Ирина Мельникова
Александра – наказание Господне

1

В дверь осторожно постучали. Графиня поспешно отдернула руку, которую собирался поцеловать bel homme[1] Кирдягин. Поправила слегка растрепанные букли, привела в порядок потревоженное декольте, сделала глубокий вдох, обмахнулась веером, стараясь согнать с лица обильный румянец от неумеренных и весьма пикантных комплиментов известного столичного повесы и бретера, и только тогда соизволила произнести:

– Войдите!

В будуар, почтительно склонившись, скользнул слуга в ливрее. В руках он держал серебряный поднос, на котором в одиночестве возлежал большой сиреневый конверт, скрепленный круглой сургучной печатью с пропущенной сквозь нее изящной золотистой ленточкой.

Сердито посмотрев на лакея, графиня двумя пальчиками взяла конверт, нервно взмахнула веером и недовольно проговорила:

– Сколько раз нужно повторять, чтобы меня не тревожили во время визитов?! Нет, в этом доме определенно желают свести меня с ума! Все, что я ни прикажу, выполняется из рук вон плохо или вовсе забывается!

Она виновато взглянула на Кирдягина, развалившегося в кресле напротив и с преувеличенным вниманием рассматривавшего свои тщательно отполированные ногти. На замечание графини он ответил едва заметным пожатием плеча да поднятыми вверх аккуратными и, как она подозревала, искусно подправленными куафером[2] бровями, тем самым достаточно талантливо изобразив огорчение от возникшей вдруг помехи.

Лакей склонился еще ниже:

– Ваше сиятельство, велено срочно передать это послание лично вам. Господин Рябинин-с, секретарь его сиятельства, распорядились…

– Peut-on faire des comme-ca?[3] – вздохнула графиня и взмахом веера показала лакею на дверь. – Ступай, Степан, и передай, что я велела более меня не беспокоить, понял, шельма окаянный?

– Понял-с, понял-с! – попятился к двери Степан. – Все скажу, чего уж там!

Проследив за тем, чтобы дверь за ним захлопнулась, графиня дернула за витой шелковый шнур. Тяжелая бархатная штора рухнула вниз, отгородив будуар от внешнего мира.

Кирдягин в это время с тоской взирал то на окно, за которым близился к трем часам пополудни сырой и серый петербургский день, то на небольшой столик у кресла графини. На нем ждала своей очереди бутылка дорогого шампанского, покрытая тонким слоем подтаивающего инея. Услышав громкий хлопок, Кирдягин обернулся, и тотчас его чувствительный нос некрасиво сморщился, и гость вдруг звонко чихнул.

Графиня, к счастью, не обратила внимания на столь очевидный конфуз своего поклонника, и продолжала вертеть конверт с четко выведенными на нем крупными буквами. Почерк был ей незнаком, принадлежал, несомненно, мужчине, и причем довольно солидного возраста, чтобы отказаться от замысловатых завитушек и причудливых вензелей, которыми в последнее время так увлекались ее подруги и франтоватая молодежь вроде Кирдягина.

– «Ее сиятельству, графине Буйновской Елизавете Михайловне», – прочитала графиня. В этот момент истомившийся Кирдягин подкрался к ней сзади и прижался губами к маленькой черной мушке у основания не потерявшей былого изящества и стройности женской шеи. Но Елизавета Михайловна, дернув плечом, словно отгоняя докучливого слепня, опустилась в кресло.

– Mon ami, будьте так добры, подайте мне нож для разрезания бумаг.

Mon ami, нисколько не расстроившись из-за несостоявшегося поцелуя, незамедлительно исполнил просьбу и вновь залег в кресле в позе утомленного жизнью персидского кота.

Графиня тем временем, надрезав конверт, достала небольшой лист веленевой бумаги. Пробежав его глазами, она вскрикнула, откинулась на спинку кресла и принялась усиленно обмахиваться веером, отчего изображенные на нем Афродита и Адонис, казалось, ожили и забились в пляске святого Витта.

Кирдягин вскочил на ноги и услужливо протянул флакон с нюхательной солью, но графиня оттолкнула его руку и, взяв со стола колокольчик, позвонила. В ту же секунду из-под кресла выкатилась любимая собачка и тезка Елизаветы Михайловны Бетси; она радостно подбежала к новым панталонам гостя и, если бы не открывшаяся тут же дверь из соседней спальни, непременно испробовала бы их на вкус и прочность. Подоспевшая горничная Настя подхватила зловредную левретку, и Кирдягин облегченно вздохнул. Он собирался нанести еще несколько визитов, и сражение за собственные штаны могло существенно подорвать его надежды на будущее.

– Настя, отнеси Бетси покормить и скажи, чтобы ее немедля вынесли на прогулку. И передай дворецкому, что я велела подать через час карету, а сама живо приготовь мне синее кашемировое платье да бархатный салоп, тот самый, с атласными вставками, и не забудь про новую мерлинскую шаль. Непременно надо показать ее княгине! – Встав с кресла, графиня положила конверт с письмом в большую черного лака шкатулку, украшенную затейливым растительным орнаментом. – А это оставь в моей спальне.

Настя, шустрая, разбитная девка, сверкнув глазами на Кирдягина, едва заметно ухмыльнулась, негодница, и, как степной вихрь, умчалась выполнять приказы барыни. Елизавета Михайловна повернулась к гостю:

– Милостивый государь Дмитрий Афанасьевич, – она коснулась его руки длинными, унизанными кольцами пальцами, – к великому сожалению, мне необходимо сделать несколько срочных визитов и я вынуждена покинуть вас.

– Насколько я понимаю, графиня, вы меня выпроваживаете? – Кирдягин в отдельные моменты своей жизни не боялся показаться излишне прямолинейным. Особенно, если дело касалось женщин зрелого возраста и в известной степени к нему неравнодушных. В отношении графини Буйновской у него были все основания полагать, что она влюблена в него как кошка, и потому решил покапризничать. – Что ж, мне ничего не остается, как раскланяться. Видно, я ошибся в своих предположениях, разговоры наши показались вам неимоверно скучными и неинтересными, раз вы предпочли мое общество делам, а не тому, о чем я так страстно мечтал все эти дни…

– Перестаньте, mon cher ami! – Графиня против его ожиданий не смутилась, не покраснела, и даже веер на сей раз не трепыхнулся в ее руках. – Изъясняйтесь попроще! Известность в свете вам принесло не умение красиво плести слова, а постельное мастерство! Вы не хуже меня знаете, с какой целью я пригласила вас в свой будуар. Мне хотелось вывести из себя графа Буйновского, о котором на каждом углу болтают, что он не покидает будуар m-lle Camille. Но теперь все изменилось. Не скрою, меня покорили ваши манеры и обходительность. Сегодня я испытала величайшее искушение и, если бы не сие послание, возможно, ваши мечты и сбылись бы. – Елизавета Михайловна посмотрела на слегка побледневшего Кирдягина. Несостоявшийся любовник успел достать из кармана сюртука золотую с эмалевым покрытием табакерку, да так и застыл, сжимая ее в одной руке, а щепотку табака – в другой.

Буйновская расхохоталась:

– Не горюйте, голубчик, таких дур, как я, на ваш век хватит! Вы правы, у меня сейчас другие заботы. Через несколько дней приезжает дочь моей покойной сестры, Александра. Девица она неискушенная. В свет выезжает впервые, потому мне нужно подготовиться, все обдумать, чтобы ее представление оказалось удачным. Тем более что время на поиск достойного мужа ограничено.

Графиня заметила взгляд Кирдягина, брошенный на шампанское, улыбнулась про себя и мысленно перекрестилась. Воистину Всевышний приложил руку к тому, чтобы она вовремя получила это письмо, и тем самым отвел от соблазна – дело закончилось целованием ручек и до шампанского не дошло.

