# Проигравший получает все

Анна Литвиновы

Когда-то они были друзьями – владелец первой в Москве дискотеки и хозяин первого в стране кооперативного кафе. Боб Барсинский стал одним из самых богатых и известных людей в России. А у Андрея Велихова жизнь не задалась. Во всех своих бедах Андрей винит бывшего друга. Он вынашивает мысли о мести, мечтая одним ударом и отплатить обидчику, и разбогатеть. К исполнению хитроумного плана Андрей привлекает свою возлюбленную. Оксана Берзарина умна, энергична и красива. Но она хочет большего, нежели стать пешкой в чужой игре...

## Глава 1

### Москва. 2 августа, четверг, 10.35. ПАВЕЛ

В профессии частного детектива есть свои прелести. К примеру, возможность откинуться в кожаном кресле и забросить ноги на стол.

Попробовал бы я так развалиться, работая в прокуратуре!..

Я просматривал газету «Криминальная хроника». За минувшую неделю в Москве ровным счетом ничего занимательного не случилось. Да и что могло случиться – в августе, в тридцатиградусную жару, когда криминальные авторитеты и депутаты проводят отпуска в Европах, а их бойцы – в Сочах.

Было, правда, одно убийство в Орехове-Борисове: семнадцатилетнюю девчонку зарезали в постели любовника. Об этом я уже смотрел репортаж по телевизору. Ничего интересного, типичная бытовуха, подумал я тогда, помнится. И, как показали дальнейшие события, жестоко ошибся.

Московское утро уже дышало сквозь распахнутое окно предчувствием дневной жары. Римка, как всегда, опаздывала. Я снял ноги со стола. И очень вовремя, потому что в офис вошла посетительница. Сказать, что она была эффектна или привлекательна – означало ничего не сказать. У нее был такой вид, будто она только-только с великосветского приема. Нет, я не имею в виду ее одежду. Одежда-то как раз была вполне демократична. Джинсы, облегающая кофточка с длинными рукавами. Но вот ее походка, ее манеры… Она смотрелась так, словно вчера за полночь вернулась с приема у французского посланника, а утречком натянула джинсы и отправилась в народ. Ко мне то есть.

У меня в офисе бывали богатые молодые дамы, заказывали слежку за своими мужьями – новыми русскими. Те, невзирая на бриллианты и тряпки от «Шанель», выглядели, как внезапно разбогатевшие официантки.

Эта посетительница смотрелась, как графиня, попытавшаяся неумело замаскироваться под официанточку.

– Позвольте предложить вам кресло, – сказал я аристократически-выспренно вместо обычного «присаживайтесь». Она послушно присела на стул для посетителей.

– Кофе? – спросил я.

Молодая дама кивнула, тряхнув роскошными золотыми волосами. Она сняла темные очки – от «Живанши», как я заметил, причем не на турецком рынке купленные. Я смог рассмотреть ее.

На вид ей было лет двадцать пять. Глубокие голубые глаза, чуть вздернутый носик, полные чувственные губы. На пальцах, в которых она вертела очки, сверкнули бриллианты.

Но под глазами ее залегли тени. Взор был печален и тревожен. А на запястьях, выглядывавших из-под длинных рукавов кофточки, я в какое-то мгновение сумел определить следы от наручников… Да, я готов был поклясться, что она пришла ко мне не ради пропажи любимой болонки.

Кофеварка зафырчала на подоконнике в Римкином предбаннике и выцедила последние капли кофе. Я взял чашку и, сделав маневр, обошел стол, оказавшись лицом к лицу с посетительницей. Затем поставил чашку на стол и уселся на стул рядом с ней, так что наши колени почти соприкасались.

– Ну-с, – сказал я преувеличенно бодрым голосом (ни дать ни взять доктор-гинеколог), – что привело вас ко мне в столь ранний час?

– Мне порекомендовал обратиться к вам Валерий Петрович Ходасевич. – Тембр ее голоса звучал волнующе.

– О! Валерий Петрович! – воскликнул я.

Валерий Петрович вел у нас на юрфаке спецсеминар по виктимологии. Умный, начитанный, щегольски одетый толстяк. Помнится, я впечатлил его тогда рефератом об особенностях поведения жен, ставших жертвами семейного насилия. Толстяк даже пробормотал мне, по прочтении работы, что-то вроде: «Приемлемо». Это было в его устах высшей похвалой.

– Как он поживает? – полюбопытствовал я.

– Спасибо, хорошо, – сухо сказала она.

– А вы… вы кем ему доводитесь?

– Я – его падчерица. Но это к делу не относится.

– Как прикажете вас величать?

– Татьяна. Татьяна Садовникова.

Я вытащил из бумажника и протянул ей визитную карточку.

У меня была крайне неподходящая фамилия для частного детектива. Синичкин. Хуже не придумаешь.

Я додумался выходить из положения просто. На визитных карточках в центре я писал большими буквами: ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ. Ниже – тоже крупно: ПАВЕЛ. Получался то ли псевдоним, то ли название фирмы. Или – и того лучше для моей работы – кличка.

В левом нижнем углу визиток было выведено мелким шрифтом: «Павел Синичкин, дипломированный юрист. Лицензия номер…»

Посетительница взяла визитку, поблагодарила кивком головы и мельком взглянула на карточку.

– Ну-с, чем могу быть вам полезен?

– Меня обвиняют в убийстве.

### За две недели до описываемых событий. Франция, мыс Антиб. ТАТЬЯНА

«Неужели такое бывает?» – в полудреме думала Таня. Ее как будто качало на теплой морской волне. Тихонько играл магнитофон – специальная расслабляющая кассета. В окно врывался легкий ветерок. С пляжа доносилась ленивая перекличка чаек.

Таня блаженно растянулась на высоком массажном столе. Косметичка только что ловко подщипала ей брови и теперь летящими движениями втирала в кожу лица медовую маску.

«У вас идеальная кожа! Только… Только немного неухожена… Почему вы не следите за этим?» – спросила Мари при первой встрече.

