# Отравленная жизнь

Анна Малышева

Преступление, совершенное много лет назад… Преступление, ключ к которому зашифрован в картине… Художница, взявшаяся за реставрацию этой картины, еще не знает, что случайно стала обладательницей тайны. Тайны бесценной – и смертельно опасной. Тайны, которую хотят оставить нераскрытой очень многие…

> Посвящаю моему мужу

## Глава 1

– Саня, это тебя!

Девушка вздрогнула и поспешила закрыть кошелек. Она едва успела бросить его на стол, туда, откуда взяла. В ту же секунду в комнату заглянул Федор:

– Тебя какая-то мадам к телефону. Ты будешь с ней говорить?

– А кто это? – Саша чувствовала, что щеки у нее полыхают. Никогда в жизни она не рылась по чужим карманам и кошелькам… И вот, на двадцать восьмом году жизни, пришлось. Но парень, казалось, ничего не успел заметить. Он пожал плечами:

– Я не спросил кто. Она тебя по фамилии назвала. Так ты подойдешь или сказать, что дома нет?

Саша вышла на кухню и взяла со стола телефонную трубку. Женский голос, который она услышала, был ей незнаком.

– Мне нужна Александра Мордвинова, – сказала женщина.

– Я Мордвинова, – созналась Саша. – А вы, простите…

Закончить фразу ей не дали. Женщина напористо перебила:

– Вы меня не знаете, впрочем, я вас тоже. Знакомые мне сказали, что вы берете на реставрацию картины. Это верно?

– Я, в общем… – Саша запнулась. С самого утра ее занимали совсем другие мысли. О работе она думала меньше всего.

– Так да или нет? – уже раздраженно переспросила женщина.

– Я бы взяла, – нерешительно подтвердила Саша. – А что у вас такое?

Но женщина, не вдаваясь в подробности, сказала, что будет у нее через час, привезет картину, тогда обо всем и договорятся. Напоследок она высказала довольно странную просьбу:

– Только я вас прошу, чтобы при этом не было посторонних.

Саша промямлила «хорошо», и абонентка отключилась. Девушка положила трубку. Спустя минуту она поймала себя на том, что все еще стоит на месте, бессмысленно уставясь в окно. То есть в полном смысле слова – бессмысленно. Ей было так горько, что она даже мыслей своих начинала бояться. И причиной тому был вовсе не этот звонок.

– Ну, кто это звонил?

Она не ответила, продолжая смотреть в окно. Девушка слышала, как Федор шарит на полке с посудой, наливает себе воды из-под крана, жадно пьет, с грохотом ставит чашку обратно и выходит. Слушая эти звуки, она ощущала что-то совсем новое – и это была ненависть. В эту минуту Саша так его ненавидела, что хотела только одного – чтобы он ушел. И парень будто услышал ее немую просьбу – через некоторое время хлопнула входная дверь. Он не сказал, когда его ждать, не сообщил, куда пошел… Девушка помолилась про себя, чтобы он вообще не возвращался. И тут же испугалась этого желания.

Саша встретила Федора полтора года назад. Это было в Питере, где они вместе учились в Академии художеств. Саша к тому времени уже заканчивала учебу и собиралась возвращаться домой, в Москву. А Федор только что поступил на отделение ваяния. Он приехал из Архангельска и при первой же встрече сообщил Саше, что в его семье все – потомственные резчики по моржовой кости. Точно так же, как у его прославленного земляка Федота Ивановича Шубина. Теперь-то Саша знала, что тут он соврал, но все же прощала его. Разве так уж важно, какие у парня были предки, если сам он несомненно талантлив.

Они познакомились в студенческой столовой, оказавшись за одним столиком. Если бы не эта случайность, вряд ли бы они вообще узнали друг о друге. Разные специализации, разные курсы, и жили они в разных частях города. Федор – на Васильевском острове, в общаге. А Саша не только не жила в общежитии, она там вообще старалась не показываться. Грязь, теснота, тараканы, вечная неустроенность, вечные пьянки… Она снимала комнату на набережной Фонтанки. Деньги ей присылали родители из Москвы. Саша то и дело собиралась подзаработать, начать продавать свои картины на Невском… Но тут же отговаривала себя – там своих художников полно. Да и зачем заниматься ширпотребом, если и без этого можно прожить? Федор, когда услышал эти рассуждения, полностью ее поддержал:

– Куча народу вообще непонятно на что существует, и ничего! Не помирают!

Сам он тоже существовал «непонятно на что». Уж ему-то из Архангельска не присылали ни копейки. Сейчас Саша уже хорошо представляла тамошнюю обстановку. Деревянная «историческая» развалюха на Соломбале. Прогнившие от старости дощатые полы. Отец, давно потерявший от пьянства человеческое подобие, бывший рыбак, теперь – инвалид-пенсионер. Мать – иссохшая женщина с опухшей щитовидкой и выпученными яростными глазами. И жена… Да, ребенок и жена.

Но в те первые недели их знакомства ни о жене, ни о ребенке не было и речи. И вообще, родной город, по словам Федора, был чудом из чудес, и он обещал Саше, что они непременно туда отправятся. Вместе. К тому времени они уже все делали вместе. Вместе жили в комнате на Фонтанке, вместе покупали пироги с картошкой и клюквой, вместе ходили в кино и музеи. Федор был моложе ее всего на год, но Саша держала себя с ним немного покровительственно, почти по-матерински. Она и сошлась с ним больше из жалости, чем из любви. С любовью, как она думала до этого, было уже покончено.

Первую любовь она пережила и бросила еще в Москве, в последнем классе школы. Второй роман – на первом курсе Академии художеств. Окончился он нервным срывом, известной операцией и похуданием на пять килограммов. После этого Саша пережила еще несколько увлечений – более или менее серьезных, но уже без таких зловещих последствий. И, наконец, незадолго перед тем как она встретила Федора, девушка решила бросить все эти глупости и вплотную заняться учебой, а также самой собой. Она постриглась и выкрасила в медный цвет свои от природы каштановые волосы. Впервые в жизни купила себе помаду. Как ни смешно это звучало, но все художницы почти не пользовались косметикой. А если уж пользовались, то с таким чисто русским размахом, что страшно было смотреть. Саша готовила дипломную работу, строила планы на будущее и очень мало внимания обращала на парней. Но Федор…

Он казался ей большим ребенком – наивным, нежным, неприспособленным к жизни. Даже в его внешности было что-то детское – слабо вздернутый нос, сонные синие глаза и эта вечная вопросительная улыбка. И детская беспечность. Деньги, когда они у него водились, Федор запихивал в самый дырявый карман, в морозы выбегал на улицу без шапки и шарфа, вечно где-то забывал ключи, куртку, сигареты, зажигалки… Но как ни странно, это не злило Сашу. Она сама была почти равнодушна и к порядку, и к деньгам. Девушка радовалась, что встретила близкую душу. Ни с одним мужчиной ей не было так легко и радостно. Он был нежен, внимателен, охотно подчинялся и, казалось, полностью попал к ней в зависимость. Кроме того, при всей своей непрактичности Федор на удивление хорошо готовил. Саша только рот разинула, когда он за один вечер наквасил два ведра капусты, засолил горбушу и сварил щи. Сама она хозяйством почти не занималась, но тут проняло и ее. Они готовили по очереди, а когда перевод из Москвы запаздывал и не на что было сготовить настоящий обед – перебивались пирожками из кулинарии. Вместе ходили на занятия, вместе возвращались. Если у Федора занятия заканчивались раньше, он ждал Сашу напротив академии, на набережной, у сфинксов. Сашины подружки усмехались и завидовали.

– Все у вас хорошо, только поздно… – как-то сказала Саше одна девица.

– Почему поздно? – удивилась Саша. Она решила, что подружка намекает на ее возраст. Но сейчас, в двадцать шесть, девушка чувствовала себя куда моложе, чем в шестнадцать. Она необыкновенно похорошела, и это всем бросалось в глаза.

– Ну, почему… – ядовито усмехнулась та. – Ты через пару месяцев уедешь в свою Москву, а ему тут еще лет пять париться. Или ты решила нагуляться под конец?

Слово «нагуляться» больно резануло ей слух. Значит, так это выглядит со стороны? «А как это может выглядеть? – спрашивала она себя. – Действительно, как сошлись, так и разойдемся…» Но стоило только всерьез подумать, что скоро придется расстаться, как ей становилось очень горько. Саша и сама не представляла, до какой степени привязалась к этому парню. И ей страшно было подумать, что любовь – вот она, но только придется от нее отказаться…

Однако Федор быстро разрешил все ее муки. Когда Саша намекнула, что скоро ей придется уехать в Москву, он на секунду задумался, а потом заявил, что поедет с нею.

– Если хочешь, конечно, – добавил он.

– А как же учеба? – Саша все еще не понимала, что он говорит серьезно.

– Ну, подумаешь… В Москве куда-нибудь поступлю, – беспечно отмахнулся он.

У Саши было еще много сомнений и вопросов. Если Федор едет с нею, то жить у родителей им будет нельзя. Там тесновато, да и как они отнесутся к такому прибавлению? Значит, нужно снять жилье. Для этого нужны деньги, да и вообще, надо как-то зарабатывать на жизнь… Кто же будет это делать? Она или Федор? И потом… Раз уж дело пошло всерьез, то как быть с женитьбой? Оформлять регистрацию в ЗАГСе или жить так?

Она посоветовалась с Федором только насчет последнего вопроса, и он тут же ответил, что распишется с удовольствием, а если нет, то «может жить и так». Наступило лето. Саша успешно защитила дипломную работу, упаковала несколько ящиков со своими вещами и отправила их в Москву в багажном вагоне. А затем они с Федором уселись на утренний поезд, и через восемь часов Саша увидела наконец лица своих родителей.