Она прекрасно разбиралась в своих слабостях и не раз испытала на себе действие благословенного шипучего напитка. Ничто так не усмиряет женскую гордыню и мужское чванство, как бокал хорошего вина. Порой он вынуждает забыть не только служебные обязанности и супружеский долг, но предает забвению величие свершений предков и полосатые гербы с коронами… Перед ним бессильны и простые смертные, и даже монаршие особы, которым иногда тоже свойственно отринуть доводы разума и подчиниться законам сердца…

Кирдягин слегка кашлянул, отвлекая графиню от ее мыслей:

– Позвольте узнать, милейшая Елизавета Михайловна, могу ли я нанести визит и засвидетельствовать свое почтение вашей племяннице?

Графиня, свысока оглядела смазливую физиономию столичного fashionable[4] и усмехнулась:

– Но-но, mon ami! Александра не про вашу честь! Пусть отец у нее и непутевый граф Волоцкий, но он богат, а род у них старинный и славный, так что держитесь от нее подальше!

– Но она хотя бы красива?

– Не знаю! – Буйновская, похоже, была озадачена. – Они всего-то месяца два как из-за границы вернулись, так что я никогда ее не видела. Правда, сестра моя, Ольга, слыла в свое время первой красавицей Петербурга, да и самого графа, черт бы его побрал, тоже бог не обидел! Можно надеяться, что девочка не дурнушка, а с тем приданым, что отец за нее обещает, думаю, в девках она долго не засидится!..

…Через час после неудачного визита к графине Буйновской Кирдягин в высоком черном цилиндре, темно-синем сюртуке на вате и панталонах, счастливо избежавших зубов пакостницы Бетси и имевших, как изволил выразиться один из его приятелей, цвет упавшей в обморок лягушки, медленно прогуливался вдоль Невского проспекта. Левую руку Дмитрий Афанасьевич закинул на поясницу, правой опирался на тяжелую, инкрустированную серебром трость из мореного дуба. Изредка он лениво поглядывал через лорнет, небрежно кивал в ответ на приветствия многочисленных знакомых и продолжал размеренно шествовать по проспекту. Друзья и товарищи разводили в недоумении руками, не понимая причины странной меланхолии известного в свете весельчака.

А мысли Кирдягина были далеко и заняты непривычным для него делом: он размышлял, взвешивал pro et contra и дажепросчитывал возможный доход от поступка, который вознамерился осуществить в самом ближайшем будущем.

Наконец сумбур, царивший в кудрявой голове отъявленного ловеласа и кутилы, несколько улегся, мысли приобрели четкость и стройными колоннами замаршировали в заданном направлении. И тогда Кирдягин, перестав витать в эмпиреях, весело щелкнул пальцами, озорно, по-гусарски, крутанул ухоженный ус и отправился в ресторацию Фёльета, чтобы отобедать в компании подобных ему бездельников; там его ждали жирные устрицы, кровавый ростбиф, трюфеля и бутылочка сокрушительной красной мадеры на пару с графинчиком бархатного, подогретого лафита…

Жизнь продолжалась, а Дмитрий Афанасьевич, по обычаю, ждал от нее только праздников и подарков!

2

– Александра, потрудись объяснить, что случилось с Кирдягиным? – Елизавета Михайловна, подобно олимпийскому марафонцу, с трудом перевела дух. – Он так быстро промчался мимо меня, что чуть не сбил с ног генерала Сахнова. Такое впечатление, что его основательно потрепали дворовые псы! Многие заметили, как он сопровождал тебя в зимний сад, – и вот такой конфуз! Признавайся, ты опять что-то натворила?

Племянница подняла на тетку огромные темно-синие глаза, и если бы графиня не имела уже опыта общения со своей внезапно свалившейся на голову родственницей, то вполне могла подумать, что более кроткого и невинного существа в природе не существует!

– Право, ничего, тетечка! – Девушка вдруг озорно улыбнулась, обняла тетку за плечи и поцеловала в щеку. – Просто он осмелился разговаривать со мной в непозволительном тоне и к тому же сделал несколько опрометчивых предложений, да еще попробовал ущипнуть за грудь, словно я трактирная девка! Будь я мужчиной, я бы непременно вызвала его на дуэль!..

– Господи, Александра, и ты называешь это «право, ничего»? Да только за одно из этих прегрешений я откажу ему от дома! Каков мерзавец! И как он посмел так обращаться с тобой?

– Думаю, – Саша наморщила лоб, – ему не дает покоя то, что я отвергла его предложение руки и сердца, и он, вероятно, догадывается, что без вас тут не обошлось. Вот и пытается теперь досадить нам обеим. Потому я и решила раз и навсегда прекратить эти никчемные вздохи и рассчиталась с ним по всем пунктам его домогательств.

– Значит, разорванная манишка?..

– Ответ на предложение стать его любовницей!

– А синяк под глазом?

– Это он попробовал назвать меня дурой набитой.

– А хромал тогда почему?

– Закономерный результат нежелательных для меня объятий и поцелуя. Тетечка, вы не беспокойтесь! Я умею за себя постоять! Например, когда мы жили в Канаде, один траппер[5] гнался за мной десять миль на собаках и отстал лишь после того, как я отстрелила ему ухо.

– Ухо?! – Графиня с неподдельным ужасом уставилась на племянницу. – Зачем ты это сделала?

Девушка пожала плечами.

– Как зачем? Он хотел на мне жениться, но я поставила условие: если его упряжка обгонит мою, я, возможно, подумаю над его предложением…

– И, как я догадываюсь, он не обогнал тебя, но, мой бог, зачем же лишать человека ушей?

– Так это в другой раз случилось! Он задумал меня украсть и взять силой…

Елизавета Михайловна быстро перекрестилась.

– Надеюсь, после этого он отстал от тебя?

– Нет, потом он предложил папе богатый выкуп – сто шкурок бобра и соболя…

– Чувствую, графу показалось маловато?

– Нет, папенька про это не узнал. Мой друг – Шаро-Ке-Те, вождь племени олманчей, пригрозил Уэдли, так звали этого траппера, снять с него скальп, и он оставил меня в покое.

– Как ты назвала этого вождя? Шаро?..

– Шаро-Ке-Те, что значит Быстрый, Как Молния. Он тоже хотел взять меня в жены…

– И ты сняла с него этот, как его … скальп?

– Нет, и за него я тоже замуж не пошла. Папенька объяснил ему, что наша вера не позволяет иметь двух жен. А у него была уже одна – Ласковая Козочка.

– Господи, козочки еще тут не хватало? – рассердилась тетка.

– Это скво Шаро-Ке-Те? – обиделась за бывшую подругу Саша. – Она очень милая и добрая женщина. И очень хотела, чтобы я поселилась в типи ее мужа. И даже пригласила его посмотреть на меня, когда мы на озере купались, – Саша с лукавой улыбкой взглянула на тетку. – И я ему так понравилась, что он даже подал мне одежду…

– Одежду?! – поперхнулась и на мгновение потеряла дар речи графиня. – Ты, что же, без одежды купалась?!

– А разве можно купаться в одежде? – больше тетки удивилась племянница.

Елизавета Михайловна растерянно покачала головой.

– Ну, знаешь, с тобой не соскучишься! Меня только одно интересует, есть ли голова на плечах у твоего дорогого папеньки? Мало того, что Ольге жизнь поломал, так и дочери постарался испортить! Разве подобает барышне твоего происхождения двадцать лет мотаться по свету, общаться с дурными людьми, терпеть лишения, потерять в конце концов мать – и все ради того, чтобы граф Волоцкий на склоне лет написал книгу, которую и читать никто не будет? Я-то уж этого никогда не сделаю!