Таня улыбнулась. Косметички, массаж, работа над внешностью… Еще недавно все это было просто недоступно.

Пока она училась – стипендии едва хватало на дискотеки по субботам и колготки раз в месяц. А потом, когда нашла работу, ей все равно было не до этих глупостей. Какие там косметички, если жить негде, а ездить приходится на метро?!

Кажется, всю – или почти всю – жизнь ей приходилось экономить. Отказывать себе в нарядах и развлечениях. И порой даже в еде.

Таня вспомнила свое любимое – и очень дешевое! – блюдо: разогретый в тостере черный хлеб, натертый солью и перцем, плюс «китайская лапша» по рублю за пакетик… Продукты она покупала в захудалом продуктовом магазинчике, а если заглядывала в супермаркет, то всегда перед тем, как подойти к кассе, подсчитывала сумму покупок на калькуляторе. Как-то ей не хватило денег, чтобы расплатиться за батон сырокопченой колбасы. Она чуть со стыда не сгорела, когда кассирша пробурчала под нос: «И чего сюда без денег ходить…»

Как все женщины, Таня частенько мечтала о нарядах от дорогих модельеров и о том, что она объездит весь мир… Но когда это еще будет? Если упорно трудиться – лет через сто! Иногда она останавливалась у витрин бутиков и «примеряла на себя» элегантные платья. Грустно смотрела на цену… И гордо говорила себе: у меня и в джинсах фигура что надо!

А два месяца назад все изменилось. Изменилось колоссально, шокирующе. Татьяна до сих пор никак не могла в это поверить.

Она неожиданно разбогатела. Разбогатела по-настоящему. Все произошло как в сентиментальном романе. Париж, бабулечка-графиня, миллионное наследство… Кто бы поверить мог в такие романтические сказки! Однако в Танином случае сказка стала былью. Она не только обрела во Франции многомиллионное наследство, но и встретила любимого человека…

Таня никак не могла привыкнуть к таким изменениям в своей жизни. Ей все казалось, что это просто весенний сон – когда под перекличку только что прилетевших с зимовки птиц снится что-то приятное… А потом просыпаешься, понимаешь, что ты вовсе не миллионерша, – но все равно на душе легко. Потому что когда-нибудь ты обязательно разбогатеешь! В двадцать пять лет еще верится: по-иному быть не может!

Но сейчасэто стало правдой.

Татьяна действительно была богата.

И к тому же – любима. У нее был Том.

Том недавно разменял «сороковник». Он уже имел у себя в Америке славу талантливого журналиста. Его очерки охотно публиковали «Нэшнл джиогрэфик» и «Смисониан», а это означало не только признание, но и хорошие деньги. Еще Том был сногсшибательно остроумным и веселым собеседником. Таня обожала его забавные скетчи и непредсказуемые розыгрыши. А также то, что в нем напрочь отсутствовал свойственный американцам национальный снобизм.

Тане нравились его роскошные усы и молодое, тренированное тело. С ним было надежно и уютно. Если бы он не был так занят своей книгой…

Целыми днями Том сидел, закрывшись в своем кабинете. В ее распоряжении были лишь вечера, которые они проводили в дорогих ресторанах Ниццы, Монако или Монте-Карло. И конечно, им принадлежали ночи. Упоительные французские ночи. Полные то возвышенной нежности, то почти животной страсти.

Том относился к Таниному богатству без всякого пиетета. Он усмехался, когда она тщательно обсуждала с официантами в ресторанах дорогие вина. Улыбался в усы, когда с Татьяной заигрывали продавцы дорогих машин или бриллиантов. Но все ее «богатые развлечения» поощрял. Научил ее лихо ездить на лошади и играть в поло. Показал, как делать «полицейский разворот» на новеньком мощном «Пежо-406»-купе. Выслушивал ее восторженные описания теннисных матчей.

Пусть девочка будет при деле.

* * *

Татьяна долго привыкала к своему богатству.

Когда она входила в парадную гостиную виллы, которую они с Томом сняли на лето, то до сих пор колебалась, прежде чем сесть в роскошное гобеленовое кресло. Ей все казалось, что сейчас откуда-нибудь выскочит музейная старушка-хранительница и проскрипит: «Экспонат! Руками не трогать!» И ей придется поспешно вскакивать с мягкого сиденья и униженно извиняться…

Таня никак не могла поверить в то, что теперь она имеет полное право сидеть в раритетном кресле семнадцатого века.

А какие на вилле были потолки! Что там мечта советского человека – три пятьдесят с лепниной! Только на одном этаже их особняка можно было уместить – в высоту – пару-тройку типовых квартирок…

А по площади – целый подъезд.

Татьяна с наслаждением валялась на медвежьей шкуре у камина. Сама придумывала и смешивала экзотические коктейли – из таких напитков, о которых раньше не мечталось. Накупила груду компакт-дисков – у них на вилле стояла централизованная стереосистема, и классика здесь звучала просто божественно.

У нее появилась горничная, которая объяснила своей хозяйке, что грязное белье совсем не обязательно складывать в пакет и, тем более, самой замачивать – достаточно просто бросить его на пол. И постель убирать не нужно: «Извините, мадам, но у вас не очень хорошо получается расправлять покрывало».

Они наняли кухарку. Та запретила Татьяне даже входить на кухню: «Вы можете объяснить мне, как готовится этотборсч, в гостиной!»

Таня даже Тому пожаловалась: «Я хочу сама приготовить тебе обед!» Том засмеялся: «Танешка, так принято. В богатых домах кухарки всегда так себя ведут. Считается, что кухня – их вотчина. Привыкай!»

У Тани появились личные косметичка и массажистка, маникюрша и парикмахер. Наняла она также тренера по теннису. Категорически отказалась только от водителя – ей нравилось самой носиться на новеньком «Пежо» по узким горным дорогам и нарушать при этом все французские правила движения.

Она полностью обновила весь гардероб и вняла советам стилистов, утверждавших, что платья идут ей гораздо больше, чем джинсы. Каждый день заказывала кухарке какое-нибудь новое блюдо. Обнаружила, что ухаживать за собой – занятие приятное, но требующее чертовски много времени.