Однако особой радости на их лицах как-то не наблюдалось. Конечно, мать обняла Сашу, отец ее поцеловал… Но оба держались как-то скованно. Им очень мешал Федор, который ни на шаг не отходил от невесты и, по обыкновению, улыбался.

– Я вам говорила по телефону… Это Федя, – девушка и сама глуповато заулыбалась.

Родители все же взяли себя в руки. Только поздним вечером, когда Федор удалился в ванную, на девушку насели с расспросами.

– Он что – надолго здесь обоснуется? – громким шепотом спрашивала мать. – У вас что – всерьез?!

– Да. – Саша взглянула на отца, ожидая хоть какой-то поддержки, но тот явно избегал ее взгляда. Дела были плохи, и девушка впервые поняла, что Федор здесь и впрямь лишний. – Но он ведь будет жить в моей комнате.

– Слушай, ты уже не маленькая, – подал голос отец.

– Это что за архангельский сувенир? Здоровый детина, кто его будет кормить?!

– Он устроится на работу! – защищалась Саша.

– Кто его возьмет без прописки?

– Ну, почему без… – нерешительно произнесла она. И тут скатилась лавина. Мать, уже не понижая голоса, поклялась, что этот парень пропишется здесь только через ее труп! А отец добавил:

– Мы не так богаты, чтобы подарить ему полквартиры! Другой у нас нет!

– Ну почему подарить… – Саша уже плакала. – Вы и не заметите…

– Не заметим, как он подаст на развод и отсудит себе одну комнату! – отрезал отец. – Нет, милая, живите вместе, если уж так хотите… Но его тут никто не пропишет. И я с ним на этот счет прямо поговорю. Пусть не рассчитывает!

Федор вел себя на удивление спокойно. Казалось, его ничуть не трогало такое негативное отношение родителей невесты. К Сашиному удивлению, он продолжал обнаруживать хозяйственные таланты. В частности, застеклил балкон – один, без посторонней помощи. После этого отец его почти зауважал, но мать по-прежнему держалась твердо. Она или не говорила с ним, или цедила сквозь зубы: «заправьте постель», «уберите за собой», «закройте окно» и тому подобное.

Через месяц Федор засобирался в Архангельск. Сашу он с собой не брал – не было денег. Эту поездку, кстати, тоже финансировали Сашины родители. Они дали денег на билет с великой радостью – надеялись, что парень уже не вернется. Но не прошло и десяти дней, как Федор появился в Москве и уже официально, при родителях, сделал Саше предложение. Она ответила «да», стараясь не видеть, какие при этом глаза у мамы. Отец к тому времени уже соблюдал нейтралитет. Он успел заметить, что руки у будущего зятя золотые, а значит, тот как-нибудь прокомит себя и жену.

Молодые прожили с родителями до самой зимы. Федор прописался – и не через труп тещи, как было обещано, а самым обычным образом, без уголовщины и членовредительства. Саша нажала на отца, тот – на жену, и заявление о прописке в конце концов подписали все. Парень устроился работать на малое предприятие, изготавливавшее деревянные двери и окна. Ни о какой учебе, ни о каком ваянии уже и речи не было. Зато он зарабатывал достаточно, чтобы снять наконец отдельную квартиру.

Только теперь Саша поняла, что значит свобода. Она больше не зависела от родителей – жила отдельно, на деньги мужа. И наконец-то почувствовала себя взрослой. Угнетало ее лишь одно – она никак не могла заработать что-нибудь сама. Из Питера прибыло два ящика с ее студенческими картинами. Ни одну из них Саше пока не удалось продать. Их не брали на реализацию в художественные салоны. Ими не заинтересовались частные коллекционеры. Стоять на улице и продавать картины самой… Может, Саша пошла бы и на это, но она прекрасно понимала, что в таком случае нужно выставить что-то попроще, подоходчивей. Например, зимний закатный пейзаж – алый, будто кровь. Или речку с березками. Об этом ей как-то намекнул и отец. Дочь грустно ответила:

– Ты, пап, прямо как Хрущев.

– А что Хрущев? – обиделся отец.

Саша рассказала ему известный эпизод о том, как Хрущева привели на выставку и подвели к полотну Фалька. «Что это?» – спрашивает Никита Сергеевич. «Обнаженная» Фалька», – отвечают сопровождающие. Генсек поморщился: «Что ж он, какую-то голую Фульку нарисовал… Неужели бабы получше не нашлось? И вообще, нарисовал бы лучше что-то возвышенное. Например… лес в зимнем убранстве!»

До «леса в зимнем убранстве» Саша унижаться не собиралась. Всю весну она упорно работала, надеясь, что рано или поздно картины начнут продаваться. Но никакого заработка не было. Только пару раз ей случайно подкинули работенку – какие-то хорошие родительские знакомые получили наследство. Среди прочих предметов старины они унаследовали также и картины. И вот, чтобы поддержать начинающую художницу, они принесли ей на реставрацию пару пейзажиков конца девятнадцатого века. Картины были очень посредственные, нестоящие, и работы с ними было немного. Но заработала Саша почти триста долларов, и это ее подбодрило. Она могла хотя бы заплатить за свои краски, холсты и подрамники… Ведь живопись – удовольствие очень дорогое.

– Ничего, – утешал ее Федор. – Как-нибудь перебьемся.

Саша счастливо прижималась к нему и закрывала глаза. Прошел год, как они жили вместе, и она поражалась, неужели ей и дальше будет так же хорошо?! Она гладила его темно-русые, очень густые волосы и шептала: «Мальчик мой послушный, мальчик мой золотой… Давай отложим денег, съездим к твоим родителям? Нехорошо, что мы еще незнакомы». Федор смущенно улыбался и говорил:

– Да они у меня совсем простые… Могут знаешь что-нибудь такое сказать.

– Ну и пусть!

– Нет, не пусть. Ты моего батю не знаешь! – И Федор, произнося эти слова, был уже не похож на мальчика. Его лицо будто темнело, и он старался перевести разговор на другую тему. Саша уже понимала, что жизнь у него дома была не сахарная. Но чего он боится теперь? Ведь он же стал москвичом, приедет домой на правах гостя. А гостей стараются не обижать. Но она не хотела расстраивать его лишний раз и больше не упоминала об Архангельске.

Архангельск сам напомнил о себе. Как-то в начале мая в их съемной квартирке зазвонил телефон. Саша взяла трубку и услышала, что мать каким-то очень торжественным голосом ее поздравляет.

– Что случилось? – удивилась Саша. Она ясно услышала в голосе матери то ли злорадство, то ли какую-то истерическую ноту…

– Ах, что случилось? – все так же неестественно и почти весело переспросила мать. – Да вот, пришла нам повестка из нарсуда. Не желает ли Феденька платить алименты?

– Что… Мама, ты о чем? – заикнулась от неожиданности Саша.

Через час мать сама приехала к ней со злополучной повесткой. Ее прислали из районного нарсуда, и в ней сообщалось, что Агапову Федору Сергеевичу надлежит уплатить алименты в пользу Агаповой Веры Васильевны в связи с таким-то решением архангельского нарсуда от… Был указан один из тех весенних дней прошлого года, когда Саша и Федор были так счастливы вместе.

– Он разведен, – сообщила мать, убедившись, что дочка выучила повестку наизусть. – Ты хоть знаешь, у него мальчик или девочка? Господи боже мой, еще и алиментов вам не хватало! А я что-то такое предчувствовала! Ну, ты и дура! Надо было хоть в паспорт ему заглянуть перед свадьбой!

Мать в сердцах прихлопнула повестку ладонью и загремела чайником. Саша сидела, будто деревянная, и ничего не понимала. Мысли ворочались как-то тяжело, и она никак не могла осмыслить того, что случилось. Федор разведен? Имеет ребенка? Но почему же она слышит об этом впервые? Ей казалось, что никаких тайн между ними нет, что муж – именно тот человек, с которым она может быть откровенна… Так почему же он умолчал о таком важном обстоятельстве, как жена и ребенок?!

Слава богу, мать не дождалась, пока зять вернется с работы. Они разминулись всего на час. Федор долго звонил, а потом, открыв дверь своим ключом, увидел Сашу все в том же положении, в каком ее оставила мать – на кухне, за столом, с повесткой в руках.

– Это что – так важно? – сердито спросил он, когда понял, что случилось.

– Да… А ты как думал? – Саша едва двигала онемевшими губами. – Неужели ты был женат?

– Как видишь.

– И когда же вы развелись? И… почему?

– Развелись весной, когда я тебя встретил. Я послал ей письмо и подал в суд. Она согласилась на развод. А почему? Да потому, что у нас с тобой все началось всерьез, – отрезал он. – Что же мне прикажешь? Обманывать ее? Развелся, и все тут.

– Но у вас ребенок? Один или…

Федор неохотно раскрыл и эту тайну. Ребенок в самом деле был один. Мальчик пяти лет, названный в честь дедушки Сергеем. Оказалось, что Федор женился рано, сразу после армии. Жена в это время была уже беременна от него, и вскоре после свадьбы родился ребенок.

– Но зачем ты скрывал? – с болью спросила Саша.

– Ну, хотя бы затем, чтобы ты не ревновала попусту. – Федор уже понял, что криком Сашу не возьмешь, и заговорил, как обычно, ласково: – Ведь я жену не любил. Можно сказать – никогда не любил. Знаешь, как ребята после армии женятся? Ошалеют за два года без баб, ну и… Бросаются на первую встречную. Глупо, конечно. А любил я только тебя!

Ближе к ночи Саша немного пришла в себя. Конечно, радости от таких новостей не было, но ей казалось, что она поняла замысел мужа. В самом деле, к чему ей мучиться и ревновать, к чему думать, что разбила чью-то жизнь? Ведь это ничего бы не изменило. Только один момент ее немного смущал, и она поделилась с Федором своими мыслями:

– А почему же повестка на алименты пришла только сейчас? Ведь вы развелись год назад?