Девушка обиженно закусила губу:

– Извините, тетя, но вы не правы! Книгу согласны издать не только в России, но и в Европе, и даже в Америке. Папу считают крупным ученым, совсем недавно его заметки о жизни африканских племен в окрестностях озера Виктория получили премию Королевского географического общества в Лондоне.

– Я, конечно, все понимаю. Не такая уж я дремучая дура, но пожертвовать жизнью жены и судьбой дочери… Только за это я непременно оторву твоему папаше голову!

Саша опустила глаза:

– Не нужно об этом, тетя! Папа очень любил маму и сам ее выхаживал, когда она заболела лихорадкой. И маменька его любила, она всегда мне говорила, что он лучший муж и отец на свете и, если бы ей привелось начать все сначала, она ни за кого другого не пошла бы. Вы не представляете, как папа переживал, когда она умерла. Целый месяц ни с кем не разговаривал. Придет к ее могилке, сядет рядом и молчит, лишь иногда принимается что-то шептать. Я вначале думала, он молится. Подошла как-то раз ближе, а он шепчет: «Олюшка, дорогая, прости меня, и за Сашеньку прости, и за то, что тебя не сберег!» …А вы говорите, «голову ему оторвать»! Да если меня кто так полюбит, я не задумываясь пешком на край света за ним уйду!

Елизавета Михайловна всплеснула руками:

– Ну что мне с тобой делать? Нам теперь не о горячей любви следует думать, а о том, как замять все скандалы, что следуют после каждого твоего выхода в свет. Твои эскапады шокируют и отпугивают более-менее приличных женихов, а теперь ты добралась и до таких никчемных, как Кирдягин.

– Тетушка-лапушка! – Саша умоляюще посмотрела на графиню. – Меня уже тошнит от этих лоботрясов и разгильдяев! Только и слышишь от них «excusez» да «permettre»,[6] а стоит немного зазеваться, так и норовят тебе юбку задрать или в декольте руку запустить: верно, думают там нечто новенькое найти!

– О боже! – Тетка в ужасе возвела очи горе. Юная племянница в очередной раз продемонстрировала познания взрослой жизни. И Елизавета Михайловна подозревала, что это лишь малая часть того, в чем девушка неплохо разбиралась. – Так ты никогда не выйдешь замуж! Мужчинам надо многое прощать, а иногда просто закрывать глаза на их шалости ради семьи, ради детей…

– Ну уж нет! Если я все-таки встречу человека, которого смогу полюбить, то делить его ни с кем не собираюсь, и проделки, тем более прогулки на сторону, терпеть не намерена!

– Тогда тебе придется остаться старой девой! – Графиня Буйновская строго посмотрела на племянницу. – Если, конечно, жизнь не научит терпению и снисходительности к человеческим слабостям. – Она оглядела высокую, изящную фигурку девушки. Без сомнения, из всех невест нынешнего сезона Александра выделяется красотой и особой статью. И умом бог не обидел! Но характер! И в кого она уродилась такой дерзкой? Покойница Ольга была само благочестие и скромность. Правда, сбежала с юным графом Василием и тайно с ним обвенчалась. Но не с бродягой ведь, а с богатым, красивым мужчиной, единственным наследником своего отца. Потому и вьются вокруг Александры многочисленные поклонники. Девчонка немилосердно от них отбивается, но количество претендентов не убывает, и многие кандидаты в супруги, несмотря на чинимые им обструкции и скандалы, не оставляют надежды заполучить ее в жены.

Но нашлись уже и более дальновидные и здравомыслящие, сообразившие, что богатство и необыкновенная красота будущей супруги гарантируют им до конца жизни не покой и благоденствие, а сплошное беспокойство и расстройство чувств.

Ушли в тень и благоразумно исчезли из столицы князь Уховертов и барон Шавырин, богатейший, хотя и в солидных годах, помещик Стародумов. Им и своего богатства не занимать, потому нет никакого резона встревать в сумятицу, которая охватила в этом сезоне Петербург. Елизавета Михайловна вздохнула. Каждый из этих кандидатов по всем статьям подходил Александре, но та язвительно, в присутствии самого господина Канкрина,[7] начальника над Уховертовым, высмеяла эспаньолку князя. И ходят слухи, что тот уехал в свое поместье, сбрил злосчастную бородку и подал рапорт об отставке. Барону же во всеуслышание посоветовала нарядиться на бал-маскарад гусаком, и отныне его иначе, как таковым, в свете и не называют. Графиня усмехнулась про себя. Несомненное сходство Шавырина со зловредной птицей, так досаждавшей ей в детстве, сослужило ему неважную службу, и теперь, по крайней мере на протяжении двух сезонов, пока не забудется прозвище, вряд ли кто из девиц согласится связать с ним свою судьбу, разве уж какая из самых последних дурнушек или непритязательных вдовушек?

А Стародумов? Стародумов-то! Графиня прикрыла лицо веером и сделала вид, что закашлялась. Старый пень настолько закружился с Александрой в вальсе, что с размаху сел на колени княгине Турениной. Этот случай, говорят, дошел до дворца, и государь соизволил даже улыбнуться, когда ему рассказали о том, как старуха от неожиданности весьма отчетливо издала неприличный звук и не менее отчетливо по-ямщицки выругалась.

После такого пассажа Елизавета Михайловна предпочла неделю не выезжать, сказавшись больной, пока разговоры об Александре немного утихли. Но сегодня бал давала ее старинная приятельница графиня Катина-Оболенская, притом это был один из самых больших и престижных балов, отказаться от приглашения не было никакой возможности, и вот опять это происшествие, теперь уже с проклятым Кирдягиным!..

Саша покрутилась около большого, вделанного в стену зеркала, поправила вырез бледно-голубого крепового платья, отделанного по низу изящными шелковыми букетиками незабудок и ландышей. Широкий пояс из более темного атласа и узкий лиф подчеркивали тонкую талию и высокую грудь. Искусная вышивка с изображением все тех же незабудок и ландышей украшала пышные рукава фонариком и шла по самому краю низкого выреза. Из всех украшений девушка выбрала нитку жемчуга, который светился и казался горячим на фоне ее смугловатой кожи.

Елизавета Михайловна коротко вздохнула. Покойная сестра тоже любила жемчуг и передала свою любовь дочери. Но, похоже, более ничего от матери Александре не досталось. Темно-синие глаза с длинными пушистыми ресницами, черные, как вороново крыло, волосы, прямой, изящный нос и тонко очерченные брови – это у нее от отца. Да и губы – полные, яркие, будто мазок кисти на полотне художника или едва распустившийся бутон… Не зря вместо целования ручек кавалеров то и дело заносит не в ту сторону, отчего так и сыплется пудра с их щек и носов от увесистой ладошки графини Сашеньки Волоцкой.

– Тетушка, – племянница присела рядом на кушетку. – Я хочу с вами поговорить.

– О чем же, милая? – Графиня ласково посмотрела на девушку, а та решительно тряхнула головой, отчего тщательно уложенные на висках локоны взлетели и улеглись теперь уже в беспорядке по обе стороны высокого, чистого лба.

– Я хочу вернуться домой. Сегодня утром принесли письмо от папеньки. Он, конечно, не жалуется, но по всему видно, что он не в состоянии заниматься имением и писать книгу. К тому же у меня есть подозрение, что управляющий безбожно нас обманывает, а после возвращения я так и не успела ознакомиться с состоянием дел.

– Давай оставим эти разговоры на завтра. Сегодня у тебя все танцы ангажированы, а ты тут отсиживаешься в компании престарелой тетки.

– Хотелось бы и мне в сорок лет выглядеть такой престарелой! – засмеялась Александра, подтолкнув Елизавету Михайловну к выходу. – Сообщите скорее, что у меня внезапно случилась смертельная болезнь и мы незамедлительно должны уехать!