«Сейчас сделаем массаж, потом освежим личико жидким азотом», – щебетала по-французски косметичка.

Таня не слушала. Она просто наслаждалась. Тем, что расслабленно раскинулась на массажном столе. Тем, что кто-то работает над ее внешностью. И тем, что у нее хватит денег расплатиться – какую бы цену ни назвала Мари…

* * *

…»Халявный корт, я нашел халявный корт! – возбужденно говорил Игорь. – Серьезно, бесплатный!» Таня вспомнила, как они тогда в Москве часа полтора расчищали поле от камней и осушали импровизированной метлой лужи. Потом с трудом натягивали не подходящую по длине волейбольную сетку – а что делать, настоящая теннисная стоила в три раза дороже. Когда все было готово, даже играть не хотелось – так они устали.

Это было воспоминание из той, далекой и почти нереальной московской жизни.

В клубе «Ле солей франсэ» корты были в идеальном состоянии. Мальчишки-негритята подстригали траву по два раза в день. Сетку каждое утро проверял менеджер – хорошо ли натянута и нет ли в ней дырок.

А вот играли тут неважно. Да, у членов клуба была поставлена техника. Ракетки они держали правильно. Подавали – как на картинке из пособия по теннису. Но не было в их игре куража, азарта… Они словно бы отбывали оздоровительную повинность: «В моем органайзере выделено два часа на теннис…»

Танин тренер, загорелый молодой француз, пришел в ужас от ее техники. И честно взялся переучивать. Он терпеливо показывал ей, как делать правильный замах и как набегать на мяч. Демонстрировал подачу. Обучал игре с лету… Таня терпела это занудство целую неделю. А потом быстро расставила все по своим местам: «Слушай, Филипп! Я буду платить тебе триста франков сверху. Но только за эти деньги ты будешь со мнойиграть. Играть в полную силу».

Филипп согласился. Теперь они занимались теоретически правильным теннисом всего полчаса, а потом играли на счет. И тренеру быстро пришлось признать, что Татьяна – со всей своей неправильной техникой – создает ему немало проблем. Иногда она доставала совершенно «глухие» мячи – не потому, что знала, как их брать, а просто из-за того, что ей ужасно хотелось выиграть.

После тренировки они частенько пили вместе кофе с минералкой, и Таня с интересом расспрашивала Филиппа о его детстве, родителях и увлечениях. Он охотно рассказывал. Ему нравилась клиентка из России. Судя по всему, богачка, но совсем не зазнается и не воротит нос от простого тренера.

Вот и сегодня Том застал их за оживленной беседой. Филипп изображал какого-то скучного богатого клиента – говорил басом и важно откашливался, а Таня весело хохотала.

Том остановился за зеленой изгородью и прислушался – хотя не понимал по-французски. Татьяне явно было хорошо. Она наслаждалась. Наслаждалась ярким летом, игрой в теннис и обществом молодого веселого тренера. Пожалуй, она совсем не будет рада, если он сейчас к ней подойдет.

Холодный ножичек будто слегка кольнул его в сердце: а вообще, нужен ли он Тане? Нужен ли ей – в свои сорок с хвостиком, со своей мечтой написать супербестселлер и привычками старого холостяка?

Таня казалась такой молодой и беззаботной с этим внезапно свалившимся на нее богатством… Он смотрел на юное беспечное лицо и понимал: Танечке скучно играть рольпримерной жены. Скучно быть просто «при нем». Ей хочется своей, веселой жизни. Наполненной яркими событиями и волнующими приключениями.

Неужели Таня – эта милая русская барышня – ему совсем не пара?

Том облокотился на изгородь и задумался.

Нет, он не собирается так легко сдаваться. И отпускать Таню в бурное море новых знакомств и приключений. Ее просто надо развлечь. Если он предложит ей слетать домой, повидать маму, друзей – наверно, она обрадуется?

* * *

Таня прилетела в Москву из Парижа в понедельник, 2 августа, рейсом «Эр Франс» № 1944. В Шереметьево-2 ее встречали мама, Юлия Николаевна, и отчим, Валерий Петрович.

После двух месяцев, проведенных во Франции, она ощущала себя совсем чужестранкой. В аэропорту ее сразу же неприятно поразил тусклый свет. Он был совсем не таким ослепительным, избыточно ярким, как в Орли, в аэропорту имени Шарля де Голля, который она покинула всего четыре часа назад. Казалось, родному Отечеству есть что скрывать в этом тусклом свете. Есть чего стыдиться.

Тетенька в синем сатиновом фартуке мыла замызганный пол, совсем не обращая внимания на проходивших мимо пассажиров с парижского рейса.

Таня встала в очередь на паспортный контроль. Очереди к пограничникам стоят во всех аэропортах мира. Но везде они расслабленные, радостно оживленные – в предвкушении новой страны, занимательных впечатлений. В Москве очередь была насупленная, напряженная, словно в кабинет к дантисту. Может, эта напряженность происходила оттого, что женщины-пограничницы никому не улыбались и, уж конечно, не перебрасывались с пассажирами шуточками – как это заведено у парижан.

Подошла Танина очередь. Прапорщица взяла Татьянин «серпастый-молоткастый», хмуро взглянула на нее и сделала отметку о прибытии. На Таню произвели неприятное впечатление сверкнувшие во рту пограничницы золотые зубы и ее ломкие, тусклые волосы. «Бедные, бедные наши женщины! – подумала она. – Как вы испортили себе волосы болгарскими шампунями да армянской хной!» А второй мыслью было: «Какая же я все-таки счастливая! Как мне невиданно, феерически повезло!»

Потом она нестерпимо долго ждала багажа, а сердце ее рвалось из душного аэропорта на волю, на московские улицы – туда, где ее ждут мама, отчим, друзья и воспоминания.

И вот в толчее встречающих она наконец обняла маму, поцеловала в толстую щеку Валеру (от него, как всегда, пахло хорошим одеколоном) и поняла, что вернулась домой. И словно невидимый груз свалился с нее. Она почувствовала себя легко и свободно.