И тут он ее по-настоящему поразил. Она снова увидела это темное, будто незнакомое, очень жесткое лицо. И услышала несколько грязных ругательств, какие в Москве встретишь редко. Выругавшись, Федор все еще зло добавил:

– Она, сука, обещала на алименты не подавать. Я же ей… такой, сказал – потом как-нибудь привезу денег. Нет, она не вытерпела!

– Феденька… – пробормотала Саша. Он увидел ее глаза и притих. Разделся, и ни слова не говоря, отвернулся и уснул. Девушка не спала до утра.

Алименты Федор понемногу платил. Сходил в нарсуд, сказал, что нигде не работает и трудовой книжки не имеет. Ему назначили алмименты в размере четверти средней зарплаты. Это было куда меньше, чем он бы платил из своей настоящей зарплаты. Саша только удивлялась – оказывается, в этом человеке было куда больше практицизма, чем ей казалось в Питере. Сейчас он был вовсе не похож на того наивного, провинциального мальчика. Парень огрубел, становился то резким, то замкнутым. Иногда Саша даже боялась заговорить с ним – настолько он уходил в себя. Она чувствовала, что счастье уходит между пальцев, как вода или мелкий песок. Старалась его удержать, но все было, как в кошмарном сне – ни сил, ни воли, ни надежды. Девушка пыталась забыться в работе, но и тут дела никак не продвигались. Часто, работая над очередной постановкой, она вдруг замирала и опускала кисть. Что толку стараться, если эта картина все равно никому не нужна? Ее никто не купит. Напрасный перевод денег, холста и красок.

Семейную пару доконал августовский обвал рубля. Через неделю на предприятии, где трудился Федор, произвели радикальное сокращение штатов. Его, как самого молодого и неопытного, уволили первым. В те же дни осталась без работы и Сашина мать.

– Ну, теперь на твои картины надежда плохая, – заметила она при встрече с дочерью. – Вы хоть что-нибудь отложили?

Молодожены не отложили ровным счетом ничего. Большая часть заработка Федора уходила на уплату за квартиру. Остальное подчистую тратилось на продукты и разные необходимые нужды.

– Ну и прекрасно, – язвительно сказала мать, узнав про это. – Ничего другого я и не ждала. Что ж, теперь все сядем отцу на шею. А если еще и его уволят… Не знаю, что тогда делать. Хоть вешайся!

Однако Федор продолжал проявлять деловые качества. Прежде всего он встретился с квартирной хозяйкой и заявил, что прежнюю цену они платить за аренду не могут. Так что если она согласна получать тысячу рублей в месяц – они останутся. А если нет – сейчас же уйдут. Пусть попробует найти других жильцов. И хозяйка согласилась на эти новые условия.

– А где мы возьмем эту тысячу? – жалобно спрашивала Саша.

– Пока в долг поживем, а дальше посмотрим, – отвечал муж. – Я с твоими родителями жить не могу! Хватит, я все-таки не мальчик! Пусть сперва научатся себя вести с людьми!

Саше все было внове – и эти речи, и эта крайняя нужда в деньгах. Она хотела хоть как-то поправить положение. Бегала по знакомым, которые занимались продажей картин. Но все поголовно жаловались на кризис, и никто, как и раньше, ничего у нее не покупал. Девушке удалось найти только одну работу, и это опять была реставрация. Антиквариат, несмотря на скачок курса доллара, в первое время не подорожал, и многие вложили деньги в предметы старины. Саше предложили привести в порядок несколько русских натюрмортов прошлого века, и даже заплатили в валюте.

– Вот если бы и дальше так! – радовалась девушка. – На свои картинки я уже не надеюсь… Ну, и бог с ними! Хоть как-нибудь бы заработать!

Но потом в течение двух месяцев никаких заказов не находилось. Федор устроился на продуктовый склад охранником за какие-то мизерные деньги. Саша несколько раз унюхивала, что от него пахнет спиртным. Но у нее духа не хватало его упрекать. Она видела, что он совсем извелся, всем на свете недоволен и даже на нее старается не смотреть. «А если я ему надоела? – со страхом думала она. – Бросит и уедет… Хотя нет. Куда же ему ехать?! В свою гнилую избу?!»

К тому времени Федор уже полностью раскрыл перед нею все неприглядные стороны своей архангельской жизни. Она узнала, что легенду о потомственных резчиках по кости он выдумал для красоты. Если в его семье и было что-то потомственное, то разве что алкоголизм. Саша узнала, что бывшая жена Федора живет вместе с его родителями в той же избе, потому что она круглая сирота и больше ей идти некуда. И что жизнь у этой молодой женщины, наверное, самая горькая. Но тем не менее Федор говорил о ней всегда с ненавистью.

– Почему ты так ее ненавидишь? – спросила как-то Саша. – Что она тебе сделала? Это же ты ей жизнь сломал, а не она тебе!

– Заткнись! – заорал он, внезапно сорвавшись и вскочив со стула. – Что ты в этом понимаешь, прошмандовка драная! Еще мне мораль читать будешь?! Подохни, удавись!

После этой сцены Саша долго еще дрожала противной мелкой дрожью и никак не могла успокоиться. Не было речи ни о каких извинениях. Да и как она могла предъявлять мужу претензии, если по-прежнему ничего не могла заработать? А Федор все же приносил домой хоть какие-то деньги. И можно было как-то жить, но вчера…

Вчера на квартиру к Сашиным родителям явился судебный исполнитель. Он заявил, что уполномочен произвести опись, оценку и продажу имущества в пользу Агаповой Веры Васильевны.

– Какую еще опись? – Сашина мать до того оторопела, что даже возразить как следует не смогла.

– По закону, если полгода алиментов не платится, то имущество можно описывать, – пояснил судебный исполнитель – совсем еще молодой парень с прыщеватыми щеками и подбритым затылком.

– Да он же платит! – вмешался Сашин отец. – А ну, постойте, я ему позвоню…

Позвав к телефону зятя и объяснив ему это недоразумение, Сашин отец никакого толку не добился. Федор удивился, подумал, помолчал и наконец посоветовал гнать этого исполнителя в шею. Но это было не так-то просто сделать. Парень уже взялся за работу. Первым делом он прошел в комнату и хозяйским оком осмотрел телевизор.

– Будем описывать, – еще внушительнее повторил он.

– Так он платил алименты или нет? – в отчаянии спрашивала мать.

Выяснилось, что Федор уплатил алименты всего за первые три месяца после развода. Так что к настоящему дню он был должен больше чем за год. Им не занимались раньше по простой причине – его дело постоянно переходило от одного исполнителя к другому, а один раз даже потерялось.

– У нас очень большая текучка, зарплата маленькая, – пояснил парень, аккуратно нашлепывая бумажную печать на телевизор.

– Так вы что – продавать все будете? – только сейчас как будто поняла мать.

– Будем, в пользу жены и ребенка.

– Ведь это же наш собственный телевизор! – закричала женщина. – Его тут ничего нет!

– А я этого не знаю, – равнодушно ответил парень. – Если можете представить документы, что аппаратура ваша, то пожалуйста…

Он описал также музыкальный центр и холодильник и удалился, дав только один совет – пусть злостный алиментщик немедленно явится в нарсуд и уплатит задолженность. Сегодня или завтра. А послезавтра может быть уже поздно.

– Какой позор, какая мерзость! – кричала мать, позвав к телефону Сашу. Федор отказался с нею разговаривать и предупредил жену – если ее родители явятся к ним, он их просто не пустит в квартиру. – У нас дома все обшлепано печатями! Дожили! Да ты сдурела, матушка, с кем ты связалась?! Ведь его сыну всего пять лет, так что же это получается – еще тринадцать лет они будут сюда приходить и наше барахло описывать?! Ну вот что, пусть выписывается отсюда к черту, и немедленно с ним разведись! Детей у вас нет, можете пожить и так! Господи, о чем я думала, когда согласилась прописать этого урода!

Саша выслушала ее и положила трубку. Федор тем временем уже застегивал куртку, готовясь куда-то уйти.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила Саша.

Как видно, муж ничего говорить не хотел. Он хлопнул дверью и ушел. Вернулся за полночь, подвыпивши, все так же молча разделся и лег рядом с нею в постель. Саша не знала, как ему спалось. Она, как часто бывало в последнее время, никак не могла уснуть. Горечь подступала к самому горлу, душила ее, выжимала слезы из глаз. Ей было жаль себя, жаль родителей, которые, конечно, ничем не заслужили, чтобы у них отняли с трудом нажитые вещи. Девушка даже не хотела спрашивать, почему муж так небрежно отнесся к алиментам. Он все равно ничего бы не ответил. А может быть, обругал бы ее. «Надо что-то придумать, – Саша беспокойно ворочалась с боку на бок. – Так жить нельзя, мы уже столько должны квартирной хозяйке… Нужно платить ей, нужно найти денег на алименты… Где же их взять?»

Утром она все-таки решилась потребовать, чтобы Федор сам разбирался со своими обязанностями по отношению к бывшей жене и не впутывал в это родителей. Тот спокойно ответил, что все уплатит сегодня же.

– Откуда у тебя столько денег? – недоверчиво спросила она. – Я посчитала, что ты должен не меньше трех миллионов.

– Ну и заплачу.

– Сегодня?

– Сегодня!

В это время зазвонил телефон, и Федор вышел взять трубку. А Саша бросилась к столу, где он забыл свой кошелек. Открыла его… И нашла там всего около ста рублей. Он опять соврал! Он и не собирался платить долги! Да, это был черный день, чуть ли не самый черный в ее жизни. И даже то, что какая-то неведомая женщина собиралась дать ей работу, не утешало Сашу. Много ли заработаешь реставрацией? Все равно, слишком скоро наступит день, когда они опять окажутся без денег. К тому же кое-что насторожило ее в этом неожиданном предложении.

