание – в том виде, в каком оно преподносится, – нельзя признать корректным. Кадара?

– Женщины без мужчин, без магии и без всяких там хитрых устройств не могли иметь детей и оставить потомство. Магия хаоса никоим образом не укладывается в Предание, мужчины или какие-то ученые хитрости в нем не упоминаются, а значит...

– А значит, Предание не истинно, поскольку пусть не содержит лжи, но и не сообщает всей правды. Так?

Кадара кивает.

– Ну что ж, с вопросом об истинности Предания пока покончим. А вопрос о его социальной основе вам удалось обойти, хотя Брид высказался на сей счет довольно резко.

Русоволосый парень, словно огорчившись этим замечанием, смотрит себе под ноги.

Кадара улыбается. Доррин видит ее устремленный на Брида взгляд.

– А почему Предание действенно? – спрашивает Лортрен, указывая на Мерган.

Та беспомощно таращится на пол, смотрит в окно и, наконец, подняв глаза, мямлит:

– Я это... не знаю.

– А ты подумай. Аркол, вон он сидит, готов стереть в порошок Брида, который вдвое его сильнее, – лишь за то, что Брид сомневается в истинности Предания. Западный Оплот, единственная держава, вся жизнь которой основывалась на Предании, просуществовал дольше любого другого государства в Кандаре. Другое долговечное и стабильное государство – Отшельничий – было основано человеком, взращенным на Предании. О чем это говорит?

– Я не знаю, – беспомощно повторяет Мерган.

– А ты, Доррин?

– О том, что люди верили в это.

– Именно. Любая власть остается стабильной и крепкой, пока народ верит в учение, на котором она основана. Почему правители Западного Оплота держались за Предание, хотя, надо думать, осознавали его неточность?

– Потому что Предание работало на власть, – учтиво, но не без ехидцы говорит Брид.

Доррин качает головой. По его мнению, машины и инструменты куда надежнее легенд и убеждений. Они, а не пустые разглагольствования – вот что по-настоящему действенно. Чем сидеть тут, лучше бы вернуться к себе в комнату да покорпеть над чертежами нового двигателя.

– Тогда почему Белые добиваются таких успехов?

Доррин поджимает губы. Лортрен, хотя она и знает даже больше его отца, тоже многого не понимает. Двигать миром могут не только вера и меч. Но вот как это доказать?

– Большинство жителей Фэрхэвена вполне довольно своей жизнью. Почему? Скажи, Аркол, как такое возможно?

Доррин смотрит на Аркола, открывшего рот, как вытащенная на сушу рыба, и старается не обращать внимания на горящий взгляд Кадары, обращенный к Бриду.

XII

– Зачем мне учиться владеть оружием? – недовольно ворчит худощавый юноша.

– Во-первых, потому что мы живем в беспокойном мире, – отвечает магистра. – Во-вторых, потому что эти навыки улучшают физическое состояние и помогают быстрее соображать. И наконец, потому что в Кандаре тебе без этого не обойтись.

– Что? Я не собираюсь в Кандар. Там опасно!

В глазах Лортрен мелькает насмешливая искорка.

– Собираться, может, и не собираешься, а отправиться – отправишься. И не один, а в компании с такими, как твоя подружка Кадара.

– А она-то почему?

– По той же причине, что и ты.

– Из-за того, что мы не понимаем, в каком прекрасном месте нам посчастливилось жить?

– Не совсем. Из-за того, что вы не понимаете, ПОЧЕМУ это место столь замечательно.

– Но я все прекрасно понимаю.

– Вот как? Тогда почему ты используешь каждую свободную минуту, чтобы набросать чертеж какого-нибудь механизма, совершенно не вписывающегося в наш мир?

– Потому что он вполне мог бы вписаться. Все машины, о которых я думаю, имеют в своей основе не хаос, а гармонию. Я хочу сказать, что их детали можно выковать из черной стали...

– Ты хоть подумай, что говоришь. Ну кто мог бы их построить? Какой кузнец справится с таким количеством черного железа? И кто, наконец, смог бы эти машины применить?

– Да хотя бы ты.

– Но с какой целью? Наши поля – самые плодородные в мире. О здоровье народа успешно пекутся наши целители. Наши дома теплы, уютны и надежно противостоят непогоде. Изделия наших ремесленников славятся по всему побережью Восточного Океана. И всего этого мы добиваемся, не обращаясь к хаосу!

– Но могли бы добиться большего.

– В каком смысле? Разве машины могут сделать людей счастливее? Урожаи – богаче? Деревья – прямее или выше? А не придется ли из-за них потрошить горы ради добычи руды и перекапывать поля, чтобы извлечь из-под земли уголь?

– Но это не обязательно должно быть так.

– Доррин, прислушайся к собственным словам. Похоже, тебе кажется, будто машины имеют какую-то ценность сами по себе! То есть вне зависимости от того, что можно получить с их помощью.

– Это не так, – решительно говорит Доррин. – Не так, хотя убедительных доводов я пока не нашел.

– Может быть, ты и прав, – пожимает плечами Лортрен. – Тьма свидетель, я и сама кое-чему у тебя научилась. Но – и уж это тебе следует признать! – нельзя отрицать явное и очевидное. Тебе необходимо обрести самопонимание. Тогда, возможно, ты уразумеешь, что машины имеют смысл лишь в том случае, если они способствуют улучшению жизни. Но здесь, дома, тебе такого самопонимания не обрести.

Доррин отмалчивается, переводя взгляд на заваленный книгами письменный стол. Легкий ветерок, несущий солоноватый привкус Восточного Океана, касается его вспотевшего лба.

– Пора в тренировочный зал. Пришло время учиться обращаться с оружием.

Провожаемый суровым взглядом магистры, юноша медленно и уныло бредет в указанном направлении.

За темной дубовой дверью, в зале, вдоль стен которого тянутся полки и стойки с оружием, его встречает другая женщина в черном – наставник по боевым искусствам.

– Прежде всего пройдись вдоль стеллажей и выбери тот вид оружия, какой больше придется тебе по вкусу, – говорит она.

– Да мне бы его век не видеть.

– Тот, кому предстоит отправится в Кандар, – наставительно произносит магистра, – должен уметь постоять за себя. Выбирай, – она указывает на полку, – а как с этим обращаться – мы тебе покажем. Попробуй сначала клинок.

Сделав шаг, Доррин берется за рукоять короткого меча. То ли в силу идущей от Оплота традиции, то ли из-за его удобства и эффективности, многие в Братстве, особенно женщины, предпочитают именно это оружие. Взяв меч за удобную рукоять, он всматривается в него – не только глазами, но и чувствами, как всматривается в больного целитель. Почему-то ему становится не по себе. Ощущение тошноты проходит лишь тогда, когда клинок возвращается на полку. Обоюдоострая секира, длинный двуручный меч и прочее рубящее оружие вызывают у него те же ощущения. Более-менее подходящим юноше кажется разве что гладкий, потертый деревянный посох. Он осторожно касается его пальцами, берет в руки и кивает.

– Ты целитель? – спрашивает наставница. – Так бы сразу и сказал. Клинковое оружие большинству целителей не подходит.

Желание возразить, сказать, что он вовсе не целитель, Доррин подавляет. В конце концов, целительство ему ближе, чем что бы то ни было, ведь на кузнеца он так и не выучился.

Магистра кивает с таким видом, будто видела таких, как он, раньше.

– Ты один из ЭТИХ...

Доррин краснеет.

Наставница немного смущенно улыбается:

– Прости, я не хотела тебя обидеть. К тому же для большинства путников посох – лучшее оружие.

– Почему? – спрашивает Доррин, вспоминая ощущение смертельной угрозы, исходящее от клинков.

– Перво-наперво потому, что большинство не считает палку настоящим оружием, а если противник тебя недооценивает, с ним легче справиться. К тому же, умело владея посохом, можно отбиться от двух клинков. Правда, не лучших. Умелый боец с мечом может тебя одолеть. На сегодня все. Начнешь завтра, со вторым утренним колоколом.

XIII

Прохладный ветерок ерошит волосы юноши, до его слуха доносится шум прибоя. В одной руке он держит еловую плашку, в другой нож.

Пасмурно. Над Академией нависли клубящиеся серые облака, но дождь пока не разразился.

– Привет.

Заслышав знакомый голос, он вскидывает глаза и видит Кадару, одетую в линялый синий костюм для тренировок.

– Опять вырезаешь?

– А что делать? Горна да наковальни у меня здесь нет, а от всех этих рассуждений насчет основ гармонии да внутреннего противоречия промеж тем да этим просто голова пухнет. Я все равно не поверю, будто машины есть орудия хаоса.

– Конечно, нет, – усмехается Кадара. – Орудие – оно и есть орудие, другое дело, куда его повернуть. Учат же нас обращаться с мечами! Да и все ремесленники используют инструменты.

Она заправляет за ухо выбившуюся рыжую прядку.

– Вот именно. Машины – это всего лишь инструменты, только они посложнее обычных и способны использовать для работы не только силу воды или мускулов, – говорит он, заглядывая в голубые глаза девушки, которую знает столько же времени, сколько помнит себя. – Видишь? – юноша раскрывает ладонь.

Кадара хмурится, разглядывая три соединенных вершинами вырезанных из дерева треугольника.

– Что это?

– Механический вентилятор. На эту мысль меня навел рисунок с изображением императорского дворца в Хаморе. Здесь только лопасти, но если смастерить привод, то, вращая ручку...

– Доррин!

– Прости. Я знаю, ты, хоть и не сознаешься, но наполовину веришь всему этому вздору насчет машин.

– Я собираюсь в тренировочный зал. Ты пойдешь? Гелизел говорит...

– Что мне нужно больше практиковаться. Ну что делать, если боец из меня никудышный?

– Тренироваться, Доррин, что же еще! – отвечает Кадара.

– Знаю, – вздыхает он, вкладывая нож в ножны и убирая деревяшку в котомку. – Знаю.

– Над чем ты работаешь?

– Так, чепуха.

– Я никому не скажу.

– Даже Бриду?

– Доррин! – Девушка вспыхивает.

– Прости... но Брид...

– Брид – очень хороший парень. И никогда никого не выдаст, хотя я все равно бы ему ничего не сказала. Он считает, что каждый волен поступать как ему угодно, лишь бы не во вред другим.

Чем круче вверх забирает тропа, тем шире становятся шаги девушки.

– Но ты не должен просить меня что-то от него скрывать.

– Прости, – со вздохом повторяет Доррин. – Это я из-за Лортрен. Она, знаешь ли, не в восторге от моих игрушек.

– Игрушек?

– Так она называет мои придумки.

– Об этом я и не подумала.

– О чем? – спрашивает Доррин, еле-еле поспевая за девушкой.

– Почему бы тебе и вправду не делать игрушки?

– Но я не хочу делать игрушки!

Кадара останавливается.

– Ты не только упрямец, Доррин, но и тугодум. Ты делаешь модели машин, так? А в чем, скажи на милость, разница между игрушками и моделями? Кроме названия, конечно.

– Но это нечестно.

– Твои модели... даже мне понятно, что в них нет никакого хаоса, никакого зла. Так что тебе мешает назвать их по-другому, ежели это сделает Лортрен счастливой?

– Возможно ты права, – нехотя соглашается Доррин.

– Ладно об этом. Я собиралась потренироваться в паре с Бридом. Присоединяйся.

– Хорошо. Хотя вам обоим я не соперник.

– А мы попробуем на посохах. Гелизел уже начала нас учить.

– А вам-то это зачем?

– Она говорит: нужно хоть немного, но освоить все виды оружия.

– Кадара! – слышится громкий зов Брида.

XIV

От горячего источника исходит слабый запах серы. Джеслек морщит нос. Сосны здесь искривлены горным ветром; иглы сохранились только на одной стороне кроны. Наконец Белый маг стряхивает снег с валуна и усаживается неподалеку от воды.

Направляя свои чувства вглубь, он ощущает жар хаоса, разогревающего источник. Мысли его устремляются еще глубже, к сокрытому глубоко в недрах подземному огню.

Два Белых стража всматриваются в послеполуденный туман. Они держатся поодаль.

– Это и вправду великий маг, свет его побери! – чуть слышно шепчет седобородый мужчина, переводя взгляд с оледенелого скалистого холма на дорогу, ведущую к равнинам Галлоса.

Второй страж – женщина – улыбается:

– А ты, похоже, не жалуешь великих чародеев?

– Да, пламя демонов, не жалую. Они, понятное дело, творят свои великие дела, а достается при этом обычным людям. Мы по сей день расхлебываем последствия великих деяний Креслина и злосчастного Дженреда.

В этот миг, словно в подтверждение его слов, земля содрогается.

Стражи поворачиваются к Джеслеку, стоящему рядом с камнем. Над источником поднимается пар, однако жаркое облако не касается облаченной в белое фигуры. Вращаясь, оно образует уходящую ввысь воронку.

Джеслек улыбается, и глаза его вспыхивают.

Стражи обмениваются взглядами. Мужчина вздыхает и пожимает плечами, женщина примирительно улыбается.

XV

– Это «Риесса», – объявляет Гелизел, замедляя шаг.

Перед ними открывается гавань: каменные пирсы и вздымающиеся за молом темно-зеленые волны. На фоне безбрежного океана крутобокий корабль выглядит игрушкой.

– Какое маленькое судно, – бормочет юноша. Конечно, ему уже случалось бывать на Краю Земли, он даже перекусывал в прибрежной таверне, но одно дело – видеть море, и совсем другое – отправиться по нему в плавание.

– Чепуха! – решительно возражает наставница по боевым искусствам. – Тебе стоило бы взглянуть на изображения старых монтгренских шлюпов, на каких приплыли Основатели. Или на суденышки хидленских свободных торговцев.

Брид молча пощипывает себя за длинный подбородок.

Кадара переводит взгляд с одного из своих спутников на другого, с могучего блондина на гибкого рыжеволосого паренька.

– А что, судоходство продолжается круглый год?

– То-то и оно. Летом ведется торговля с северными портами, а зимой попеременно то с Лидьяром, то с Эсалией... Ну, пошевеливайтесь! Нас ждут, и опаздывать не стоит.

– А Эдил, Джилл и остальные – они отправятся на другом таком же судне? – спрашивает Доррин.

– Следующая группа отправляется в Бристу. Нет, они, вероятно, поплывут на норландском бриге. Он, конечно, побольше, но ведь им придется пересечь весь Восточный Океан.

Под ноги Гелизел ложатся последние плиты Главного тракта, тянущегося на шестьсот кай от Края Земли к черным утесам на северо-западной оконечности Отшельничьего острова.

Доррин вновь задумывается о том, почему Основатели настаивали на прокладке этой дороги еще в те времена, когда Отшельничий представлял собой безлюдную пустыню? Он готов думать о чем угодно, кроме предстоящего путешествия.

– Пошли, Доррин, – говорит Кадара, слегка касаясь рукояти своего меча. Она поспевает за наставницей без особого труда, а Брид так и вовсе бредет вразвалочку. Не то что Доррин, который чуть ноги не сбил, пытаясь идти вровень со своими рослыми спутниками от самого Аларена, куда их доставил рейсовый дилижанс. Карета до гавани отправлялась только после полудня, и Гелизел настояла на том, что пешая прогулка в пять кай пойдет всем только на пользу.

По обе стороны дороги возвышаются двух – и трехэтажные строения из черного камня, принадлежащие, главным образом, торговцам пряностями и шерстью. Темная черепица крыш серебрится в ясных, но холодных лучах утреннего солнца.

– Ферли – Белый, Ферли – Белый... – доносится со двора, и Доррин морщится: похоже кто-то то ли пугает, то ли дразнит ребенка, но он такой дразнилки никогда не слышал.

– А я нет... а я нет... – слышится детский голос.

Спохватившись, юноша ускоряет шаг, но тут ему приходится уступить дорогу гонцу Братства. Молодая всадница на черной кобыле, одарив его мимолетной улыбкой, скачет вверх по склону. Доррин улыбается в ответ, хотя она уже успела удалиться от него локтей на десять.

Четверо пешеходов приближаются к старой башне, над которой реет знамя со скрещенными розой и мечом – гербом времен Основателей.

Ноздри Доррина щекочет запах пряностей. Край Земли буквально пропитан этим запахом, ибо лишь искусство мастеров Отшельничьего позволяет выращивать в одной стране специи со всего мира.

Весенний ветерок доносит звонкие детские голоса и обрывки разговоров.

– ...Уже не увидим такого чистого порта... – отвлекшись на стоящий у конца дороги памятник Основателям, Доррин прослушал, что говорила Гелизел.

– Почему? – спрашивает наставницу Кадара.

– Так же чисто только в Фэрхэвене. Даже в Лидьяре на задних улицах грязь да мусор.

Брид молча качает головой, и его светлые волосы развеваются на ветру.

Дорога выпрямляется и ведет к пирсу. Вскоре они приближаются к гостинице под названием «Трактир Основателей». Доррину уже доводилось бывать там с отцом и братом.

– «Трактир Основателей», – показывает на здание Гелизел. – Кормят неплохо, но цены заламывают!..

Брид хмыкает.

Кадара неотрывно смотрит на гавань.

Доррин следует за своими спутниками к единственному у причала судну. Взгляд его опускается к темно-зеленой воде, потом взбегает к дощатым сходням, над которыми изнывает от безделья вахтенный матрос. Заметив черную тунику Гелизел, он оживляется и напускает на себя деловой вид.

– Магистра, вас ждут.

Наставница поднимается по трапу. Доррин медлит, рассматривая выпуклые борта. «Риесса» – название, написанное на укрепленной на бушприте табличке, кажется юноше знакомым, хотя он не может сказать, где его слышал.

– Идем, – торопит его Гелизел – Я должна представить всех капитану.

XVI

Когда Доррин открывает глаза, Брид еще вовсю храпит. С верхней койки доносится дыхание Кадары. Гибкий рыжеволосый юноша выскальзывает из-под одеяла, натягивает толстые коричневые штаны и сапоги, надевает рубаху и, стараясь не шуметь, выбирается по трапу из крохотной каюты на закапанную дождем палубу. Дождь уже кончился, однако снаружи пасмурно и дует резкий, холодный ветер.

Поежившись, Доррин проскальзывает мимо палубных матросов и ныряет в кают-компанию, где садится на дубовую лавку за пустым столом. За соседним с тяжелой кружкой в руке сидит один из судовых офицеров, перед которым стоит блюдо с булочками, ягодами и персиками.

В столешницу вделаны скобы, не дающие посуде ерзать при качке, а глиняные блюда и миски глубже обычных – чтобы их содержимое не расплескивалось. Кроме того, оба стола и лавки привинчены к полу.

Рыжеволосый наливает себе чаю, пробует и морщится: напиток так крепок, что горчит, даже сдобренный изрядной порцией меда. А черствую булочку приходится обмакнуть в чай.

Доррин заставляет себя есть не спеша. Помощник капитана старается не встречаться с ним взглядом, а больше в каюте никого нет: видимо, команда позавтракала раньше. Юноша съедает вторую булочку, дожевывает ломтик сушеного персика и уже собирается уходить, когда в каюту спускается Кадара, а за ней Брид.

– Ты сегодня рано поднялся, – замечает она.

– Что-то не спалось.

Брид хмыкает.

Кадара садится, Брид шлепается на лавку рядом с ней. Девушка наливает две глиняные кружки чаю.

Доррин озирается по сторонам, ища, куда можно поставить пустую кружку.

– Ты куда-то спешишь? – спрашивает Кадара.

– Да мне вроде некуда... – Доррин вздыхает, снова наполняет кружку и кладет туда еще больше меду.

– Мы тебя, считай, и не видим, – говорит Кадара. – Торчишь на палубе, пока мы не заснем, ложишься за полночь, встаешь ни свет ни заря.

Брид, уставясь перед собой, мелкими глотками пьет чай.

Кадара берет с блюда пригоршню сухофруктов. Потом настает черед черствых булочек, для размягчения которых было бы не лишне прибегнуть к молоту Хегла.

Вспомнив о кузнеце, Доррин невольно смотрит на его дочь. Чай, хоть он и вбухал в него чуть ли не полкружки меду, все равно кажется горьким.

Брид с громким хрустом разгрызает сухую булку, запивает ее, выдув всю кружку чая единым духом, и наполняет ее заново.

Молчание затягивается. Наконец Доррин ставит недопитую кружку в одно из углублений в центре стола и поднимается на ноги.

– Мы присоединимся к тебе на палубе, – говорит, подняв глаза, Кадара.

Брид продолжает методично и основательно расправляться с едой.

Ветер сдувает пену с гребней темно-зеленых волн, качающих крутобокую «Риессу».

– Скучаешь?

Доррин подскакивает от неожиданности. Рядом стоит Кадара.

– А где твой Брид?

– Так уж и мой... Он еще не наелся, а потом тоже подойдет сюда.

– Какое счастье.

– Доррин... – за тихим укором в голосе девушки скрывается раздражение.

– Прости, – вздыхает Доррин.

– Брид не виноват в том, что прекрасно управляется с клинком, – говорит она.

«И с девушками», – думает Доррин, но вслух произносит совсем иное:

– Да, конечно.

– Ты знаешь, что всем этим я обязана тебе? – спрашивает девушка, глядя в сторону.

– Я знаю, что ты так считаешь. Слышал от тебя, и не раз.

Хлесткий порыв соленого ветра взъерошивает ее короткие рыжие волосы.

– Можно к вам присоседиться?

Доррин оглядывается.

– Ну что, Брид, полегчало?

– Ага, – добродушно улыбается парень. – А то ведь голодному-то какая радость? – Без длинного меча, который обычно он носит за спиной, этот простоватый с виду малый в серых штанах и ярко-голубой рубахе похож на обычного хуторянина из долины реки Фейн, а уж никак не на опасного бойца, каким его сделали полгода занятий в Академии.

– Долго нам еще плыть до Тирхэвена? – спрашивает Кадара.

– Самое меньшее еще день, – отвечает Брид.

Доррин пожимает плечами. Очередная волна обдает его лицо колючими брызгами.

Порыв ветра сбрасывает светлую челку Брида на лоб, и тот привычным движением широченной ладони убирает ее назад.

– От Края Земли путь неблизкий, – размышляет вслух Кадара.

Доррин слушает плеск волн. Все лучше, чем попусту чесать языком. Брид хмурится, а потом выпрямляется и направляется к корме.

– Не очень-то ты разговорчив, – тихо говорит Кадара. Плеск воды, шепот ветра и скрип снастей заглушают ее голос.

– А что зря болтать?

– То-то и оно. Ты больше не хочешь разговаривать со мной, будто мы чужие люди, а не выросли по соседству.

«У тебя есть Брид, с ним и разговаривай», – хочет сказать Доррин. Но вместо того просто пожимает плечами.

«Риесса» накреняется. Юноша вцепляется в поручень. Его окатывает с головы до ног.

Когда он поднимает глаза, Кадары уже нет.

XVII

Прогуливаясь по палубе, Доррин изучает устройство корабля. Больше всего его интересуют простейшие корабельные механизмы.

На реях матросы снова ставят паруса. Над кормовой мачтой реет огромное полотнище сутианского флага. Утренний дождь давно кончился, но небо остается серым.

«Риесса» ловит ветер и с поразительной для столь неуклюжего с виду судна скоростью сворачивает навстречу просвету между низкими прибрежными холмами, вырисовывающимися на фоне белых облаков. Лишь потянувшись к ним чувствами, Доррин понимает, что это вовсе не облака, а вторая, более высокая гряда заснеженных холмов. Хотя на Отшельничий, да, пожалуй, и в Тирхэвен пришла весна, до тех холодных вершин она еще не добралась.

Когда юноша спускается в каюту, Кадара и Брид, уже закончившие укладывать свои котомки, стремительно отскакивают друг от друга.

– Мы скоро причалим, – бросает он, делая вид, будто не заметил их смущения и раскрасневшихся лиц, и берет с полки увязанную заранее торбу.

– Успеем еще подняться, – отзывается Кадара.

– Пока еще корабль пришвартуется... – машет рукой Брид. Ни один из двоих не двигается с места.

– Жду наверху, – взяв торбу и посох, Доррин покидает каюту, не закрыв за собой дверь.

Поднявшись на палубу, он кладет посох, торбу и стеганую кожаную куртку к ногам и принимается разглядывать приближающийся порт. По правде сказать, Тирхэвен не производит особого впечатления. Оба его причала гораздо меньше пирсов Края Земли, а каменный волнорез короче тамошнего вдвое. Вдобавок оба причала сколочены из старых, некрашеных серых досок – лишь кое-где коричневая полоска выдает недавнюю заплату.