Потом они мчались в такси по Ленинградскому шоссе.

Москва надвигалась своими зданиями и толчеей машин, и чувство, что она наконец-то дома – усилилось. Сквозь открытые окна в салон врывался теплый воздух. Таня с наслаждением вдыхала его аромат. Нигде он не пахнул так, как в Москве.

Таня засмеялась, обнимая мать. Они сидели вдвоем на заднем сиденье. Валера устроился впереди – нигде, кроме как рядом с водителем, он в машине не помещался.

– Ну что, лягушка-путешественница, – спросила мама, – нравится дома?

– Ох, как нравится! – с чувством ответила Таня.

Они уже свернули с Садового кольца на шоссе Энтузиастов. Юлия Николаевна закашлялась – она не любила этот район, в котором нещадно дымили трубы заводов. А Таня блаженно повела носом: она, как ни странно,скучала даже по этому дурацкому запаху.

– Лучше роз пахнет! – искренне сказала она.

Родители засмеялись. А водитель такси обернулся и недоуменно взглянул на странную пассажирку.

* * *

Танина соседка из 29-й квартиры Зинаида Васильевна была патологически любопытной старухой. Собственного сына, многочисленных родственников и телевизора ей явно не хватало. Жизнью жильцов своего дома она, казалось, интересовалась больше, чем собственной. И даже знала по именам Таниных подруг и поклонников.

Когда она обставляла кухню, то специально поставила обеденный стол возле окна. Ей нравилось неспешно попивать чай и наблюдать за тем, что происходит во дворе. С третьего этажа все отлично видно – не то что раньше, когда они жили на семнадцатом. Двор у них был веселый и шумный. Хулиганили дети, кучковались мужички – в компании с дешевой водкой и с дешевыми же дамами сердца. В магазин по соседству подвозили продукты, а на книжный склад, который располагался в том же подъезде, – подозрительные тюки (явно не с книгами!).

Зинаида Васильевна любила наблюдать за кипучей дворовой жизнью, и ее чаепития частенько растягивались на часок-другой.

Но сегодня во дворе было тихо. Даже детей на роликах не было видно: все поразъехались на каникулы. Она машинально отметила, что в магазин завезли хлеб – надо бы купить, пока свежий. Нахмурилась – сосед со второго этажа опять моет свою машину прямо под окнами. Надо позвонить куда следует. Экологам. Или лучше в местное отделение. (Связываться лично с горячим мужчиной Арменом Зинаида Васильевна боялась.)

Она уже совсем собралась перебраться в комнату, к телевизору, когда под окном пискнули тормоза. Из «Волги» триумфально высадилась ее соседка Татьяна, в компании с мамашей и каким-то толстяком – его Зинаида Васильевна никогда не видела.

Надо же, прикатила-таки! В багажнике – две огромные сумки. Толстяк их еле приподнял, а Татьяна со смехом пыталась ему помочь.

Зинаида Васильевна не любила свою соседку. Она знала, что Татьяна свою квартирукупила. Купила, представьте себе! Заплатила за нее двадцать семь тысяч долларов! Сопля, а такими деньгами ворочает! Правда, как-то Татьяна сказала, что с долгами ей за тыщу лет не рассчитаться. Так она ей и поверила! Тем более что через год у этой девицы появилась машина. Какая-то заграничная машина – даже Армен рассматривал ее с огромным интересом и однажды лично подкачал колесо.

А сейчас про Татьяну ходили вообще какие-то несуразные слухи. Будто бы она получила огромное наследство – интересно, от кого, от этого жирного, что ли? Будто бы нашла себе американского жениха-миллионера. И укатила с ним куда-то на Багамы.

Татьяны давно уже не было видно, квартира стояла пустая. А тут явилась, нате вам! Вот ее Андрей расстроится! Он вроде уже забыл эту вертихвостку.

Андрею, сыну Зинаиды Васильевны, Таня нравилась. Он охотно бегал к ней занимать соль или молоко, и однажды они даже сходили вместе в кино. На том дело кончилось. На все вопросы матери Андрей односложно грубил: «Не про меня баба!»

Зинаида Васильевна быстро отошла от окна и бесшумно прокралась к входной двери. Может, услышит чего-нибудь, пока они будут открывать дверь?

* * *

Юлия Николаевна провела в Таниной квартире два дня перед приездом дочери. Тщательно вымыла окна, вытерла залежи пыли, пропылесосила ковры. Даже перестирала давно забытые Таней кофточки. Квартира светилась свежей летней чистотой. На столе сияли георгины. Холодильник был набит Таниной любимой редиской и копченой колбасой. В ванной охлаждался клюквенный морс.

Таня с наслаждением растянулась на своем любимом скрипучем диване. Она радостно и недоуменно сказала матери:

– Вроде и жестко, и узко – но как же хорошо!

В открытое окно ломилась Танина любимая березка («хорошо, что соседи с первого этажа ее не спилили, как грозились!»), со двора доносилось озабоченное воронье карканье («интересно, почему во Франции нет ворон?»).

– Неужели здесь лучше, чем на твоей роскошной вилле? – с деланным простодушием спросил Валера.

Таня взглянула в его ироничные глаза и искренне ответила: – В миллион раз лучше!

* * *

Андрей ужинал молча. Зинаида Васильевна с тревогой вглядывалась в его озабоченное лицо и без всяких вопросов понимала – дела плохи. «Понесло тебя, дурака, в этот бизнес!» – сердито говорила она. Про себя. Упрекать сына вслух она не решалась. Да и какой смысл – поздно уже сердиться. Она со страхом вспоминала сюжеты из «Дорожного патруля». К двери квартиры бизнесмена подложили бомбу… Коммерсанта нашли под колесами электрички… Что же с ними будет?

Она попыталась отвлечь Андрея от невеселых мыслей:

– Ты знаешь, Танька твоя приехала. Из тридцатой квартиры.