Теперь, когда Федор ушел, девушка немного собралась с мыслями. Она взглянула на часы. Заказчица обещала прийти через час, но назначенное время уже прошло. Она опаздывала, а может, вовсе передумала? Возможно, это будет даже к лучшему. Что за странное условие – чтобы Саша была дома одна? «А если картина краденая? – подумала девушка. – Этого еще не хватало! Но зачем же тогда обращаться ко мне? Для такой работы у воров есть специальные мастера, которые только этим и занимаются. Посторонних людей они не впутывают. А может, это меня кто-то хочет обокрасть?!» При этой мысли она чуть не засмеялась, и ей неожиданно стало легче. Долго раздумывать ей не пришлось – в дверь позвонили.

Саша вышла в прихожую и на секунду приникла к дверному «глазку». То, что она там увидела, ее немного успокоило. Там стояла невысокая и на первый взгляд молодая женщина, прилично одетая, с большим плоским пакетом под мышкой. Женщина только подняла руку, чтобы повторить звонок, как Саша отперла дверь.

– Это я вам только что звонила, – негромко сказала гостья, быстро оглядывая Сашу с ног до головы. – Можно войти?

– Пожалуйста, – Саша отступила назад, пропустила женщину и заперла за нею дверь. – Проходите в комнату.

Только теперь она как следует рассмотрела визитершу. «Прилично одетая» – так можно было сказать только очень поскромничав. Саше бросился в глаза черный, отороченный соболем жакет, блестящие перчатки из тонкой кожи, бриллиантовые серьги. Дама распространяла вокруг себя облако свежих, весенних ароматов. Лицо этой женщины было очень умело подкрашено, так что ее точный возраст Саша определить не сумела. «Скорее всего, ей уже за тридцать, – Саша старалась не разглядывать ее в упор. – А может, и под сорок. Когда есть деньги, возраст уже не так важен…»

Дама тем временем брезгливо озиралась по сторонам. Она стояла посреди комнаты, будто не решаясь пройти дальше или присесть. В квартире и в самом деле было не убрано. В последнее время Саша окончательно запустила домашнее хозяйство.

– Вот сюда, – она указала гостье на относительно чистое кресло.

– Спасибо, – та взглянула на то, что ей предложили, но не двинулась с места. – Лучше дайте мне ножницы.

Получив их, дама ловко разрезала бечевку, скрепляющую пакет, сняла слой оберточной бумаги, потом размотала холстинку… Все это она побросала на пол, себе под ноги. У нее в руках оказалась очень просто обрамленная картина небольшого формата, примерно тридцать сантиметров на пятьдесят.

– Взгляните-ка на это, – дама поднесла свое сокровище к окну и поманила Сашу. – Возьметесь сделать или нет?

Саша подошла к ней вплотную и взглянула на картину через плечо гостьи. Первое же, что она отметила, картина в плохом состоянии. То ли художник сам неумело покрыл ее лаком, то ли доверил это какому-то недоучке, но только густой, кое-как наляпанный слой лака потемнел, растрескался и совершенно изуродовал полотно. Особенно пострадал нижний левый угол картины. Там почти ничего нельзя было разглядеть. Да и вся картина была написана очень темными, глухими красками. Это был пейзаж, изображающий какую-то сельскую местность, под низким, грозовым небом, в летний день, незадолго до сумерек. Заросший пруд, покосившийся деревянный дом, дорожка между кустов малины… Только ягоды краснели, будто огоньки. Все остальное сливалось в одну сплошную серость и желтизну.

– Ну как? – спросила дама почему-то осипшим голосом. И в этой короткой фразе Саша уловила главное – картина этой даме почему-то очень дорога. Сама же она не нашла в ней никаких необыкновенных достоинств. И во всяком случае полотно очень портила безобразная, варварская лакировка.

– Это можно поправить, – авторитетно сказала Саша.

– Когда вы сделаете? – Дама все еще не выпускала картину из рук, будто боясь с нею расстаться. Она прижимала пыльную раму к своему собольему жакету, и руки у нее чуть подрагивали. Перчаток она так и не сняла. Теперь, когда Саша увидела ее лицо ближе, девушка была уверена – даме едва ли не за сорок. Но она все еще была красива – такая красота не скоро увядает. Смугловатая, черноглазая, стройная, вся будто выточенная, холеная – дама держалась очень прямо, ничем не обнаруживая своего возраста. В этой женщине не было ничего случайного. Она выглядела законченным произведением искусства.

– Так когда? – нетерпеливо переспросила женщина.

Саша еще раз взглянула на картину и пожала плечами:

– Ну, скажем, дня через три закончу. Сниму лак, просушу, обезжирю, покрою заново… Это много времени не занимает.

– Нет, поправьте не только лак, – встрепенулась женщина. – Вы видите, тут темное пятно?

И она указала на нижний левый угол полотна.

– Чтобы этого не было, мне нужно, чтобы вы вернули первоначальный вид.

– Конечно, – Саша слегка пожала плечами. – Это само собой разумеется. И все равно, я сделаю все дня за три… Нет, лучше, скажем, за четыре. Чтобы уж не было сомнений.

– Прекрасно, пусть будет даже неделя. – Дама наконец выпустила картину из рук, поставив ее на подоконник. Отряхнула перчатки, раскрыла сумочку и достала оттуда бумажник. – Я даю вам двести долларов задатку. Когда закончите – еще столько же. Это вас устроит, надеюсь?

Саша не нашла, что сказать. Это было не очень много, но вовсе и не мало. Маститый реставратор взял бы больше. Но сейчас, когда все цены и ценности сместились, доллар стоил несравненно выше, чем летом. Еще в августе она бы поторговалась. Сейчас же она была рада и этому. Но дама приняла ее молчание за несогласие и сунула ей еще одну бумажку:

– Хорошо, вот вам триста долларов, а когда закончите – еще столько же.

– Я согласна, – Саша взяла деньги, сложила их и сунула в карман джинсов. – Оставьте свой телефон, я через неделю вам позвоню.

Дама снова порылась в сумке и извлекла оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, она предложила Саше прежде всего подписать небольшой договор. Саша прочла этот странный документ и с изумлением увидела, что хозяйка оценивала картину ни больше ни меньше как в десять тысяч долларов. И в случае утраты или необратимой порчи картины реставратор обязан был покрыть ее стоимость из своего имущества.

– Но это же несоразмерно! – начала было Саша. – Чье это полотно? Почему вы его так высоко оценили? По крайней мере, кто автор?

И тут дама удивила ее еще больше.

– Кто автор – вам знать необязательно, – бросила она. – В России эта картина стоит именно столько! А на Западе даже больше. И я не желаю, чтобы вы ее продали, а мне сказали, что вас обокрали. Так вы будете подписывать договор? Если нет – тогда я забираю картину.

Саша взяла было ручку, но тут же бросила ее:

– Простите, но я никогда не работала на таких условиях! Ну, а вдруг меня действительно обокрадут?! И что мне тогда делать? Повеситься? Я и без того в долгах, эта квартира мне не принадлежит. Откуда я возьму такие деньги?

– Понимаю, вы торгуетесь, – у дамы как-то странно заблестели глаза. В ее руках снова появился бумажник.

– Вот!

Она протянула Саше еще две стодолларовые бумажки.

– Пятьсот – до, пятьсот – после, – металлическим голосом отчеканила она. – Не знаю, кому в Москве платят больше. Да еще за такую чепуховую работу!

Саша взяла деньги, еще раз перечитала договор и в конце концов подписала его. В графу «Исполнитель» она внесла свои имя, фамилию, отчество и данные паспорта. В графе «Заказчик» не значилось ничего.

– Я впишу свое имя потом, – дама сложила договор и спрятала его в сумочку. – Ну, что ж, удачи вам.

Она направилась к выходу, но Саша остановила ее:

– А как же ваш телефон?

– Я вам позвоню сама, – бросила та и нетерпеливо дернула плечом: – Ну, дайте же выйти, я и так опаздываю.

И только выпустив заказчицу и заперев за нею дверь, Саша поняла, что даже имени ее не знает. «Ну и диво… – Девушка все еще не могла опомниться после этого визита. – Она ведь даже не представилась. Вроде бы не хамка, просто богатая женщина. Мое имя она знает, этого ей и достаточно…»

Она и сама не понимала – то ли оскорбилась таким отношением, то ли ее позабавили такие странные манеры заказчицы. «Зато она прекрасно знает, что ей нужно, и здорово торговалась в мою пользу!» – Саша достала из кармана скомканные деньги, пересчитала их, даже понюхала, посмотрела на свет. Но доллары были самые настоящие, никакой фальши она не заметила. Девушка вернулась в комнату и положила деньги в картонную коробку, стоявшую в углу стола. Здесь она хранила документы, записные книжки, а также деньги на хозяйство. «Теперь-то можно уплатить алименты, но где же Федор? – раздраженно подумала она. – Черт бы его взял, когда нужно – где-то шатается. Глаза бы на него не глядели! Вот, представляю, как он удивится, когда я дам ему денег и пошлю в суд! Пусть после этого попробует на меня накричать!»

Потом ее мысли приняли другое направление. Ей стало жалко отдавать Федору такие деньги. Но что оставалось делать? Иначе пострадают ее родители, а уж такого допускать нельзя. «И почему всегда приходится думать о других? – измученно спросила себя Саша. – Тысяча долларов! Пустяковый заказ, а потом – такие деньжищи! О, господи, да я в жизни таких денег не видела! Хотя бы костюм себе купить приличный… Духи. Мне скоро двадцать восемь, а я все еще бегаю в джинсах, как подросток!» Саша сегодня особенно остро почувствовала свою затрапезность, когда рядом с нею стояла эта нарядная, надушенная, ухоженная женщина. И ведь она была намного старше Саши, а выглядела куда эффектней!

– Ладно, посмотрим, – неизвестно кому сказала Саша и повернулась к картине. – Все-таки тысячу долларов быстро не истратишь.