– Я ж говорила, что мы успеем, – заявляет, появившись на палубе, Кадара. Она в темно-сером, с пояса свисают два клинка, один из которых весьма похож на короткий меч стражей Западного Оплота.

Позади нее возвышается Брид. Из-за его плеча торчит рукоять длинного меча, из-под расстегнутой серой куртки видна плотная голубая рубаха.

– Ну что, все готовы к приключениям? – ухмыляется Брид.

Доррина приключения вдохновляют мало, а отношения между Бридом и Кадарой – еще меньше. Но что он может поделать?

– Я не очень-то готова, – признается девушка.

– Ну что ж, в любом случае приключений не избежать. И если мы хотим выпутаться из них удачно, нам лучше не разлучаться.

Доррин медленно кивает, понимая, что парень говорит дело и отвергать помощь этого дружелюбного, превосходно владеющего клинком силача было бы просто глупо.

– Доррин, что ты как в воду опущенный? – добродушно осведомляется Брид.

– Он развеселится, когда ему разрешат вовсю тешиться его машинами, – говорит Кадара.

– Разрешат они мне, держи карман шире... – бормочет Доррин. – Ну что ж, приключение так приключение.

За время этого короткого разговора «Риесса» успевает пришвартоваться к пустому причалу. На берегу толпится с полдюжины людей, включая двоих вооруженных, в белых одеяниях.

– Белые стражи... – бормочет Брид, подходя к борту.

Оглянувшись, Доррин примечает нетерпеливый жест капитана.

– Кажется, ему не терпится поскорее спровадить нас на берег, – говорит он своим спутникам.

– Оно и не диво, – ухмыляется Брид, – Фэрхэвен не жалует тех, кто плавает на Отшельничий. – Вскинув на спину торбу и проверив, легко ли выходит клинок из заплечных ножен, он направляется к только что спущенному трапу.

– Спасибо за прекрасное плавание, капитан, – звучным голосом благодарит Брид.

– Спасибо, – с улыбкой вторит ему Кадара.

– Рад был услужить, – улыбается ей в ответ капитан и кивает в ответ на кивок Доррина.

Матросы еще крепят лини к швартовым тумбам, а юноша уже ступает на обветшалые доски.

Длиннолицый чиновник с белой круглой бляхой на плече стеганой безрукавки встречает сходящих на берег с кожаной папкой в руках. Позади него стоят двое Белых стражей, а чуть поодаль – три путешественника с ручной кладью, видимо, собирающиеся взойти на борт. Лица у обоих стражей скучающие, а их мечи покоятся в ножнах, но Доррину все равно хочется съежиться и куда-нибудь деться. Деваться, однако, некуда, и он, пристроившись за широкой спиной Брида, поплотнее перехватывает посох.

– Так, значит, путешественники, – пискляво произносит чиновник. Ростом он уступает даже Доррину, не говоря уж о Бриде, который выше любого из собравшихся на пристани самое меньшее на полголовы. – Пошлина за въезд – по полсеребреника с человека.

Брид и Кадара вручают ему по одной монете. Доррин нашаривает пять медяков.

Отправив деньги в кошель, таможенник делает пометки на листе пергамента.

– Оружие, кроме того, что у вас на руках, имеете?

– Ничего, кроме связки ножей...

– Отмечено. Вы получаете разрешение на свободный проезд по кандарским землям, – чиновник поворачивается к стражам. – Груз и декларация.

Доррин оглядывается на «Риессу». Стоящий у трапа вахтенный ухмыляется Доррину.

Следом за Кадарой и Бридом Доррин бредет по пристани в направлении города. Налетающий с холмов ветер не может взъерошить его тугие кудряшки, но зато чуть ли не пронизывает насквозь. Судя по погоде, весной в Тирхэвене еще и не пахнет.

Чтобы не отстать от Кадары, Доррину приходится прибавить шагу.

– Куда теперь? – спрашивает он, когда все трое сходят с причала.

– А я почем знаю? – фыркает Кадара.

– Нам нужно разжиться лошадьми, – берет инициативу на себя Брид. – Не топать же нам пешком через весь Кандар!

– А как насчет снеди? – интересуется Доррин.

– И снедью тоже.

Обшарпанные дощатые портовые склады, совсем не похожие на аккуратные каменные пакгаузы Края Земли, остаются позади, и Доррин невольно вздыхает. Кто знает, доведется ли ему увидеть Край Земли вновь!..

XVIII

Разумеется, Доррин не раз рассматривал карту Тирхэвена, но то, что запечатлелось в его памяти, мало похоже на представшую взору грязную улочку с неприглядными халупами и подозрительными оборванцами. Тем паче что от чертежей не разило водорослями, солью да несвежей рыбой. Улица тянется на юг, вверх по пологому склону. Над одним из двухэтажных домов поднимается струйка дыма.

– Пошли туда, – предлагает Кадара, – там должна быть лавка.

– Так ведь портовая, – пытается возразить Доррин. – Торгует, небось, тем, что нужно в плавании.

– Здесь торгуют всякой мелочевкой, – бросает через плечо Брид.

– Может, сначала все-таки обзавестись лошадьми?

– Так ведь лавка совсем рядом с конюшней.

– Откуда ты знаешь?

Вопрос остается без ответа. Поправив котомку, Доррин прибавляет шагу, чтобы не отстать от своих более рослых спутников, быстро шагающих вверх по склону. Какой-то старик, сидящий привалясь к стене, разражается хриплым смехом, но парнишка не обращает на него внимания.

На первом же перекрестке путники поворачивают на улицу с мостовой – пусть старой и потрескавшейся, но все же целой. Об утреннем дожде напоминают лишь небольшие лужицы. Перед входом в лавку – ту самую, к которой направляется Брид, – привязана кляча, а над дверью вместо названия красуется табличка с изображенными поверх побелки скрещенными свечами. Местами побелка отшелушилась, обнажив серое дерево.

Ножищи Брида вдвое больше Дорриновых, однако, поднимаясь на крыльцо, рыжеволосый топает так, будто из них троих он самый тяжеленный.

В лавке пахнет маслом, лаком, канатами и свечами. Вдоль правой стены тянется ряд бочек, каждая из которых накрыта круглой деревянной крышкой. Напротив находится длинный, во всю стену прилавок. Другой пристроен к задней стене лавки.

Возле печи, на сложенном драном одеяле лежит тощая собака. Когда Доррин со стуком закрывает за собой дверь, она приоткрывает один глаз.

– Чего желаете? – спрашивает лысеющий малый с песочного цвета волосами и длинными висячими усами, одетый в кожаную безрукавку со множеством небрежных, бросающихся в глаза заплат. Он сидит на табурете недалеко от печи.

– Собираемся в путь, ищем кое-какое снаряжение, – вежливо отвечает Кадара.

– Смотрите сами.

Брид направляется к прилавку, Кадара начинает с бочек, а Доррин смотрит на собаку и ощущает ее боль. Бросив взгляд на своих деловитых спутников, он делает неуверенный шаг в сторону недужного животного, а потом протискивается к горячей печке и садится рядом с собакой на корточки.

– Что, красавица, приболела? – тихонько спрашивает он.

– Да она просто уже старая, – бросает со своего места торговец.

– Можно мне ее погладить?

– Пожалуйста. Она малость с придурью, но не злая.

Собака ударяет хвостом по полу.

Почесывая ее за ушами, юноша укрепляет гармоническое начало в разбалансированном организме. Собака скулит, влажный язык пробегает по его запястью.

– Спокойно, красавица, спокойно. Скоро тебе будет лучше, – говорит он перед тем, как снова погладить ее и встать.

– Любишь собак, парнишка? – спрашивает наблюдавший за ним в оба глаза торговец.

– Очень, – признается юноша, – а своей у меня никогда не было. Эта мне кажется славной.

– Для охоты на птицу ей не было равных. Теперь, правда, состарилась.

Усатый лавочник ерзает на табурете, но так и не встает. Наступает молчание. Доррин принимается рассматривать навощенные пакеты с сушеными дорожными пайками.

– Если интересуешься сырами, то они в леднике, вон там.

Позади слышатся приглушенные голоса толкующих о припасах Брида и Кадары.

– А как насчет лошадей, почтеннейший? Конюшня тут неподалеку?

– Надеюсь, – хмыкает усач. – Принадлежит она Ристелу, а заправляет там муж моей сестры.

– А вьюки у тебя найдутся? – спрашивает Доррин, слегка улыбнувшись в ответ. – Можно не новые.

– Посмотри на середине прилавка. Там есть из чего выбрать.

Одна пара седельных сум, почти совсем новая, оказывается слишком большой, да и сработаны сумы из жесткой, почти негнущейся кожи. Взяв было другой комплект, Доррин тут же кладет его на место, ощутив подернутую кровавыми прожилками белизну хаоса. А вот вытащив из-под прилавка пару сильно потертых вьюков с исцарапанными бронзовыми застежками, он сразу чувствует, что они сгодятся.

– Хороший у тебя глаз, паренек. И недорого – всего серебреник.

– А сколько стоят те, здоровенные? – без всякой цели спрашивает юноша.

– Те? Да их только на битюга навьючивать! По золотнику.

Доррин поджимает губы. На подержанную суму у него денег хватит, но нужна еще и еда, да и непромокаемый плащ не помешает. А главное, ему кажется нелепым покупать дорожное снаряжение, не зная, какая ему достанется лошадь. Тогда как Брида, похоже, такие соображения не смущают.

– Как насчет дождевика?

Торговец, хмыкнув, выкладывает на прилавок темный сверток.

– Это не для щеголей: простая материя с водотталкивающей пропиткой. А твоему приятелю, – он кивает в сторону Брида, – и на нос не налезет. Много я за него не запрошу, но полсеребреника будет в самый раз.

Доррин кивает. Эта одежонка должна будет ему пригодиться.

– Хозяин, – громко, но вежливо окликает Брид.

– Я положу плащ поверх вьюков, – говорит усач Доррину и спешит к Бриду.

– Как будем разбираться с припасами? – спрашивает Доррин Кадару.

– Разделим стоимость на всех, а кому захочется чего еще, пусть прикупает отдельно.

– У меня вообще-то не густо...

– Да брось ты, с твоим-то отцом! Ни за что не поверю, – девушка отворачивается, а Доррин, пожав плечами, возвращается к печке и снова гладит собаку. Возможно, это всего лишь игра воображения, но ему кажется, будто глаза животного повеселели.

– Хорошая девочка, – говорит Доррин, прежде чем достать из холодильного ящика два продолговатых свертка с надписью по янтарному воску – «желтый сыр».

Что ему еще нужно? Юноша припоминает, что у него уже имеется плотная куртка, спальный мешок, перчатки, сменные сапоги и мешочек с целебными травами – а теперь еще непромокаемый плащ и седельные сумы. А вот из оружия – только посох. Конечно, есть еще два ножика – поясной и для вырезания по дереву – но это инструменты, а не оружие. Правда, носить меч он бы все равно не смог.

А вот припасами стоит запастись поосновательнее: а вдруг он все же разлучится со своими спутниками? Это соображение заставляет его взять еще несколько пакетов с сыром.

Пока Брид рассматривает те здоровенные сумы, от которых отказался Доррин, лавочник вновь возвращается к рыжеволосому.

– За все про все будет два с половиной серебреника.

Доррин выуживает из кошелька деньги и вручает торговцу.

– Уложить все в сумы?

– Пожалуйста, – Доррин оглядывается на собаку, которая поднимает голову, пытается выпрямиться и садится.

– Эй, приятель, как ты это сделал?

– Что?

– Бедная старушка не могла двигаться – у нее отнялись лапы.

Доррин краснеет.

– Ты часом не с Отшельничьего?

Понимая, что соврать он не сможет, Доррин кивает.

– Никому не говори. Здесь ваших не жалуют.

Доррин молчит.

– Эй, малый!

– Ну?

– Похоже, я с тебя лишку взял. Вот твоя сдача, – усатый вручает Доррину несколько медяков, а потом добавляет к ним деревянный жетон. – А это отдашь Геррину, он сейчас в конюшне. Скажешь, что тебя Хертор послал. Это я, стало быть.

Лавочник протягивает через прилавок наполовину уложенные сумы.

– Спасибо, – говорит, принимая их, Доррин. – Надеюсь, ей, – он кивает в сторону собаки, – малость полегчало. Пусть сидит у печи, тепло ей на пользу.

– Ежели на птицу охотиться, так ей равных не было, – повторяет торговец тихим голосом. – Ладно, паренек, ступай к Геррину. И смотри, не выставляйся со своими умениями.

– Не буду, – заверяет его Доррин.

Брид ворочает тяжеленные сумы.

– Я иду на конюшню, – говорит Доррин Кадаре, поглядывающей на собаку.

– Хорошо, но отдай свою долю денег за припасы.

– Сколько с меня? – Доррин снова лезет в кошель.

– Думаю, медяков пять.

– Надо будет добавить – скажи, – говорит он, вручая монеты.

– С тебя два серебреника, молодой господин, – звучит суховатый голос торговца, обращенный к Бриду.

Доррин молча выходит на холодный ветер и, закрыв за собой дверь, останавливается на крыльце, размышляя, не подождать ли спутников. Наконец он вздыхает и, стараясь не смотреть на оборванных прохожих, с посохом в руке и перекинутыми через плечо сумами бредет в сторону конюшни.

Снизу, из гавани, доносится звук корабельного свистка. Юноша рассматривает фасады зданий. Несмотря на холод, конюшня пахнет так, как и должна пахнуть конюшня. Войдя внутрь, Доррин вынужден смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в навоз.

Геррин обнаруживается в дальнем конце конюшни, где он с усилием грузит на телегу прессованные кипы сена.

– Прошу прощения, – подает голос Доррин.

– Чего надо... – натужно хрипит конюх. – Пособил бы, что ли...

Оставив пожитки возле пустого стойла, юноша помогает конюху забросить тяжелый тюк.

– Так годится?

– Нормально. Положи следующий поперек.

Доррин забрасывает на место еще пару кип.

– Молодец. Хочешь, иди ко мне помощником конюха.

Доррин смущенно мотает головой.

– Тебе что, не нужна работа? Парень ты ловкий, но хорошую работу найти непросто.

– Прошу прощения, почтеннейший, но, по правде сказать, я подыскиваю себе лошадь. Меня сюда Хертор послал. Ты ведь Геррин? – покраснев, отвечает юноша.

– Лошадь нужна? И ты таскал сено?

– Так ведь видно же было, что тебе трудно.

Конюх с сомнением качает головой:

– Хертор, Хертор... Приходят тут всякие, говорят, будто от Хертора...

Доррин протягивает деревянный кругляш.

Геррин с сомнением качает головой:

– Это хорошо, но ты слишком молод, чтобы покупать лошадь. Да и чтобы путешествовать в одиночку.

– Я не один. У меня двое спутников, и им тоже потребуются лошади. А сейчас они подбирают снаряжение.

– Только дурачье покупает сначала снаряжение, а потом лошадей.

Доррин молчит – возразить ему нечего.

– А ты мастер ездить верхом?

– Нет, разве что умею держаться в седле, – отвечает Доррин, не слишком радуясь необходимости признавать свои недостатки.

Конюх, фыркнув, направляется к передней части конюшни.

Доррин плетется за ним, размышляя о превратностях судьбы, забросивших его в чужую страну и заставивших иметь дело с этим не слишком-то дружелюбным малым. Впрочем, разве у него был выбор? Лортрен сообщила ему, что он не сможет вернуться раньше следующего лета, причем за это время должен будет непременно побывать в Фэрхэвене и уразуметь, по какой именно причине ему пришлось покинуть Отшельничий. Юноша глубоко вздыхает и, задумавшись, едва не попадает ногой в сточный желоб.

– Поосторожнее!

Похоже, осторожность должна стать его главным качеством.

– Посмотри вон ту. Но меньше, чем за два золотых, я не отдам ее даже ради Хертора.

Доррин видит стоящую в стойле вороную лошадь с белой отметиной на лбу.

Лошадь ржет и показывает зубы. Чтобы успокоить ее, Доррин тянется к ней чувствами, и она позволяет ему погладить себя по холке.

– А ты говорил, будто не разбираешься в лошадях.

– Я и не разбираюсь.

– А почему Хертор дал тебе жетон?

– Не знаю.

– Он отказался от жетона, а ты не знаешь, почему?

– Наверное, из-за собаки, – признается Доррин.

– Стеллы?

– Клички не знаю. Она лежала у печки.

– И?

– Вроде бы, я ей малость помог.

– Она что, еще жива?

– Когда я уходил, она села.

Геррин качает головой.

– Ну и ну! Ты целитель?

– Всего лишь ученик.

– Тогда понятно.

Ему, может, и понятно, но не Доррину. Что особенного может быть в целительстве? Ведь целители, надо полагать, есть и в Кандаре.

– Так и быть, скину до полутора, но еще золотой заплатишь за седло и попону.

– И уздечку, – неуверенно говорит Доррин.

– Ладно, и уздечку.

Пока Доррин под присмотром Геррина седлает вороную кобылу, в конюшню приходят Кадара с Бридом.

– А вот и мои друзья.

– Ну и здоровяк! Уж не знаю, найдется ли у меня конь ему под стать, – качает головой конюх, поглядывая на юного богатыря и его огромный меч.

– Я не такой тяжелый, каким кажусь, – добродушно усмехается Брид.

– И мы ни капли не привередливы, – мягко произносит Кадара.

Геррин обводит взглядом всю компанию.

– Есть у меня один мерин, не шибко умный, но зато здоровенный. Ну а для девушки найдем кобылку.

XIX

Спешиваясь, Доррин кривится, опасаясь, что теперь долго не сможет сидеть. Пока он нашаривает застежки своих вьюков, Брид легко соскакивает с седла и начинает развьючивать своего коня.

Кадара уже успела привязать свою лошадь к столбу у южной стены постоялого двора, отнести вьюки внутрь и вернуться.

– Лучше бы ты побольше упражнялся в верховой езде, чем вырезал модели машин, которые все равно никогда не будут изготовлены.

Поджав губы, Доррин продолжает возиться с застежками, ставит свою поклажу на землю рядом с вещами Брида и, следуя примеру своего рослого товарища, по каменному спуску ведет лошадь к водоему.

– Долго еще ехать? – спрашивает он Брида, пока лошади пьют воду.

– Доррин, да ведь мы только в начале пути! При такой скорости мы и до Вергрена-то доберемся не раньше, чем через пять дней.

– Я так и не понял – чего ради нам нужно тащиться в Фэрхэвен?

Брид пожимает плечами.

– Кадара говорила об этом с Лортрен один на один, да и я тоже. Почем мне знать, что сказала наставница тебе? Возможно, у каждого из нас причина своя, – потянув за повод, он отводит мерина от воды. – Ты бы лучше о лошади подумал. Не позволяй ей с дороги так много пить.

Он отступает от водоема и ведет мерина вверх по откосу.

Лортрен, однако, сказала Доррину одно: ему надлежит побывать в Фэрхэвене и найти себя. Что это значит – юноше оставалось лишь гадать.

Он силком оттягивает кобылу от воды и ведет вверх по пологому пандусу. Спуск к водопою явно сделан человеком: в других местах берега реки слишком высоки и обрывисты.

Поднявшись наверх, юноша озирает окрестности, скользит взглядом по горизонту. Влажный прохладный ветер приносит слабый запах прелых листьев. Доррин тянется чувствами к дальним холмам и хмурится, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. Потом он входит в здание, но мысли его отчасти продолжают витать над невысокой придорожной грядой.

– Доррин, не поищешь ли валежника на растопку? Здесь только толстенные поленья, – говорит ему Кадара, указывая на кучку дров у остывшего очага. В руках у нее купленный в Тирхэвене дорожный котелок.

Доррин слегка улыбается: сам-то он о котелке не подумал.

– Доррин! Так что насчет растопки?

– Прости. Боюсь, у нас неприятности.

– В каком смысле? – впервые за все время голос Брида звучит слегка приглушенно

– На холмах трое разбойников. Следят за нами. Луков у них, кажется, нет, но они хотят захватить нас врасплох.

– Откуда ты... – начинает было Брид, но Кадара жестом велит ему умолкнуть.

– Что они делают сейчас? – спрашивает она Доррина.

– Вроде как спускаются по склону, – отвечает тот, напряженно щурясь. – Все трое.

– У них есть кони?

– Коней я не чувствую.

– Тогда пойдем проверим наших. Похоже, они охотятся именно за лошадьми, – она поворачивается к Доррину: – А ты дай знать, если к ним кто-то присоединится или вообще что-то изменится.

Девушка опоясывается двумя клинками. Брид тянется к своему длинному мечу, словно проверяя, на месте ли оружие.

Они направляются к выходу. Доррин, сжимая посох, следует за ними.

Снаружи путники видят три человеческие фигуры, приближающиеся к коновязям со стороны полосы мерзлой глины, представляющей собой Вергренскую дорогу. Идущий впереди Брид останавливается.

– Эй, путники! – хрипло кричит могучий пузатый бородач. – Вы не робейте, нам от вас ничего не надо, окромя лошаденок. Отдайте их, – он указывает мечом в сторону лошадей, – и мы вас не тронем. Даже девчонку.

Кадара хмыкает:

– У меня есть встречное предложение. Почему бы вам не оставить свои зубочистки и не убраться подобру-поздорову?

– О, насчет девчонки мы, пожалуй что, передумаем! – гогочет толстяк, скаля гнилые зубы. – Нынче резвушки редки, как с такой не позабавиться?

Двое его спутников, тоже бородатых, но пониже ростом – один со спутанными русыми космами, а другой – с сальной черной шевелюрой – поднимают мечи.

Длинный клинок Брида уже мерцает в уходящем вечернем свете. Стремительно и бесшумно покинул ножны и меч Кадары.

– Бросьте вы свои железяки, – со смехом говорит разбойничий вожак. – Вы ведь с Отшельничьего, а я тамошнюю породу знаю. Чтобы кого продырявить, у вас духу не хватит. Нипочем не хватит.

Стоящий позади Кадары и Брида Доррин перехватывает посох, жалея, что уделял тренировкам не так много времени. Но кто ж мог подумать, что по этому Кандару злодеи да головорезы так и шастают?!

Некоторое время тишину нарушает лишь хриплое дыхание черноволосого разбойника. Потом бородатый толстяк пожимает плечами.

– Не хотите по-хорошему – вам же хуже.

Взмахнув мечом, он устремляется к Кадаре.

Брид наносит сплеча рубящий удар, но целит не в вожака, а в самого низкорослого из шайки, светловолосого разбойника в рваной голубой тунике. Еще один взмах, и Доррин с изумлением видит, что с белобрысым покончено. Брид, размахивая мечом с такой легкостью, будто это и вправду зубочистка, наседает на второго.

Доррин разевает рот: меч выпадает из здоровенной ручищи, и разбойник, покачнувшись, валится на землю, словно подгнивший дуб.

Кадара устремляется к черноволосому, который, уворачиваясь от клинка Брида, оказывается ближе к Доррину, чем оба его товарища.

Доррин, уже зная, что сейчас случится, и страшась этого, еще раз перехватывает посох.

– Целитель! – Разбойник нырком делает выпад в сторону Доррина. Посох, словно сам по себе, сбивает нападающего на мерзлую землю, но плечо юноши пронзает жгучая боль. Потом сверкает клинок Кадары, и схватка заканчивается. Возле коновязи валяются три трупа.

– Тебе надо побольше упражняться с посохом, Доррин, – замечает Брид, но тут же умолкает под взглядом Кадары.

– Тебе здорово досталось? – спрашивает девушка Доррина.

– Так, царапина, – говорит он, глядя на сочащийся кровью рукав. – Плохо только, что куртка испорчена.

– Благодари кожу да толстую подкладку, а то остался бы без руки.

Доррин опирается на посох. Все произошло так быстро, что он не вполне пришел в себя. Кадара стоит на коленях возле трупа черноволосого разбойника и роется у него за пазухой.

– Негусто, но кое-что есть. Золотое ожерелье, серебреники, несколько медяков.

Брид уже обшарил двух остальных, забрав все ценное, включая мечи.

Доррин искоса поглядывает на своих товарищей. То, что они сейчас делают, не лишено смысла, но одна лишь мысль об этом вызывает у него приступ головной боли. Юноша трет виски, но боль не проходит.

– Клинки так себе, но их можно продать... или подарить один Доррину. Пусть учится.

– Нет, я уж лучше посохом... – бормочет Доррин. – А что будем делать с телами? Почва промерзла, могилы не выроешь.