Сын безучастно кивнул головой. Зинаида Васильевна продолжала:

– Веселая, с полными сумками. Подарков навезла. Она теперь миллионерша.

Андрей вяло отмахнулся:

– Миллионерши в нашем доме не живут!

– А она и не будет здесь жить. Говорят, у них вилла во Франции и дом в Америке. Попрощаться приехала, машину продать.

В глазах сына вспыхнули искорки интереса.

* * *

Перед Таней стояла сложная задача: ей хотелось чем-то порадовать мать и отчима. Но так, чтобы они не бросились отказываться и возвращать ее подарки.

Маму она отвезла в меховой магазин и попросила помочь ей, Тане, выбрать шубу – «а то у нас во Франции меха очень дорогие». Они провели в торговом зале полдня. Просмотрели кучу норок, черно-бурых лисиц и даже шиншилл. Таня предложила маме тоже что-нибудь примерить – «чтобы я поняла, как это смотрится». Мать охотно включилась в игру и по-королевски поводила перед зеркалом плечами. Ей определенно шли дорогие меха.

Наконец они подобрали Татьяне элегантный песцовый полушубок.

Мать внимательно следила за тем, чтобы шубу аккуратно упаковали. Она и не заметила, как дочь успела оплатить роскошное манто из голубой норки – в нем мать смотрелась просто шикарно. Юлии Николаевне доставили шубу на следующий день. Чека не было, и посыльный категорически отказался забрать покупку и вернуть деньги.

С Валерой Татьяна поступила еще более решительно. Она целый день моталась по Подмосковью в компании с симпатичным агентом из фирмы по продаже загородной недвижимости. Она знала, что ищет: небольшой и не очень роскошный дом. Но полностью обставленный и обязательно рядом со станцией: «Покупатель больше ста метров пройти не в состоянии, слишком толст!»

Ближе к вечеру ей повезло. Они нашли одноэтажный бревенчатый домик в двух шагах от станции Хотьково по Ярославской дороге. На участке шумели сосны. Домик состоял из двух комнаток, любовно обставленных самодельной мебелью, и полностью оборудованной кухни.

«Здесь раньше жил директор ресторана. У него на кухне навороты – почти как на работе».

Татьяна улыбнулась, вспомнив сногсшибательные Валерины борщи, и решительно сказала: «Беру!»

– Отлично! – обрадовался агент. – Ваша фамилия?

– Ходасевич. Ходасевич Валерий Петрович.

Купчую она отправила по почте – испугалась, что всучить ее Валере лично просто не удастся.

Покончив с родственными обязанностями, Татьяна начала составлять график приема гостей и ответных визитов. Она созвонилась со школьными и университетскими подругами, с двоюродным братом и коллегами по работе. Навестила кое-кого из соседей. Произвела фурор перед многочисленным семейством своего соседа Армена, подарив ему кожаные чехлы на машину и выпив с ним на брудершафт анисовой водки. Даже подарила занудной бабке из двадцать девятой квартиры роскошную коробку французских конфет.

Ей пришлось несколько раз ходить в супермаркет – гостей ожидалось немерено. Она с удовольствием покупала лучшую вырезку, чтобысамой приготовить свое фирменное блюдо – свинину с соусом из гранатовых зерен. Тщательно выбирала овощи и соусы для салатов. Копалась в своих кулинарных рецептах, чтобы испечь какой-нибудь особенный торт. Ей нравилось возиться на кухне. Не каждый день, конечно, а изредка – чтобы вкусно накормить гостей, которые не так уж часто приходят.

С не меньшим удовольствием она инспектировала многочисленные московские кафе и ресторанчики. Она с удивлением признала, что в Москве могут накормить не хуже, чем во Франции. (Правда, намного дороже.) Таня устроила маме и отчиму «большую питательную программу». Они сходили вместе в ресторан маминой молодости «Прага», а также в «Замок Мефисто» и в «Золотой лотос». Насладились великолепной кухней. Единственной проблемой, которую приходилось решать Тане, – это схватить счет так быстро, чтобы родители не успели рассмотреть сумму.

Она даже Печального Гарика однажды вывела в свет, и они замечательно провели время в «Салли О'Брайен», вспоминая приключения веселой юности. Гарик смотрелся совсем неплохо в своем единственном костюме. И даже смог уверенно сделать заказ. Только вот вилку он держал в правой руке – как дома. Но Тане было плевать на великосветские глупости.

Сегодня Маргарита – подруга с бывшей работы – пригласила ее в итальянскую «Патио Пиццу» на Маяковской.

Они заняли самый уютный столик у окна. За огромными, сияющими чистотой стеклами спешили пешеходы. Многие мужчины придерживали шаг у окна, возле которого сидели две красивые и веселые девушки. Маргарита заказала лазанью и, как она сказала официанту, пиццу-»тезку», то есть «Маргариту». Татьяна решила ограничиться салат-баром. Она набрала полную тарелку свежих огурцов, помидоров и болгарского перца и залила овощи соусом «Семь островов». Теперь она с удовольствием похрустывала огурцами и запивала их пивом.

– Потолстеть боишься? – не без ехидства спросила Маргарита.

– Ни капельки. Я столько в теннис играю, что мне это не грозит. Просто жарко, горячего не хочется.

Маргарита закатила глаза – ей всегда есть хотелось…

Татьяна и Маргарита когда-то вместе начинали работать в рекламном агентстве «Джасперс энд бразерс». Их взяли туда сразу по окончании университета – на символическую зарплату пятьдесят долларов в месяц. Но с большой перспективой. Американский шеф Брюс Маккаген долго распространялся о том, что его агентство – «империя больших возможностей».

Вчерашних студенток определили в креативный – то есть творческий – отдел. Хотя Таня по специальности была психологом, и ей больше подошел бы исследовательский отдел. Но их должности особого значения на первых порах не имели. Основной их обязанностью было бегать за бутербродами и готовить кофе для старших товарищей. Иногда им поручали отправить факс или перепечатать на компьютере какой-нибудь текст. К настоящей работе не подпускали. Более опытные коллеги держались с молодыми – потенциальными конкурентками! – холодно.