Она перенесла картину на большой мольберт, включила верхний свет и внимательно осмотрела поле своей деятельности. Прежде всего Саша обратила внимание, что обратная сторона холста была покрыта густым слоем бурой пыли. Сперва девушке даже показалось, что это холст такого цвета. И только перепачкавшись в пыли и несколько раз чихнув, Саша поняла, в чем дело.

– И эта дама прижимала ее к себе, – фыркнула девушка. – Господи, в каком же сарае висело этакое сокровище?

Она осторожно протерла картину влажной тряпочкой – с лицевой стороны и с изнаночной. Слегка подсушила и с трудом сняла раму. Рассохшееся дерево слегка треснуло.

– По крайней мере, в том сарае было сухо, – буркнула Саша. – А то бы все сгнило. Может, там было даже слишком сухо. Уж эти мне богатые коллекционеры! Повесят вещь куда попало, а потом удивляются, что картина умирает!

Она задумалась, как поступить дальше. Снять копию или ограничиться парой снимков? В конце концов, махнула рукой – цвет на картине неинтересный, так что даже если фотография его исказит, беды не будет. Она хорошо помнила завет своего академического преподавателя, который обучал ее технике и технологии живописи. «Прежде чем приступать к реставрации, постарайтесь сделать копию, – говорил студентам этот лысый розовый человек. – Мало ли что может случиться? Потом хотя бы сможете все восстановить».

Саша отыскала свой «Кодак» – обыкновенную «мыльницу», с которой она почти не расставалась в Питере. Получше осветила полотно, нашла нужный ракурс и сделала парочку снимков. И только потом приступила к основной работе. Еще раз осмотрела картину, изучила фактуру. Картина была написана маслом, судя по всему – густым, почти неразведенным. В углу, как показалось девушке, была проставлена подпись – черная закорючка. И дата. Взяв лупу, Саша еще раз изучила это место, то и дело поминая недобрым словом того, кто так залакировал полотно. Желтый лак мешал его как следует рассмотреть. Наконец Саше удалось определить, что в углу черной краской обозначены две цифры – 7 и 6. Подпись не поддавалась расшифровке. «О, боже! – Саша не верила своим глазам. – Картина семьдесят шестого года! Ей всего двадцать два, а выглядит она… Итальянцы пятнадцатого-шестнадцатого веков – и те сохранились лучше! Вот что значит, люди десятилетиями учились смешивать краски, прежде чем их допускали к работе! А у нас все просто! Краски продаются в любом магазине. Сплошная химия, вот все и желтеет, темнеет, получается бог знает что…»

Посокрушавшись еще немного, Саша надела резиновые перчатки, взяла поролоновую губку, смочила ее растворителем, слегка отжала и приступила к работе. Провела губкой один раз, другой. Лак был наляпан таким толстым слоем, что это не произвело никакого эффекта. Но Саше показалось, что краски стали ярче. «А все-таки ничего, симпатичная работа, – подумала она, разглядывая картину. – Чья она, интересно? Мадам держалась за нее, как за Врубеля или Шагала. Это кто-то наш, советский. Или эмигрант? Местность-то наша, русская. Похоже, это Средняя Россия или Подмосковье».

Она основательно пропитала губку растворителем и тщательно промазала картину – сверху донизу. Процесс пошел, но очень медленно. Саша вздохнула, отложила губку, сняла перчатки и закурила, отойдя к окну. Она решила выждать пару минут, чтобы лак растворился, а потом снять его окончательно. Девушка курила и смотрела в окно. Хотя ноябрь только начинался, морозы стояли нешуточные. В темном небе висел огрызок убывающей луны. Во дворе, под фонарем, металась поземка. Саша вспомнила, что Федор убежал из дома в одной куртке из поддельной кожи, даже без шапки. И ей стало его жаль. «Где он сейчас носится, бедный? – подумала она даже с какой-то нежностью. – И не знает, что я уже решила все проблемы… Нет, эту даму мне просто Бог послал!»

Она погасила сигарету и вернулась к картине. Оглядела ее и осталась довольна результатом. Лак, судя по всему, совсем размягчился. Достаточно было несколько взмахов губки, чтобы снять его окончательно. Саша снова надела перчатки, вооружилась губкой, смочила ее, провела по холсту один раз, другой, третий… И вскрикнула, отскочив от мольберта.

На профессиональном жаргоне то, что произошло, называлось «зажарить картину». Саше никогда не случалось ни делать этого, ни видеть, и поэтому она была совершенно потрясена. Краски темными ручейками стекали по холсту, собирались внизу мольберта и медленно капали на пол. Девушка опомнилась, бросилась к полотну, но не знала, что делать, как остановить этот процесс. Подхватив на палец каплю краски, она с ужасом вгляделась, растерла ее, понюхала.

– Да что же он делал! – плачущим голосом воскликнула она. – Чем же он писал!

Толстый слой лака помешал ей своевременно определить, какими именно красками была написана картина. Но теперь-то она видела, что писали ее не маслом! Под лаком скрывалась густая гуашь. Эту краску на водной основе лаком никогда не покрывают. Но ею и на холсте не пишут! Саша даже помыслить не могла, что столкнется с этой предательской краской, иначе бы даже не притронулась к растворителю, вообще бы не взялась за реставрацию.

К тому времени, когда она все это сообразила, картина была уничтожена почти полностью. От нее осталось только несколько желтоватых и серых пятен. Да еще в углу, куда растворителя попало меньше, издевательски красовалась подпись художника и год создания картины. И это было все.

Медленно, едва владея пальцами, Саша сорвала перчатки, бросила их на пол. Краска все еще продолжала капать – гуашь, казалось, радовалась, что ее выпустили на свободу, из-под лакового плена. Но девушка уже не думала, чтобы как-то зафиксировать краску. Катастрофа была необратима. Сейчас Саше лезли в голову совсем другие мысли. Она вспомнила об авансе, о тех деньгах, которым пять минут назад так радовалась. А также о чем-то похуже. «Договор… У меня даже не осталось своего экземпляра. Но я помню, как там было сказано. В случае утраты или необратимой порчи картины… Да уж, порча необратимая. Где же я возьму десять тысяч долларов?!»

При этой последней мысли Саша встрепенулась и постаралась взять себя в руки. И думать нельзя, чтобы отдать такие деньги! Мало того что их нет, их даже взять негде! Ну, не бросаться же родителям в ноги, не просить же их продать квартиру! С них достаточно того горя, которое они уже пережили. Им до слез жалко холодильника и телевизора, так как же они расстанутся с квартирой?!

Саша отправилась на кухню и вынула из холодильника бутылку с остатками перцовки. К ним недавно приходили гости, и после них кое-что осталось. Девушка никогда в жизни не употребляла водку – самое крепкое, что она пила, было вино. Но тут она храбро свинтила крышечку и глотнула прямо из горлышка. Горло перехватило, но она заставила сделать себя еще один глоток. Через минуту ей вдруг стало жарко. И как ни удивительно – уже не так тяжело. «Ничего, я нарисую эту дрянь заново!» – Саша с сомнением посмотрела на бутылку. На донышке плескались остатки водки, и она решительно допила все до капли. Теперь ей было море по колено.

– Уж такую фигню я нарисую за час! – Она с грохотом поставила бутылку на стол и упала на табуретку.

– Подумаешь, великий художник… Ничего страшного! Десять тысяч долларов! Какая лажа! Да я даже не знаю, кто он такой!

Она поражалась, как все стало легко, и даже смешно! Теперь она не упрекала мужа за то, что он несколько раз возвращался пьяным. Конечно, ему тоже было нелегко. И как его обвинять за то, что он хотел забыться хоть на пару часов? «Пусть только возвращается поскорее! – сказала себе Саша. – Я сделаю ужин, мы посидим, как раньше, поболтаем… Я ему все расскажу. Я так давно ничего ему не рассказывала! А завтра с утра пораньше я сдам пленку на проявку, сделаю отпечатки по срочному тарифу… Через два часа фотографии будут у меня на руках. Куплю нужные краски, это стоит копейки, гуашь дешевая. Холст возьму тот же самый, только почищу его. И нарисую эту картинку заново! Подумаешь, к вечеру управлюсь! А насчет лака… Что ж, положим и лак, если этой дуре так хочется. Тоненький красивенький слой. И пошла она тогда со своими соболями, бриллиантами и договорами! Как будто она что-то понимает в искусстве! Даже и не заметит, что картинка-то свежая! Еще, может, подкинет деньжат за особо удачную реставрацию!»

Саша даже засмеялась от удовольствия – так хорошо она все придумала! Ей никогда не приходилось напиваться, а сейчас она в одиночку выпила почти полбутылки водки. У нее кружилась голова, горели щеки, и кухня слегка плыла у нее в глазах. Она пожевала кусочек сыра, выкурила сигарету, попыталась налить себе чаю… Потом бросила эту затею, с трудом приплелась в комнату и одетая упала на постель. Теперь ей хотелось только одного – как можно скорее уснуть. Она забыла обо всем – о злосчастной картине, о деньгах и о том, что хотела дождаться мужа.

## Глава 2

Ее разбудил телефонный звонок. Саша с трудом разлепила глаза и выбралась из постели. По дороге на кухню она несколько раз натыкалась на стены, но так и не сообразила зажечь свет. За окнами было темно – то ли продолжался вечер, то ли еще не рассвело…

– Алло, – вяло сказала она. И оживилась, услышав голос мужа: – Ну, куда ты пропал?!

Только теперь, включив свет, она взглянула на большие настенные часы. Они показывали половину восьмого. И конечно, это было утро, ведь вчера она уснула часов в десять. Сообразив все это, Саша заговорила совсем другим тоном,

– А, ну прекрасно, – с издевкой произнесла она. – Ты звонишь, чтобы меня успокоить?

– Я звоню, потому что… – начал Федор, но сам себя оборвал: – Да плевал я на все это! Можно подумать, что ты беспокоилась!