– Я оттащу их в лес, – ухмыляется Брид. – Дикие кошки наверняка голодны.

Покосившись на Брида, Кадара вытирает клинок о рваную тунику покойника и обращается к Доррину:

– Может, посмотришь, нет ли где еще засады?

Юноша глубоко вздыхает, хотя понимает, что ее просьба вполне разумна. Он тянется чувствами к придорожным деревьям. Головная боль становится такой сильной, что на глаза наворачиваются слезы.

– Вроде никого... во всяком случае, поблизости.

К тому времени, когда Доррину удается прийти в себя, справиться с головной болью и заняться порезом на руке, Брид оттаскивает за дорогу второе тело, а Кадара уже разводит в очаге огонь. Юноша собирает и приносит ей целую охапку валежника.

– Спасибо, – говорит девушка, не поднимая головы от котелка. – Завтра утром все это пригодится. А не мог бы ты еще напоить лошадей?

К тому времени, когда юноша возвращается, ужин уже готов. Брид сидит на краешке каменной скамьи.

Снаружи слышен странный звук, и Доррин вскидывает голову.

– Это всего-навсего сова, – спокойно поясняет Брид. – В холодные вечера они вылетают на охоту еще до полной темноты. Ночью такая стужа, что все грызуны прячутся по норам.

– Кстати, погрейтесь, – Кадара протягивает Доррину жестяную миску с темной, густой и горячей жидкостью. Такую же получает и Брид.

– Спасибо, – искренне благодарит Брид.

– Спасибо, – вторит ему Доррин.

– Ешьте на здоровье, – Кадара наполняет миску и для себя. Некоторое время в помещении слышится лишь стук ложек да приглушенное чавканье.

Отведав похлебки и отставив миску в сторону, Доррин достает нож, выстругивает из маленького кусочка дерева грубую иглу, снимает теплую куртку и острием ножа проделывает в толстой коже ряд дырочек. Подкрепившись еще парой ложек, он с помощью своей иголки и суровой нитки начинает сшивать края разреза.

– Умно, – бормочет Брид с набитым ртом. Аппетит у него отменный – он уминает третью миску пряного горячего варева.

Благодаря горящему очагу, в помещении более-менее тепло. Доев похлебку, Доррин добавляет из котелка еще полмиски и отрезает маленький кусочек хлеба. К этому времени головная боль почти прошла.

– Ты же целитель, почему же не можешь исцелить себя? – интересуется Брид.

Доррин, стараясь не обращать внимания на боль в руке, пожимает плечами. Рана не инфицирована, но на ее заживление потребуется время.

– Все не так просто, – отвечает он. – Добиться того, чтобы порез не загноился, особенно если промыть рану, совсем не трудно, но сращивание мышц или сухожилий, не говоря уж о костях, забирает уйму энергии. Рассказывают, что некоторые неразумные целители, спасая смертельно раненых, умирали сами.

– Но в чем, коли так, смысл целительства? – спрашивает, морща лоб, Брид.

– Я не великий целитель, – отвечает Доррин. – Но могу сказать, что раненых чаще всего губят не столько сами раны, сколько заражение, а с этим хороший целитель справится. Кроме того, даже если рана очень тяжела, усилие, необходимое для ее заживления, не обязательно будет смертельным для целителя.

– Как думаешь, такое будет твориться всю дорогу до Вергрена? – спрашивает Кадара, глядя во тьму за порогом.

– Маловероятно, – качает головой Брид. – Они прячутся в холмах, а крутые утесы для них не укрытие. Хотя, конечно, я не больно-то опытный путешественник и не шибко в этом разбираюсь. Хорошо еще, что Доррин может... Я рад.

Снаружи снова кричит сова.

– Я тоже, – признается Кадара.

Довольный тем, что смог оказаться полезным для своих крепких и искусных в обращении с оружием спутников, Доррин умиротворенно смотрит на огонь очага. Обычный огонь с лишь едва уловимым белым налетом хаоса. Что-то побуждает его расстегнуть суму. Он примечает внутри блеск монеты. Недоуменно протянув руку, юноша достает серебреник, рядом с которым нашаривает еще один деревянный жетон. Покачав головой, он перекладывает и то и другое в кошель.

– Что это у тебя?

– Деревянный жетон.

Глаза Кадары суживаются:

– Как ты это проделал, Доррин?

– Что проделал?

– С лошадьми.

– Ага, я тоже об этом думал, – подает голос Брид. – Похоже, никто не собирался продавать нам лошадок, покуда ты не заговорил с лавочником.

– А, с Хертором... – рассеянно говорит Доррин, думая о серебренике и жетоне. – У его старой собаки отнялись ноги. Я даже не понял из-за чего, но малость помог. Он был мне благодарен.

– Ты вроде бы говорил, что не большой Мастер целительства, – с укором произносит Брид.

– Все не так просто, – вздыхает Доррин.

– И это ты уже говорил.

– Собаки меньше людей, да и сращивать мне ничего не пришлось. А ей было очень больно.

Кадара медленно качает головой:

– И за это он дал тебе жетон? Я ведь видела, как ты сунул его конюху.

– Я понятия не имел, что он так много значит, – смущенно отвечает Доррин. – Взял так, на всякий случай.

– А я, – смеется Брид, – понятия не имел, что так много значит простая собака. Но рад тому, что твой «всякий случай» помог нам обзавестись лошадьми.

Доррин вспоминает, с каким чувством говорил Хартор о своей «старушке», и молча откладывает сумы в сторону.

XX

Доррин беспокойно ерзает в седле, но он так натер себе зад, что устроиться поудобнее не удается ни в какую. «Наверное, – думает он, – топать пешком – и то было бы лучше». Но вот едущая впереди Кадара не только непринужденно сидит на своей гнедой кобыле, но еще и проделывает на ходу упражнения с мечами.

Глядя на нее, юноша подумывает, не поупражняться ли и ему со своим посохом, но тут же отказывается от этой идеи. Когда ноги стерты с внутренней стороны чуть ли не до крови, а на заду мозоли, такая затея не сулит ничего хорошего ни ему, ни Меривен. Он понятия не имеет, почему назвал свою кобылу именно Меривен, но так уж вышло. Кличка вроде бы как сама пришла на ум: не мог же он звать вороную просто «лошадью».

Доррин снова смотрит на посох, сознавая, что упражняться ему, так или иначе, необходимо. Нельзя всецело полагаться на защиту своих спутников и полностью от них зависеть. Взять хотя бы их встречу с разбойниками: у него до сих пор не зажила рана, тогда как Кадара с Бридом разделались с этими головорезами как с младенцами.

– Эта развалюха не может быть твердыней старых герцогов Монтгрена, – бормочет он, глядя на сложенную из белого камня крепостцу со стенами не выше пятнадцати локтей. Правда, стоит это укрепление поверх засыпанных землей и заросших сорняками развалин другого, куда более мощного. Ниже, в долине, лежит обнесенный невысокими каменными стенами город Вергрен.

Плывущие по небу белые облака не мешают послеполуденному солнышку приятно греть спину.

– Что-то не так? – спрашивает Брид, придерживая своего рослого мерина.

– Да вот, цитадель... – неопределенно откликается Доррин, прикидывая в уме, какая невероятная мощь потребовалась, чтобы сравнять с землей старый замок.

– Ну и что – цитадель? – усмехается Брид. – Можно туда наведаться, посмотреть что там к чему, – его затянутая в перчатку рука указывает на реющее над воротами белое с кровавой каймой знамя.

– Нет уж, спасибо, – мотает головой Доррин. – Ты как хочешь, а я в город.

– Неужто ты и вправду решил, что Брид зовет тебя в башню Белых чародеев? – спрашивает Кадара.

Доррин краснеет. Он злится на себя из-за своей непонятливости. Надо же ему было принять шутку Брида всерьез! Наверное, все дело в искреннем тоне здоровяка; это сбивает с толку.

Юноша туго натягивает поводья. Кобыла с недовольным ржанием ускоряет шаг, и жжение с внутренней стороны бедер тут же напоминает ему, что наездник из него аховый. Поправляя вставленный в держатель посох, он боится оглянуться: а ну как Кадара снова над ним смеется. И шуток он не понимает, и на лошади болтается как куль с овсом... Доррин досадливо поджимает губы.

Все трое направляют коней вниз по склону, к воротам Вергрена.

– Интересно, как же это случилось со старым замком? – бормочет Доррин себе под нос.

– Ты о чем? – вежливо осведомляется Брид.

– В рассказах Основателей описывается могучая герцогская твердыня, но, по-видимому, Белые разрушили ее до основания. Они захватили Монтгрен, тогда как в Галлосе, как и прежде, правит префект, а в Хидлене – тамошний герцог. Одних они трогают, других – нет... Не совсем понятно.

Брид смотрит на Кадару, потом снова на Доррина.

– Но ведь Лортрен нам это объясняла, – говорит он.

– Она объясняла, а Доррин ничего не слышал – как всегда, думал о своих машинах, – смеется девушка.

Рыжеволосый паренек снова краснеет.

– То был вопрос политики, – поясняет Брид. – Монтгрен был важен для Белых из-за своего положения, в целом же они предпочитали не устанавливать в княжествах свою власть напрямую, а заключать выгодные для себя союзы. Кроме того, им платили за поддержание в порядке дороги.

– Чепуха какая-то, – сердится Доррин. – Кому нужна такая длиннющая дорога? Кого понесет в эдакую даль?

– Никакая не чепуха, – возражает Кадара. – У нас на Отшельничьем тоже есть дороги. А самая главная из них – Восточный Океан. Для острова это прежде всего торговый тракт.

Доррин прекрасно знает, что она права, но от этого досадует еще пуще. Кадаре с Бридом любые дороги нипочем, а он не чает, когда сможет слезть с седла.

Впереди показываются городские ворота, и юноша, попридержав Меривен, пропускает спутников вперед.

Деревянные створы ворот выглядят впечатляюще, а железные петли, вмурованные в камень арки, будут, пожалуй, потолще Бридова предплечья. Однако, похоже, эти внушительные ворота не закрывались годами. А охраняет их одна-единственная женщина-страж, примостившаяся у амбразуры надвратной башенки. Караульную окружает белая аура, однако когда путники проезжают под аркой и въезжают в город, выражение ее лица не изменяется.

– Куда направимся?

– Для начала на центральную площадь, – предлагает Брид. – Такие есть во всех городах.

По правую сторону узкой улочки две женщины в толстых бесформенных блузах, мешковатых штанах и сапогах несут корзины со стиркой. Проезжающих всадников они не удостаивают ни малейшего внимания.

В отличие от проулков Тирхэвена, эта улица не завалена мусором и не раскисла от влаги, хотя мостовой не имеет. Возле грубо оштукатуренных зданий пробиваются пучки травы. Стоило Доррину ухмыльнуться при виде кучки лошадиного навоза, как вынырнувший из ближайшего дома мальчуган подбирает навоз на лопатку и исчезает за дверью.

– Надо же, как тут тихо, – замечает Кадара.

На пустой улице и впрямь не слышно никаких звуков, кроме мягкого перестука копыт. Но уже спустя мгновение, словно в опровержение ее слов, из-за угла выкатывает на высоких, окованных железом колесах крытая подвода. Возница с криком погоняет лошадь. Чтобы дать ему проехать, всадникам приходится посторониться.

Успокаивая Меривен, Доррин тянется чувствами к корзинам в подводе. Они заполнены картошкой. Следуя за повозкой, спутники вскоре оказываются на площади, в центре которой находится каменное возвышение, обнесенное с трех сторон низкой кирпичной оградой. Пространство вокруг вымощено красным кирпичом.

С северной стороны площадь окаймляют три строения – галантерейная и мясная лавки да мастерская бочара. Южная сторона может похвастаться приземистым зданием без какой-либо вывески, а вот дом на западной вывеску имеет. Выведенные свежей зеленой краской храмовые буквы в сочетании с изображением круторогого барана сообщают, что это гостиница «Золоченый Овен».

Присмотревшись к бело-зеленому навесу над входом и к покрытым сияющим лаком двойным дубовым дверям, Брид качает головой:

– Дорогое заведение.

– Не по нашему карману, – поддерживает его Кадара.

– Прошу прощения, – обращается Брид к первому встречному – здоровенному бородачу с мечом в заплечных ножнах.

– Говори погромче, парень.

– Где тут можно остановиться на постой? Нам бы что-нибудь попроще, чем... – Брид делает жест в сторону «Овна».

– Езжай туда, – наемник машет рукой в сторону юго-восточного угла площади и морщится, когда его взгляд падает на здание без вывески.

– Спасибо.

– Не за что, – буркает бородач.

Крестьянская повозка со скрипом огибает площадь и ныряет в проулок.

– Ну как, едем искать, где подешевле?

Доррин соглашается, хотя боится, как бы погоня за дешевизной не завела их в какой-нибудь притон. Проехав по улице добрый кай, приценившись в «Золотой Чаше» и «Разделочной Доске», они заглядывают в «Три Дымохода».

– Сколько берете за ночлег? – спрашивает Брид.

– Медяк за ночь в общей спальне со своими одеялами и всем прочим, – отвечает хозяйка, обшаривая путников глазами. – Ежели у вас ничего нет, можете спать на полу.

– А конюшня?

– Два медяка с лошади за стойло, воду и сено. Никакого овса.

– Чем кормите?

– Без разносолов, но сытно. Суп и хлеб. Желтый сыр. Пиво, медовуха. За суп с хлебом три медяка, за сыр медяк, за пиво или мед два. Клюквица – одну монету.

– Признаться, мы все проголодались...

– Сядьте там, – костлявый палец указывает на угловой столик. – И чтоб никаких клинков в помещении. Понятно?

– Понятно, – улыбается Брид.

А вот Доррин хмурится: по его мнению, лучше заплатить побольше, чем ночевать в столь непрезентабельном заведении.

Едва они усаживаются, как позади Кадары появляется немолодая женщина с короткой, открывающей уши стрижкой.

– Что будем заказывать? Обычный обед?

– Обычный – это как? – спрашивает Доррин.

– Суп, хлеб и пиво. За все три медяка. У нас гораздо дешевле, чем где-либо в Вергрене.

– А как насчет сока? – интересуется Доррин.

– Цена будет та же, но я добавлю немножко хлеба.

– Годится.

– Обычный обед и сыру, – заказывает Брид.

– И мне обычный, – говорит Кадара.

Служанка уходит на кухню, а Доррин обводит взглядом комнату. Время дневное, так что занято лишь около половины столиков, да и за теми сидят в основном потягивающие пивко старики.

– Неплохое местечко, – замечает Кадара.

– Подходящее для нас, – кивает Брид. – Не стоит сорить деньгами, пока мы не придумали никакого способа восполнять траты.

Доррин потирает нос, изо всех сил стараясь не чихнуть.

На столе появляются три щербатые глиняные миски, кружки им под стать и большие покарябанные ложки.

Как и было обещано, Доррин получает самый большой ломоть хлеба. Перед Бридом служанка кладет маленький треугольник сыра.

Доррин с опаской запускает ложку в подозрительное с виду варево, названное здесь супом. Не слишком горячее и явно пересоленное, оно тем не менее не является отравой, заключает Доррин, попробовав.

– Чем могу услужить, почтенные господа? – звучащая в голосе трактирщицы опасливая учтивость заставляет Доррина поднять глаза.

На пороге стоят три стража – двое гладко выбритых мужчин и женщина. Все с суровыми лицами, в мундирах из белой кожи.

– Прошу туда, – костлявая содержательница гостиницы указывает, как кажется Доррину, прямо на него. Хотя в помещении есть свободные столики.

Стражи усаживаются. Старший – седовласый мужчина с черным кружком на отвороте белой куртки – бегло оглядывает путников, слегка задержав взгляд на Доррине. Юноша встречает его взгляд, но потом отводит глаза.

Отвернувшись, старший страж подманивает служанку пальцем, на кончике которого появляется язычок пламени.

– Что угодно? – спрашивает та, поспешив к столу.

– Суп, сыр и пиво. Только настоящее пиво, а не бурду, которой Зера поит всяких проходимцев, – приказывает седовласый.

– Мне то же самое, – добавляет женщина-страж.

Третий, занятый тем, что чистит ногти острием кинжала из белой бронзы, ограничивается кивком.

Служанка ускользает на кухню. Остальные посетители изо всех сил пытаются делать вид, будто не замечают Белых.

Женщина-страж смотрит на Доррина в упор, и тот облизывает губы.

– Не бойся, сладенький, я тебя не съем. Пока... – она усмехается; шрам на левой щеке делает ее ухмылку плотоядной.

– Брось свои шуточки, Эстил, – окорочивает ее предводитель. – Ты его на десять лет старше. К тому же парень из тех пилигримов-целителей.

– И где только он был, когда я нуждалась в исцелении?

– Хватит, тебе сказано!

Доррин смотрит в сторону, стараясь игнорировать разговор стражей о каком-то малом по имени Джеслек и недружелюбии жителей Вергрена.

«...прошли века... можно подумать, будто это мы спалили старую крепость...»

Бородач распахивает побитую дверь и, пошатываясь, выходит на улицу, под мелкий, холодный весенний дождик. В дымное помещение проникает порыв влажного, прохладного ветра.

Служанка сноровисто расставляет перед Белыми стражами кружки и миски.

Старший страж вручает ей какую-то монету, и та кивает.

– Почему мы должны питаться здесь?

– Можно подумать, будто ты не знаешь.

– Знаю... Нам положено бывать на людях и вдобавок казначейство норовит сэкономить на нашем пропитании.

Трое с Отшельничьего обмениваются взглядами. Брид отправляет в рот последнюю крошку хлеба, Кадара допивает кружку, Доррин съедает последнюю ложку супа и, хотя чувствует себя более чем сытым, жует хлебную корку.

– Пошли.

Доррин берется за котомку.

– Пока, сладенький.

Доррин краснеет. Кадара ухмыляется, на лице Брида появляется слабая улыбка.

– Эстил!

– Он славный мальчонка не то, что ты.

Пряча глаза от хищной улыбки, юноша выходит под моросящий дождик.

– А ты явно произвел впечатление.

– Куда теперь? – спрашивает Доррин, глядя в сторону коновязи и игнорируя замечание Кадары.

– На конюшню. А потом заглянем на рынок. Чтобы продолжить путь, мы должны пополнить припасы.

– Народ здесь не больно-то разговорчивый, – замечает Доррин, набрасывая плащ и утирая со лба дождевые капли.

– Чему ты удивляешься? Кто станет откровенничать с чужаками!

XXI

Плоскогорье содрогается.

Одинокую, облаченную в белое фигуру окружает ослепительное свечение.

Рокочет гром.

Холмы, окружающие белокурого мага с сияющими, как солнце, глазами, трясутся, над их вершинами поднимается дым.

Рокот разносится повсюду и наполняет собой все.

Река выплескивается из своего ложа, и серебристый водяной вал устремляется на юг, затопляя то, что недавно было лугами. Дальние каменные строения содрогаются, и некоторые крыши обрушиваются на головы несчастных жителей.

Холмы вздымаются все выше, так что фигура вспучившего землю мага начинает казаться совсем крохотной. Однако этот чудовищный катаклизм ничуть не угрожает ни ему, ни тянущейся на запад поблескивающей полосе белого камня.

За Восточным Океаном пятеро одетых в черное мужчин и женщин, угрюмо качая головами, смотрят в зеркало.

– Он воздвигает горы, чтобы прикрыть их дорогу.

– И остается в безопасности посреди этого...

– Не является ли это результатом наших излишеств?

– О чем ты? Мы используем магию лишь в необходимой мере и уже платим за это слишком высокую цену! – заявляет темноволосая женщина, глядя на рослого мага.

– Он станет следующим Высшим Магом, – говорит тот в ответ.

– Станет. Но получить амулет легче, чем удержать его, – отзывается женщина.

Дым в зеркале клубится вокруг точки слепящей белизны.

XXII

Чего ему ждать от Вергрена?

Эта мысль не отпускала Доррина на протяжении всего пути по почти безупречно чистым улицам, за ужином и во время почти бессонной ночи, проведенной на пыльном полу «Трех Дымоходов».

Спать на твердом полу чердака рядом с Бридом и Кадарой – само по себе удовольствие сомнительное, но еще и слышать, как эта парочка обнимается и воркует, – и вовсе радости мало. Хорошо еще, что у них хватает такта не заниматься любовью, пока он не уснет.

Он расчесывает под мышкой укус блохи, сожалея о слабости своих целительских навыков. Днем ему удается не подпускать к себе кровососов, но стоит вздремнуть – и они тут как тут. А вот искусные магистры способны удерживать охранные чары, даже когда спят.

Когда они поутру выезжают, Вергрен утопает во влажном тумане, отчего прохожие кажутся призраками. В этом мареве глохнет словно бы каждый звук.

– Как тихо, – произносит Брид.

– Вчера ты говорил то же самое, – указывает Кадара.

– Потому что вчера тоже было тихо.

Доррин не улавливает ничего, кроме невидимой белизны, заполняющей весь город и вызывающей ощущение невысказанной печали.

Неужто во всех городах, подвластных Белым, царит такая же тишина?

Или же чахнет именно дух Вергрена? Потому что Монтгрен помогал Основателям? Либо это происходит из-за неосознанной тяги людей к гармонии и порядку?

Доррин качает головой – должен же и у Белых магов наличествовать ХОТЬ КАКОЙ-ТО элемент порядка! Невозможно, чтобы они были целиком проникнуты одним лишь хаосом, особенно с учетом того, что Фэрхэвен успешно правил большей частью Кандара на протяжении веков после бегства Креслина с материка!..

Однако Вергрен пронизан белым и источает отчаяние.

Меривен тихонько ржет и огибает кучу навоза.

– Доррин!

– А? Что?

– Да то, что надо следить за дорогой, а не думать о машинах и прочей ерунде.

– Да следил я... – ворчит Доррин, однако выпрямляется в седле и поглаживает Меривен по шее.

Даже после того, как оставшиеся позади стены Вергрена утопают в тумане, самыми громкими звуками на дороге остаются стук копыт и голоса троицы с Отшельничьего. Овцы похожи на плывущие по влажным лугам на склонах холмов белые облачка. Брид с Кадарой тихо переговариваются.

– Спидларские клинки слишком тонкие...

– А вот скользящее парирование тут не годится...

– Что ни говори, а по-моему, короткий клинок удобнее...

– В гуще схватки – наверное. Но в бою один на один длинный надежнее.

Доррин зевает. «Дундят всю дорогу о своих клинках, – думает он, – и еще хотят, чтобы человек не заснул на лошади». На окрестных холмах – ничего, кроме овец, мохнатых собак да изредка лисиц.

– Если бьешься верхом, щиты только обременяют...

Доррин снова зевает: ему кажется, что этот тоскливый путь не кончится никогда. Каждый склон похож на другой, и каждый усеивают совершенно одинаковые с виду овцы.

– Как можно отличить одну овцу от другой, – уныло ворчит юноша, въезжая на очередной гребень.

Дорога – полоса утрамбованной глины – беспрерывно идет то вверх, то вниз, пока наконец не сбегает по длинному склону к замаячившему впереди городку.

– «Вивет», – читает Доррин на придорожном столбе у правой обочины. – Здесь, что ли, шерсть делают?

– Наверное, – рассеянно отзывается Брид, глядя на обступившие дорогу низкие каменные загоны. – По-моему, ее стригут и прядут по всей округе.

– Но мы-то зачем туда едем?

– Сам знаешь – нам нужно попасть в Фэрхэвен, – отвечает Кадара, подбрасывая меч в воздух и ловя его за рукоять.

– Показуха, – фыркает Доррин. – А я как раз и спрашиваю, зачем нам этот Фэрхэвен?

– Затем, что мы обязаны побывать там, если хотим вернуться домой.

– А кто тебе сказал, что нам позволят вернуться? – спрашивает Доррин, трогая посох. – Много вы видели вернувшихся?

– Лортрен, – отвечает Брид.

– А кроме нее?

Доррин только сейчас понимает, что его товарищи и впрямь могут надеяться на возвращение, конечно, после того, как покаются и выразят безоговорочное согласие с целями Братства. Ведь они бойцы, как и светловолосая магистра.

А чего потребуют от него? Отказа от мечтаний о машинах и признания иррационального представления Братства о гармонии?

– Фелтар, – добавляет Кадара.

– Ага, тоже боец.

– А при чем здесь это?

Доррин подавленно молчит.

– Кадара, – вмешивается Брид, – Доррин хочет сказать, что целители не возвращаются почти никогда.

– Но почему?