За обедом Маргарита и Таня всегда сидели за отдельным столиком и обсуждали варианты – как бы им пробиться наверх? Но все пути, казалось, были перекрыты. Бюрократия в западной фирме царила куда более строгая, нежели в прежних советских конторах. Вот, может, лет через десять девушки, если ничем себя не запятнают, дослужатся до солидных должностей. А пока… Варите, милые, кофе!

Такое положение никак не устраивало Татьяну.

И вот однажды судьба подарила ей шанс.

Весь креативный отдел бился над адаптацией на русский язык рекламы западной автомобильной фирмы. На рекламном плакате в американском варианте был изображен мощный автомобиль – а подле него эффектная, чувственная – даже хищная! – блондинка. Слоган (рекламный девиз) под плакатом в прямом переводе с английского звучал так: «Ну, кто теперь посмеет назвать меняpussycat?«

Загвоздка заключалась в этом самом pussycat. Адекватного словечка в русском языке не имелось. Словарь американского сленга трактовал его так, что вслух даже произнести было неудобно. Самым мягким русским эквивалентом было «телка». Но – увы, увы – в оригинальном варианте в английском pussycat отчетливо слышалась никак не «корова», а «киска». Да и девица на плакате была решена в стиле юной львицы…

Без потери смысла слоган перевести было никак невозможно. А срок презентации рекламной концепции заказчику приближался.

Копирайтеры, художники, психологи, социологи слонялись по отделу. Тупо гоняли чаи, хрустели сушками и чипсами. Время от времени кто-то из девушек вдруг бросал:

– Может: «Кто посмеет назвать меня «кисонькой»?»

На неудачливого автора набрасывались:

– Любимый твой посмеет! Разве ты будешь против?

Унылая тишина повисала в отделе. Потом кто-нибудь вскидывался:

– Может: «Я вам теперь не телка!»?

– Чушь какая!

И снова унылое прихлебывание чая…

– Или вот: «Какая я тебе теперь кошечка?»

– Грубо!

– Пошло!

– Примитивно!

И тут из своего закутка – поближе к кофеварке – вышла Татьяна. Она скромно сказала:

– Давайте пустим мелкими буквами: «Не подходите близко», а ниже – крупно: «Я ТИГР, А НЕ КИСКА!»

В отделе повисла тишина. А начальник, зашедший взглянуть, как идет творческий процесс у подчиненных, пробормотал: «А что, в этом что-то есть…»

На самом деле Татьяна придумала слоган уже давно и только ждала момента, когда в комнате появится босс…

В тот же день ее зарплата повысилась до пятисот долларов.

Таня очень скоро стала незаменимым человеком в творческом отделе. Ее идеи почти всегда одобрялись не только непосредственным начальником, но и представителем заказчика. Она умела работать со сторонними авторами. В конце концов именно она договорилась с наследниками авторских прав Агнии Барто, что агентство станет использовать двустишие великой детской поэтессы в рекламных целях – и заплатила за это разрешение совсем недорого. К тому же она свободно говорила по-английски и умела строить отношения с коллегами.

Но все равно она пока была «одной из многих». Подняться на следующую ступеньку служебной лестницы ей светило не раньше, чем года через три… А Тане дико хотелось побыстрей разъехаться с мамой, заиметь свое жилье и еще – купить машину! Но до звездного часа, казалось, так далеко…

Таня засиживалась на работе часов до девяти вечера. Ей нравилось оставаться одной в опустевшем офисе – когда ее творческие порывы нарушало только бульканье кофеварки.

Однажды она долго билась над адаптацией текста про туалетную воду «Спортиф». Ей надо было передать в нескольких словах задачу заказчика: «Этой туалетной водой пользуются молодые, но уже уверенные в себе девушки».

Татьяна набросала вариантов десять. Развесила тексты по стенам. Но ей по-прежнему ничто не нравилось. Вроде грамотно написано, живо – но нет искры, текст не играет.

Таня вздохнула – часы уже показывали десять. Наверно, сейчас придется ни с чем уходить домой. Может, ночью ей приснится удачное решение? Так иногда бывало…

Она решила немного отвлечься. Взяла со стола шефа уже утвержденный и подписанный всеми макет рекламы тех самых автомобилей. Завтра с утра его должны были передать в журналы. Таня с удовольствием вгляделась в красивую машину, в шикарную девушку-тигрицу у багажника, в текст, который она придумала…

Макет выглядел прекрасно, но… Что это?

Что-то было не так. Она еще раз внимательно рассмотрела красивую картинку, перечитала текст… Нет, с этим все в порядке. Всмотрелась в набранный крупным шрифтом рекламный девиз: «Я ТИГР, А НЕ КИСКА». Здорово она тогда придумала!

Но вот эта буква… Если смотреть под углом, то первая К в слове «КИСКА» определенно превращалась …в П!

Татьяна еще раз присмотрелась. Сомнений быть не могло. В самом деле, не К, а П! Художник, рисовавший макет, то ли похулиганил, то ли схалтурил – а может, захотел подставить ее, Татьяну!

Вот это дела! Место в журнале уже оплачено. С макетом они, как всегда, опаздывали; заказчик, как обычно, торопил – в результате после долгих уговоров в журнале согласились ждать до завтра, до полудня. Оставалось не более пятнадцати часов!

Как же быть? Внести изменения самой? Это абсолютно невозможно – к «презентационному» компьютеру имели доступ лишь несколько человек, а количество копий, распечатанных на суперпринтере, строго учитывалось. К тому же она не художник…

Первой мыслью было – позвонить самому шефу. Потревожить господина Маккагена. Он за эту рекламу содрал с заказчика чертову кучу денег – пусть сам и разбирается.

Она уже потянулась к телефону и… опустила руку. Если хозяин узнает, что агентство допустило такой ляп, – головы не просто полетят. А полетят прямо в пропасть.

Таня подумала еще немного и позвонила непосредственному начальнику по своему мобильному телефону – офисные аппараты прослушивались службой охраны. Она попросила егонемедленно приехать в офис.