– Ох, не попаду я с тобой в рай, Сашка! – Графиня покачала головой. – Мазурку хотя бы станцуй с Алтуфьевым. В прошлый раз кадриль ему отказала, так матушка его весь вечер мне выговаривала!

– Ладно, с Алтуфьевым так и быть станцую, но учтите, меня и впрямь тошнит от его занудства и глупых комплиментов.

Тетка и племянница вышли из небольшой гостиной, которую хозяйка предоставила гостям на время бала. Тотчас разноцветная атласно-кружевная и шелково-тюлевая толпа барышень и дам, ожидающих приглашения кавалеров на танец, окружила их, и графиня уловила несколько быстрых, завистливых взглядов в сторону Саши. Ее племянница еще ни одного танца не простояла в напрасном ожидании. К ним подскочил красавец Алтуфьев, сын важного чиновника из Министерства иностранных дел, и, согнув руку калачиком, предложил ее Александре. Девушка подтянула высокие, до локтя, шелковые перчатки в тон платью, передала тетке веер, слегка подмигнула ей и легко задвигалась по блестящему паркету в ритме своего любимого танца.

Через час графини Буйновская и Волоцкая, закутавшись в бархатные, подбитые соболем накидки, дожидались в просторном вестибюле, когда им подадут экипаж.

Внезапно распахнулись створки огромных, покрытых резьбой и инкрустацией дверей. Лакеи с золотыми кокардами и в ливреях с галунами согнулись в поклоне. Дворецкий, худощавый, в черном фраке, с напомаженными реденькими волосами человечек, поспешил навстречу высокому господину в темной шубе и цилиндре, слегка припорошенных снежком. Вновь прибывший небрежно кивнул улыбающемуся в накрахмаленный галстук дворецкому, самолично принявшему у него одежду, и подошел к овальному, с вычурной отделкой зеркалу. Длинноватые, ржаного цвета волосы от легкого поворота головы улеглись в некотором беспорядке и вовсе не по моде. Но мужчину, казалось, это совсем не взволновало, и он отошел от зеркала все с тем же выражением безмерной скуки на лице.

Тут он заметил две женские фигурки. Слегка прищурившись в полумраке вестибюля, высокий господин вежливо поклонился, обвел незнакомых дам равнодушным взглядом и медленно, чуть прихрамывая, стал подниматься по широкой мраморной лестнице, устланной ярким турецким ковром. Навстречу ему спешили радостные хозяева. Гость склонился к ручке графини Ксении, как всегда почти выпадающей из своего платья, сказал что-то учтивое глуховатому, а потому вечно унылому графу Константину и исчез вместе с ними в бальной зале.

– Так вот о каком сюрпризе болтала сегодня графиня! – Елизавета Михайловна разочарованно вздохнула. – Кажется, Сашка, мы с тобой крупно прогадали! Ты-то успела его разглядеть?

– Кого, тетечка? – Девушка невинно захлопала глазами.

– Кого-кого! – недовольно проворчала Буйновская. – Князя Кирилла Адашева, вот кого!

– Можно подумать, в этой темноте что-то различишь! – Девушка непонятно почему слегка слукавила. Она моментально отметила и высокий рост, и особенную стать незнакомого князя, и даже медальный профиль не остался без внимания. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять – мужчина, так бессовестно их проигнорировавший, знает себе цену и в его обычае повелевать, а не подчиняться. Возможно, из-за легкой хромоты он поднимался по лестнице не той прыгающей развязной походкой, что нынче в моде у светских хлыщей, а ступал твердо и уверенно; так ходит человек, привыкший отвечать за каждый свой шаг на земле. Саша, конечно, не успела рассмотреть во всех подробностях ни лица князя Кирилла, ни его одежды, но заметила искусно, по последней английской моде, завязанный белоснежный шейный платок. Выходит, он не чурается модной и красивой одежды, избегает лишь ярких, кричащих тонов.

– Саша, ты что застыла, как изваяние! Зову, зову, не откликаешься! Поспеши, голубушка, экипаж подали!

Александра подобрала пышные юбки и прошла вслед за теткой, отметив, что ей, кажется, расхотелось уезжать и, будь тетушка чуть-чуть догадливее и любопытнее, возможно, графиня Волоцкая и передумала бы покидать бал. Но Елизавета Михайловна мысли читать не умела и потому слишком быстро нырнула в экипаж.

Александра зябко поежилась. Ледяной ветер мгновенно пробрался под накидку, бросил в лицо снежной крупой, пытался сорвать с головы капор, и девушка последовала примеру тетки, погрузившись в спасительное тепло кареты. Женщины, накрывшись пледом из лисьих спинок и спрятав руки в муфты, прижались друг к другу, и вскоре старшая даже умудрилась задремать, пока лошади резво несли их навстречу разгулявшейся поземке.

Саша всю дорогу просидела необычно тихо, с закрытыми глазами. Тетка сладко посапывала у нее под боком. Карету на поворотах то и дело заносило. Елизавета Михайловна вздрагивала, садилась ровнее, вглядывалась в оконце, затянутое морозным кружевом, и вновь, привалившись к племяннице, начинала дремать. Ей и невдомек было, что сердце ее подопечной бьется непривычно быстро и тревожно.

Впервые в жизни девушка пережила душевное потрясение от встречи с мужчиной. Он прошел мимо и исчез, как призрачное видение, за широкими белыми дверями, не соизволив остановиться и раскланяться. Будь она на месте тети, не преминула бы оскорбиться явной неучтивостью князя, но та, к удивлению Александры, восприняла сие событие как должное и, похоже, сразу о нем забыла. Саша сердито закусила губу, вспомнив, с каким, как ей показалось, пренебрежением князь посмотрел на нее. Она свыклась с восторженными искорками в глазах мужчин, и этот взгляд подействовал на нее будто холодный дождь посреди ясного, солнечного дня.

Александра не понимала, что ее интерес вызван именно таким поведением князя, будь все иначе, он, вероятно, пополнил бы ряды неудачников, о которых графиня Волоцкая забывала в следующую минуту после знакомства. А этот гордец даже представиться не соизволил и потому продолжал занимать ее мысли и будоражить сердце.

За месяц пребывания в Петербурге Саша уже приобрела некоторый опыт и научилась ловко осаживать высокомерных наглецов и чванливых, как цесарки, франтов. Ее весьма ехидные замечания, которыми она их наказывала за чрезмерные спесь и гордыню, с удовольствием передавались из уст в уста любителями подобной словесности. И несчастные жертвы ее колючего языка долгое время ощущали себя вроде пробитых пулями мишеней на стрельбище Преображенского полка и в дальнейшем старались держаться от нее на расстоянии пушечного выстрела.

Девушка, вытащив из муфты руку, провела по глазам, словно паутину стряхивая наваждение, которое было совсем некстати. Ей захотелось быстрее от него избавиться. Через несколько дней она вернется в имение, и все огорчения, обиды, докучливые кирдягины и навязчивые алтуфьевы останутся в прошлом, забудутся, как забывается все мелкое и ничтожное.

А что касается князя, тетка, наверное, за завтраком выложит всю его подноготную, и от романтических домыслов ничего в помине не останется! И окажется этот несносный невежа точно таким же фатом и любителем богатых невест, как и все остальные соискатели ее приданого. Даже его холодность – сплошное притворство и преследует одну-единственную цель: набить себе приличную цену.

И, уверив себя в заурядности князя Кирилла, Саша прижалась к тетке и задремала.