– Я не знаю, – уныло отвечает Доррин. – Но это правда.

Сказать на это нечего, и все трое, проезжая мимо бесчисленных пасущихся овец, молча спускаются к Вивету.

XXIII

Весеннее солнышко, отражаясь от белого полотна дороги, слепит глаза, и Доррин едет прищурившись, полагаясь не столько на зрение, сколько на чувства. Но, дотянувшись до лежащего внизу города, он начинает тревожно ерзать в седле, прибегая то к зрению, то к чувствам попеременно.

– В чем дело?

– Слепит.

– С чего бы это? – недоумевает Кадара, бросив взгляд на утреннее солнышко.

Доррин продолжает болезненно щуриться.

Впереди, в пологой долине, белые, беспорядочно разбросанные строения перемежаются белыми дорогами, зелеными газонами и затеняющими крыши деревьями.

– Не больно-то высокие тут дома, – замечает Брид, окидывая взглядом окрестности. – Я надеялся, что у чародеев имеется хотя бы пара зданий повыше.

– Возможно, в центре Фэрхэвена они и найдутся, но не думаю, чтобы их было много. Высокие постройки плохо согласуются с хаосом.

– Почему? – любопытствует Кадара.

– Потому, – поясняет Доррин, – что внутренний хаос снижает прочность любого материала, а чем выше постройка, тем сильнее нагрузки. Вот почему нам следует создавать машины.

– Опять ты за свое! – качает головой Брид.

– Он только о машинах и думает, – подхватывает Кадара.

– Но ведь это правда, – настаивает юноша. – С помощью внутренней гармонизации мы можем придавать машинам самую высокую прочность. Сделанные из хорошего черного железа, они смогут противостоять воздействию хаоса. А неспособность сил хаоса пользоваться подобными устройствами могла бы дать нам преимущество.

– В теории звучит неплохо, – говорит Брид, щурясь на движущуюся по дороге повозку. – Но если машины хороши, почему же Братство возражает против них и даже спровадило тебя сюда?

– Они боятся машин, потому что не понимают их. Машины могут делать лишь то, для чего они построены.

– Доррин, – перебивает его Кадара, – все это мы уже слышали, и переубеждать нас тебе нет никакой надобности.

Доррин закрывает глаза. Навстречу путникам ползет повозка. Скрипят несмазанные колеса, крестьянский фургон тащит мышастая лошадь.

– Но... пшла... – доносится с козел тусклый, лишенный выражения голос. Внешне возчик выглядит не старше Брида, но в свете чувств, порой говорящих о действительности больше, чем зрение, кажется дряхлым старцем.

Доррин взмахивает поводьями и ускоряет шаг лошади – заглядевшись на странного возчика, он отстал от Кадары и Брида.

Но прежде, чем ему удается догнать их, мимо, обогнав его, галопом проносится гонец в белой тунике с красной полосой на груди.

Впереди – пара приземистых башен из белого камня.

Доррин внимательно рассматривает сооружение, бросает взгляд на бледно-зеленую листву подстриженных кустов и деревьев за воротами, потом снова присматривается к выбеленному граниту сторожки и мостовой. Чувства его напряжены, кровь пульсирует в висках. Он ощущает несомненную угрозу и хочет понять, в чем она заключается и почему исходит от самого Белого Города – центра всего того, что было, есть и будет Кандаром.

На самом въезде в Белый Город тракт разделяется надвое зелеными посадками, превращаясь в подобие бульвара. А город и впрямь белый. Его белизна слепит сильнее, чем полуденные пески на восточных пляжах Отшельничьего. Белый и чистый, с гранитными мостовыми, сверкающими на солнце и светящимися в тени.

Проследовав за Кадарой и Бридом мимо старых и пустых башен, Доррин окидывает взглядом долину, изумляясь сочетанию белого и зеленого. Легкий ветерок шелестит листьями в облачно-зеленых кронах деревьев, разделяющих улицы надвое. Улочки переплетаются самым прихотливым манером, однако главные тракты, идущие с востока на запад и с севера на юг, словно два белокаменных меча, четко разделяют город на четыре части.

Хотя еще далеко не лето, здесь очень тепло. Даже теплее, чем в Тирхэвене или Вергрене. Но никаких красок, никаких цветов, кроме белизны и зелени, вокруг не видно. Повозки и верховые, направляющиеся в город, движутся по правой стороне бульвара; выезжающие – по левой. А по внешним краям устроены дорожки для пешеходов. Чем ближе к центру, тем ярче становится белизна и тусклее зелень; в самом же центре одиноко высится каменная башня.

Набрав дыхания, Доррин направляет чувства к ветрам, и... едва не выпадает из седла. Наполняющая долину марь – клубящаяся, белесая, с красными прожилками – терзает все его естество. Он утирает рукавом выступивший на лбу пот. В этом городе славно потрудились и каменщики, и садовники, но суть его составляет белая магия.

С трудом приходя в себя, он, словно издалека, слышит обращенные к Бриду слова Кадары:

– Ну, и что мы здесь будем делать? И как нам продолжить путешествие? Чем дальше мы заезжаем, тем выше цены. Не знаю, как у тебя, а у меня осталась всего горстка монет. Кто знает, сколько времени нам придется проторчать в Кандаре? Может быть, целый год!

Доррин снова утирает лоб, тянется за фляжкой с водой и делает большой глоток.

– Как – что делать? – отзывается Брид. – Наймемся в купеческую охрану или что-то в этом роде.

– Ага, это при том, как они платят. И при том, как здесь относятся к женщинам-бойцам!

– У тебя есть идея получше? Ты, кажется, первая забеспокоилась насчет деньжат.

– Должен быть лучший выход.

– Я не могу остаться здесь на ночь, – вмешивается в их спор Доррин.

– Почему? Ты не можешь то, не можешь это, а можешь только смотреть невесть куда и придумывать свои дурацкие машины!

– Слишком много хаоса, – говорит Доррин и ежится, снова ощущая ползущие отовсюду нити белизны.

– Доррин, но ведь это чистый, ухоженный город, – говорит Кадара, указывая на выстриженный газон. – Почему бы и не провести здесь некоторое время?

– Ну и оставайтесь, а я не могу. Давайте назначим место встречи.

– Доррин, глупее этого...

– Кадара! – обрывает ее Брид и обращается к Доррину: – Можешь ты объяснить, что тебя здесь не устраивает, помимо хаоса?

– Здесь повсюду что-то... вроде невидимых медуз со жгучими щупальцами. У меня слезятся глаза, а порой просто нечем дышать, – Доррин смотрит на мостовую, потом поднимает глаза на приземистые дубки с бледной корой. – Деревья здесь, и те какие-то... неправильные.

– Ты должен уехать немедленно или мы сначала потолкуем с каким-нибудь торговцем?

– Надолго мне здесь лучше не задерживаться.

– Замечательный парень! Теперь к его дурацким машинам добавились немыслимые медузы и неправильные деревья.

Доррин и Брид оборачиваются к Кадаре.

– Вообще-то, Кадара, я вполне доверяю его чувствам. Ты уж как хочешь, а я предпочел бы отправиться в путь вместе с Доррином.

– Прости, – бормочет Кадара, уставясь в гриву своей лошади. – Просто во все это трудно поверить.

Доррин, несмотря на резь в глазах, ухмыляется:

– Я бы сам не поверил, не будь мне так больно.

– Так дело всего-то навсего в хаосе? – уточняет Брид.

– «Всего-то навсего»? – кисло переспрашивает Доррин.

– Уел ты меня, Доррин! – смеется Брид.

– Все вы, мужчины... заодно, – ворчит Кадара.

– Но так ли, этак ли, а торговцев поискать надобно, – говорит Брид. – Как думаешь, можно найти кого-нибудь близ центральной площади?

Доррин кивает. Площадь ничуть не хуже всех прочих мест, а следовать сквозь сплетения хаоса за Бридом куда легче, чем в одиночку.

Еще одна повозка, поскрипывая, проезжает мимо в направлении Монтгрена.

– А почему бы не спросить у кого-нибудь, где тут рынок? – ворчит Кадара. – Вы, мужчины, вечно корчите из себя всезнаек и стыдитесь задать простой вопрос.

– Вот ты и спроси, – отзывается, покраснев, Брид.

– С удовольствием.

Фыркнув, Кадара опережает своих спутников и подъезжает к людям, разгружающим подводу перед каким-то зданием.

– Уважаемые, не могли бы вы сказать мне, где тут останавливаются торговцы?

Пузатый малый с шевелящимся на ветру пушком светлых волос поднимает глаза лишь после того, как сгрузил на тачку мешок муки.

– Вольные торговцы или лицензированные?

– Не знаю. Те, которые в городе.

– Значит, лицензированные. Езжай к торговой площади.

– Это та площадь, что впереди?

– Нет, та – чародейская.

Второй возчик, даже не взглянув на всадников, сплевывает на обочину и берется за очередной мешок.

– А где торговая?

– Езжай по улице мимо Белой башни, а как дорога раздвоится, сверни направо. Потом сама увидишь.

И он принимает на брюхо следующий мешок.

Направляясь к центральной площади, спутники встречаются с отрядом одетых в белое воинов. Все как один устремляют на проезжающих холодные взоры, и Доррин вынуждает себя выдержать взгляд окутанного хаосом предводителя, силясь произвести впечатление обычного любопытствующего путника. Всадники – и Белые стражи, и троица с Отшельничьего – разъезжаются в полном молчании.

Чем ближе к площади Белых чародеев, тем сильнее становится ощущение хаоса. Деревьев здесь уже нет. Всю зелень составляют низкие кусты да трава.

Неожиданно на узкой боковой аллее появляется тачка, которую толкает прикованный к ней человек, одетый в рубище. За тележкой следуют еще один малый в лохмотьях и женщина в белом, окутанная аурой хаоса, а позади них – двое Белых стражей.

Поравнявшись с кучей мусора, женщина делает жест, и с ее руки с шипением срывается огненная струя. Как только оставшийся от сора белесый пепел оседает на камни, человек в лохмотьях сметает его в совок и высыпает в тачку.

Мусорщики следуют дальше.

Теперь ясно, отчего улицы Фэрхэвена столь чисты, а вот метод очистки объясняет неприязнь Доррина к Белому Городу. За годы каждодневной уборки мусора с помощью энергии хаоса Фэрхэвен, безусловно, пропитался мельчайшей белой пылью, сохранившей печать хаоса.

– Похоже, тут растрачивают магию попусту, – тихонько бормочет Брид.

– А по-моему, это наказание для чародеев, – отзывается Кадара. – Причем наказали, кто бы сомневался, женщину.

– А нам никак не объехать эту площадь? – жалобно спрашивает Доррин, когда тележка уже скрывается из виду.

– Мне бы хотелось на нее посмотреть, – говорит Кадара.

– Я встречу вас на дальней стороне.

– А ни на что не нарвешься? – спрашивает Брид.

– Да по мне что угодно лучше, чем это... – Доррин машет рукой в сторону Белой Башни, источающей хаотическую энергию, но все же ухитряется выдавить улыбку, уловив тончайшие черные линии, скрепляющие блоки из белого гранита. Даже здесь, в цитадели Мастеров хаоса, не обойтись без некоторых элементов гармонии.

– Но все-таки, а вдруг что-нибудь?

– Я постараюсь ни во что не вляпаться, – обещает Доррин, поглаживая кобылу по шее. – Ничего со мной не случится. Надеюсь, – добавляет он уже про себя, когда Брид направляет своего гнедого ближе к Кадаре.

Чувствуя на спине взгляд Брида, он сворачивает в боковой проулок, стараясь не наехать на кого-нибудь из жмущихся к стенам пешеходов, из-под ног которых поднимается тончайшая белая пыль. Ни один из них не поднимает на него глаз.

Поворачивая в нужном, как ему кажется, направлении, он едва не сталкивается с тележкой торговца, а потом минует лоточников, торгующих рыбой, мясом и выпечкой. И снова ни один из них не поднимает глаз на одинокого всадника. К тому времени, когда, обогнув площадь, он возвращается на аллею, Брид и Кадара уже там.

– Нам пришлось тебя ждать.

– Так ведь вы ехали прямым путем. Видели что-нибудь интересное?

– На площади почти пусто, – отвечает Брид. – Может быть, люди боятся магов?

– Зачем бояться тех, кто содержит город в чистоте и пресекает преступления? – пожимает плечами Кадара, трогая лошадь с места.

– Возможно, такая концентрация хаоса сама по себе вызывает у людей беспокойство, – бормочет под нос Доррин, пристраиваясь позади Кадары.

На торговой площади толпится десятка два народу, ворота окаймляющих ее каменных зданий пропускают повозки. На фасаде одного из таких строений, сложенного, как и почти все прочие, из белого гранита, красуется вывеска с выведенными храмовым начертанием словами: «Купец Герриш» и нарисованными темно-зеленой краской подводой и лошадью.

Краска не облупилась, и линии достаточно четкие, но, на взгляд Доррина, рисунок грубоват.

– Ну что, сунемся туда? – спрашивает Брид, соскальзывая с седла с завидной для Доррина легкостью.

– Надо же с чего-то начать, – отзывается Кадара, так же легко спрыгивая со своей кобылы.

Пока Доррин привязывает Меривен к коновязи, его спутники уже успевают стряхнуть с одежды висящую в здешнем воздухе мельчайшую пыль. Доррин следует их примеру. Свой посох оставляет притороченным к седлу. Глупо тащить в лавку четырехфутовую орясину.

Сквозь полуоткрытую дверь они входят в маленькую комнату, где стоящий у стола грузный загорелый мужчина внимательно рассматривает развернутую и придавленную по краям камнями с кулак величиной карту. Справа находится заставленный бочонками проход, за которым видна конюшня.

– Ты, Гирл? – рассеянно спрашивает он вошедшего и лишь потом поднимает глаза. – Э, да ты не Гирл! Чего тебе надо?

– Ежели ты Герриш, – говорит Брид с открытой улыбкой, – то хочу спросить: не нужны ли тебе охранники?

– Ну... – качает головой купец. – Ты-то, конечно, парень крепкий. Но какой прок от твоих спутников?

– Не скажи, почтеннейший. Думаю, Кадара владеет мечом лучше любого из твоих людей.

Кадара смотрит купчине прямо в глаза и тот, не выдержав первым, переводит взгляд на Доррина. Рыжеволосый паренек скучно пялится на стену.

– Охранники? – повторяет купец. – Зачем мне охранники?

– Тогда прошу прощения, – пожимает плечами Брид.

– Тебя, парень, я бы, может быть, и взял. Грузчиком, за один медяк в день, – произносит толстяк. – А остальные мне не нужны.

– Чудно это слышать, – откликается Брид, глядя на него с высоты своего роста. – Мы столкнулсь с разбойниками чуть ли не на окраине Тирхэвена, а тебе не нужна охрана.

– Парень, мои повозки не раскатывают по захолустным проселкам. А главные тракты патрулируют Белые стражи.

– А что, дороги магов проходят повсюду? – осведомляется Доррин.

– Конечно, нет, – фыркает торговец. – Они соединяют главные города, но как раз там живет много народу. А чем больше народу, тем больше выручка.

– А разве такая выручка не привлекает разбойников? – не унимается Брид.

– Нет, если им дорога жизнь, – отмахивается торговец. – Ступайте себе дальше. Мне не нужны охранники, тем более чужаки и женщины. Вооруженная охрана вечно машет мечами, а кровопролитие не на пользу делу.

– Ладно, – говорит Брид, кивая и отступая назад. – Но ведь кто-то, наверное, разъезжает и по проселкам?

– Можешь поспрошать на улицах, приятель. Но люди с мозгами такой ерундой не занимаются.

– А как насчет вольных торговцев? Где их стоянки – за городом?

– Хоть за городом, хоть где угодно... Серьезным людям нет дела до всякого сброда, – бросает толстяк и демонстративно отворачивается к своим бочкам.

– Спасибо, почтенный купец, – произносит Брид с легким поклоном. Кадара отворачивается, держа руку на рукояти меча. Доррин, которому сначала хотелось попрощаться вежливо, чтобы этот человек почувствовал неловкость, в конце концов решает ограничиться кивком.

– Ну и куда теперь? – спрашивает Кадара, когда они выходят к коновязи.

Доррин озирает торговую площадь, окруженную белокаменными зданиями. Самый высокий из них – двухэтажный. Прямая как стрела аллея открывает вид на главную площадь, где находится окруженная очень ухоженным садом чародейская резиденция. Возле нее даже растет несколько больших белых дубов. А вот на торговой площади, как и по всему городу, растительность состоит, главным образом, из короткой жесткой травы да аккуратно подстриженных хвойных кустов с сине-зелеными иголками.

Юноша понимает, что здесь высаживаются растения, лучше всего способные противостоять хаосу, а настоящих цветов, надо думать, не сыщешь.

Двое мужчин и женщина в синих туниках, по виду торговцы, заходят в здание, откуда только что вышли спутники.

– Ну так что же все-таки? – повторяет свой вопрос Кадара. – Сунемся еще в один из этих домишек?

Доррин качает головой:

– Торговец не может платить всем и каждому, а здешние покупают лицензии у Белых магов. Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, от купца Аллигаша, – юноша указывает на вывеску напротив, – мы можем услышать лишь то же самое.

– Так что же нам, оставить попытки? – спрашивает Кадара, тиская пальцами рукоять меча.

– Нужно поискать нанимателя за городской чертой, – говорит Доррин.

– Но прежде, – отзывается Брид, с хмурой усмешкой глядя на висящее над крышами солнце, – нужно поискать место для ночлега. Вряд ли здесь разрешается спать прямо на улице.

– Наших денег надолго не хватит, – напоминает Кадара.

– Может, за городом и переночуем? – предлагает Доррин. Спутники оборачиваются к нему, и тут со стороны главной площади доносится перестук копыт.

Ругнувшись, Кадара кладет руку на седло, но попытки сесть на лошадь не делает.

По аллее на торговую площадь выезжают облаченные в белое стражи – мужчина и две суровые с виду женщины. Их клинки из белой бронзы окружает искрящаяся белизной и кровью аура хаоса.

– Так куда двинем? – спрашивает Брид, взявшись за поводья, но не отвязывая их.

– Из города, на запад, – предлагает Доррин.

– Эй, вы там! – окликает старший из стражей, мускулистый мужчина с сединой в волосах и крючковатым носом.

Брид поворачивается к нему, не выпуская поводьев.

– Чужестранцы?

– Да, мы не из Фэрхэвена, – учтиво отвечает молодой богатырь.

– Ручаюсь, это очередная шайка желторотых бродяг с Отшельничьего, – негромко произносит темноволосая женщина, восседающая на рослом мерине.

– Они представляют больший интерес, чем единобожцы, паломники из Кифриена, – добавляет третий страж, крепко сбитая блондинка.

За этими словами Доррин ощущает некоторую напряженность.

– Куда направляетесь? – спрашивает старший страж, слегка свесившись с седла.

– На запад. Через Рассветные Отроги и дальше, – без уверток отвечает Брид.

– Звучит правдоподобно, – воин слегка хмыкает, а потом, покосившись на каменный лабаз, пожимает плечами:

– Дерла, мне нужно заглянуть к Герришу. Последи за этими... путешественниками, – он привязывает коня рядом с мерином Брида и, стуча сапогами, уходит в лавку.

– Итак, что привело вас в Фэрхэвен? – спрашивает Дерла, расположив своего мерина так, что Доррин оказывается отрезанным от Брида и Кадары.

– Обычное дело, – отвечает Брид. – Нас послали повидать Кандар и мир.

На столь близком расстоянии Доррин отчетливо ощущает, что напряженность женщины порождена болью. Он ежится, гадая, как ему поступить. Она ведь Белый страж и прислужница хаоса.

– Что скажешь? – Дерла смотрит на свою темноволосую соратницу.

– По мнению Зерлат, этот здоровенный – прирожденный боец. А рыжий – маг, однако далеко не Креслин. Он едва способен касаться ветров, но целитель неплохой.

У Доррина перехватывает дыхание: теперь ясно, что встреча на площади – вовсе не простая случайность. Он протискивается бочком к Дерле и касается ее ноги. Как бы то ни было, юноша чувствует себя обязанным облегчить ее боль. Несмотря на бьющееся вокруг воительницы невидимое белое пламя, внутри сохраняются элементы гармонии, которые он и укрепляет. Правда, это соприкосновение повергает его в дрожь. Отшатнувшись, юноша с трудом переводит дух.

Кадара быстро успевает закрыть разинутый было рот... но не настолько быстро, чтобы он не успел уловить ее неодобрение.

– Тебе не следовало этого делать, – бросает страж. Повисает молчание.

– Видишь ли, малый, – снова заговаривает Дерла, подавая мерина назад, – мне осточертело проливать кровь по всему континенту ради того, чтобы какой-нибудь придурок смог обзавестись ребенком и потешить тем свое дурацкое самолюбие.

– Прости, – говорит Доррин.

– Не извиняйся. Ты мужчина, а с мужчины что взять? Не твоя вина, что вы все малость обижены по части мозгов.

Женщина смеется и поворачивается к своей соратнице.

– Что будем с ними делать?

Темноволосая качает головой:

– Совет не любит островитян, а Джеслек утверждает, будто Отшельничий похищает наши дожди, а стало быть, и урожаи на протяжении столетий.

– А приказы изменились?

Обе усмехаются.

– Молодой человек... Доррин или как там тебя... На твоем месте я убралась бы из Фэрхэвена быстро и без шума. И прихватила с собой приятелей.

Брид с Кадарой переводят взгляды со стражей на Доррина, после чего здоровяк вскакивает в седло. А вот Кадара продолжает меряться взглядами с темноволосой.

– Ты слышала, что я сказала, мастерица клинка? Если хочешь и впредь размахивать своей игрушкой, лучше тебе убраться отсюда, да не мешкая, – говорит блондинка и, обернувшись к темноволосой, добавляет: – Трудно поверить, что они ведут род от Креслина. Больно уж скучные...

Доррин улавливает исходящее от Кадары смешанное чувство недоумения, досады и гнева. Усевшись в седло, он поворачивается к стражам и учтиво им кланяется. Дерла краснеет, хотя выражение ее лица остается холодным, словно у мраморного изваяния.

Трое спутников трогают коней. Едут в молчании, пока площадь не остается позади.

Наконец, Кадара смотрит через плечо, а потом на Доррина:

– То, что они...

– Кадара... – тихо, но твердо обрывает ее Брид.

– Перестань меня кадарить!

Брид переглядывается с Доррином.

– И хватит переглядываться!

Оба молодых человека почти одновременно пожимают плечами.

Дорога ведет их на запад.

XIV

Направляясь по белокаменной дороге в сторону торгового лагеря, Кадара, Брид и Доррин проезжают мимо очередного отряда конных Белых стражей. Доррин нервно треплет холку Меривен, однако стражи, лишь окинув путников взглядом, сворачивают на узкую боковую дорогу.

За невысокими внешними воротами разделительные посадки исчезают, и теперь из-под копыт поднимаются облака тончайшей пыли.

Доррин чихает. Брид перешептывается с Кадарой, и хотя Доррин мог бы легко услышать их разговор, он этого не делает.

– Неужто ты ничего не можешь поделать? – не выдерживает Брид. – Ты же целитель!

– Ничего... ааапчхи! не получится. Эта пыль, она...

Брид переглядывается с Кадарой, а Доррин силится подавить очередной чих. Но тщетно. Бедняга продолжает чихать на протяжении нескольких кай, и к тому времени, когда они добираются до каменного столба-указателя, уже едва держится в седле. К счастью, от указателя они сворачивают на глинобитную дорогу. Ее покрывает бурая пыль. Она плотнее и липнет к конским ногам. На протяжении примерно кай дорога идет на подъем, а начиная от гребня холма выравнивается.

Примерно в полукай от гребня видна небольшая будка, а рядом площадка – высохшая глина, клочки жесткой травы, редкие корявые кусты да полдюжины палаток.

– Я бы не назвал это лагерем богатых купцов.

– Это уж точно.

– Повозки нет? – спрашивает сонный караульный, не удосужившись даже встать с табурета, приставленного к стене облупившейся белой будки.

– Мы не торговцы.

– Тогда езжайте мимо рогатки.

Страж закрывает глаза прежде, чем Брид успевает направить своего мерина в проем между кольями.

– Забора – и то нет.

– Колья вбиты в двух локтях один от другого. Между ними ни одна повозка не проедет, так что торговцы все равно вынуждены платить малому у рогатки.

Кольями огорожена торговая площадка, на которой располагалось лишь несколько неказистых палаток.