– Да, вот возьми и подумай! – Саша еще раз взглянула на часы. Такого у них еще не бывало. Трезвый или полупьяный, ласковый или сердитый, но муж возвращался ночевать всегда.

– Да ничего страшного, – немного сбавил тон Федор. – Переночевал на работе, с ребятами. Вот сейчас заступил на вахту.

– Раньше ты позвонить не мог?

– Мог, но не хотел.

Саша замолчала. Она слышала в трубке его дыхание. Федор несколько раз глубоко вздохнул и наконец выдавил:

– Мне, если честно, вообще хотелось уйти. Навсегда. – Он выдержал очень значительную паузу, ожидая какой-то реакции на это слово. Не дождавшись, уже сердито продолжал: – Что это за жизнь? Я же соврал тебе вчера. У меня нет денег, чтобы заплатить эти чертовы алименты. Ну нет, и все. Что ж мне теперь – воровать? Я, честно говоря, сбежал от твоих родителей. Не хотел, чтобы они опять на меня орали. Они приезжали вечером?

Саша молчала. Она могла произнести всего несколько слов, чтобы порадовать мужа. Могла успокоить его, сказать, что не надо расстраиваться по пустякам, что деньги она достала, что все еще будет хорошо… Но девушка молчала, криво закусив губу, глядя в темное окно. Федор еще что-то говорил, но она почти не вслушивалась. Она только теперь полностью опомнилась ото сна и ясно вспомнила все, что случилось вчера вечером. Деньги, кабальный договор, уничтоженная картина. Да, картина. Было в этой картине что-то, что ее тревожило и сейчас. Саша опять взглянула на часы. Скоро откроется ближайшая к дому фотомастерская, она пойдет и закажет фотографии. Потом начнет работать… Да, все было так, все правильно, но что-то выбивалось из этих планов. Она пришла в себя от голоса мужа. Тот почти крикнул:

– Да ты уснула там, что ли?!

– Нет, все хорошо, – откликнулась Саша, только затем, чтобы он отвязался. – Мне вчера принесли работу, и я сейчас начну.

– Да? Ну, удачи. Я вернусь к восьми, ты не беспокойся.

Он сказал, что любит ее, подождал ответного признания, но Саша опять ушла в себя. В эту минуту было нечто, что волновало ее куда больше, чем эти привычные слова «я тебя люблю». Она положила трубку.

Снимки с картины были готовы к полудню. И еще в фотомастерской, разглядывая их под сильной лампой, Саша увидела наконец то, что не давало ей покоя. Темное пятно! Конечно, качество снимков было неважное, и картина на них выглядела еще более темной, чем была в действительности… Но пятно и здесь бросалось в глаза. На снимке оно выглядело так, будто левый нижний угол картины чем-то замазали.

Саша сложила снимки в сумку и торопливо вышла на воздух. Мороз все еще держался, и он отрезвил ее, окончательно прояснив все мысли. Теперь девушка отчетливо понимала, в каком положении оказалась. Конечно, она могла бы повторить погубленную картину – на том же холсте, такими же красками, в той же манере. Ничего трудного она тут не находила, ведь во время учебы в академии ей приходилось копировать полотна великих мастеров, и это получалось у нее очень хорошо. А что здесь? Ничего сложного. Если бы не это пятно…

Принимая картину в работу, Саша даже не подумала спросить хозяйку, что скрывается в этом углу картины. Она решила, что здесь уж слишком густо положен лак, а когда его снимешь, краски проявятся сами собой. Она и предполагать не могла, что уничтожит лак вместе с красками. И теперь могла бы повторить всю картину… За исключением нижнего левого угла. Что было нарисовано там – об этом Саша даже догадываться не могла. Нарисовать там что-нибудь в том же сельском роде? Например, куст, стог сена или просто траву? Но это значило играть в лотерею. Художник мог изобразить там что угодно. В конце концов, там могла скрываться даже человеческая фигура, если на то пошло! Разве можно нарисовать ее наобум?

Сашу трясло, но она списывала это на мороз и на непривычное состояние похмелья. Но даже дома, после горячего чая, дрожь не прошла. Девушка боялась даже подойти к погубленной картине. Краем глаза она видела этот несчастный холст, который сейчас выглядел, как простая грязная тряпка, натянутая на подрамник. Наконец Саша заставила себя повернуться к нему. Как ни горька была правда, нужно было смотреть ей в лицо.

Прежде всего девушка осмотрела весь холст с лупой, выискивая хотя бы малейшие следы въевшейся краски, пытаясь угадать, что могло скрываться в левом нижнем углу. Беда была еще в том, что пятно занимало примерно четвертую часть картины, так что махнуть на это рукой было нельзя. Но Саше ничего не удалось разглядеть.

Она перевернула холст и осмотрела изнанку. Остатки пыли и паутины – больше ничего. Девушке хотелось плакать, но она заставляла себя держаться. «Если бы хоть название узнать, – говорила она себе, продолжая исследовать холст, хотя и не надеясь что-нибудь найти. – Может быть, все это дело называется „Пейзаж перед грозой“ или „Старая дача“. А может, просто „Лето“. Хотя бы узнать, были в этом чертовом пятне человеческие фигуры или нет?! Если нет, я бы еще рискнула. А что? Пустила бы по всему углу травку, кустики всякие… „Но девушка тут же одернула себя: «Сейчас, кустики! Ведь заказчица сказала, что я должна вернуть картине первоначальный вид! Первоначальный! И она говорила это, обращая мое внимание на пятно… Значит, для нее это было важно. Значит, я не могу нарисовать там бог знает что. Она же наверняка знает, как выглядела эта картина, что на ней изображено. Картина-то еще не старая. Наверняка есть люди, которые видели ее в неиспорченном виде, еще без лака. Может, даже она сама ее тогда видела! Если ей лет сорок, а картине двадцать два – то тогда этой даме было уже восемнадцать! О, черт… А если у нее есть снимки с этого полотна? А может, еще и сам художник жив. Если дама так высоко ценит эту картину, то уж во всяком случае не за красоту! И уж она-то обязательно выяснит, что я нарисовала картину заново!“

Но хотя Саша и убивалась, одна здравая мысль ей все-таки в голову пришла. Она тщательно скопировала подпись художника, сохранившуюся в правом нижнем углу. «Если сохранились снимки или наброски, то я ведь тоже могу на них посмотреть! Главное, выяснить, кто он такой, этот пейзажист!» Настроение у нее от этой идеи не улучшилось, но сидеть сложа руки и ждать, когда с нее потребуют десять тысяч, Саша тоже не собиралась. Она отыскала записную книжку, раскрыла ее на букве «Ю» и набрала номер, по которому не звонила года три.

– Юлия Борисовна? – немного смущенно сказала девушка, услышав знакомый хрипловатый голос. – Это Саша, Саша Мордвинова.

В трубке раздалось протяжное изумленное восклицание, а потом женщина весело сказала:

– Ну, спасибо, что совсем не забыла! Ты в Москве, я слыхала? Чем занимаешься?

Саша чувствовала, что ее заливает горячая волна стыда, щеки заполыхали первыми. Юлия Борисовна, кандидат искусствоведческих наук, шесть лет назад совершенно бескорыстно, не взяв с Сашиных родителей ни копейки, подготовила девушку к экзаменам по всем устным и письменным дисциплинам. Саша познакомилась с ней еще в художественной школе, где Юлия Борисовна читала детям историю искусства. Но в последнее время Саша совсем о ней не вспоминала. Она знала, что женщина живет одна, в обществе одного только серого кота Маси, что кажется, живется ей трудно, и уж во всяком случае, она будет рада звонку. Но как-то… Руки не доходили ей позвонить. Саша не могла выбрать повод, чтобы попросить о встрече. Ей стыдно было думать, что и вспомнила-то она об этой женщине только из корысти. Если кто и мог опознать художника по его подписи, то это была именно она.

– Может, найдешь время заехать в гости? – говорила тем временем женщина. – Рассказала бы, как живешь. Ты, наверное, изменилась? Я тебя хотя бы узнаю?

Саша поторопилась принять приглашение. Юлия Борисовна объяснила, что и сегодня, и завтра с утра до вечера будет дома.

– Может быть, сегодня? – попросила девушка. У нее не хватало духу сказать, что она соскучилась. Может, это и не было враньем, но звонила-то она не поэтому. Саша сразу получила приглашение приехать к четырем часам. У нее едва хватило времени купить цветы, конфеты и бутылку красного вина. Она помнила, что Юлия Борисовна предпочитала грузинские красные вина всем остальным напиткам.


Серый кот с достоинством вышел из кухни и остановился, глядя на Сашу. Та ахнула и присела, чтобы его погладить:

– Жив! Надо же! Юлия Борисовна, сколько же ему лет?

– Ну, по человеческим меркам – пятьдесят, еще не вечер, – засмеялась женщина. Саша выругала себя – самой хозяйке было около пятидесяти, и вопрос про кота оказался довольно бестактным.

– Проходи, дай на тебя посмотреть! – Хозяйка провела Сашу в столовую и усадила в скрипучее плетеное кресло. – Изменилась, изменилась… Когда же мы виделись? Года три назад? Ты как-то женственнее стала… Пополнела, что ли?

Саша смущенно улыбнулась:

– Просто вышла замуж.

– Неужели? – воскликнула женщина. – Представь, Санечка, что я тоже!

Только теперь Саша увидела, что и хозяйка очень изменилась за три года. Раньше это была довольно приятная, худощавая, всегда немного растрепанная женщина. То, что она не замужем, почему-то определялось с первого взгляда. Вид у нее был какой-то незамужний – точнее сказать было невозможно. Настоящего цвета ее коротких волос никто не знал – Юлия Борисовна красила их в радикальный черный цвет. Цвет сохранился и теперь. Но на этот раз женщина была тщательно причесана, слегка подмазана, одета в серую шелковую блузку и узкие, стального цвета брюки. На ее запястьях позванивали серебряные, украшенные нефритами браслеты. И самое главное – впервые на Сашиной памяти от Юлии Борисовны пахло духами. Причем какими-то очень молодежными.