3

Князь Кирилл Адашев откинулся на спинку широкого, обтянутого темно-синим бархатом кресла, устроился поудобнее и вытянул раненую ногу к огню. Он любил эти вечерние часы, когда затихает большой дом, с улицы не слышны крики извозчиков, а за дверями прекращается перепалка горничных и лакеев, когда отступают на время заботы и хочется думать, как в юности, о чем-то светлом и безмятежном…

Огонь в камине то затевал веселую плясовую по березовым чуркам, вспыхивая пером жар-птицы, то затихал, как кроткая голубица, и лишь изредка трещал да постреливал угольками.

Камин появился совсем недавно вместо старинной голландской печи в чудесных голубых изразцах, о теплые бока которой грелось не одно поколение Адашевых. Но камин не был простой данью английской моде. Более всего на свете князь любил посидеть у открытого огня, почувствовать его живительное тепло. Эта страсть осталась у него с детства, когда вместе с деревенскими мальчишками отправлялся в ночное, делил с ними кусок ржаного хлеба с луком и солью. Тогда ночная темнота уравнивала всех в правах, и звездное небо принадлежало всем, и речка, и заливные луга, и злющие комары, и костер тоже был один на всех… Во время долгих морских переходов, отстаивая бесконечные штормовые вахты, он часто вспоминал то благословенное время. И более всего ему не хватало этого жаркого, слегка чадящего пламени, подмигивающего синими огнями и согревающего душу и тело.

Вздохнув, князь разворошил кочергой угли. Осталась в прошлом его морская служба, приходится привыкать к жизни сухопутного помещика. И пора уже расстаться с флотскими привычками, заняться имением, найти себе наконец жену, сыновьям – хорошую мать и зажить подобно большинству верноподданных Его Императорского Величества, не утруждая себя государственными заботами и мировыми проблемами.

Подобные мысли все чаще и чаще стали посещать молодого князя, особенно в последнее время, когда его проекты переустройства русского флота встречались в штыки чиновниками из Адмиралтейств-совета и даже в военном ведомстве с некоторых пор на него стали смотреть косо и недоброжелательно.

Адашев встал и прошелся по кабинету. Как ни пытался он себя успокоить, но сегодняшняя встреча с морским министром Моллером основательно выбила его из колеи… Российский флот много лет находился в заброшенном состоянии. Корабли долго держали в гаванях, они ветшали и гнили, а новые суда строили в постыдно малом количестве, да еще из сырого леса. Никому не было дела, что срок их службы исчислялся пятью-шестью годами. Шведы не дураки, покупают в России добротный лес, который и самим бы ох как пригодился! Сушат его, выдерживают по всем правилам, потому и бороздят их корабли моря и океаны по двадцать и более лет.

Сейчас, при Николае Павловиче, ситуация несколько изменилась. Уже в Наваринском сражении 1827 года русские корабли сыграли решающую роль в разгроме турецко-египетского флота объединенной русско-англо-французской эскадрой.

На днях героя Наваринской битвы Михаила Петровича Лазарева назначили главным командиром Черноморского флота. Адашев видел его в бою, когда тот был еще в чине капитана первого ранга и командовал линейным кораблем «Азов». По общему признанию, корабль Лазарева был самым доблестным в сражении. Именно он уничтожил египетский флагман Мухтарем-бея и турецкий флагман Тахир-паши. За беспримерную отвагу и героизм «Азову» впервые на русском флоте был вручен Георгиевский кормовой флаг, а бесстрашный командир получил звание контр-адмирала и четыре ордена сразу: русский, английский, французский и греческий.

Но знакомство их началось гораздо раньше, в 1819 году. Морское ведомство запланировало тогда экспедицию в высокие широты Южного полушария. И князю, молоденькому мичману, выпускнику Кронштадтского кадетского корпуса (его же закончил Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен, командир шлюпа «Восток», принимавшего участие в этой сложнейшей экспедиции), удалось попасть в подчинение к лейтенанту Лазареву, командовавшему вторым шлюпом – «Мирный».

«Госпожа удача» сопутствовала русским морякам. И 28 января 1820 года Беллинсгаузен записал в своем дневнике: «Продолжая путь на юг, в полдень в широте 69 градусов 21 минута 28 секунд, долгота 2 градуса 14 минут 50 секунд мы встретили льды, которые представились нам сквозь шедший снег в виде белых облаков».

Корабль Лазарева «Мирный» находился в условиях лучшей видимости, и Адашев навсегда запомнил ощущение необыкновенного счастья и восторга, охвативших его при виде прямо по курсу огромных пространств матерого льда. Насколько хватало зрения, перед ними были льды, льды и только льды…

Огромные глыбы то и дело срывались с высоченных ледяных обрывов, с ужасающим грохотом рушились в воду, вызывая огромные волны, от которых приходили в движение и змеились трещинами ослепительно белые, сверкающие тысячами тысяч бриллиантов поля материкового припая…

На льдинах виднелись стайки диковинных птиц – пингвинов и спящие тюлени…

А над поверхностью океана сновало множество птиц, видно, рыбы тут тоже было в избытке. Кроме пестрых капских голубей и серебристо-серых буревестников, вскоре появились стремительные и очень красивые в полете птицы с черным клювом и лапками – снежные буревестники…

Князь посмотрел на чучело птицы, напомнившей ему прошлое, потом на большую карту, которая занимала всю стену позади массивного письменного стола. Красным пунктиром отмечен на ней тот далекий, незабываемый маршрут.

Долго еще после возвращения на родину снились Кириллу Адашеву светящиеся аметистами и изумрудами вечные льды и горизонты Южного материка, окрашенные розовыми, голубыми и золотыми тонами пастелей.

На корабле ему тоже снились сны: зеленые травы и пасущиеся на них кони, венки из березовых веток с молодыми, клейкими еще листочками на головах деревенских девушек. Потом Адашев догадался, что они напрямую были связаны с недостатком зеленого цвета и снились всем его товарищам по плаванию.

Князь подошел к столу, покрытому толстым синим сукном, заваленному рулонами навигационных карт, чертежами, торопливо набросанными заметками. На специальной подставке перед ним стоял макет первого российского стимбота[8] «Елизавета». Взяв его в руки, он задумчиво осмотрел и вернул на прежнее место. По его сведениям, воды российских рек бороздят не менее тридцати-сорока пароходов. На товарно-пассажирской линии Одесса – Ялта уже четвертый год исправно совершает рейсы паровое судно «Одесса», но военный флот по-прежнему остается парусным. Англия, Франция и Турция вовсю готовятся к войне, и в ней не будет места парусным кораблям. Их место должны занять не зависящие от капризов погоды, более маневренные и прочные паровые суда…

В нынешней политической ситуации это не должно вызывать никакого сомнения, но твердолобые чиновники из Морского министерства не в состоянии понять или попросту не хотят, не желают знать, что прошли спокойные времена, а посты и награды достаются теперь не за выслугу лет и чинопочитание, но за истинное служение Отечеству под пулями и разрывными снарядами, при ураганном ветре и в ледяном холоде.

В окно ударил очередной снежный заряд. Любимый пес князя Алтай, большой охотник понежиться у камина, поднял голову и некоторое время с недоумением смотрел на хозяина, не понимая своим собачьим умом, и что ему все неймется, и чем он так постоянно озабочен? Но ласковое тепло сделало свое дело, и пес, вновь уронив голову на лапы, задремал, изредка поскуливая во сне и помахивая хвостом.

В дверь тихо постучали, почти поскреблись, и Адашев, улыбнувшись, распахнул ее. На пороге стояла старая нянька Агафья и виновато глядела на него:

– Прости меня, старуху, голубчик! Вижу, свет из-под дверей пробивается, дай, думаю, загляну! На кухне сегодня ватрушки пекли, а ты к ужину не спустился, я и забеспокоилась. Чай не заболел, Кирюша?

– Нет, нянюшка, просто есть не хотелось. Поздно отобедал с друзьями, вот и решил ужин пропустить.