– Прекрасная была мысль податься в такое чудное местечко, – ворчит Кадара, косясь на Доррина. – Да здесь никто и одного-то охранника себе позволить не сможет, куда уж там двух, да еще целителя.

– Поехали в Джеллико!

Ноги Доррина затекли, но больше вроде бы не болят, во всяком случае – не так сильно.

– И приедем туда без гроша?

– А куда нам деваться? – говорит Брид. – В Фэрхэвене нас никто не наймет, а задерживаться – значит, платить за ночлег. К тому же стражи ясно дали понять, что нам лучше уносить ноги. Черных целителей здесь не любят.

– Прости.

– Не за что. Без тебя мы ни за что не обзавелись бы лошадьми, к тому же ты предупредил нас о разбойниках. Ну а здесь ты пришелся не ко двору... – Брид косится на Кадару.

– Прости, Доррин, – произносит девушка. – Просто... тащились мы сюда, тащились...

– Но я же этого не знал. Просто подумал... может, хотя бы здесь...

– Ну что ж, раз уж мы сюда попали, так стоит хотя бы попытаться, – говорит Брид, направляя мерина к побуревшей палатке, рядом с которой стоят повозка и две лошади.

Два человека наблюдают за подъезжающими. В руках одного из них заряженный арбалет.

– Кого ищете?

Брид останавливается.

– Мы слышали, что здесь есть торговцы, которым нужны помощники, – учтиво произносит он.

– Это не мы, парень! – малый с арбалетом ухмыляется, обнажая почерневшие зубы. – На кой нам молодые, голодные головорезы? Обратитесь к Дарниту – в той латаной палатке. А отсюда валите, – и чернозубый поднимает арбалет.

– Не думаю, что это разумно, – веско произносит Брид.

– Может быть, парень, и неразумно. Да только ни ты, ни твои приятели мне не нужны. Так что езжайте к кому другому.

Удостоверившись, что задира опустил арбалет, спутники направляют коней к палатке, состоящей чуть ли не из одних выцветших заплат. Перед ней, возле маленького костра, поворачивая что-то на вертеле, сидит человек в когда-то добротном, а ныне обтрепанном платье. Рядом привязана тощая кляча.

– Ты Дарнит?

– Может, и Дарнит. А тебе-то что за дело?

– Мы слышали, будто тебе требуются помощники для следующей поездки.

– Ха! Это уж как пить дать, только у меня с прошлой и медяка не осталось. Последний ушел на эту, – он указывает на вертел, – костлявую птицу. Говорят, будто сутианцы готовы взять торговца в посредники на Норландском переезде. Попробую попытать счастья. С чародеями мне не тягаться и за их лицензию платить нечем.

– А не знаешь, кто тут мог бы нанять помощников? – тихонько спрашивает Доррин.

– Попробуйте поговорить с Лидрал. Вон та палатка с голубым флажком, – бородатый малый указывает пальцем в сторону маленькой палатки на склоне холма и сплевывает в грязь рядом с костром.

– Спасибо.

– Не благодари, а лучше дай спокойно поесть. Последнее время мне нечасто случается этак попировать, – он снимает с вертела прокопченную птицу и обламывает масляными пальцами ножку.

Локтях в ста к западу видна аккуратно натянутая палатка с обвисшим на безветрии голубым вымпелом. Ко вбитым в глину железным кольям привязаны лошадь и мул. К такому же колу по другую сторону цепью прикована повозка. У костра сидит человек в одежде из выцветшей голубой кожи и широкополой голубой шляпе. При приближении всадников человек встает, и становится ясно, что это женщина, ростом примерно с Кадару.

– Ты Лидрал? – с ходу спрашивает Брид.

– Да, – у нее низкий приятный голос и легкая улыбка.

– Дарнит – вон там его палатка – сказал, что тебе, может быть, требуются помощники.

– Нам всем требуются помощники, – отзывается женщина с мягким смехом, – да только мне не по карману нанять трех охранников.

– Они охранники, – говорит Доррин. – Я ученик целителя.

– Оно и по посоху видно, – кивает Лидрал и указывает на подвешенный над костром чайник. – Вы проделали долгий путь, и вам всяко не помешает отдых. Ничего особенного предложить не могу, но охотно угощу соком или пряным чаем.

Брид и Кадара переглядываются, а Доррин спешивается.

– У меня ноги стерты, – признает он.

– Вы все с Отшельничьего? – интересуется Лидрал.

– Да, – коротко отвечает Доррин, не видя смысла вдаваться в подробности.

Кадара поднимает бровь. Брид озирается, ища, куда бы привязать лошадь.

– Привязывай туда, где прикована повозка, – предлагает Лидрал.

– Всех трех? – спрашивает Доррин.

– А что, места не хватит? – суховато отзывается Лидрал, и он краснеет.

– Почему железо? – спрашивает Брид, продевая узду в ушко толстого железного кола.

– Несколько вольных торговцев недавно лишились и лошадей, и повозок.

Лидрал наполняет чайник.

– Поэтому и привязи с железными нитями? – интересуется Доррин.

– Да тебе самому может потребоваться пара охранников, целитель, – тихонько смеется Лидрал.

К лицу Доррина приливает жар, однако голос звучит решительно:

– Будь ты Белой, я бы почувствовал это сразу. К тому же ни одна Белая не завела бы рядом столько железа.

– Справедливое утверждение. Погодите, сейчас кружки найду... – с этими словами Лидрал ныряет в палатку.

Пока Доррин, по примеру спутников, привязывает Меривен к железному колу, Кадара смотрит на него из-под насупленных бровей.

К тому времени, когда он заканчивает возиться с лошадью, купчиха уже раздает кружки.

– Кому чай, кому сок?

– Мне чаю, – Кадара берет тяжелую коричневую кружку.

– Сок, – говорит Брид.

– Чай, – Доррину достается серая рифленая кружка с выщербинкой на ободке. Лидрал ловко засыпает в металлическое ситечко чайную стружку, опускает ситечко в закипевший чайник и снова ставит чайник на огонь.

– Особых удобств у меня, как видите, нет, – продолжает Лидрал, указывая на маленькую площадку перед палаткой, – так что устраивайтесь, кому как привычнее.

Сама она усаживается на маленький складной стульчик, а Брид с Кадарой – на землю, со скрещенными ногами. Доррин следует их примеру, но поскольку его ноги стерты, чувствует себя на твердой земле препаршиво.

Откуда-то сверху доносится голубиное курлыканье.

– Куда ты держишь путь? – спрашивает Брид.

– Возможно, это хотели бы узнать многие, странник, – с оттенком лукавства отвечает Лидрал.

– Странник?

– Это вежливое обозначение таких как вы, выходцев с Отшельничьего.

– А невежливое?

– Не будем в это вдаваться.

– Ты не похожа на других торговцев, – замечает Доррин.

– Оно и не диво. Я одна из немногих, кто разъезжает по северному треугольнику. В Фэрхэвене мне и бывать-то не случается, только в Вергрене. На сей раз Фрейдр уговорил меня заехать сюда и посмотреть что к чему, но, – тут она хмурится, – я только зря потеряла время. Завтра я уезжаю.

– Ты проделала весь путь в одиночку?

Лидрал пожимает плечами:

– Разбойникам морозы не по нутру, к тому же краски и пряности нелегко сбыть с рук, если у тебя нет контрактов. Да и вообще... – она бросает выразительный взгляд на висящие входа в палатку лук и колчан.

– О! – восклицает Доррин, заметив короткий меч, который мог бы составить пару клинку Кадары. – Тебя обучали биться в манере Западного Оплота?

– Тебе определенно нужен охранник, целитель, – смеется женщина.

Кадара качает головой. Доррин опять густо краснеет.

– Ну а как насчет тебя? – не отстает Брид. Он все же надеется получить работу.

Купчиха пожимает плечами.

– Пока я справлялась так. Прибыль не окупает наем охраны. Когда-то было иначе, но теперь порядки устанавливают чародеи.

– Они контролируют главные дороги? – спрашивает Брид. И как только этакий здоровяк может так долго не менять позы, не испытывая неудобств!

В ответ Лидрал лишь кивает, после чего встает и тянется к чайнику.

– Пожалуй, чай уже заварился. Сперва ты, целитель.

Доррин подставляет свою кружку.

Налив чаю Доррину и Кадаре, Лидрал приносит из палатки фляжку с соком для Брида.

– Спасибо, – говорит Доррин, глядя прямо в светло-карие глаза.

От других палаток доносятся отдаленные голоса, да еще воркует невидимый голубь.

– А что это за маршрут – «северный треугольник»? – Кадара отбрасывает со лба рыжую прядь и отпивает из кружки.

– Обычно углами треугольника являются Спидлар, Вергрен и Тирхэвен. Из Вергрена я еду в Райтел, оттуда старым северным трактом через Аксальт в Клет. Потом спускаюсь на барже в Спидлар. Дастрал обязан обеспечить мне проезд в Тирхэвен. Там я беру краски и пряности, с которыми плыву по реке назад в Джеллико. Это снова через Райтел; я останавливаюсь там дважды, но обе остановки короткие. Примерно восьмидневка уходит у меня на приведение в порядок старого склада – Фрейдр вечно недоглядит, – а потом все начинается заново.

– А зачем ты приехала сюда?

Лидрал качает головой:

– Можешь назвать это паломничеством в Фэрхэвен. Конечно, пряности много места не занимают и сбыть их здесь худо-бедно можно. Но мне, по правде, не нравится ездить дальше Вергрена.

Доррин ухмыляется.

– Что тут смешного? – спрашивает Кадара.

– Ничего, просто я мог бы сообразить раньше...

Все взоры обращены к нему.

Юноша смущенно пожимает плечами.

– Хаос суров ко всем проявлениям жизни, а еду дают растения или животные. Из этого следует, что им должны требоваться пряности, и Белые торговцы тут не годятся.

– Ну, если ты так думаешь...

– Он прав, – говорит Лидрал. – Так оно и есть, только вот можешь ли ты растолковать, почему?

– Ну... – бормочет Доррин. – Одно вытекает из другого. Я хочу сказать... Хаос – это разрушительное начало. Он все разлагает, особенно живое. Пряности помогают сохранить пищу, но сами они деликатны...

– Лидрал, – мягким и глубоким голосом произносит Брид, – что ты посоветуешь нам?

– Никто из здешних вас не наймет, это точно. Вот западнее, в Дью или других городах Спидлара надежда есть. А то в южном Кифриене или Южном Оплоте – там не так чувствуется влияние чародеев.

– Далековато он, этот Южный Оплот, – с досадой произносит Кадара.

– А ты, значит, не можешь позволить себе помощников? – говорит Брид.

– То есть пару охранников и целителя? Короче говоря, не могу ли я нанять всех троих? Ну, это вряд ли.

– Но ты ведь не против нашей компании, – встревает Доррин. – За самое пустяшное жалование... хотя бы.

Брид и Кадара смотрят на него.

– Я имел в виду, – поясняет юноша, – что коли искать оплачиваемую работу надобно в Спидларе, до которого еще требуется добраться, то почему бы нам не проделать этот путь с наименьшими затратами?

– Ну, серебреник-другой вдобавок к кормежке я, пожалуй, могу себе позволить, – говорит Лидрал.

– Так ты доверяешь нам? – задумчиво спрашивает Брид.

– Я доверяю целителю.

Кадара вновь переглядывается с Бридом. Лидрал с ухмылкой смотрит на Доррина, а тот – на огонь костра.

XXV

– В Фэрхэвене видели странную компанию – два бойца и юный целитель, – решается заговорить ученица.

– Это похоже на Сарроннин, – отмахивается маг с глазами, словно два маленьких солнца.

– Но по мнению Зерлат, целитель вдобавок способен чувствовать ветра.

– Вот как? И где же эта троица?

Ученица пожимает плечами:

– Согласно действующим приказам....

– К черту действующие приказы! Кто-нибудь знает, куда они направляются?

Ученица осторожно переводит дух, видя, как глаза Джеслека приобретают отсутствующее выражение, означающее, что его чувства находятся сейчас в каком-то другом месте.

– Они направились к Рассветным Отрогам.

– Как они выглядели?

Молодая женщина, не обращая внимания на выражение лица своего наставника, поджимает губы.

– Целитель – худощавый юноша с рыжими курчавыми волосами. С ним девушка, вооруженная двумя мечами и молодой, но рослый и крепкий мужчина.

– И никто не счел странным, что двое бойцов охраняют какого-то мальчишку-целителя? – глаза Джеслека снова вернулись к жизни. – Кто знает, что представляет собой этот целитель? И он появляется как раз в тот момент, когда мы начинаем затягивать петлю вокруг Отшельничьего! Здесь вообще кто-нибудь о чем-нибудь думает?

Он выходит из комнаты, и его шаги эхом отдаются на ступенях башни.

– Ты еще не Высший Маг, – сердито бормочет себе под нос ученица, а потом, вздохнув, продолжает протирать лежащее на столе зеркало.

XXVI

Доррин взмахивает поводьями, побуждая Меривен не отставать от повозки.

– А почему все Черные так настроены против Фэрхэвена? – спрашивает Лидрал.

– А как может быть иначе после всех доставленных Белыми неприятностей? – отвечает вопросом на вопрос Доррин. – И кроме того, для человека, связанного с гармонией, иметь дело с хаосом... мучительно.

– Сдается мне, Отшельничий весьма произвольно определяет хаос, – замечает Лидрал.

Доррин издает хриплый смешок:

– Похоже на то. Они там все так озабочены поддержанием гармонии в понимании Черных, что склонны любое изменение считать хаосом, – он отгоняет москита. – Даже гармонии свойственны перемены, но они этого не замечают.

– А как вообще определяется, что есть Черное, а что Белое?

– Ну это вдалбливается с первых же уроков, в самом начале обучения.

– А кто дает эти уроки?

– Один из Черных магов.

– А они все учат одинаково? Что будет, если один из этих магов, скажем, помрет?

– Его ученики да и другие маги знают то же самое, что и он.

– Люди запоминают то, что хотят запомнить, – хмуро кивает Лидрал. – Занявшись торговлей, я это живо усвоила. Но ты ведь умеешь читать, писать, а?

– Конечно, – вздыхает Доррин. – Я прочел чуть ли не всю отцовскую библиотеку. На Отшельничьем много книг. Во всяком случае, у моего отца.

– Выходит, вся магия, и Черная и Белая, записана?

– Белая – нет. Да и из Черной... Вообще-то из книг нельзя понять, ПОЧЕМУ то-то происходит так-то или КАК совершить то-то и то-то. Там описываются основные принципы и условия... – Доррин качает головой. – Но почему это тебя интересует?

– Интересует – и все, целитель. Я занимаюсь торговлей. Чем больше узнаю, тем дольше проживу.

Доррин бросает взгляд на гладкий лоб под широкополой шляпой, потом смотрит на едущих впереди Кадару и Брида.

– Почему ты скрываешь...

– Потому что. Я предпочла бы оставить все как есть. Твои друзья знают?

– Не думаю. Хотя с уверенностью сказать не могу – вряд ли они тут же начали бы болтать.

– Давай, я останусь для всех вас просто торговкой. Годится?

– Как тебе угодно, – отвечает Доррин, размышляя о том, каково быть женщиной в Кандаре. Ограничивает ли принадлежность к женскому полу права и возможности? Конечно, магистра Лортрен рассказывала о том, как Белые низвергли Западный Оплот как раз из-за господства в нем женщин, но зачем вообще одному полу господствовать над другим? Совершенно очевидно, что люди сражались из-за своих убеждений и верований, но зачем они это делали? Борьба никогда не меняла ничьих убеждений: победить или даже убить противника – не значит его переубедить.

Юноша окидывает взглядом холмы, отделяющие их от Вивета, захолустного городишки, который они проехали несколько дней назад. Небо над головой ясное, однако Доррину кажется, будто на солнце наползло облачко. А подняв глаза, он видит черную кружащую птицу.

Брид и Кадара тоже замечают ее – едущая впереди Кадара указывает рукой на небо. Доррин тянется к ним чувствами, чтобы услышать их разговор.

– Этот стервятник не иначе как чародейский соглядатай, – произносит Брид, касаясь рукояти своего тяжелого клинка.

– Просто замечательно, – ворчит Кадара. – Только этого нам и не хватало!

– С чего ты взяла, будто он высматривает нас? Кому какое дело до мальчишки-целителя да пары бойцов?

– Понятия не имею. Но все сводится к Доррину. Как всегда.

Доррин наблюдает за медленным приближением птицы, описывающей широкие круги.

Меривен нервно ржет.

Отстегнув лук, Лидрал тянется к колчану.

– Что ты собираешься делать?

– Подстрелить стервятника.

– Но...

– Проклятые чародеи сообщают своим купцам о маршрутах и перемещениях вольных торговцев. При этом они не любят сознаваться в том, что используют птиц.

С этими словами Лидрал останавливает повозку и накладывает стрелу.

Чувства Доррина тянутся к небу и сталкиваются с белизной, окутывающей птицу.

– Не-е-ет! – кричит юноша, но поздно: стрела уже сорвалась с тетивы.

Кадара и Брид оборачиваются – их движения кажутся замедленными. У Лидрал отвисает челюсть. Крылья птицы застывают на взмахе.

В небе видны похожие на солнца глаза, устремленные на путников.

Белый туман, который Доррин не видит обычным зрением, но слишком хорошо ощущает, окутывает его, пронизывая насквозь, проникая в сознание, стремясь подавить волю.

«Я – ЭТО Я... – мысленно твердит юноша. – Я... Я!»

Неистовая белая буря разрывает мысли Доррина в клочья и разбрасывает в стороны, заставляя его провалиться в ничто.

Доррин приходит в себя, услышав ржание Меривен.

Он пытается заговорить, но язык не ворочается, голова раскалывается. Оказывается, он упал на шею кобылы и лежит, вцепившись в ее гриву. Чувствуя себя насекомым, чудом не прихлопнутым гигантской мухобойкой, юноша с опаской выпускает гриву, медленно выпрямляется и щурится на солнце. Уже за полдень. Он озирается в поисках своих спутников.

Повозка и вьючная лошадь стоят локтях в ста вверх по дороге. На козлах лежит темная фигура. В нескольких сотнях локтей ниже по пыльной дороге стоит, держа в поводу двух лошадей, Брид. Кадара перевесилась через низкую придорожную ограду: ее рвет.

Доррин машет Бриду. К тому времени, когда юноша подъезжает к повозке и спешивается, Лидрал еще неподвижна. Пробежав пальцами по лбу женщины, он убеждается в том, что она жива и скоро придет в себя. Отдав ей большую часть той немногой энергии, какая у него еще оставалась, Доррин достает флягу и смачивает ей губы.

– Такого со мной еще не бывало, – бормочет она, с трудом поднимаясь.

– Так ведь у тебя не бывало и спутников с Отшельничьего, – отзывается Доррин, протягивая ей флягу.

– Надо ехать дальше, – говорит женщина, сделав большой глоток и вернув флягу. – Я не хочу, чтобы ночь застала меня в дороге, хотя с чародеями сейчас и мир.

– Если это мир, мне не хотелось бы увидеть войну.

Доррин пристраивает флягу на место и взбирается на лошадь.

Лидрал возвращает на место лук и колчан, проверяет упряжь и садится на козлы.

– Поехали.

– Это твоих рук дело? – спрашивает Брид, подъезжая к Доррину.

Кадара, все еще бледная, следует за ним.

– Нет.

– Тогда почему...

– Не знаю. Это был Белый маг, и он нас видел. Возможно, ему захотелось показать, насколько он силен.

Хлопнув себе по шее, Доррин убивает москита и утирает с руки кровь.

– Предостережение? – размышляет вслух Брид. – Может, оно и так. Но почему нам?

Все переглядываются.

– Хватит лясы точить! – отрезает Лидрал. – Поехали!

XXVII

– Что они собой представляли? – спрашивает Высший Маг. – Ты очень быстро вернулся.

Джеслек пожимает плечами:

– Юнцы с Отшельничьего, как и докладывали стражи. Однако все нуждается в проверке. В конце концов некоторые из пророчеств Книги сбылись.

– А я думал, ты выше суеверий Предания.

– Чтобы отвергнуть что-то, нужно сначала с этим познакомиться.

– Ну-ну, отговорка как раз для тебя.

– Так ты собираешься отказаться от амулета? – с нарочитой беспечностью спрашивает Джеслек. – Ты обещал, а я кое-что продемонстрировал...

– Я припоминаю и кое-что насчет завершения работы.

– Как тебе будет угодно. Просто такую работу не завершишь за одну ночь, да и в Книге не говорится, что это произойдет вдруг.

– Приятно видеть, что ты культивируешь терпение, – улыбается Стирол. – А как насчет юнцов? Ты испепелишь их или погребешь под расплавленным камнем?

– Нет. По мне, будет лучше, если они разнесут весть. Какую угрозу для меня могут представлять два бойца и юнец, едва заслуживающий имени целителя? Я предпочитаю поберечь силы для более важных дел.

– Вроде подъема последней гряды между Кифриеном и Галлосом?

– Это тоже. Несколько холмов я уже поднял, но сторона, обращенная к Галлосу остается слишком открытой.

– Уверен, стражи твою заботу оценят.

– И кроме того, нам придется подумать о блокаде Отшельничьего.

– Ах, да. Следующий шаг в твоей повестке дня.

– Припоминаю, ты и сам говорил, что нам нужно что-нибудь предпринять, – Джеслек вежливо улыбается.

– А я и предпринял, правда, предложил нечто не столь прямолинейное. Хотя, признаю, в прямоте есть... своя правда.

XXVIII

– Ну и стены, – говорит Брид, глядя на сооружение из массивных гранитных плит, вздымающееся на семьдесят локтей над речной долиной, где расположен город Джеллико. Гранит розовато-серый, так что стены светлее, чем затянувшие небо облака.

– Зачем они вообще нужны?

– Один из первых виконтов возвел их, чтобы отгородиться от Фэрхэвена, – суховато отвечает Лидрал.

– Вот оно что!

– Заметьте, стены совершенно гладкие.

Мощеная дорога, расширяясь, переходит на дамбу, ведущую к мосту. Даже с моста видно, что массивные распахнутые ворота за ним окованы железом. Караул у ворот несет отряд из шести человек в серо-коричневом и один Белый страж.

– Имя, род занятий, цель прибытия в Джеллико? – с равнодушной вежливостью осведомляется Белый страж.

– Лидрал, занимаюсь торговлей. Мой склад здесь, в Джеллико, на Торговой улице близ главной площади. Возвращаюсь из деловой поездки.

С парапета над воротами, положив свой арбалет на гранит, за разговором следит стрелок.

– Это твои люди? – спрашивает страж.

– Да. Охрана – моя. Целитель путешествует с нами для безопасности.

Белый страж тыкает в несколько мешков, постукивает по кувшину, хмурится и, наконец, кивает. Щелкнув вожжами, Лидрал направляет повозку под арку и въезжает в город. По обе стороны видны двухэтажные дома с узкими фасадами, крутыми черепичными крышами и массивными, окованными железом дверями.

– Ну вот и приехали, – говорит, наконец, купчиха, указывая на трехэтажное каменное строение с фасадом втрое шире, чем у большинства городских домов и заметно выше, чем примыкающие к нему со стороны площади дом бочара и обращенный к городским воротам дом серебряных дел мастера.

На фасаде имеются три двери – двустворчатая, обитая железом и обычная дубовая, с деревянным, выкрашенным зеленой краской козырьком.

Брид спешивается первым.

– Открыть? – спрашивает он, указывая на обитую железом дверь.

– Открой да открытой и оставь. Фрейдр в жизни не проветрит лабаз.

Лидрал направляет повозку внутрь, где над глинобитным полом витает легкий аромат специй.

– Разгружай, а если приберешь в конюшне, то можешь занять на ночь каморку конюха. Конюха-то у меня нет, Фрейдр не нанимает. Говорит, что коли лошадьми пользуюсь только я, то это мое дело.

– А помыться у тебя можно? – спрашивает Доррин.

– Ступай в умывальню и мойся сколько угодно, пока воду качаешь. Только потом прибраться за собой не забудь, – говорит Лидрал, завязывая последний ремень упряжи и ведя лошадь ко второму стойлу. – Вы трое можете воспользоваться тремя последними стойлами, в том конце. Правда, полагаю, что они нуждаются в некоторой чистке. Но это после того, как вы поможете мне с разгрузкой.

– А Фрейдр... – начинает Кадара.

– Это мой брат. Он и Мидала живут на третьем этаже, а мои комнаты – когда я бываю в Джеллико – на втором. Фрейдр управляет моим имуществом и ведет мои дела в Джеллико.