– Вот здорово, – пробормотала Саша. – Я вас поздравляю!

– Ну, в моем возрасте с такими вещами не поздравляют, – усмехнулась женщина. – Это уже считается чем-то вроде неприличного фокуса. И тем не менее я выскочила замуж. Моя мама никак не может опомниться. Ей-то уже за семьдесят, она и меня записала в бабушки.

Юлия Борисовна поставила в воду принесенные гостьей цветы, распечатала конфеты, подхватила бутылку и унесла ее на кухню. Там послышался тихий короткий разговор, после чего слабо хлопнула тугая пробка, и Юлия Борисовна вернулась уже с откупоренной бутылкой. Саша поняла, что в квартире, кроме них и кота, есть кто-то еще. До сих пор Юлия Борисовна жила одна. Значит, вероятнее всего, на кухне сидел муж. Но Саша не решилась об этом спросить.

Она по старой привычке немного робела перед учительницей. Хотя теперь-то они могли держаться на равных – обе с высшим образованием, обе замужем… Но Саша все-таки смущалась. Больше всего ее стесняло то, что надо было как-то заговорить о деле. В сумке у нее лежал клочок бумаги, на который она перенесла подпись неизвестного художника. Когда же его подсунуть? Сидеть здесь до вечера она не могла себе позволить. Заказчица дала ей неделю, и это прекрасно. Но если Саша и за неделю не узнает, что нарисовать на месте темного пятна? Тогда – катастрофа. Об этом девушке даже думать было страшно. Что перед этим все судебные исполнители на свете и даже алименты!

Видно, она глубоко ушла в свои невеселые мысли, и хозяйка заметила это:

– Санечка, что-то случилось? У тебя вид какой-то… Родители здоровы?

– Да, спасибо, – встрепенулась девушка. – Я так, о работе вспомнила.

– А чем ты занимаешься?

Вместо ответа Саша открыла сумку и протянула женщине клочок бумаги:

– Вот чем. Или, вернее, кем.

Она с замиранием сердца ждала, что скажет Юлия Борисовна. Та внимательно разглядела клочок бумаги и слегка пожала плечами:

– Охота же тебе возиться с такой чепухой.

С этими словами она вернула Саше бумажку. Девушка взволнованно переспросила:

– Так что вы об этом думаете?

– Ничего, – ответила та. – У меня о нем не очень высокое мнение. Впрочем, кому что нравится.

Девушка с трудом скрывала торжество. Значит, она не ошиблась в своих расчетах, Юлия Борисовна поняла, кому принадлежит подпись! А женщина тем временем продолжала:

– Не знала, что он опять вошел в моду. Кажется, он уже не работает… Зачем он тебе нужен, Санечка? Ты что же – копируешь его?

Последние слова она произнесла с таким нескрываемым презрением, что Саша не выдержала:

– Разве он так плох?

– А что в нем хорошего? – Юлия Борисовна распечатала пачку сигарет и угостила гостью. Затянувшись пару раз, она небрежно закончила: – Нет, не спорю, что лет пятнадцать назад он как-то был заметен. Но, пардон, тогда многие изображали из себя гениев. И только на том основании, что их не выставляли. Корзухин – как раз из таких.

– Он жив? – цепко спросила Саша.

Юлия Борисовна еще больше удивилась, услышав эти слова:

– Господи, Санечка, да тебе ведь лучше знать! Он еще не старый, наверное, жив… Я с ним знакома не была и картин его почти не видела. Ты же им занимаешься, вот и узнай. Кстати, если не секрет, почему ты за него ухватилась?

Но Саша предпочла не отвечать. Она узнала главное – фамилию художника. Узнала также, что специалисты о нем слышали. И знала, к кому обратиться, чтобы найти его адрес. Она была знакома с хозяевами довольно популярного художественного салона. Уж они-то знали всех – и живых, и мертвых. Возможно, фамилию по одной подписи и не сказали бы, но координаты этого Корзухина у них должны быть. Девушка только улыбнулась и развела руками:

– Я тоже не в восторге от его картин. Но уж, наверное, они получше моих собственных.

Это дало ей возможность перевести разговор на другую тему. Поговорили об академии, о том, как трудно в нынешних условиях завоевать популярность. Юлия Борисовна слушала очень сочувственно и наконец вздохнула:

– Беда, если молодому художнику никто не помогает. Санечка, а чем занимается твой супруг?

Саша рассказала и об этом. Она не скрыла ни того, что мужу пришлось бросить учебу, ни того, что в Архангельске у него остались жена и сын. Пожаловалась на то, что не хватает денег платить им алименты. Она ожидала прежних, сочувственных слов, но Юлия Борисовна ее поразила. Она смотрела на Сашу сощурившись, и в ее глазах мелькало какое-то странное выражение. Как будто она изо всех сил себя сдерживала, а между тем хотела что-то сказать. Наконец, когда Саша замолкла, женщина сухо произнесла:

– Да, практичный молодой человек.

Саша не поняла и переспросила.

– Что же тут непонятного, – отчеканила та. – Обеспечил себя жильем, московской пропиской. Ну, бог с ним, таких деятелей полно. Но ты, Саша, как решилась на такое? Ты говоришь, что счастлива, а о той женщине, которую он бросил, не думаешь?

Она сделала короткую паузу, раздавила в пепельнице окурок и жестко докончила:

– Я бы на твоем месте не могла спать спокойно.

Девушка оторопела. Уж чего-чего, а такой нотации она не ждала. Если бы перед ней сидела не бывшая учительница, она бы нашла, что ей сказать. Но перед этой женщиной она как-то робела. В конце концов, Саша сделала вид, что пропустила эту нотацию мимо ушей, и принялась усиленно гладить кота, который давно уже к ней ласкался. Они допили вино почти в полном молчании. С кухни время от времени доносились какие-то звуки – стук посуды, свисток вскипевшего чайника… Это тоже начинало раздражать Сашу. «Чем читать мораль, лучше бы представила меня мужу, – зло подумала она. – Неужели она его стыдится? Нет, училка остается училкой. Никакого такта, никакого понимания!» Девушка в последний раз погладила кота и встала:

– Жалко, но мне уже пора. Спасибо за приглашение, у вас, как всегда, было хорошо.

Юлия Сергеевна тоже встала, настойчиво пытаясь поймать взгляд гостьи:

– Ты что, Саша, обиделась?

«Ну, уж этого я тебе не покажу!» – поклялась про себя девушка. И посмотрела в лицо хозяйки с самой ясной, солнечной улыбкой:

– На что, Юлия Борисовна? Просто мне пора, Корзухин не ждет! – И она значительно взмахнула бумажкой с подписью, перед тем как спрятать ее в сумку. – Передайте от меня привет супругу. Его, кажется, сегодня нет дома?

И надо было видеть, как поджала губы хозяйка. Она проводила Сашу до двери, из последних сил поулыбалась, пожелала всего доброго… И только в лифте девушка позволила себе расслабиться. Она почувствовала, что на глаза набегают слезы, но не стала их сдерживать. «Почему все думают, что он женился из-за прописки?!» – Она выбежала из подъезда и с наслаждением вдохнула морозный воздух. Ей стало легче, и она приказала себе забыть об этом неудачном визите. Впрочем, в чем-то он был очень даже удачным!

Саша взглянула на часы. Почти половина шестого. Это было самое лучшее время, чтобы застать в художественном салоне кого-то из владельцев. К вечеру они обычно приезжали туда. Это были муж и жена – Ирина и Павел Житные. Саша познакомилась с ними еще в Питере, куда они приезжали покупать картины на одном из аукционов. Их свел преподаватель из академии. Картины самой Саши хозяев салона не заинтересовали. Но они оказались молодыми, разговорчивыми, очень общительными людьми. И Саша пару раз встречалась с ними, после того как вернулась в Москву. Ее собственных картин они опять же не покупали… Но это не мешало хорошим отношениям. Саша не заискивала перед ними, чтобы они купили у нее что-нибудь, и наверное, это им нравилось.

В салоне-магазине оказалась одна Ирина. Павел, как пояснила та, в эти дни вообще отсутствовал в Москве – поехал во Псков, «за добычей».

– Ты по делу или просто так? – спросила Ирина, зорко оглядывая посетительницу. Убедившись, что у Саши нет при себе никакой картины, она кивнула: – Кофе будешь? Я как раз собираюсь выпить чашечку. Весь день мотаюсь, как собака, и хоть бы похудела…

Пройдя в свой крохотный кабинетик на задворках магазина, Ирина вздохнула и опустилась в старое, обтянутое порыжевшей кожей кресло. Мебель предательски заскрипела под ее весом. Ирина толстела день ото дня и ничего не могла с этим поделать. Ее разносило, несмотря на все диеты, которых она придерживалась. Но даже при чудовищных габаритах, которых она достигла этой осенью, лицо у этой белокурой женщины оставалось милым, обаятельным и даже не слишком оплывшим. Саша расставляла чашки, кипятила чайник и насыпала кофе. Хозяйке лень было сделать лишнее движение. Все, на что оказалась способна Ирина, – это распечатать пачку печенья для диабетиков. Саша откусила кусочек, ощутила на языке пресный вкус мюсли и положила печенье обратно на тарелку.

Ирина снова вздохнула:

– Не нравится? Мне тоже. Ем всякую дрянь. А толку никакого. За последний месяц, представь, я прибавила… – И тут же она осеклась: – Ты что, торопишься куда-то?

А Саша и в самом деле сидела как на иголках. Она изо всех сил старалась это скрыть, но как видно, ничего не получалось.