Нянька недовольно поджала губы:

– Совсем ты себя не бережешь! Что я княгине скажу, когда она из-за границы вернется? Матушка твоя мне строго-настрого наказывала, чтобы ты вовремя обедал и ужинал и заботами себя не слишком утруждал, пока не выздоровеешь!

Князь, обняв старушку за плечи, провел в глубь кабинета и усадил в кресло, в котором только что сидел у огня:

– Погрей немного косточки, а я пока кое-что почитаю.

– Хочешь, я тебе чайку принесу с малиной и ватрушечек тоже на всякий случай оставила.

Кирилл поцеловал ее в щеку:

– Что бы я без тебя делал, Агафьюшка? Никто так обо мне не хлопочет и не заботится, как ты, милая!

– И-и-и, голубчик! – Поднявшись с кресла, нянька направилась к двери, но остановилась на пороге. – Жениться тебе надо поскорее! У меня и силы уже не те, да и за детьми присмотр нужен материнский, а то эта хранцузка опять жаловалась на робят. Учиться не хотят, задания не выполняют, озоруют – страсть! Вчера ей пирожное на стул подложили, юбку попортили, а давеча чернил в кофий налили… Я ругаться стала, так Андрюша меня ведьмой обозвал, а Илья вообще велел на глаза не показываться. – Тут нянька углядела искру ярости в глазах князя и испуганно зачастила: – Прости меня, дуру старую! Болтаю незнамо чего!

– Немедленно прекрати защищать этих негодников! – Адашев в сердцах стукнул кулаком по столу. – Совсем распоясались, мерзавцы! Мало того, что изнеженными лентяями растут, науками совсем не интересуются, так еще и пакости всякие измышляют! Скажи Федосу, чтобы завтра поднял их не позже восьми часов и до завтрака пускай помогут дворнику расчистить двор от снега, а потом обоих ко мне в кабинет на разговор. Мадемуазель Веронике тоже передай, что я жду ее после десяти.

– Ой, батюшки! Что же ты такое надумал, Кирюша?! Виданное ли дело, чтобы барчуки лопатами скребли да метлами махали?

– Вот пусть и машут, коли барчуки! По крайней мере аппетит нагуляют и в еде копаться не будут! Насмотрелся я уже на эти представления, когда они от всего нос воротят: это им не так, то не этак! Пока снег не сойдет, каждый день будут двор чистить. Завтра же переговорю с Авдеем, чтобы на конюшне им работу подыскал, а то растолстели, разжирели, как купцы татарские! Ты ведь помнишь, я в их возрасте и в ночное, и на рыбалку, и на охоту с отцом выпрошусь, а эти… – Князь махнул рукой и огорченно поморщился. – Тяжеловато им придется, когда на флот пойдут служить, а все потому, что сызмальства к пуховым перинам да к сладкой еде приучены.

Агафья, несколько раз мелко перекрестившись, склонила голову:

– Конечно, Кирюша, ты можешь осерчать на меня, старую, но я одно скажу. Детки-то твои мужской руки и не ведали. Княгинюшка, Анна Денисовна, болела долго, не до детей ей было. Батюшка да матушка почитай все время по заграницам живут. Вот и выросли робята, как та полынь-трава: сами себе хозяева, что хотят, то и творят! Каюсь, батюшка, баловала я их – детки все-таки, им и ласка требуется, и жалость какая-никакая…

– Вот за эту жалость и оскорбляют они тебя, наверное! Но я с этим быстро разберусь и, клянусь, оба получат от меня по заслугам! Завтра же лично займусь их учебой и воспитанием. Найду наконец хорошую гувернантку из русских, а француженку уволю. Толку от нее никакого, охрану нанимать ей не собираюсь. Что же это за учительница такая, если не в состоянии за себя постоять? Пусть ищет себе другое место.

Нянька покачала осуждающе головой:

– Больно сердит ты, голубчик! Они ж еще дети малые, да и хранцузку жалко. Где она посередь зимы место сыщет?

Князь вновь обнял старушку и улыбнулся:

– Всех бы ты жалела да голубила, но одной жалостью да любовью из мальчишек настоящих мужчин не вырастишь, тем более моряков! На их веку еще много войн предстоит, да пострашнее тех, в коих мне пришлось воевать. Так что не к легкой, а тяжелой, полной лишений жизни их надо готовить, а не баловать безмерно. Насчет мадемуазель пока не беспокойся. Сразу на улицу никто ее выгонять не собирается. Рекомендации я дам хорошие, возможно, где-то ее сюсюканье будет в самый раз. Утром велю секретарю все бумаги подготовить, а пока места не найдет, пусть живет в своей комнате.

– Ну, смотри, Кирюша, тебе, должно быть, виднее, – вздохнув, нянька вышла за дверь и только тогда пожала плечами. – Можно подумать, что русские гуверненки лучше хранцузских…

Сев за стол, Адашев взял из ящичка вест-индскую сигару, аккуратно ее обрезал и закурил. Густая струйка горьковатого дыма устремилась к потолку, но потом изменила направление и потянулась к камину. Князь задумчиво проследил за дымовыми маневрами и откинулся на высокую резную спинку старинного кресла, в котором в далекие времена любил сиживать его пращур, верный сподвижник Петра Алексеевича, участник всех его славных кампаний, лихой моряк и покоритель женских сердец Михаил Адашев. Если бы не Петр, спровадивший княжеского сынка Мишку на учебу в Англию, не видать бы его потомкам моря. Из деревенского увальня получился отменный скиппер[9] и отважный мореплаватель, отлично усвоивший сложную науку строительства кораблей по чертежам и в этом деле обставивший даже самого Петра!

С того времени все мужчины рода Адашевых становились моряками. И моряками превосходными!

Молодой князь Кирилл получил в наследство от предков не только горячую любовь к морю, но и беспримерную отвагу, гордость за прошлые и настоящие победы, и отчаянную надежду на возрождение былой славы Российского флота. К великому горю и сожалению его, морская служба закончилась слишком рано после тяжелого ранения, полученного три года назад во время боя его 48-пушечного корабля «Святой Марк» с двумя турецкими линейными кораблями, имевшими на борту в общей сложности 180 орудий.

Противник обнаружил русский корабль у берегов Босфора, где тот проводил разведку. Турки довольно быстро догнали «Святой Марк» и предложили капитану третьего ранга Адашеву спустить флаг. Тот созвал совещание в кают-компании, на котором, по обычаю, первое слово дали самому младшему офицеру – подпоручику корпуса флотских штурманов Алеше Попову. Совсем еще юный моряк предложил драться до последнего, а затем сцепиться с флагманским кораблем турок и взорваться вместе с ним. Матросы все до единого поддержали решение офицерского совета. Князь, в роду которого никогда еще не спускали флаг перед неприятелем, сам зарядил пистолет и положил его у люка крюйт-камеры, где хранился порох. Оставшийся в живых должен в критический момент исполнить принятое всеми решение.

Но пистолет не понадобился. «Святой Марк» сражался так яростно, так умело подставлял туркам корму, что вражеские корабли вскоре прекратили погоню. На флагманском корабле неприятеля была разбита адмиральская каюта, поврежден рангоут и такелаж. Второй потерял крепление грот-мачты и почти все паруса фок-мачты. Конечно, русский корабль был изранен еще больше: около тридцати пробоин в корпусе и более двухсот повреждений в такелаже. Но, к великой гордости командира и экипажа, они вышли из труднейшего боя победителями и привели корабль к родным берегам. За этот подвиг «Святой Марк» был награжден Георгиевским кормовым флагом, а князь в возрасте тридцати трех лет получил сразу звание капитана первого ранга и орден Святого Георгия Победоносца четвертой степени, а в конце 1829 года еще и медаль «За турецкую войну», которой гордился и дорожил ею не меньше.