– Что куда нести? – спрашивает Брид.

– В пурпурных кувшинах порошок глазури. Их надо отнести наверх и поместить в ларь, помеченный таким же знаком, как и кувшины, – изображением горшочка.

– А что такое цирановое масло? – интересуется Доррин.

– О, с этим будь поосторожнее. Это очень редкое масло, а место для него на втором этаже. Там есть ларь, помеченный зеленым листом.

– Интересно, насколько оно редкое? – размышляет вслух Кадара, вскидывая на спину увесистый мешок.

– Настолько, что одна бутыль стоит полтора золотника. А в твоем мешке сладкая свекла. Положи ее вон в тот ларь.

– Что еще? – спрашивает Брид, успевший отнести свой груз и вернуться.

Доррин поднимается по лестнице медленно и осторожно, потому как лишних восемнадцати золотников у него нет. А перетащив наверх помимо масла еще множество ящиков и тюков со всякой всячиной, он начинает понимать, отчего у Лидрал такие широкие плечи.

– Там умывальня, – указывает хозяйка на дверь в дальнем конце помещения. – Мне надо поговорить с Фрейдром, так что ужин у нас будет поздно. До той поры можешь прогуляться, целитель.

– Только после того, как умоюсь и приведу себя в порядок. Щетку бы еще раздобыть...

– Ох и привереда же ты, Доррин, – фыркает Кадара. – Попал в новый, незнакомый город, а думаешь только о щетке.

– Не только. Еще и о том, как от меня пахнет.

– В кладовой есть несколько щеток и скребниц. Бери любую, но лучше не самую новую, – говорит, задержавшись, Лидрал.

– Спасибо. И от меня, и от Меривен.

– Так значит, ты дал лошади имя?

Доррин краснеет.

Лидрал отступает за дверь, ведущую в жилые помещения.

– Давай я помоюсь первой, – предлагает Кадара. – Стирать я не буду, а ты в это время сможешь почистить свою Меривен.

– Хорошо.

Пока Кадара моется, Доррин успевает расседлать и почистить лошадь. Потом он качает воду, а когда успевает накачать две полные бадьи, появляется Брид. Он обнажен по пояс, в руках полотенце и бритва для отросшей щетины. А с ним и Кадара, переодевшаяся в серые штаны и тунику и повязавшая голову прекрасно оттеняющим ее волосы и глаза ярко-зеленым шарфом.

– Я, пожалуй, схожу на рынок, – говорит Кадара. Теперь, смыв с лица дорожную пыль, с загаром, почти скрывающим веснушки, она напоминает гравюру с изображением стража Западного Оплота – воительницы столь же грозной, сколь и прекрасной.

– А на рынок-то зачем? – спрашивает Брид с другого конца умывальни.

– Куплю кое-что.

– Что?

– Кое-что для женских надобностей.

Доррин стирает сначала дорожные брюки, а потом и тунику, Брид, умывшись и побрившись, уходит.

Выстирав всю грязную одежду, юноша развешивает ее сушиться в пустом стойле на веревке.

– Тебе не стоило так утруждаться, целитель, – с Лидрал – молодой мужчина немногим старше Доррина. У него темная бородка и холодные голубые глаза. – Это мой брат Фрейдр.

– Рад познакомиться. Меня зовут Доррин.

– А где твои спутники?

– Пошли на рыночную площадь. Я и сам хочу прогуляться, только вот закончу со стиркой.

– Ладно, а потом ждем тебя на ужин. У меня уже нашлись покупатели на серран, так что поездку можно считать удачной. Приходи.

Прихватив чистую одежду, Доррин тщательно моется, потом вытирает помещение и наконец одевается. Прихватив посох, он выходит на улицу.

Направляясь к рыночной площади, юноша отмечает немногочисленность прохожих – их слишком мало, даже если принять во внимание пасмурную и ветреную погоду.

Доррин минует несколько палаток оружейников, но торгуют они исключительно клинками Белых из белой бронзы. Железа нигде не видно – неужто город целиком во власти Белых магов?

– Доррин! – Брид машет ему рукой.

Помахав в ответ, юный целитель идет ему навстречу.

– Ты Кадару не видел?

– Да я только-только сюда пришел, – отвечает Доррин, остановившись и бросая взгляд на ближайший к нему прилавок.

– Семена! Лучшие семена пряных трав по эту сторону Сутии! – расхваливает свой товар человек, чьи светлые волосы имеют нездоровый желтый оттенок, а серая одежда как-то странно отсвечивает белизной. Мешочки с семенами выставлены на маленькой одноколке, какую могла бы прикатить и собака.

Заметив на кожаных кисетах пятна влаги, Доррин хмурится. Кожа вообще не лучшим образом сочетается с семенами, но если она была выдублена с помощью желудевых экстрактов или тому подобных веществ, а потом промокла, то ни горчак, ни звездочник уже не прорастут.

Он протягивает руку к ближайшему мешочку, но не касается кожи, а тянется чувствами к семенам. Так и есть – по большей части они мертвы. Доррин качает головой, его левая рука плотнее обхватывает посох.

– В чем дело? – спрашивает Брид.

– Семена. Почти все семена мертвы.

– Ты обманщик, приятель! – возмущается уличный торговец. – Лучше моих семян ни у кого не сыщешь!

Вежливо кивнув, Доррин отступает и направляется к повозке с жаровней, распространяющей аппетитный запах поджаривающейся птицы.

– А паренек-то в черном сказал, что семена у того малого мертвые, – бормочет немолодая женщина.

Доррин хмурится – вся его одежда из коричневой ткани. Темно-коричневой, но все же вовсе не черной.

– Это похоже на правду, – хмыкает в ответ седовласая особа в штопаной вязаной кофте. – Торгаш-то и сам какой-то скукоженный.

Женщины отходят от лотка, оставив торговца без покупателей.

– Обманщик! – орет тот, указывая на Доррина. – Вор! Вор!

Почти в то же мгновение перед Доррином возникают два Белых стража.

– В чем дело? – спрашивают они, направив на юношу белые клинки.

– Это Черный шарлатан, – брызжет слюной торговец. – Хулит мои семена и отбивает покупатели. Это воровство!

Зеваки благоразумно отступают подальше.

– Ты Черный целитель? – рявкает страж с квадратной физиономией.

– Вообще-то я странник...

– Это одно и то же. Как насчет того, что говорит лоточник?

– Насчет семян я говорил не всем, а своему другу, – отвечает Доррин, по-прежнему держа посох в левой руке. – Я не торговец и отбивать у него покупателей мне незачем.

– Те женщины уже были готовы раскошелиться! Если бы не этот...

– Что за женщины? – спрашивает другой страж, озирая быстро пустеющий участок рынка.

Лоточник тоже оглядывается, потом разводит руками:

– Он их напугал, и они ушли.

– Хм, похоже на правду... – стражи опускают белые клинки, и воин с квадратной физиономией поворачивается к Доррину:

– Вот что, парнишка, советую держать свои черные мысли при себе. Уяснил?

– Да, почтеннейший, – Доррин вежливо кивает.

– Так-то лучше, потому что мне здесь неприятности не нужны, – говорит страж и, повернувшись к Бриду, добавляет: – Это и к тебе относится. Будь поосторожнее со своей железной зубочисткой.

– Слушаюсь, почтеннейший, – кивает и Брид. Стражи поворачиваются и уходят в глубь площади.

– А ну давай, выкладывай денежки! – кричит Доррину торговец.

– Это за что? За твои ложные обвинения? – спрашивает Брид, глядя на него в упор. – Целитель не мог бы солгать даже ради спасения своей жизни. А вот про тебя, приятель, такого не скажешь.

– Черные ублюдки... смутьяны... – бормочет лоточник, ежась под взглядом здоровенного меченосца. – Все вы...

Брид ухмыляется. Они направляются к лоткам на дальней стороне площади. Однако когда при их приближении торговцы начинают сворачивать лотки, улыбка Брида линяет.

– Прости, – извиняется Доррин.

– Да ладно... – Брид машет рукой в сторону улицы. – Раз они так, мы можем и вернуться.

Уже направляясь к дому Лидрал, Доррин чувствует на спине взгляды Белых стражей.

Открыв дверь конюшни, они видят Кадару, развешивающую выстиранную одежду.

– Не больно-то долго вы гуляли, – замечает девушка.

– У нас возникли кое-какие затруднения, – объясняет Брид.

– Это у меня возникли кое-какие затруднения, – поправляет Доррин. – Местный лоточник продавал мертвые семена. Я высказался на сей счет вслух, и меня услышали. Дошло до властей, ну и... короче, многие торговцы решили, что пора закрываться.

– Ох, Доррин... – Кадара гладит его по плечу.

Дверь из жилых помещений открывается, и Лидрал объявляет:

– Ну, коли все вернулись, можно и к столу.

Ее влажные и чистые каштановые волосы слегка прикрывают уши. На Лидрал – темно-синяя туника с высоким воротом.

Обстановку столовой составляют полированный, смазанный маслом и лишь слегка поцарапанный стол из красного дуба и шесть стульев с подлокотниками. Еще четыре стоят по углам. Во главе стола – Фрейдр, рядом худенькая светловолосая женщина.

– Доррин, Брид, Кадара, мне хотелось бы познакомить вас с Мидалой, – любезным тоном произносит Лидрал. – Мидала – Кадара с Бридом меченосцы, а Доррин – целитель.

Фрейдр улыбается и жестом указывает на стол. К обеду – мясо, политое бурым соусом, картофель и темная мягкая зелень.

– Пожалуйста, садитесь.

– А что это за зелень? – интересуется юноша.

– Читлач. Он малость горьковат, и к нему надо привыкнуть, но с тяжелыми блюдами, вроде как мясо с картофелем, очень хорошо.

– Как вас встретил Кандар? – спрашивает Мидала.

– Можно сказать, гостеприимно, – отвечает Брид, накладывая мясо себе на тарелку. – Правда, здесь холоднее, чем я думал, да и размеры... – он ухмыляется. – Особенно высота гор с непривычки удивляет.

– Ты еще не видел Закатных Отрогов, – Лидрал берет себе скромную порцию читлача.

– Почему Отшельничий до сих пор отправляет молодых людей в путешествие по Кандару? – спрашивает Мидала.

– Смысл тут в том, чтобы научить нас больше ценить гармонию и порядок, – решается ответить Доррин. – Причем в том понимании, какого добиваются от нас Мастера.

– Похоже, целитель, ты от этих Мастеров вовсе не в восторге, – замечает Фрейдр, наливая себе питья из кувшина. – Это темное пиво. А в белом кувшине – сок.

– Кажется, следовать и соответствовать всем правилам гармонии довольно трудно, особенно если ты молод, – говорит Доррин.

– А я слышала, что это довольно трудно в любом возрасте, – замечает Лидрал.

– Ну а что думаешь на сей счет ты? – Фрейдр поворачивается к Бриду.

– Я боец, а бойцу необходим некоторый опыт.

– И ты уверен, что никого из таких, как вы, не посылают сюда лазутчиками, выведывать да высматривать?

– Сомневаюсь, чтобы Отшельничий имел нужду в лазутчиках, – вмешивается Доррин. – Маги воздуха способны увидеть что угодно, касаясь ветров.

– Тут ты меня срезал, – смеется Фрейдр. Покраснев, Доррин прячется за кружку с соком.

– Думаю, – замечает Кадара, – насчет магов воздуха – это никакой не секрет. Это известно еще со времен Креслина.

Фрейдр кивает Кадаре с теплой улыбкой. Улыбается и Мидала.

– Я так понимаю, торговля у вас семейная традиция? – нарушает воцарившееся на миг молчание Брид.

– В последнее время этой традиции не так-то просто следовать, – отзывается Лидрал, подцепив с блюда ломтик мяса.

– Почему так?

– Политика, – поясняет Фрейдр. – Чтобы путешествовать по большим белым дорогам, необходима лицензия, а получить ее можно, лишь снискав расположение префекта, который смотрит в рот своему советнику, Белому магу. Раньше-то было достаточно уплатить налог...

– Что-то вроде проверки лояльности? – уточняет Брид.

– Вроде того. Похоже, в наше время всех и везде проверяют на лояльность, – говорит Фрейдр, глядя на Доррина. – Разве не так?

Доррин избегает ответа, делая большой глоток, и тут ему на глаза попадается маленькая запыленная гитара, висящая на стене. Фрейдр замечает его взгляд.

– Это наша семейная реликвия. Говорят, будто некогда на ней играл Креслин. Таково старое семейное предание, но кто в наши дни возьмется утверждать с уверенностью? Во всяком случае, – Фрейдр пожимает плечами и кивает в сторону гитары, – она знавала лучшие времена.

– Можно поинтересоваться, – с вежливой улыбкой обращается к Фрейдру Кадара, – чем именно ты занимаешься во время разъездов Лидрал?

– Занимаюсь складом, стараюсь продать то, что она привезла в Джеллико... Вот такими делами. Что проку от товаров, если они не продаются?

– Фрейдр – замечательный торговый посредник! – с гордостью добавляет Мидала.

– Могу себе представить, – говорит Кадара.

Доррин жует, жалея, что не находится на конюшне, а то и на площади.

– Скажи мне, – как ни в чем не бывало обращается Фрейдр к Бриду, – куда вы отправитесь из Джеллико?

– К Закатным Отрогам, – отвечает Брид, наполняя темным пивом сначала кружку Кадары, а потом и свою. Поставив кувшин, он схлебывает пену, а потом делает большой глоток.

– Через Пассеру и Фенард?

– Это по чародейскому тракту? – уточняет Кадара.

– В том направлении маги еще не довели тракт до конца. Вам придется ехать старой дорогой через Галлос.

Брид и Кадара переглядываются, стараясь не смотреть на Доррина.

– Я бы предпочел более северный маршрут, – высказывается наконец Брид.

– Возможно, это самый правильный выбор, – Фрейдр наклоняется к Кадаре. – Не будешь ли любезна передать пиво?

– Конечно, с удовольствием, – улыбается девушка. Доррин берет ломоть теплого хлеба и косится на листки читлача.

– Это не так уж плохо, Доррин, – смеется Лидрал.

– Попадались мне гнилые водоросли, которые пахли заманчивее, – бормочет юноша себе под нос.

– А вы там, на Отшельничьем, едите водоросли? – любопытствует Мидала.

– Бывает, – отвечает Доррин и ловит себя на том, что снова краснеет.

– Ну что ж, – объявляет наконец Фрейдр, поднимаясь из-за стола. – Наши гости с дороги, они устали, и мы не станем их задерживать.

Торопливо допив сок, Доррин встает вслед за остальными.

Покинув столовую, вся троица следует в направлении склада и комнатушки конюха. Лидрал провожает компанию до дверей, ведущих из жилых помещений в конюшню. Ее теплые пальцы касаются плеча Доррина, на миг сжимают его, но тут же отдергиваются.

– Не обращай на Фрейдра внимания, – говорит она. – Порой ему приходится нелегко.

– Это потому, что он потомственный торговец, а торговать не любит? Или потому, что хотел бы попасть в Совет, да никак не может?

– И потому и потому. Он любит управлять, а торговцам, особенно таким, как мы, путь к власти заказан.

– Понятно. Я думаю, мы отправимся поутру.

– Хорошо. Я тоже. Мы можем добраться до Клета вместе.

– А с чего ты взяла, что мы туда поедем?

– Так ведь у вас нет особого выбора, Доррин, – улыбается Лидрал. – Ехать на запад, в Галлос, твои друзья не хотят. Стало быть, у вас два пути: либо через холмы на юг к Хайдолару, либо на север к Райтелу, а потом на северо-запад до Клета. Если, конечно, вы не хотите вернуться в Тирхэвен. Или рвануть прямиком по бездорожью, – Лидрал отступает назад и, уже наполовину прикрыв дверь, заключает: – Так что мы вполне можем поехать вместе.

– Ну... не знаю.

– Ладно, до утра.

Покачав головой, Доррин направляется к тому стойлу, где он оставил свой спальный мешок. Ночь рядом с Бридом и Кадарой не сулит ему покоя – слишком уж многое он улавливает и слишком часто вспоминает, как целовался когда-то с ней в саду.

– У тебя обеспокоенный вид, – Кадара появляется из второго стойла, отряхивая с рук солому.

– Лидрал собралась ехать с нами в Райтел. Завтра с утра.

– Тебе это не нравится?

– Лидрал знала, а я нет.

– Прости, – тихонько произносит Кадара. – Мы думали, ты понимаешь. Фрейдр дал это понять довольно ясно, и после того случая на площади...

Доррин ждет.

– Мы решили, что оставаться в Кертисе или ехать прямиком туда, где орудуют Белые, было бы неразумно... А коли уж нам к Закатным Отрогам...

– То следует двинуться к Спидлару северным маршрутом, – заканчивает за нее Доррин.

– Да. Так оно и для тебя лучше. Но если хочешь, езжай другим путем.

– Я? Клинком я не владею, и с Белым чародеем мне не сладить. Может, Кадара, у меня и нет особого выбора, но я не круглый дурак.

Пройдя мимо нее, он заходит в стойло, садится на спальный мешок и начинает стягивать сапоги. Некоторое время девушка смотрит на него, но, не дождавшись ответного взгляда поворачивается и уходит.

XXIX

То вверх, то вниз тянется по невысоким холмам Кертиса проложенная параллельно реке Джелликкор дорога на Райтел. Скрип повозки и стук копыт почти теряются в посвисте осеннего ветра.

– Ты покинула бы дом так скоро, не отправься мы этим путем? – спрашивает Доррин, наклоняясь к повозке.

– Я потратила на Фэрхэвен слишком много времени, и не уверена, что это было разумно, – отвечает Лидрал.

– Тратить время или тратить время на Фэрхэвен?

– И то и другое. Фрейдр беспокоится насчет Белых магов, но ему слишком хорошо с Мидалой, чтобы он собрался посмотреть все собственными глазами. Кроме того, мне так или иначе нужно в Клет, забрать кое-что у Джардиша. Кое-что, поступившее из Дью.

Про Клет Доррин еще слышал, другое название ему незнакомо. Но спрашивает он вовсе не про Дью.

– Твой брат... не больно-то он похож на торговца.

– Торговца? – хмыкает Лидрал. – Довелось ему как-то раз съездить в Райтел, так он ухитрился потерять больше, чем если бы просто перевернул повозку и сбросил ее содержимое в Джелликкор.

– Выходит...

– Политика.

– О! – Доррин понимающе кивает. Белые на дух не переносят Предание и не любят, чтобы делами заправляли женщины. Немного подумав, он задает следующий вопрос:

– А кто такой Джардиш?

– Торговый посредник из Клета. Он не путешествует.

– А где находится Дью?

– Прямо у подножия Закатных Отрогов. Настолько далеко на северо-западе, насколько можно заехать, не поднимаясь в горы. Маленький порт, на зиму замерзает и ничего особенного там нет. Разве что древесина для Спидлара, но все прочее лучше в Аксальте или Слиго.

– Всякий раз, когда ты говоришь о Спидларе, – вступает в разговор Брид, – речь идет только о торговле. Там что, ничего другого не происходит?

– Спидлар – независимая торговая страна, и заправляет там всем Торговый Совет. Тамошним купцам, единственным в восточном Кандаре, удалось выпутаться из неразберихи, созданной Отшельничьим, и они стараются избегать столкновений.

– Только Совет? Ни герцога, ни какого-нибудь там виконта? – удивляется Брид.

– А как насчет магов? – распрямившись в седле, Доррин вращает посох, довольный тем, что освоил-таки это несложное упражнение.

– Осторожнее! – доносится из-за его спины голос Кадары.

– Прости, – он убирает посох в держатель. – Ты же сама говорила, что мне надо упражняться.

– А там что? – любопытствует Брид, указывая на серебристую нить, рассекающую буро-зеленую равнину.

– Это река Истал. Истал впадает в Джелликкор ниже Райтела, а Джелликкор впадает в Северное Море близ Тирхэвена. Правда, из этого не следует, что Джелликкор – великая река, а Тирхэвен такой уж значительный порт. Впрочем, по сравнению с Дью и он неплох.

Лидрал щелкает вожжами и направляет повозку по пологому спуску к городу, уже заметному в отдалении.

Доррин хлопает себя по шее. Москиты, похоже, находят его куда вкуснее всех прочих. Эти кровопийцы вьются над ним тучами.

– Целитель! Попробуй вот это. Размажь немножко по шее. Вдруг да поможет.

Взяв кожаный мешочек, Доррин выдавливает мазь на ладонь.

– Иногда от простых снадобий больше толку, чем от хитрой магии.

«С машинами дело обстоит так же», – думает Доррин.

XXX

Отклонившись в седле, чтобы не стукнуться на спуске головой о скалистый выступ, Доррин утирает лоб, стирая пот и капли холодного дождя. Позади него скрипит повозка.

– Тьма... – бормочет Лидрал.

Слева – совершенно отвесный утес.

– В Западных Отрогах похуже, – усмехается Лидрал. Едущий впереди Брид демонстрирует абсолютный слух, распевая Гимн Храма.

– Ты прекратишь или нет? – рявкает Кадара.

Доррин ухмыляется, но ухмылка исчезает бесследно, как только собственный посох ударяет его по щеке, отскочив от торчащего из стены ущелья оледенелого корня.

Еще четыре крутых спуска, и они попадают в новое ущелье. Правда, оно такое узкое, что едут они в тени, в трещинах по левую сторону тропы еще не растаял лед, а полуденное солнце освещает лишь вершины утесов.

Кадара кутается в теплый плащ.

– Вверху впереди сторожевые башни, – предупреждает Лидрал. – Держите руки подальше от оружия.

– Сторожевые башни? Но мы же еще в горах! – удивляется Кадара.

– А кто сказал, что город непременно должен стоять на равнине? – спрашивает Лидрал.

Вскоре ущелье расступается, открывая вздымающуюся почти на сто локтей каменную стену с окованными железом воротами. Надвратные укрепления заняты стрелками, некоторые арбалеты нацелены на подъезжающих. Перед воротами, рядом с каменной сторожкой, стоят двое воинов в стеганой серой униформе.

Лидрал останавливает повозку.

– А, Лидрал... Кого ты к нам привезла? – рослый детина с плечами пошире, чем у Брида, направляется к ней.

– Два охранника и целитель, – Лидрал кивает в сторону Доррина.

– Что ж, посох у паренька и впрямь имеется, да и вид соответствующий. Ну а уж эта парочка – точно охранники. Впрочем, что я! Тебе можно доверять так же, как прежде – твоему отцу. А жаль, давненько мои люди не практиковались на живых мишенях. Даже Белые стражи не рискуют спускаться по нашим ущельям.

– Рискнут, Нерилат, и раньше, чем ты думаешь.

– Так говорил еще твой отец.

– Он лишь чуточку торопил события. Сначала они захватили Хидлен, потом Кифриен.

– Там не было гор, чтобы преградить им путь.

– И то правда. Так можно ли нам войти и обрести безопасный приют в Аксальте?

– Этот вопрос решается с помощью уплаты въездной пошлины.

– Ах да, пошлина... – однако, произнося это, Лидрал и не думает развязывать кошель.

– Вот-вот, пошлина. Поскольку охранники с оружием, сбор такой – с каждого клинка по два медяка. Медяк с тебя, ну а с целителя, само собой, ничего.

– А может, мои охранники только ученики?

– Лидрал, я же сказал: «с каждого клинка», ученический он, нет ли.

– Ладно, Нерилат. Стало быть, пять медяков. А ты знаешь, что великий маг хаоса вздымает горы на высоких равнинах меж Галлосом и Кифриеном?

– Свежо предание, да верится с трудом, – фыркает начальник караула.

– Я бы и сама рада не верить, но собственными глазами видела, как дымятся на горизонте эти новые горы.

– Кифриен от нас далеко.

– Вот-вот. Кифриенцы тоже думали, что Фэрхэвен от них ой как далеко.

– Ладно, Лидрал, гони пять медяков.

– Получай, – женщина достает монеты.

Нерилат делает жест, и внешние ворота открываются, а внутренние опускные решетки почти бесшумно уходят вверх. Забравшись на козлы, Лидрал щелкает вожжами и направляет повозку под арку.

Миновав тоннель, они подъезжают к внутренним воротам, уже распахнутым. К тому времени решетка позади них опускается, а наружные створы наглухо закрываются. Выглядит внушительно. В прежние времена ни одно войско не могло бы взять эти стены.

– Давно все это построено? – любопытствует Доррин.