Вместе они исправляли ошибку до двух часов ночи: не так-то просто было разобраться, как работает этот дурацкий принтер. Не просто было и подтасовать данные о количестве копий.

На следующий день Таня пришла в офис злая и невыспавшаяся. Зато заказчик был на седьмом небе от восторга. Ничто не омрачало его впечатления от макета.

А после обеда Татьяну Садовникову назначили заместителем начальника отдела. Ее выбрали из двадцати семи сотрудников.

После первой же зарплаты она смогла взять у фирмы кредит и купить однокомнатную квартиру.

* * *

– Больше напоминать не буду. Двадцать «штук» плюс еще десять – проценты. Срок два дня. Не отдашь – возьмемся за твою мамочку.

В трубке запищали короткие гудки.

Андрей потерянно смотрел в окно. Вот так, без особых устрашений и даже без мата. Но он абсолютно не сомневался в том, что они выполнят свою угрозу.

И он впервые всерьез подумал о своей соседке Татьяне.

* * *

Маргарита с удовольствием рассказывала Тане, что, хотя в стране кризис, работы у них больше чем достаточно. Теперь у копирайтеров прибавилось полномочий. Их стали допускать к отбору моделей для телерекламы и даже к режиссуре. Она недавно летала в Каледонию – проконтролировать, как идет работа над новым роликом про шоколадки «Баунти». Правда, часто приходится сидеть в офисе чуть ли не до утра – требования резко возросли. «Но ты знаешь, по ночам работать даже весело. Маккаген распорядился, чтобы нам в офис привозили еду из «Елок-Палок». Иногда даже пиво удается протащить!»

…Они сидели в пиццерии почти до часа ночи. Таня буквально впитывала все рабочие сплетни. Боже мой, как ей всего этого не хватает! Не хватает авралов и мучительных поисков нужного слова, и перепалок с дизайнерами! И стол ее, говорят, пока не занят! Таня впервые пожалела, что богатство отчеркнуло ее от обычных людей – с их обычной работой и обычными отношениями, не отягощенными миллионами долларов…

Маргарита давно умчалась, чтобы успеть на последний метропоезд, а она все сидела в скверике на Тверском бульваре, игнорируя заигрывания поздних прохожих.

Ей вдруг безумно захотелось вернуться на работу. И пусть опять не будет хватать времени на теннис и косметичек!

Неужели придется признать, что ей стало просто скучно – со всем ее богатством?

…Скучать ей оставалось всего лишь один день…

* * *

Когда Таня вернулась домой, она сразу же заметила призывное подмигиванье автоответчика – слух о ее приезде быстро разлетелся по Москве. Она прослушала сообщение от школьной подруги, от своего бывшего тренера по теннису, от Димы из «Молодежных вестей» – и, конечно, от мамы, которая велела ей обязательно поужинать. Как будто она в пиццерии не наелась!

Татьяна вышла на балкон полюбоваться на свою березу. Принесла с собой апельсиновый сок и уютно устроилась в шезлонге. Набрала номер Димы – увидеться с ним ей хотелось в первую очередь.

У Димы был долго занят номер, и Таня почти задремала под шелест своей березы.

Но все-таки стряхнула с себя сон и дозвонилась.

Дима не удивился позднему звонку и радостно позвал ее назавтра в гости: «Скучать не будем!»

* * *

К Диме Таня ехала с легким сердцем. Никакие тревожные предчувствия (как она специально вспоминала потом) ее тогда не посещали. Даже в мыслях не было, что этот рядовой дружеский визит станет для нее роковым.

У своего дома Татьяна взяла такси. Теперь с машинами в Москве никаких проблем не было. Любой частник был готов везти куда угодно. Порой на поднятую руку (тем более если рука эта была красивой, девичьей) останавливалось разом две, а то и три машины. Благодаря конкуренции цены были смешными, по сравнению с Парижем, разумеется. От своего дома в Новогирееве Таня уговорилась ехать к Диме в Орехово-Борисово за восемьдесят рублей. «Сколько это в конвертируемой валюте? – прикинула Таня. – Чуть больше трех долларов. Вот дешевизна!»

Таня попросила тормознуть у метро «Новогиреево» и забежала в гастроном. Купила тортик. Дима, как многие мужчины, любил сладенькое. Подумала даже, а не приобрести ли для него цветочков. Но потом решила, что это будет слишком.

Дима был, в сущности, лучшим Таниным другом. Два или три раза они, правда, оказывались в одной постели, но секс не повредил их дружеским отношениям. И не превратил их дружбу в нечто большее.

Кому-кому, а Диме Таня могла рассказать о чем угодно. Поделиться с ним всем тем, что ее волновало – причем куда откровенней, нежели с Томом, матерью или даже отчимом.

Ее друг работал в газете, поэтому умел слушать. Уменье слушать было у него профессиональным. Он обычно садился на кухне против нее, подпирал голову рукой и обращался в слух, лишь временами задавая наводящие вопросы. Когда ее рассказ заканчивался, Таня всякий раз ловила себя на мысли, что выболтала ему гораздо больше, чем собиралась. Куда больше, чем хотела бы. Часто жалела об этом. Ругала себя. И Диму тоже. «Вот репортер, – в сердцах думала она, – без мыла в душу влезет!» Но Дима, надо отдать ему должное, умел хранить тайну. Он никогда не использовал полученную «избыточную информацию» ей во зло.

Залогом их доверия друг к другу были совместные приключения, которые они пережили год назад. В самых трудных обстоятельствах, когда за ними гнались одновременно бандиты и КГБ, ни один из них не струсил, не отступил, не предал другого. Потом, в конце приключения, случилась их нечаянная близость – та близость, которая возникает не от любви, не из сумасшедшей страсти, но появляется благодаря доверию, взаимопониманию и совместно пережитой опасности.