– Да нет, не тороплюсь. – Саша наконец решилась:

– Ира, у меня к тебе вопрос. Ты когда-нибудь занималась картинами Корзухина?

Ирина слегка нахмурилась:

– Дай бог памяти… Я такого и не знаю. А что, новый гений объявился? Так он еще не скоро начнет продаваться. – Она спокойно дожевала свое безвкусное печенье и пояснила: – Даже если он закончил на пятерки твою академию – это все равно ему славы не прибавит. А кто он вообще такой?

– Если он и заканчивал академию, то очень давно, – разочарованно ответила Сащша. – Ему уж, наверное, за сорок. Был довольно популярен в начале восьмидесятых. Неужели не знаешь?

Вместо ответа Ирина взяла телефонную трубку и сделала Саше знак подождать. Девушка знала – Ирина терпеть не может, если ее упрекают в неосведомленности. Она интересовалась каждым мало-мальски заметным именем в художественной среде. Но то, что она не знала Корзухина, говорило уже о многом. Саша от волнения покусывала губы: «Значит, его картина никак не может стоить десять тысяч баксов! Заказчица меня обманула! Но что мне делать? Осмеять ее?! Но я ведь подписала, что обязуюсь вернуть ей деньги в случае порчи картины… Значит, я признала, что для меня картина таких денег стоит. Дура я, дура! Беспросветная идиотка! Надо было сразу позвонить Ирине, о чем я только тогда думала!»

Ирина тем временем закончила короткий телефонный разговор. Она удовлетворенно положила трубку, и девушка насторожилась:

– Ты что-то выяснила?

– Кое-что, – кивнула та. – Картины этого Корзухина есть у одной моей знакомой, Альбины. Если хочешь – отправляйся туда, она тебе их покажет. Кстати, стоят они смешные деньги. Она отдает штуку за пятьдесят-шестьдесят долларов. Сама понимаешь – Альбина с такой цены ничего себе уже не берет. Ей просто жаль его несчастную жену.

Ирина сделала короткую паузу и закончила:

– Ты сделаешь доброе дело, если что-то купишь. Потому что ни одной картины еще не продано, а жена этого Корзухина чуть ли не с голоду помирает. Там всего-то парочка натюрмортов да какой-то пейзажик двадцать на пятнадцать сантиметров… Ну, дать тебе адрес и телефон?

У Саши перехватило дыхание:

– Чей?

– Альбины, чей же? Да что с тобой сегодня? – Ирина изумленно глядела на девушку. – Тебе плохо? Глотни водички!

Но Саша отказалась и от воды, и от многочисленных лекарств, которые в изобилии оказались у хозяйки салона. Она записала адрес той галереи, где нашлись картины Корзухина, и как бы между прочим, спросила:

– Он что же, умер?

– Я поняла, что да, – кивнула Ирина. – Иначе, наверное, сам бы продавал свои картинки. А может, просто спился или попал в дурдом. Но ты меня удивила, честное слово! Назвать московского художника, о котором я и понятия не имею… Долго же ты его искала! Скажи на милость, Корзухин какой-то…

Саша поблагодарила ее и, выйдя на улицу, поймала машину. Ей нужно было торопиться. Первый день, отпущенный ей по условиям договора, близился к концу, а она все еще была далека от своей цели. Ее грела только одна надежда – может, тот пейзаж, который висит в галерее, окажется копией того, который она уничтожила? Ведь часто бывает, что художник выполняет несколько картин на одну тему. А если нет… Тогда, решила Саша, она найдет жену Корзухина, а через нее попытается что-то узнать о нем самом. И если только он жив – Саша поклялась дать ему даже не шестьдесят, а сто, двести долларов! Только бы он повторил свое произведение заново, для нее!

Крохотный магазинчик в переулках возле Старого Арбата был заметен издалека. Его единственная, маленькая витрина была щедро иллюминирована. А в ней, на черном бархатном постаменте, красовалась освещенная фиолетовыми лампами статуя Венеры Милосской. Это должно было информировать публику, что здесь продаются предметы искусства. Саша неодобрительно оглядела статую, потянула на себя тяжелую дверь. Забрякал колокольчик, потянуло теплом, и девушка оказалась в небольшой квадратной комнатке, где не было ни прилавков, ни кассы, ни продавцов. Единственным предметом мебели была длинная кушетка, обтянутая фиолетовым потертым бархатом. На кушетке сидела женщина, почти такая же полная, как Ирина. Это было настолько курьезно, что Саша не удержалась от улыбки.

Женщина читала какой-то журнал и едва подняла глаза, чтобы оглядеть посетительницу. Саша догадалась, что это и была хозяйка салона. Но в отличие от молодой, хорошенькой и белокурой Иры, Альбина была вовсе не молода, не хороша собой, а голову ее венчало старомодное пегое украшение в виде пучка. Саша прошлась вдоль стен, где были тесно развешаны картины. Мимоходом она отметила, что здесь по большей части висит страшное барахло. У Ирины выбор был куда лучше. Наконец хозяйка обратила внимание на Сашу и отложила свой журнал:

– Вам помочь? Чем вы интересуетесь?

– Корзухиным, – ответила Саша. – У вас должны быть три картины, кажется?

– Есть, есть, – кивнула та, сразу переходя на более доверительный тон. – Это не насчет вас звонила Ира? Я так и подумала! За весь день ни одна собака не зашла, можете себе представить? Одни друзья-знакомые. А ваш Корзухин там, в уголочке.

И она показала куда-то вниз. Чтобы разглядеть эти картины, Саше пришлось согнуться пополам. Прежде всего она рассмотрела пейзаж. И убедилась, что ничего общего между ним и погубленной картиной нет. Сдерживая разочарование, она осмотрела и натюрморты. Нет, этот художник ей не нравился, и уже не имел шансов понравиться никогда! И Саша с раздражением думала, что здесь, в этом пошлом магазинчике, среди ширпотреба, ему самое место!

Альбина тем временем вяло расхваливала товар:

– Он ведь уже не работает, так что других поступлений не будет. Если вы интересуетесь восьмидесятыми годами – лучше Корзухина даже искать нечего.

– Ну, так уж и нечего? – Выпрямилась Саша. – А сколько стоят эти картины?

– Ну, – Альбина быстро покусала незажженную сигарету и решительно заявила: – Все три отдам за двести долларов! И только потому, что жена его страшно нуждается.

– А он сам? – поинтересовалась Саша.

– Он? – Альбина чиркнула зажигалкой, затянулась и поморщилась: – Он уже полгода в бегах. То ли в бегах, то ли с ним что-то случилось… У жены нет сил его искать.

– То есть он жив? – обрадовалась Саша.

– Может, и жив, – кивнула та. – Ну что, берете?

– Н-не знаю, – девушка изобразила колебания, снова и снова разглядывая картины. – Я бы еще посмотрела другие его работы. У жены они есть? Можно узнать ее координаты?

Как она и ожидала, Альбина не обрадовалась этой просьбе. Может, она и не брала себе ничего с корзухинских картин, но продать их ей все-таки хотелось. Однако Альбина достала записную книжку и продиктовала Саше телефон. Напоследок добавила:

– Она чуточку не в себе, так что вы поосторожнее. Она, знаете, ревновала его к каждому столбу. Еще решит, чего доброго, что вы его любовница, у которой он прячется. – Женщина коротко хохотнула. – Так что вы скажите Кате, что это я вас послала. Запомнили? Ее зовут Катя.

Саша позвонила жене художника из уличного автомата. Номер не отвечал. Она звонила по этому номеру весь вечер, уже вернувшись домой, вплоть до глубокой ночи. Федор даже забеспокоился. Он спрашивал, кого это ищет Саша, что это за дрянь стоит на мольберте, почему на полу черные пятна и воняет растворителем? Саша не отвечала. Она сказала только одно – что нашла работу и просит ей не мешать. А потом, воспользовавшись тем, что муж вышел в ванную, достала из коробки деньги и пересчитала их. Задумалась, отложила в сторонку стодолларовую купюру, добавила к ней несколько сторублевок. Первую «зеленую» сотню она разменяла сегодня днем, перед визитом к Юлии Борисовне. Остальные деньги девушка спрятала обратно в коробку. После чего опять набрала номер, который уже выучила наизусть. И неожиданно ей ответили.

– Алло, извините, что так поздно, но я от Альбины, – преувеличенно вежливо заговорила Саша, услышав женский голос, – мне нужна Екатерина Корзухина.

И женщина, как-то сдавленно ахнув, поинтересовалась: «Неужели вы ничего не знаете?!»

– Что-то случилось? – Саша крепче прижала трубку к уху. – С ней что-то…

И женщина, которая все еще не представилась, сообщила ей, что Катенька и Артемушка были убиты две недели назад, а квартира подожжена, но слава богу, ей не дали сгореть полностью и даже вот – опять подключили телефон.

– Вы понимаете, почему подожгли квартиру? – взахлеб объясняла она. – Хотели инсценировать, что это просто пожар, а они сгорели. Отравили их, несчастных моих, уложили в постели, на кухне открыли газ и зажгли на столе свечку. Если бы в кухне накопился газ, все бы рвануло от свечки! Может, весь подъезд бы сгорел! Однако газ был отключен, за него почти год не платили, Катенька нигде не работала, все время болела. А вот свечка в конце концов опрокинулась, ну и загорелась скатерть…

Далее женщина подробно описала последствия пожара: «Все картинки, все бумажки, какие были, вся постель – все пропало, все испорчено… Бумаг-то у них было много, да еще эти краски проклятые. А что не сгорело – в руках рассыпается. Я вот тут вожусь весь день, уже столько мусора вытащила. Да, все хорошие вещи в мусор превратились, а хорошего у них и так было немного… А монтер только к вечеру пришел, подключил телефон. – Она вздохнула и совсем другим, сдавленным голосом произнесла: – Катя с Артемом уже десять дней как похоронены. А мне все кажется, что они здесь. Вроде должны быть здесь…»