– Укрепления возведены еще до того, как наша семья начала заниматься торговлей. Но сейчас это не имеет значения. Какая крепость устоит перед чародеем, воздвигающим или обрушивающим горы?

– Чего не понимаю, того не понимаю, – качает головой Брид. – Зачем этому Белому тратить такую мощь, возводя горы? Какова его цель?

– Кто знает? – хмыкает Кадара.

– Это требует огромной энергии и сосредоточенности, – задумчиво произносит Доррин. – Человек, обладающий такими возможностями, не станет растрачивать силы попусту.

– Может быть, таким образом он демонстрирует свое могущество? – предполагает Лидрал, поворачивая повозку по мощеной камнем дороге.

Сам город лежит ниже, посреди долины, не совсем очистившейся от снега.

– Просто раз он Белый, то злой и стремится к разрушению, – говорит Кадара. – Во всяком случае, твой отец, наверное, объяснил бы все именно так.

– Наверное, – откликается Доррин, потирая ушибленную собственным посохом щеку и думая о том, почему его отец считает всех Белых магов злыми. Чародей, настигший их на дороге, был могуч – настолько могуч, что Доррин почувствовал себя беспомощной мошкой, но... но вот зла как такового Доррин не ощутил. Лишь белизну хаоса. А обязательно ли хаос несет зло? Быть может, он просто... хаотичен?

– Лортрен думает так же, как твой отец, – добавляет Кадара. В окруженной крутыми утесами долине насчитывается не больше сотни жилищ. На западе в скальных стенах виден один-единственный проем.

– Это место выглядит так, будто создано магией.

– Я понял! – неожиданно восклицает Брид. – Это придает происходящему смысл.

– Ты о чем? – Лидрал в очередной раз поворачивает повозку на извилистом спуске, и скрип осей как будто подчеркивает вопрос Кадары.

– О чародее. Зачем ему тратить мощь попусту, если он мог бы разрушить этот город?

– Я не знаю, – отвечает Кадара. – Я проголодалась, и голова у меня не варит. Отвечай на свой вопрос сам.

– Если он разрушит город, то города уже не будет.

– Ну и какое тут открытие?

Лидрал и Доррин с ухмылкой переглядываются.

– У Белых магов полно забот по части распространения хаоса и тому подобного. Они стремятся к власти, но чтобы управлять державой, нужно эту самую державу иметь. Снести город – значит не получить ничего, кроме ненужных развалин. А вот воздвигнув горы и показав, что город можно запросто сравнять с землей, Белые могут потребовать от спидларцев – да и от кого угодно! – подчиниться Фэрхэвену. Таким образом они приобретут и город, и доход от налогов, и мало ли что.

– Хм... – задумывается Лидрал. – Для кифриенцев такой подход в самый раз, но у спидларцев шеи не гнутся. Так же, как и у здешнего народа.

– И тем не менее... – качает головой Брид. Смысл в его словах, бесспорно, имеется.

– Это и есть могучий Аксальт? – спрашивает Кадара.

– Это Аксальт, – подтверждает Лидрал. – Хотите верьте, хотите нет, но хорошая комната в гостинице обойдется вам тут всего в несколько медяков. Они радушно привечают путников.

– А как насчет выпивки? – любопытствует Брид.

– Вино, медовуха, бренди – примерно по полсеребреника за кружку.

– Что-то тут наверняка не так, – размышляет вслух Брид. – Может, с другим питьем плохо? Как насчет воды?

Лидрал ухмыляется. Глядя на нее, и Доррин не может сдержать улыбки.

– Вода бесплатная – хорошая, чистая вода. Но бойцы и торговцы воду не жалуют.

С последнего поворота Лидрал направляет повозку к паре двухэтажных зданий. На правом красуется вывеска с изображением желтовато-коричневой горной пантеры, на левом – рогатого черного барана.

– Остановимся в «Черном Овне», – предлагает Лидрал. – Там спокойнее.

– А велика ли между ними разница? – спрашивает, подъехав поближе, Кадара.

– Почти никакой, даже конюшни одинаковые. Дело только в клиентуре.

Направив повозку мимо конюшни, она объезжает здание и въезжает во двор позади «Черного Овна». Навстречу выскакивают двое конюхов.

– Передний угол еще не занят? – низкий голос Лидрал звучит сурово.

– Свободен, почтеннейшая.

– Занимаю. Его и соседние места – для лошадей моих спутников.

– Не угодно ли задать лошадкам зерна?

– Сколько?

– Медяк за лепешку, почтеннейшая.

– Две лепешки за медяк, и мы возьмем четыре.

Конюхи переглядываются и кивают.

– Просим прощения, но деньги вперед.

– Неси лепешки, а я приготовлю монеты.

Лепешки появляются прежде, чем Доррин успевает спешиться, хотя более сноровистые и ловкие Брид с Кадарой уже идут вслед за конюхом к стойлам.

– Седла можете оставить, – советует Лидрал.

Доррин ведет Меривен к стойлам. Каким-то чудом он ухитряется расседлать кобылу почти одновременно с остальными – как раз вовремя, чтобы забрать пожитки и посох да направиться по стопам Лидрал в гостиницу.

Перед занавешенной аркой расположена стойка, за которой стоит лысый мужчина с узким лицом и светлой остроконечной бородкой.

– Привет, Лидрал. Увы, твоя обычная комната занята, но я могу предложить северный угол.

– Годится. А что у тебя найдется для целителя и двух охранников?

– Две комнаты или три?

– Две, – говорит Брид. Доррин поджимает губы.

– Ну, две как-нибудь подыщу. С тремя было бы трудновато.

– У тебя так много постояльцев? С каких это пор, Вистик?

Вистик поднимает брови:

– Такое случается. К нам понаехало немало слиганских корабельных плотников.

– Корабельный лес?

– По слухам, Фэрхэвен готовит еще один флот... а то и не один.

Осекшись, Вистик смотрит на троицу с Отшельничьего, а потом слегка кланяется Доррину.

– Прошу прощения, целитель.

Доррин кивает в ответ.

– Не за что, почтенный трактирщик.

– Так или иначе, уж ты-то, Лидрал, понимаешь – товар есть товар, и его продают тому, кто покупает. Итак, плата за комнаты... – он широко улыбается. – По два за каждую.

Лидрал кладет на стойку две монеты. Две добавляет Доррин, столько же и Брид.

– Желаю хорошо устроиться, целитель, – произносит Вистик.

– Премного благодарен.

– А на обед я бы рекомендовал баранину. Пироги с козлятиной получились малость жестковатыми.

Пристроив поудобнее торбу и седельные сумы, Доррин опускает посох и следом за Лидрал ныряет под арку. Он поднимается по узкой лесенке, стараясь не обращать внимания на держащихся за руки Кадару и Брида.

Обернувшись и посмотрев на него с сочувственной улыбкой, Лидрал сворачивает в коридор, ведущий к северному крылу.

XXXI

– А каков он, Спидлар? – заинтересованно спрашивает Доррин.

– В основном там все так же, как и везде в Кандаре, – задумчиво отвечает Лидрал, – за исключением того, что тамошний Совет до сих пор не подчинился Фэрхэвену. Народ в Спидларе еще упрямее, чем в Аксальте, и тяготеет, по большей части, не к хаосу, а к гармонии. Возможно, потому, что живет главным образом торговлей.

– Никогда не думал о торговцах как о рьяных приверженцах гармонии, – отзывается Доррин, хлопая себя по шее.

– Ты мазью намазался?

– Забыл.

Юноша изгибается в седле, стараясь дотянуться до правой седельной сумы. В этот момент его и кусает москит, и Доррин едва не сваливается с Меривен прямо на повозку.

– Ты дурака валяешь или убиться хочешь? – саркастически спрашивает Кадара, но за ее тоном юноша улавливает озабоченность.

– Думаю, и то и другое, – бормочет Доррин, ухитрившись выудить снадобье и удержать Меривен на узкой тропе. Он возвращается к разговору с Лидрал: – Но ты так и не объяснила, какая связь между торговлей и гармонией.

– Мне кажется, честная торговля требует некой внутренней гармонии. А честные купцы ведут дела успешнее, во всяком случае вдали от Фэрхэвена. Не знаю почему, может быть, потому, что люди им доверяют. У спидларцев хорошая репутация, но есть и немалые трудности. Торговцы, связанные с Белыми магами, – это по большей части кертанцы и лидьярцы – имеют слишком много преимуществ. За небольшую пошлину к их услугам великолепные белые дороги и порт в Лидьяре. Принадлежность к Фэрхэвенской гильдии позволяет не платить въездную пошлину в каждом городе и продавать свои товары напрямую в самом Фэрхэвене, а это очень выгодно.

– Так почему же спидларцы не рвутся в эту гильдию?

– По природному непокорству. А также потому, что ведут, главным образом, морскую торговлю и в чародейских дорогах не очень-то нуждаются. А Белым не нужны хлопоты с Аналерией, Кифриеном и Спидларом одновременно.

– Но ведь Кифриен – часть Галлоса, – подает голос Брид.

– Скажи это кифриенцу, – хмыкает Лидрал.

– И Спидлар так и не покорился Фэрхэвену!

– Сохранял независимость почти два столетия, пока Белые никак не могли достроить свою проклятущую дорогу через Рассветные Отроги. Как я понимаю, ваш Основатель – Креслин – малость замедлил их продвижение. Но нынешние дела, эти новые горы, беспокоят Спидлар. Во всяком случае, должны беспокоить.

– А с чего бы им, собственно говоря, беспокоиться? Как я понял, они ничем, кроме торговли, не занимаются, так какая им разница, чья власть? Фэрхэвен никому торговать не запрещает.

– Ну, торгует-то каждый на свой лад. Спидларцы продают все и вся, включая свою службу. Думаю, в разных армиях Кандара наберется больше спидларских наемников, чем в войске Совета. Служить в собственном войске у них чуть ли не позорно.

– А в чужих что, почетно?

– Я же не говорила, будто в этом есть смысл, – говорит Лидрал, щелкая вожжами. – Кроме того, в других местах им больше платят, – она поднимает глаза к небу, затянутому плотными облаками, и качает головой. – По правде сказать, мне хотелось бы миновать холмы прежде, чем пойдет дождь.

Брид щиплет себя за подбородок.

– Похоже, наемные клинки есть повсюду.

– Мне это не нравится, – говорит Кадара.

– Но ведь и голодать тебе тоже неохота.

– А как насчет тебя, Доррин?

Юноша пожимает плечами:

– Дело для целителя найдется почти везде. Правда, я предпочел бы работать в кузнице.

Все трое смотрят на худощавого паренька.

– Я крепче, чем кажусь с виду. Это даже отец Кадары говорил.

Лидрал поднимает брови и снова бросает беглый взгляд на облака.

– Хегл был кузнецом. Он меня многому научил.

– Вы все трое выросли вместе?

– Нет, – отвечает Брид. – Я познакомился с ними позже.

– Почему тебя так беспокоят облака? – спрашивает Доррин, направляя Меривен поближе к повозке.

– В скалах по-прежнему много льда и снега, – объясняет Лидрал, кивая в сторону оледенелых пиков. – Теплый дождь – а надвигается как раз такой – может быстро растопить и то и другое.

Менее чем в трех локтях ниже дороги протекает мелкая речушка с кромкой льда у берегов.

– Скоро ли зарядит дождь?

– Еще до полудня. Облака будут здесь к середине утра.

– Но ведь лед растает не сразу?

– На то и надеюсь, – Лидрал щелкает вожжами. – Но нам нужно выбраться из ущелья прежде, чем хлынет настоящий ливень.

Они успевают проехать еще пять кай прежде, чем все вокруг затягивает тончайшая кисея тумана.

Там где можно – на прямых отрезках дороги – Лидрал старается прибавить скорости.

– Еще несколько кай... – бормочет она.

– Несколько кай, и что? – спрашивает Брид.

– И мы сможем не бояться наводнения.

Теплая капля падает Доррину на нос.

Чуть поотстав от повозки, Кадара поплотнее запахивает куртку. Брид приноравливает коня к шагу ее лошади, и скоро их тихие голоса уже теряются в плеске дождевых струй и нарастающем шуме потока, в который превращается мелкий ручей слева от дороги. Однако чем дальше по дороге, тем глубже врезано в камень речное ложе, так что последние три кай тропа проходит не менее чем в тридцати локтях над водой.

– Хвала тьме, худшее мы миновали. И как раз вовремя, – говорит Лидрал.

Вода, вспучиваясь и вспениваясь, прямо на глазах начинает заполнять ущелье. Порой из пены выныривает и погружается вновь черная макушка дерева. Дождь забирается за ворот, холодя спину.

– И долго это продолжится? – бормочет Доррин.

– Это мы тебя должны спросить, – ехидно замечает Кадара.

Покраснев, Доррин, как учил его отец, направляет свои чувства к облакам, но улавливает лишь давящую тяжесть влаги.

– Слишком много воды, – вздыхает он.

– Значит, надолго? – уточняет Брид.

– Вроде того. В облаках очень много влаги.

– Здесь всегда так, – говорит Лидрал. – Ветер приносит тучи с запада, и дожди заряжают надолго. Едем дальше.

Съежившись под курткой, Доррин следует за Бридом и повозкой Лидрал, время от времени утирая лоб. Каньон становится все шире, а стены его все ниже. Хоть одно хорошо: дождь разогнал москитов.

XXXII

Через три дня дожди стихают, и на город Клет опускается густой туман. Река Джелликкор, все еще бурля в своем каменном ложе, проносит мимо какой-то мусор, а порой и ледяные глыбы. Лидрал отступает на шаг, обводит взглядом троицу с Отшельничьего, чуть дольше задержавшись на Доррине, оборачивается на стоящего у румпеля шкипера и вручает Кадаре и Бриду по два серебреника.

– Жаль, что так мало, но...

– Мы и так тебе благодарны, – говорит Брид. – И за плату, и за компанию, и за наставления.

– Непременно скажите Джардишу, что вы от меня. Рада бы поплыть с вами, но шкипер ждать не станет.

Кадара смотрит на речную шаланду, качающуюся на волнах взбухшей от дождей реки. Посудина трется бортом о старую деревянную пристань.

Доррин жалеет, что по части бойкости языка ему до Брида очень и очень далеко. Он будет скучать по Лидрал, тем паче что под внешностью обычной торговки сумел уловить нечто иное. И вот досада – нужные слова никак не приходят ему на ум! Тем временем она вкладывает ему в руку два серебреника.

– Надеюсь, ты сумеешь найти в Дью подходящую кузницу. Дай Джардишу знать, где тебя можно будет найти. Я наведываюсь в Дью довольно часто.

– Спасибо тебе, Лидрал.

Та улыбается.

– Приятно было путешествовать в компании. А то ведь я, признаться, уже позабыла, как это может быть славно. Но, – тут тон ее делается строже, – пора расставаться.

– Эй, купчиха, – кричит с борта бородатый шкипер, – мы отчаливаем!

Лидрал поднимается на борт, когда неряшливый юнец уже отвязывает передний линь.

Доррин провожает отходящую шаланду долгим взглядом.

– Доррин, нам тоже пора. Скоро полдень.

Доррин медленно взбирается в седло.

– Нам перепало больше, чем я ожидал, – говорит Брид Кадаре.

– Конечно, – с широкой ухмылкой отзывается девушка, – и спасибо за это скажи Доррину.

– Спасибо, Доррин, – с такой же ухмылкой произносит Брид.

– За что? – спрашивает Доррин, чувствуя, что заливается краской.

– За то, что ты безусловно очаровал нашу купчиху.

– Это точно, – весело подтверждает Кадара.

– Жаль ее, – говорит Брид, направляя мерина в сторону от реки, мимо каменных загонов с козами и маленьких хижин.

Кадара кивает:

– Да, она все тянет на себе, а этот ее братец – пустое место. Белые по-прежнему воюют с Преданием.

– Не всякий мужчина – пустое место, – замечает Доррин.

– Так ведь суть Предания вовсе не в этом, а в том, что случилось, когда мужчины не пожелали слушать женщин и даже отказали им в равном праве высказываться.

– Куда прете! – внезапно орет какая-то женщина, и Доррин натягивает поводья, чтобы Меривен не наехала на мальца, бросившегося ей чуть ли не под копыта за своим мячиком.

– Смотреть надо, куда едете! – кричит женщина, размахивая метлой так, что летит солома. – Скачут сломя голову, демоном проклятые чужеземцы! Того и гляди задавите человека!

Последняя фраза несется уже вдогонку Доррину.

– Верно, Доррин, – качает головой Кадара. – Будь осторожнее, а то весь город передавишь.

– Хотелось бы мне знать, где это и когда у женщин не было права высказываться? – бормочет про себя Доррин.

Над его головой смыкаются облака. За его спиной река Джелликкор течет на север к холодному морю, а женщина в серых лохмотьях размахивает соломенной метлой и выкрикивает ругательства.

XXXIII

Стоит Доррину сунуться на кухню, как кухарка, неприветливая особа с плоским носом, заметив его, кричит:

– Нету здесь Джардиша, он к Хиттеру пошел! Скоро вернется. А хочешь позавтракать, так помоги нам, – она указывает на бак с водой. – Вот ведро. Воду бери из заднего колодца – по этой лестнице ты спустишься прямиком к нему.

Доррин берет ведро и открывает заднюю дверь.

– И хорошенько вытри ноги, парнишка, – несется ему вослед.

Юноша выходит на утренний холод, жалея, что не смог поспать подольше. Впрочем, что за радость ворочаться в спальном мешке на жестких чердачных досках, когда в трех локтях от него спят в обнимку Кадара с Бридом?

Лестница выводит его на огороженный двор. Половину его занимают взрыхленные, но еще не засеянные грядки. Почва подернута инеем, и, направляясь к колодцу, он выдыхает пар.

Дубовое, скрепленное железом ведро, опускаясь на веревке, проламывает ледок, успевший сковать поверхность колодца. Юноша ставит колодезное ведро на уступ и переливает из него воду в ведро кухонное, не такое большое и тяжелое. Холодная вода расплескивается, обжигая его руки, как жидкий лед. Над дымоходом поднимается и сносится ветерком белая струйка дыма.

– Ноги вытри, – напоминает кухарка, когда Доррин возвращается с ведром на кухню.

Она стремительно шинкует и нарезает кубиками какие-то сомнительные овощи.

– Что, никогда не видел, как готовится похлебка? – хмыкает кухарка, завидя, что он не может отвести глаз от стремительно двигающегося ножа.

Чтобы наполнить бак, Доррину приходится спуститься к колодцу трижды.

– Управился-таки, – хмыкает кухарка – Садись, завтрак на столе.

– Спасибо, – добавляет большеглазая служанка Лисса.

– Не за что его благодарить, девочка. Он всего-навсего очередной бродяга, который спустя восьмидневку уберется неведомо куда, ежели его раньше не сцапают Белые стражи. Не могу понять Джардиша.

Выдвинув табурет, Доррин садится за исцарапанный стол, на котором красуются каравай черного хлеба, треугольник сыра, тарелка с сушеными фруктами, три побитые глиняные кружки и серый кувшин, над которым поднимается пар.

– А как насчет твоих приятелей, парень? – ворчит стряпуха. – Они что, весь день собрались дрыхнуть?

– Не думаю, – отвечает Доррин, глядя на серую марь за окошком, – но ведь еще только-только как рассвело. Разве не так?

– Если хочешь, чтобы из тебя вышел толк, не спи после вторых петухов.

Лисса, перед тем как уйти с пустым подносом, с улыбкой бросает на Доррина взгляд.

– Скажи старой миссус, что ежели она хочет горячего сидра, пусть дважды позвонит в колокольчик! – мелькающий нож застывает, и кухарка сметает овощи в бурлящую в глубокой кастрюле темную жидкость.

Доррин наливает кружку горячего сидра, потом отрезает хлеба и сыра. Хлеб теплый, хорошо пропеченный, сыр холодный и острый.

– Очень вкусный хлеб, – хвалит он.

– А то как же! Я другого не пеку. Если за что-то берешься, то уж делай на совесть, а иначе будешь просто занимать место.

– И сидр замечательный.

– Ты что, не слышал меня, парнишка? Я хорошая повариха и плохой снеди не подаю. А вздумайся мне подавать, так я буду не повариха, а невесть кто.

– Ага, вот где это место! – доносится с лестницы добродушный голос Брида.

– Какое еще место? – фыркает кухарка, когда Брид ступает на широкие половицы. – Ты бы лучше пошевеливался, а то и к закату не растрясешься.

– Твоя правда, матушка, – беззлобно отзывается Брид, выдвигая табурет напротив Доррина и наливая две кружки горячего сидра.

– Конечно, моя, но я не нуждаюсь, в том, чтобы мне говорил об этом сопливый мальчишка.

Кадара садится на табурет рядом с Бридом, берется обеими руками за горячую кружку. Пар клубится прямо в лицо.

– А ты слишком хорошенькая, чтобы быть бойцом, – нож кухарки тычет в сторону Кадары. – Своими глазками ты сразишь больше мужчин, чем той железякой, с которой притащилась вчера.

Кусок хлеба застревает у Доррина в горле.

– Ни слова, – шепчет Кадара Бриду. – И ты тоже! – эти слова обращены уже к Доррину.

Доррин смотрит на Брида и ухмыляется.

– В том, чтобы девушка знала себе цену, нет ничего дурного, а вот излишняя скромность торит дорогу для демонов. Да-да, многие девицы оказывались брошенными с младенцами лишь из-за того, что не верили в свою красоту. Ха!

Снова мелькает нож, и в кастрюлю падает очищенная от мяса кость.

Дверь открывается, и на кухню заходит Джардиш.

– Хорошо выспались? Чую, к обеду будет славная похлебка. Аромат, Джэдди, уже и сейчас дивный.

Сняв тяжелую куртку, он вешает ее на один из крючков у двери.

– Никогда не доверяй языку мужчины, – фыркает Джэдди, – ни когда дело касается еды, ни – особливо! – ежели речь идет о любви,

– Она за словом в карман не полезет, – усмехается Джардиш, беря длинную глиняную трубку и доставая из жилетного кармана кисет. Набив и раскурив трубку, он подталкивает к столу единственное кресло, усаживается и, выпустив струйку дыма, спрашивает:

– Значит, вы скоро отбудете?

– Да, почтеннейший, – отвечает Брид. – Как только доберемся до Дью, мы с Кадарой попробуем наняться в дорожную охрану.

– Вас наймут, тьма свидетель. Они наймут любого, кто мало-мальски способен махать клинком.

– Ты, похоже, не слишком высокого мнения о спидларских охранниках.

– Это точно, они способны лишь пугать мелких воришек, у которых кишка тонка податься в разбойники.

– И забавлять своими россказнями шлюх по тавернам, – добавляет Джэдди.

– Ну а ты, паренек? – спрашивает Джардиш, выпустив струйку дыма в направлении Доррина.

– Я хотел бы поступить подмастерьем к кузнецу.

– К кузнецу? А не хиловат ли ты для этого?

– Я крепче, чем кажусь с виду.

– А навык хоть какой-то имеешь?

– Да, я уже работал в кузнице.

Джардиш вынимает трубку изо рта и выдувает дым в сторону Доррина. Тот изо всех сил старается не закашляться. На Отшельничьем никто не курит, но юноша читал об этом занятии, особенно распространенном в Хаморе.

– Но ведь кузнец кузнецу рознь, парень. В Дью, должно быть, с дюжину кузниц – не то чтобы я их всех знал, – и у каждого кузнеца свой конек. Кто подковы ладит, кто гвозди, кто что.

– Мне бы в такую, где куют инструменты да детали для фургонов или там лесопилок.

– Таких кузниц в Дью две. Одна, за южной стеной, как раз у заставы, принадлежит Генштаалю. Хорошее заведение, солидное. Ну а кузница Яррла на северной стороне, близ сторожевой дороги.

Доррин молча жует кусочек ябруша.

– У Генштааля три взрослых сына, все старше тебя. А вот у Яррла только дочка и никаких подмастерьев, во всяком случае не было, когда я последний раз о нем слышал. Поговаривали, будто дочка-то ему и помогает.

Эта фраза завершается еще одним облаком дыма.

– А что не так с Яррлом?

– Хм... не сказать, чтобы не так просто... Ну, говорят, будто у его жены дурной глаз, а у дочки язык... К тому же они приезжие. Яррл устроил там мастерскую, когда я был самую малость постарше тебя, и никто по сей день не знает, откуда он родом. Мастер он хороший, но у него что на уме, то и на языке. Короче, ученики в этой кузне не задерживаются. Последний проработал три дня.

– Единственное, что я могу сделать, это попробовать.