Но этот бой был последним для князя Адашева. Тяжелые ранения заставили его уйти в преждевременную отставку. И один из самых геройских и перспективных офицеров российского флота, по выражению Михаила Петровича Лазарева, вынужден теперь воевать с чинушами-бюрократами, не желавшими видеть пользу в его предложениях. Эти битвы отнимали не меньше сил и здоровья, но ощутимых изменений в жизни флота в лучшую сторону не вызывали.

Попытавшись вытянуть раненую ногу под столом, князь слегка поморщился. Рана затянулась, нога, если не считать легкой хромоты, приобрела былую подвижность, но стала реагировать на погоду. Однако Кирилл не привык поддаваться хворям и по своему опыту знал, что все болезни быстрее проходят и забываются в делах, поэтому и не щадил себя, работая с утра до позднего вечера. И первейшей его заботой был и оставался тщательно разработанный на протяжении последнего года проект перехода Российского флота от парусников к паровым фрегатам. Чиновники в Министерстве морских сил и в Адмиралтейств-совете принимали доводы Адашева в штыки, даже многие из его бывших однокашников и соратников резко осудили этот проект, а некоторые вовсе отказались ознакомиться с ним.

Противники Адашева сходились в одном: очень уж хорошей мишенью были водяные колеса парохода. Судно можно остановить одним метким выстрелом. Колеса отнимут у пушек лучшую часть палубы и оставят для них лишь нос да корму. Малая мощность паровой машины, необходимость держать на судне запас угля – все это казалось им роковыми изъянами. Но пароход не зависел от ветра, и это качество вдохновляло князя на борьбу за свой проект.

После существенных поправок и дополнений князь на днях представил его синопсис в военно-морской штаб на рассмотрение адмиралу Лазареву с надеждой, что тот в скором времени предложит его на доклад государю.

В последнем варианте проекта князь предложил поставить пушки на рельсы или даже на вращающуюся площадку, что должно повысить эффективность стрельбы. Для экономии угля можно установить на кораблях паруса и тем самым заткнуть рот всем противникам его доводов – приверженцам быстроходных красавцев в белом облаке парусов…

В дверь постучали, и в кабинет опять вошла нянька Агафья в сопровождении лакея, которого она заставила принести чай, варенье и любимые ватрушки Кирилла. Князь сдвинул бумаги в сторону, и Прохор поставил поднос на стол.

– Может, еще что подать? – спросила нянька.

– Спасибо, голубушка, – ответил ей князь. – Ты ведь знаешь, на ночь я много не ем.

– Ваша светлость, как только покушаете, вызывайте меня. Я быстренько все здесь приберу, чтобы ничего не мешало, – опустил в поклоне голову лакей.

– Иди-ка ты, друг ситный, спать, – устало остановил его Адашев. – Я еще поработаю немного, а насчет посуды завтра распорядишься.

– Премного благодарны-с! – склонился еще ниже Прохор. Как и все в доме, он до сих пор не привык к чудачествам молодого князя. Надо же, услуг камердинера не принимает, одевается сам и сыновей к этому приучает, не гнушается порядок в кабинете навести, да и от ужина, не в пример старому князю, частенько отказывается. Завтракает не по русскому обычаю – кашей овсяной да яйцами вареными, рукоприкладством не занимается. И даже плетку, которой его батюшка по заведенному порядку собственной рукой сек по субботам провинившихся членов «экипажа» (так он называл домашних слуг), из кабинета убрал и до сей поры ни разу не воспользовался.

Однако слуги все-таки побаивались князя. Более всего на свете молодой Адашев не любил ложь, лень и воровство и был с провинившимися весьма строг и безжалостен. Двоих конюхов, попавшихся на краже овса, сослал в самую глухую из своих деревень и велел ходить за свиньями.

Агафья, захватив по давней своей привычке вязание, села в кресло у камина, и вскоре Кирилл услышал, как старушка засвистела потихоньку носом. Под этот свист и еле слышное бормотание старой няньки он опять разложил на столе бумаги и принялся сосредоточенно вчитываться в них.

4

Миновал второй месяц пребывания Саши Волоцкой в Петербурге. Поддавшись на уговоры Елизаветы Михайловны, она решила остаться еще на пару недель. В середине марта ожидался самый грандиозный бал сезона, который давала княгиня Дуванова, слывшая в свете большой выдумщицей и оригиналкой. Вот и на этот раз всем дамам заранее предложили нарядиться в восточные тюрбаны, а на плечи накинуть яркие персидские платки или шали. Мужчин тоже попросили опоясаться пестрыми шелковыми шарфами.

Александра задумчиво перебирала пальцами веер, очередной подарок тетушки. Та приглядела его у своей портнихи, мадам Шардоне, и незамедлительно купила модную, красивую вещицу для племянницы. Веер был составлен из белых страусовых перьев и как нельзя кстати подходил к новому бальному платью девушки – произведению мадам Шардоне и ее мастериц, сотворивших белоснежное чудо из шелка и тюля всего за три дня и две ночи.

Впервые в жизни Саша с большим нетерпением считала дни до бала. По слухам, князь Адашев тоже получил приглашение от княгини Дувановой, но ответ с изъявлением благодарности отнюдь не обещал его присутствия.

Очевидное небрежение князя светской жизнью с еще большей силой всколыхнуло живейший к нему интерес. Накануне бала у многих дам и барышень разного возраста, происхождения и состояния тревожно забились сердца, а наряды и драгоценности подбирались на этот раз с особым тщанием. Красавец князь оставался по-прежнему недосягаем для женских чар, как и год назад, когда, поправившись после тяжелого ранения, он вновь появился на столичном небосклоне. Разволновались и некоторые достопочтенные мамаши из знаменитых петербургских семейств. Говорили, что князь надумал жениться, что вызывало некоторое сомнение, ибо он не походил на человека, решившего покончить с жизнью вдовца: от приглашений в дома вероятных невест отказывался, балы игнорировал. Сообщение о якобы ожидаемом приезде Кирилла Адашева на бал княгини Дувановой вызвало ажиотаж и в кругу прехорошеньких вдовушек, тайно мечтавших о подобном подарке судьбы. Некоторые наиболее предприимчивые молодые люди, перенявшие английскую моду заключать пари по поводу и без повода, склонялись к мысли, что наиболее вероятной претенденткой на благосклонность князя может оказаться вдова барона Дизендорфа – двадцатипятилетняя красавица Полина.

Саша к подобным разговорам не прислушивалась, ибо частенько сама становилась героиней досужих домыслов. Однако уловить шепоток за своей спиной на сей раз ей все-таки следовало, чтобы понять – она не единственная, кто украдкой поглядывает на входную дверь и ждет появления высокого, слегка прихрамывающего мужчины с чеканным профилем. Даже под угрозой лютой смерти девушка вряд ли призналась бы, с каким нетерпением, переходящим в легкую панику, всматривается она в ярко разодетых гостей, появляющихся на пороге бальной залы, и в каком неистовом темпе устремляется по жилам кровь, стоит ей заметить мужчину, похожего на Кирилла Адашева.

Тетка тем не менее отметила не свойственную племяннице задумчивость и выражение покорности, с которыми та принимала знаки внимания от молодых светских балбесов и кавалеров посолиднее. Пару раз графине удалось поймать ее быстрый взгляд в направлении дверей. Похоже, Саша кого-то ждала. Елизавета Михайловна терялась в догадках, но спросить об этом девушку напрямик не решалась. Слава богу, что племянница немного образумилась и не отказывает желающим потанцевать с нею.