– И то сказать, – Джардиш поднимается. – Молотком не стукнешь – гвоздя не вобьешь, не подоишь корову – молока не попьешь.

Поняв намек, поднимается и Доррин.

– Мы отправимся в путь, как только уложим свои котомки.

– Стоит ли так торопиться? Пусть красотка-боец допьет свой сидр.

– Большое спасибо за гостеприимство, – говорит, встав из-за стола, Брид.

– Не стоит благодарности. Я кое-чем обязан молодой Лидрал, а это зачтется мне в счет долга.

Сделав извилистый жест трубкой, Джардиш кладет ее на блюдо и обращается к Джэдди.

– Я пошел на пристань, к баржам. Может быть, на рынке будет зимняя форель.

– Если будет, бери только серебристую. Тусклая горчит.

Пожав плечами, Джардиш натягивает куртку.

Как только он покидает кухню, Доррин поднимается по лестнице, чтобы собрать свои вещи, пока Кадара и Брид заканчивают завтрак. Плотно скатав постельные принадлежности, он укладывает их в седельную суму, надевает куртку и с сумками через правое плечо, посохом в правой руке и спальным мешком в левой снова спускается на кухню.

Брид уже доел темный хлеб и поставил на стол кружку. У Доррина свербит в носу, и он сопит, изо всех сил стараясь не расчихаться.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Брид.

– Да, – Доррин огибает стол и подходит к задней двери, которую открывает перед ним улыбающаяся Лисса.

Джэдди, не переставая колдовать над мукой, качает головой.

На свежем, прохладном воздухе зуд в носу Доррина унимается. Когда он открывает стойло, Меривен тихо ржет, поднимая голову над пустой кормушкой.

– Знаю, проголодалась, – бормочет юноша. – Ты у меня все время голодная.

Заглянув в закрома с кормом, он находит овес и совок. Хотя вопрос о корме они с Джардишем не обсуждали, несколько совков овса торговца не разорят. Но от одной этой мысли у Доррина начинает болеть голова. Видимо, придется оставить за этот корм монету – другую.

– Вечно ты мне хлопоты доставляешь, – укоряет он лошадь, наполняя кормушку.

Меривен принимается за еду, а он достает щетку и начинает ее чистить. Головная боль все не отпускает. Убрав щетку в седельную суму, Доррин направляется на кухню.

Кадара и Брид попадаются ему навстречу.

– Ты куда?

– Кое-что забыл, – поясняет Доррин.

– Что? – настороженно спрашивает Кадара. – У тебя вид какой-то... виноватый.

– Я тут лошадке корму добавил... Нужно заплатить.

– Нашел о чем волноваться. Горсть овса торговца не разорит.

– Нет, я должен, – обогнув девушку, Доррин шагает к лестнице.

– Думаю, Кадара, у него нет особого выбора, – говорит Брид. – Он ведь целитель.

– Что тебе, парень? – спрашивает Джэдди, руки которой по локоть в муке, когда юноша вновь появляется на кухне.

– Да вот, хотел бы оставить деньги за добавочный корм.

– Да Джардиш и не заметит, что ты там отсыпал.

– Он, может, и не заметит, но я-то знаю.

– Выходит, малый, ты повязан гармонией.

Доррин кивает.

– Жаль, что таких, как ты, мало. Будь вас побольше, глядишь, и мир был бы получше.

Стряпуха зовет служанку, а когда та появляется, велит ей завернуть юноше в дорогу кулечек фруктов.

– Оставь свой медяк на столе, – говорит она, – а насчет фруктов не беспокойся, я Джардишу скажу. Он возражать не будет.

– И все-таки тебе не стоило бы...

– Тебе тоже, парень. А теперь забирай кулек и ступай.

– Спасибо.

– Чепуха. Будет время – заглядывай. Может, сработаешь для меня в кузнице какую-нибудь безделушку.

– Обязательно.

Джэдди отворачивается к своей плите, а Доррин, прихватив кулек, спускается по лестнице и спешит к конюшне.

– Что это?

– Ябруши, персики...

Юноша укладывает фрукты в суму, а Кадара качает головой. Потом он возится с попоной, седлом, подпругами, вьюками...

– Ты готов? – спрашивает Брид, держа под уздцы мерина. Кадара уже сидит верхом.

Доррин взбирается в седло и следует за ними наружу, на промерзшую, в рытвинах и колдобинах дорогу. Однако день обещает быть солнечным, на зелено-голубом небе виднеется лишь несколько высоких белых облаков.

– Эта тропа ведет к горной дороге, – Брид указывает на запад. – Я слышал от Джардиша.

Кони ровным шагом несут всех троих на запад, к первому пологому подъему.

Когда позади остается уже не один холм, юноша опять начинает елозить в седле, ухитрившись снова натереть ноги и ягодицы. Похоже, ему никогда не научиться ездить верхом – хотя бы как Кадара.

Глубоко вздохнув, Доррин вынимает из держателя свой посох и медленно распрямляет плечи.

– Доррин! – произносит Брид, наклоняясь к конской гриве. – Я не против того, чтобы ты поупражнялся, но прошу порой озираться по сторонам. Дерево, оно твердое.

– Прости, я не подумал, что ты можешь оказаться так близко.

– А помнишь, Лортрен говорила, что когда имеешь дело с оружием, раздумывать некогда?

Доррин краснеет.

– Это ничего, ты ведь не собираешься становиться бойцом, – утешает его Брид.

Доррин смотрит на тропу, тянущуюся по грязному склону к маленькому каменному домишке. Из трубы в ясное послеполуденное небо поднимается, расплываясь над овином и деревянным нужником, дымок.

– Понимаешь, – говорит он, – посох какое-никакое, а все же оружие. Оружие предназначено для разрушения, а это, как ни крути, хаос.

Брид сочувственно кивает:

– Да... Хорошо, что я не связан гармонией.

– И я тоже, – добавляет Кадара.

– Сколько еще до Дью?

Брид вздыхает.

– Не считая сегодняшнего, еще день, а то и полтора. Это если мы получили точные указания.

– До сих пор Лидрал не ошибалась, – говорит Доррин и спиной чувствует, как ухмыляется позади него Кадара. – Перестань!

– Чего перестань, я и слова не сказала.

Кадара достает короткий меч и приступает к упражнениям.

Доррин смотрит на свой посох, озирается по сторонам и следует ее примеру.

Через некоторое время они поднимаются на вершину холма – еще одного в длинной, бесконечной гряде. Оттуда видны огороженные луга и загоны.

– Скоро должна быть перевалочная станция, – бодро заявляет Брид. – Можно будет передохнуть.

– Надеюсь, ты не собираешься ехать всю ночь? – спрашивает Доррин.

Ни Брид, ни Кадара не отвечают. Брид на своем мерине обгоняет Меривен, и ком земли из-под конского копыта едва не попадает Доррину по колену.

С вершины следующего холма никаких признаков чего-либо похожего на перевалочную станцию не обнаруживается.

Все, что остается Доррину, – это вздыхать и ерзать в седле.

Часть вторая
КУЗНЕЦ И ЦЕЛИТЕЛЬ

XXXIV

Брид с Кадарой ждут на гребне холма. Доррин подъезжает к ним и смотрит на неглубокую долину, отделяющую их от места назначения.

На плоском плато над невысоким водопадом лежит разделенный надвое рекой Вайль городок Дью. Он не разбросан по равнине, как скотоводческий Вивет, не стиснут каменными стенами, как Джеллико, не чахнет под белым хлыстом Фэрхэвена, как Вергрен. Нижняя часть города, расположенная в дельте, представляет собой заштатный порт. Порт настолько бедный, что даже вездесущая Лидрал посещает его лишь от случая к случаю.

Другая, не портовая часть Дью, к которой примыкают фермы и разбросанные по ближним холмам арендуемые участки, представляет собой непритязательное поселение на дороге, ведущей из Клета к неприветливому северному побережью Кандара. Этот захолустный тракт превращается чуть ли не в тропу, заканчивающуюся тупиком в нескольких кай за Дью, городком, где Закатные Отроги встречаются с Северным Океаном. За теснящимися на плато постройками и вьющимися над ними струйками дыма высятся чудовищные, покрытые вечными снегами и льдами каменные громады, в сравнении с которыми все притулившиеся у подножий людские строения кажутся жалкими и ничтожными.

– Вид не вдохновляющий, – высказывается Брид.

– По крайней мере, все соответствует условиям, – указывает Кадара. – Мы побывали в Фэрхэвене, перебрались через Рассветные отроги и теперь попытаемся прожить у подножия Закатных по крайней мере более одного года.

– Вот это «по крайней мере, более» мне с самого начала не нравилось, – ворчит Брид. – Что значит «более» – на день или на полгода?

Доррин хмурится: перед ним Лортрен таких условий не ставила и сроков, даже столь нечетких, не определяла. Просто сказала, что он должен найти себя.

– Ну что ж, сидя здесь, на ветру, в Дью не попадешь, – говорит Кадара и щелкает поводьями гнедой, направляя ее по дороге к городу. Брид следует за девушкой. Доррин мешкает, глядя, как непринужденно держатся в седле его спутники, а потом наклоняется, гладит Меривен по шее, и говорит:

– Ну что, красавица, поедем и мы. Поедем, куда бы ни вел нас путь.

XXXV

Доррин присматривается к деревянному, увенчанному трубой зданию кузницы и покрытому навесом дворику, отделяющему его от маленького сарая, кораля с парой лошадей и загона для свиней. За сараем высятся три могучих дуба, еще не покрывшихся листвой.

Стоило ли являться сюда одному? С другой стороны, решает Доррин, это только его дело. У Брида с Кадарой свой путь – они бойцы и должны искать соответствующую службу.

– Можно войти? – громко спрашивает он, но никто не отзывается. Спешившись, Доррин привязывает Меривен к железному кольцу на квадратном столбе и заходит в помещение, наполненное покалывающим глаза туманом и металлическим запахом. Протискиваясь бочком мимо нагроможденных у одной стены сломанных орудий и каких-то непонятных металлических заготовок, юноша отмечает, что в сравнении с кузницей Хегла в этой мастерской царит полнейший кавардак и даже инструменты на полках набросаны кое-как, вперемешку. Зато их разнообразие производит впечатление. Многие из них – обычные молоты и молотки, штамповочные молот и прессы, приспособления для чеканки и прочее – Доррину хорошо знакомы, но он видит и чудные приспособления. Например, щипцы, напоминающие по форме змей, или два больших конических пробойника на тяжеленных основах. Из двух резервуаров с угольной пылью один разделен на две части.

Мускулы на спине кузнеца бугрятся, когда вздымается и падает его молот и когда он берет щипцами горячее железо. Потом железо остывает и возвращается в горн. Мастер внимательно следит за накалом и в нужный момент вновь перемещает заготовку на наковальню.

Наконец, когда деталь – сложной формы изогнутая скоба – устанавливается на краю горна для прокаливания, мастер откладывает молот и поворачивается к вошедшему.

– Ты кто, парень? Что тебе нужно?

– Меня зовут Доррин. Джардиш сказал, что тебе нужен помощник. Вот я и хотел бы поступить в подмастерья.

– Джардиш? С каких это пор торговцы стали разбираться в кузнечном деле?

Доррин отмалчивается, вежливо улыбаясь.

– Ты малый тощий, а стало быть, прожорливый. Всех молодых парней надобно кормить на убой, ровно свиней, – мастер обходит Доррина вокруг, внимательно его разглядывая. – И с чего ты вообще решил, будто можешь работать в кузне?

– Я уже работал. Был подмастерьем.

– Так почему там и не остался?

– Я... с Отшельничьего.

– А, из этих... И за что же они тебя поперли?

– Я хотел делать игрушки, маленькие машины. Ну а они там не видят в этом никакого проку.

– Хм... я, признаться, тоже.

– Но я могу делать все, что требуется.

– Рассчитываешь поработать у меня годик-другой, а, малый?

– Нет, почтеннейший. Я не рассчитываю занять это место надолго.

– Ха! Оно для тебя недостаточно хорошее?

Доррин прикусывает язык.

– Если я стану хорошим кузнецом, то мне придется уйти раньше, чем ты будешь готов от меня отказаться. Ну а не стану – так ты сам меня выставишь.

– Ну, парень, на язык ты, я вижу, востер. А что знаешь о нашем ремесле?

– Немного... Во всяком случае, недостаточно.

– Умеешь орудовать вон теми большими мехами? Гвозди ковать можешь? Хороший подмастерье способен выковать за утро не одну сотню. Пазы сращивать умеешь? Так, чтобы схватило намертво? Чушки у тебя ровные, не колются?

– Обычно нет, – Доррин ухитряется-таки вставить слово в эту тираду. Спиной он чувствует, что в кузнице появился кто-то еще, однако не оборачивается.

– Работа у нас трудная. Будешь меня слушаться? Делать что я скажу, и чтобы без дерзостей?

– А вопросы задавать можно?

Кузнец хмурится.

– Если ты прогонишь этого парня, Яррл, то будешь распоследним Белым болваном, – звучит позади твердый голос.

– Это наши, кузнечные дела, Рейса, – говорит Яррл, оборачиваясь на вошедшую женщину. Доррин отмечает ее седые волосы, широкие плечи и культю – правая рука ниже локтя у нее отсутствует. Кузнец тем временем вновь переводит взгляд на Доррина и пожимает плечами:

– Плачу я немного. Еда, койка в угловой каморке при кузнице и медяк за восьмидневку, пока не научишься толком работать самостоятельно. Но коли спустя первую восьмидневку ты не сможешь как следует орудовать молотом и ковать хорошие гвозди, можешь проваливать. Неумехи и бездельники мне не нужны.

– Справедливо. А найдется в конюшне свободное стойло, которое я мог бы почистить и занять?

– Стойло? – Яррл в недоумении. – Ты что, хочешь спать в стойле?

– Не я, почтеннейший. У меня есть лошадка.

– А чем ты собираешься ее кормить? Я на нее тратиться не собираюсь.

– Это само собой. Но ежели от меня будет толк, то я заработаю и на прокорм лошадке, а нет – так ты все одно меня выставишь. Ну а на первое время осталась у меня еще пара монет.

– Ну... я не знаю.

– Яррл... – Женский голос тих, но настойчив.

– Ладно. Но конюшню чистить и все такое будешь в свободное время. А сейчас отведи лошадь и возвращайся сюда. Хочу не откладывая посмотреть, способен ли ты отработать хотя бы харч.

– Да, почтеннейший.

– Этот по крайней мере не грубиян, – ворчит кузнец, отворачиваясь и берясь за молот.

Рейса, слегка покачав головой, улыбается Доррину и обращается к мужу:

– Я провожу его на конюшню.

Следом за однорукой женщиной юноша направляется к сараю и трем стойлам. В первом мул, второе и третье свободны.

– У Петры есть гнедая и повозка, но они сейчас на рынке.

– Петра – это твоя дочка?

– Да, и славная дочка, – в голосе Рейсы почему-то слышится нотка раздражения.

– Значит, тебе повезло, – улыбается Доррин.

– А ты что, вправду подмастерье кузнеца?

– Во всяком случае, был им. А еще я целитель.

– Целитель? И хочешь работать в кузне?

– Ну... в общем, меня тянет к металлу.

– Понятно. Но ты и впрямь целитель, один из Черных?

Доррин кивает, невольно глядя на ее культю. Женщина качает головой:

– Ну, это никакому целителю не под силу. А вот животных ты лечишь?

– Если не слишком тяжелый случай.

– Как насчет коз?

– Ими не занимался, но могу попробовать.

– Тогда пристраивай тут лошадку, да собери свои вещички – отнесешь в каморку. Место не ахти, но всяко лучше сарая, а со временем, думаю, Яррл устроит тебя поудобнее. Как освободишься, взглянешь на мою козу.

Взяв грабли, Доррин разравнивает глину, потом разбрасывает поверх нее солому и, расседлав Меривен, чистит ее. Затем, перекинув через плечо сумы и прихватив спальный мешок, он следует за Рейсой. Она указывает ему дверь в заднем углу, за которой находится комнатушка с единственным окном, закрытым ставнями, но незастекленным. Грубые половицы пропитались пылью, а всю обстановку составляют приделанная к стене койка с соломенным тюфяком, табурет да колченогий стол, на котором стоит покореженная медная масляная лампа.

– Скромно, зато уютно.

Положив свои вещи, Доррин поворачивается к Рейсе:

– Пойдем к твоей козе?

В маленьком загоне возле сарая он видит козу со вздутым животом и проводит рукой по козьей спине, потом по бокам.

– Она носит.

– Я знаю.

– Я не великий мастер по части животных, но, по-моему, она вынашивает нескольких.

– Скольких?

– Кажется, трех.

– Можешь ты что-нибудь сделать?

– Попробую, – Доррин старается привнести добавочную гармонию в организм козы и неродившихся козлят. Хочется верить, что это поможет. Наконец он выходит из загона, утирая лоб и стараясь не чихать от влажного запаха соломы.

– Ну как?

– Пока не знаю. Может потребоваться некоторое время...

– А вроде на ногах бедняжка стоит потверже, – говорит Рейса, глядя на козу.

Доррин, привалясь к изгороди, с трудом переводит дух.

– Э, паренек, да прежде чем идти в кузницу, тебе нужно подкрепиться. Садись на крыльцо, а я принесу что-нибудь перекусить. Я и забыла, что исцеление – это работа.

Доррин присаживается на верхушке крыльца, поставив ноги на нижнюю ступеньку. Прислушиваясь к доносящимся из кузни ударам молота, он подставляет лицо по-зимнему скупому на тепло солнцу. Весна еще не добралась до Дью.

– Вот.

– Спасибо, госпожа Рейса.

Женщина краснеет:

– Какая я тебе госпожа, паренек. Ты угощайся.

На поцарапанной деревянной тарелке лежат два ломтя овсяного хлеба, намазанных маслом, а поверх масла еще и густым, темным вареньем, и тонкий ломтик сыра. Помимо того, Рейса вручает юноше большую глиняную кружку с холодным сидром. Еда приходится кстати – слабость и дрожь в руках быстро проходят.

– Ну, теперь тебе лучше пойти в кузницу.

– Спасибо, – говорит Доррин, вставая.

Войдя в кузню, он снимает куртку и рубаху, вешает их на крюк в углу и остается в одной майке без рукавов.

Яррл кивает в сторону разложенного на боковой скамье толстого кожаного фартука.

– Раздувай меха. Противовес у них обычный, а для облегчения служит вон тот верхний рычаг. Будем калить, но хотелось бы не совсем добела...

Доррин надевает фартук, надеясь, что заработает не слишком много волдырей, прежде чем его руки успеют задубеть снова.

XXXVI

– Надо ли нам вообще заниматься Отшельничьим? Единственное, что делают Черные, – это культивируют свою разлюбезную гармонию на своем острове. А всякого несогласного с ними или просто непохожего на них изгоняют – как правило, к нашей пользе.

– Но мы сейчас говорим не о войне, – мягко произносит Джеслек. – Неужто тебе не претит то, что наше золото уходит на Отшельничий, а потом Черные закупают на него товары из Хамора и Бристы?

– Их пряности и вина лучше и дешевле прочих, – грохочет голос с заднего ряда.

– И их шерсть...

– Если ты сможешь носить ее, Майрал!

– Что ты предлагаешь, Джеслек?

– Ничего особенного. Всего лишь повысить ввозную пошлину на товары с Отшельничьего. На тридцать процентов.

– Тридцать процентов! Тогда я лучше буду пить ту бурду из Кифриена!

– Точно так я и думаю.

– Это увеличит число контрабандистов.

– А мы потратим часть дополнительных доходов на постройку сторожевого флота. Контрабандистам не поздоровится.

– А куда пойдут остальные деньги? В твой карман, Джеслек?

– Это вряд ли. Решать будет Совет, но я предложил бы разделить сумму на три части. Одну потратить на увеличение довольствия членов Совета, другую – на перестройку площади и третью – на строительство дороги. Кто хочет высказаться?

– А не будет ли это способствовать оттоку золота в Спидлар?

– Как насчет Сарроннина?

– В Южном Оплоте будут довольны...

Вышедший под шумок из зала Стирол смотрит на Анию и задумчиво произносит:

– Совершенно прозрачно. Прозрачно, но умно.

– Они одобрят это?

– Конечно. А стало быть, и флот увеличится, и его популярность вырастет.

– А что предпримет Отшельничий?

– Ничего. Будут ворчать да наращивать торговлю с землями за Океаном. Но первым последствием этого, – тут Стирол улыбается, – станет отток судов и товаров из Лидьяра в Спидларию. А стало быть, если мы не хотим оставить наших купцов не у дел, нам придется прибрать Спидлар к рукам не позже чем через год.

– Ты думаешь? – начинает собеседница.

Стирол, однако, продолжает говорить, не выслушав вопроса, и на лице Ании появляется намек на раздражение.

– К тому времени Джеслек уже станет Высшим Магом и сочтет нужным запретить торговлю с Отшельничьим. То есть он, конечно, не станет ничего запрещать напрямую, а просто повысит пошлины еще процентов на сто. В результате Черным придется тратить все свое золото на покупку хлеба в Хидлене, потому как из Хамора ни зерно, ни муку без потерь не доставить. Они, конечно, начнут скулить, но вмешаться в погоду, как это делал Креслин, не рискнут. Отчасти – из боязни поставить под удар свое драгоценное население, но главным образом – потому, что у них сейчас нет мага с такими способностями... Ухудшение положения на острове повлечет за собой недовольство и беспорядки. Число изгнанников с Отшельничьего увеличится, а о каких-либо действиях не придется и говорить... до поры.

– Тебя послушать, так ты незыблемо веришь в осуществление всех Джеслековых замыслов.

– Быть Высшим Магом в эпоху перемен не так-то просто, – Стирол тихо смеется. – Вернусь-ка я в зал – надо проследить за голосованием, пусть это и простая формальность.

– А они правда осуществятся? Я о его планах.

– Не исключено – если только его успехи не будут чрезмерными. А они такими и будут, – Стирол кивает в сторону зала. – Идем, Ания.

Ания хмурится, но направляется в зал Совета следом за Высшим Магом.

XXXVII

– Это все, – Яррл опускает молот.

Раздув большие двухкамерные меха, Доррин закрепляет верхний рычаг и, окунув тряпицу в масло, тщательно протирает наружную поверхность этих мехов. Яррл тем временем убирает тяжелый молот и щипцы.

Положив на полку и свой молот, Доррин берется за метлу. Вообще-то подметать каждый вечер вовсе не обязательно, однако юноша чувствует себя лучше, когда в кузнице чисто, и терпеть не может оставлять после себя беспорядок. Он уже успел переложить по-своему редко используемые инструменты, хотя те, за которые Яррл берется регулярно, оставил на привычных для кузнеца местах.

Яррл уходит. Доррин кладет совок и метлу на место и, задвинув дверь, идет к колодцу, смывает пепел и сажу, а оставшиеся капли выливает на маленькую клумбу.

На севере, над океаном, собираются тучи. Солнце уже садится, касаясь краем оледенелых пиков Закатных Отрогов. Вздохнув, Доррин направляется к себе в каморку. Она приобрела более обжитой вид благодаря камышовому коврику и полученному от Рейсы старенькому стеганому покрывалу. Скоро он сделает скобы для стола, а потом смастерит какой-нибудь ларь для своих скудных пожитков.

Юноша берет стоящий позади двери посох и направляется к загону, откуда слышен жалобный голос козы. Он старается восстановить гармонию организма матери и еще не рожденного потомства, однако для этого ему не хватает то ли сил, то ли знаний.

– Это все, девочка, – говорит Доррин, почесав между рогов тычущуюся носом ему в руку козу, после чего открывает дверь сарая.

В сарае он тренируется, подвесив грубо сделанную соломенную куклу, которая служит ему в качестве мишени. После нескольких восьмидневок упражнений он чувствует себя куда более уверенным – и в своих руках, и в своем посохе. Конечно, упражнения с куклой не заменят тренировок с напарником, но теперь он, по крайней мере, чувствует посох.

Проделав первую серию упражнений, Доррин перебрасывает через балку веревку, подвешивает к ней мешочек с песком и толкает его, чтобы он качался. Ему удается нанести по этой движущейся цели пяток довольно сильных ударов, но в целом у него еще не все ладится и с равновесием, и с точностью.

Через некоторое время его прошибает пот, а колени начинают дрожать от усталости. Упражнялся он вроде бы не так уж долго, но после целого дня работы в кузнице выматывает и это. Убрав мишени и отставив посох в сторону, Доррин берется за скребницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.