Саша не подозревала, что за мысли бродят в хорошенькой головке графини Буйновской. А вот в еесобственной голове все до единой посвящались князю Адашеву. Девушка представляла, как он появится на пороге бальной залы, пройдет к ручке княгини Дувановой и тут уж заметит ее, просто не сможет не заметить! «Кто эта очаровательная девушка?» – тихо спросит он у княгини, и та ответит: «Ах, это Сашенька Волоцкая, племянница моей близкой подруги Елизаветы Буйновской. Позвольте вас представить, князь!» Он тихо коснется ее руки губами, потом поднимет глаза… О том, что произойдет дальше, Александра боялась думать. Только от видения, как он целует ей руку, сердце почти выскакивало из груди, а щеки охватывало таким жарким румянцем, что приходилось прятаться за новым веером, а когда и это не помогало, Саша принималась яростно им обмахиваться.

Только что главный церемониймейстер бала Луконин объявил небольшой перерыв в танцах, и основная масса приглашенных устремилась в соседний зал к столам, уставленным фруктовой водой и восточными сластями. Александра, оставшись в бальной зале, слегка прислонилась к пальме, росшей в высокой деревянной кадке.

Собрать так много пальм и украсить ими зал было прихотью княгини, и хотя он приобрел экзотический вид, но князю Дуванову стоил недешево. Престарелый хозяин бала, всячески потакавший прихотям молодой жены, не поскупился на расходы и уже по своей инициативе закупил диковинных тропических птиц. И теперь они в развешанных под пальмами клетках веселили взоры гостей, но отнюдь не слух: вопреки обещаниям торговца заморской живностью петь они напрочь отказывались и лишь щелкали клювами, верещали, кричали во все горло хриплыми, словно простуженными, голосами.

Одна из птиц, самая крупная и красивая, по счастью, еще до бала вдруг принялась что-то выкрикивать по-английски; прислушавшись, старый морской волк адмирал Дуванов разобрал набор крепких матросских ругательств, которыми пернатое отродье исправно сотрясало воздух. Хулиганистого иностранца отправили на вечное поселение в зимний сад, а оставшиеся чужеземцы были самолично проверены князем, и только после этого им позволили упражняться в перекличке и тщетных попытках переорать оркестр.

Девушка незаметно для тетки вздохнула. Бал вот-вот минует свою середину, а князь, видно, так и не приедет. Саша с досадой закусила нижнюю губу. Ну и черт с ним! Не сошелся на этом неуловимом гордеце свет клином! Сегодня ее последний бал, и ничего страшного не случится, если они не познакомятся, а дома и следа не останется от ее пустых мечтаний.

Александра медленно обвела взглядом постепенно заполняющийся зал. Что ни говори, а фантазия у Дувановой действительно богатая! Экраны, украсившие стены длинной залы, изображали сцены из китайской и индийской жизни. Огнедышащие, с кровожадно распахнутыми пастями драконы стремительно пролетали над причудливыми храмами и дворцами. Восточные красавицы с бесподобно раскосыми глазами держали в изящных ручках нежно-розовые лотосы. А их возлюбленные со свирепыми физиономиями азиатских тигров, с тугими черными косичками на затылке сжимали в руках широкие короткие мечи, готовые отразить любое нападение.

Напротив Саши возвышался самый большой и яркий экран, расписанный рукой несомненно талантливого мастера. На нем преобладали сказочной красоты растения, в зарослях которых томные, волоокие чаровницы в сари млели в объятиях пылких юных индусов со смуглыми мускулистыми торсами. Художник искусно и с большим знанием дела изобразил полупрозрачные одежды, жемчужные ожерелья и золотые браслеты, оттеняющие смуглую кожу влюбленных.

Бамбуковые кресла, стоявшие вдоль стен, тоже влетели князю Дуванову в копеечку, а кроме того еще и драпировки на стенах, широкие полосы ткани, натянутые по диагоналям оштукатуренного потолка, – все из прекрасного, почти невесомого китайского шелка. Эффект превысил самые смелые ожидания, получился поистине фантастический фейерверк красок – ярких, сочных, будоражащих воображение и чувства!

Итак, зрелище было восхитительным! Бал – великолепным! Даже ярые завистники княгини вынуждены были признать, что ничего подобного в своей жизни не видели.

Сашу незаметно захватило и очаровало веселье, царившее вокруг. В свете пяти люстр и множества бра, под звуки изящного вальса кружились пары, и вскоре желтые, синие, розовые и зеленые костюмы слились в ее глазах в ослепительную и радостную радугу восточного праздника.

Сердце девушки замерло в предчувствии чего-то необыкновенного. Атмосфера всеобщего веселья и неподдельной радости так ясно напомнила ей далекое детство, когда жива была матушка, молод отец и они втроем наблюдали еще более яркий, еще более безумный в проявлении восторга карнавал в Рио-де-Жанейро.

Саша закрыла глаза и на мгновение представила вместо шума людских голосов гул океанского прибоя. И она вновь стоит на палубе корабля, несущегося через просторы Атлантического океана к берегам неведомой ей России. Парусник взлетает на волнах, ее руки крепко вцепились в поручни, а лицо поднято навстречу ветру; вдали виднеются берега, и ветер доносит пряные ароматы тропических цветов и растений, горьковатый запах костров туземцев.

Александре показалось, что она слышит прощальный бой барабанов, гортанные выкрики танцоров и нежное, мелодичное женское пение. Нет, никогда более не удастся ей увидеть людей с темной кожей, не ощутить свежести муссонных дождей, не услышать крики диковинных зверей и птиц, доносящиеся из мрачной темноты сельвы. Навсегда исчезли из ее жизни индейские друзья. И одноухий Уэдди тоже испарился навсегда. Остался единственный на свете мужчина, кого она, втайне от всех, хотела видеть, от одного предчувствия встречи с которым кружилась голова и постоянно штормил пульс.

Поток печальных девичьих мыслей был прерван появлением с полдюжины весьма элегантных мужчин, с восторгом нарушивших уединение молодой графини. Тут были и юный Окулич, с простительными для его возраста веснушками, и помещик Забусов, хозяин одной из лучших в округе конюшен, и любитель псовой охоты Ипполит, единственный наследник барона Яроша. Помимо этих троих новоявленных поклонников, остальные уже успели предложить ей руку и сердце и теперь приближались с некоторой опаской, познав непредсказуемый характер графини Волоцкой.

Та осторожность, с которой несостоявшиеся женихи приложились к ее перчатке, несколько позабавила Сашу, но она удержалась от едких замечаний и решила в последний раз оглядеть зал. Князя не было!

Девушка, привычно вздохнув, обратила свой взор на почтенных мамаш, подталкивающих своих сыновей к группке мужчин, окруживших Александру. Три богатые вдовы – Катафьева, Поклонова и Бутусова – всяческими способами заставляли своих отпрысков добиваться внимания Сашеньки Волоцкой. Ее приданое вызывало у этих дам живейший интерес. И стоило молодой графине отказать очередному претенденту, как неугомонная троица тут же возникала на горизонте, подпихивая в спины упирающихся чад.

По подсчетам Елизаветы Михайловны, с начала выезда в свет племянница успела получить более двух десятков предложений. Но, видимо, и на сегодняшнем балу она развенчает пылкие надежды некоторых молодых людей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Bel homme (франц.) – красавчик.

Вернуться

2

Парикмахер.

Вернуться

3

Peut-onfairedescomme-ca? (франц.) – Ну позволительно ли так поступать?

Вернуться

4

Fashionable (англ.) – модник, щеголь.

Вернуться

5

Trapper (англ.) – охотник на пушных зверей.

Вернуться

6

Excusez, permettre (франц.) – извините, разрешите.

Вернуться

7

Канкрин Е. Ф. (1774–1845) – российский министр финансов с 1823 по 1844 г.

Вернуться

8

От английского steamboat – пароход.

Вернуться

9

От английского skipper – шкипер.

Вернуться