Когда их жизни вошли вскоре в обыденное московское русло, они не виделись месяцами. А когда виделись, это происходило по одной и той же схеме. Дима звонил обычно среди ночи – обволакивал словами, уговаривал, льстил. Он всегда был краснобаем, и она поддавалась его велеречивости… Вскоре он возникал на пороге ее квартиры с огромным букетом цветов, коробкой конфет, бутылкой французского вина. Загорелый, запыленный. Говорил, что вчера вернулся из Белграда. Или с Памира. Или с Камчатки. Но о своих впечатлениях и переживаниях не рассказывал. Восклицал с пафосом: «Подробности читайте в «Молодежных вестях»!» Садился, закидывал тонкую ногу на ногу, глядел на Таню замечательно голубыми глазами. Наливал ей вина и говорил: «Ну, рассказывай!» И внимательно, с искренним сопереживанием, слушал ее.

Иногда такая ночь, подогретая прелестным вином и задушевными разговорами, заканчивалась, уже под утро, близостью. А бывало, если не случалось настроения, – заканчивалась ничем. Но при любом исходе оба все равно оставались довольны общением.

Оказавшись во Франции, Таня поняла, что она очень скучает по Диме. Точнее – не по нему самому. Она скучала по своей потребности излить ему душу. Говорить, о чем думаешь. Не подбирая слова и не задумываясь над формулировками. Дима был самым лучшим слушателем в ее жизни. Иными словами – лучшим другом.

Когда Таня подъезжала к Диминому дому, у нее на секунду возникло искушение рассказать ему о тех необыкновенных приключениях, которые ей довелось, уже в одиночку, пережить в мае. Не для печати, конечно, – просто поделиться. Но, сделав усилие над собой, она все-таки решила: всю правду могут знать только три человека – отчим, мама и Том. А Дима услышит от нее, так сказать, официальную версию: на Таню нежданно-негаданно свалилось во Франции грандиозное наследство.

Дима жил в новом семнадцатиэтажном доме неподалеку от Кольцевой автодороги. Вокруг шеренгами стояли столь же огромные многоэтажные дома. Таня на секунду ужаснулась такой скученности. Живут в буквальном смысле на головах друг у друга. И она двадцать пять лет прожила именно так. И радовалась однокомнатной клетушке – маленькой, но своей…

Поневоле будешь ценить виллу в Антибе.

Во дворе лежала тень от дома и было прохладно. Заходящее солнце горело в окнах дома напротив.

Таня вошла в темный подъезд. В лифте пахло собаками. Стенки его были исписаны фломастером. Вместе с Таней в лифт зашла худенькая, провинциального вида женщина лет сорока. Она, как и Таня, ехала на восьмой этаж.

– А вы к кому? – с деревенским любопытством поинтересовалась тетка.

– Не к вам, – отрезала Таня.

Дима жил в однокомнатной квартире. У тетки из лифта квартира оказалась рядом с ним. Она намеренно долго возилась со своим замком, пока Таня звонила Диме в дверь.

Дима отчего-то долго не открывал. Потом распахнул дверь, увидел Таню с тортиком и смутился.

– А, это ты… – проговорил он с непонятной интонацией и посторонился, пропуская Таню в квартиру.

Таня прошла в прихожую и сунула Диме тортик.

Квартира была маленькой и неухоженной. В единственной комнате – дверь, ведущая в нее из прихожей, была раскрыта – стоял неприбранный диван и стенка, полная книг. У окна ютился письменный стол с горами бумаг и недопитой бутылкой пива.

А из кухни навстречу Тане выходила девушка.

Таня мгновенно оценила ее. Было той лет семнадцать. Короткая юбчонка едва прикрывала розовые трусишки. Тельце обтягивала маечка с турецкого рынка. Под маечкой не было лифчика. Топорщились маленькие грудки. Волосы стянуты в пучок копеечной заколкой. Типичная пэтэушница.

– Знакомьтесь, девочки, – пробормотал из-за Таниной спины Дима. – Это – Оля, моя… – легкая заминка, – подруга. Таня, э-э, моя старая знакомая.

– Так, значит,старая знакомая, – нахально проговорила девица, глядя в глаза Тани бесстыжими своими буркалами. Конечно, для нее двадцатишестилетняя Таня была старой. – Очень приятно. – Девица сунула Тане влажную ладошку.

Ничего не оставалось делать, как пожать ее.

– Здравствуй, девонька, – чуть насмешливо проговорила Таня.

– Девочки, – увещевающе проговорил Дима. – Пойдемте на кухню, попьем чайку.

Он заметно смущался. Тане тоже было не по себе.

А пэтэушница чувствовала себя как рыба в воде.

– О, тортик! – вскричала она. – Люблю я сладенькое! Особенноперед сладеньким. Да, Димочка?

Дима еще больше смутился, не ответил и занялся чайником.

Таня без приглашения уселась на кухонную табуретку.

Она кипела от возмущения. Она, конечно же, не ревновала Диму. Много чести! Собрался потрахаться с крошкой – ради бога! Но зачем было приглашать ее, Таню? Зачем ее, взрослую, богатую и почти замужнюю женщину, ставить в неловкое положение? «Я, может, только ради того, чтобы поговорить с тобой, прилетела из Франции – а ты не в силах разобраться со своей очередной потаскушкой! Хотя бы избавиться от нее к моему приходу!»

На кухонном столе стояли две недопитые бутылки пива. Валялись раскрытые пакеты из-под чипсов. Тарелками и стаканами здесь себя не утруждали.

У батареи примостились еще четыре пивные бутылки – уже пустые. «Эх, Дима-Димочка, – подумала Таня, – тряпка ты. Не можешь никому сказать «нет» – даже этой ссыкухе подъездной. Был бы ты бабой – ходить бы тебе всю жизнь беременной! Да из тебя все кому не лень будут веревки вить. Вот поэтому-то я – не с тобой. Понял?»

Ярость Тани потихоньку улеглась. Она стала смотреть на эту ситуацию словно со стороны. Ей было весело наблюдать, как суетится Дима, тщетно пытаясь навести порядок на столе и в их отношениях.

– Олечка, порежь, пожалуйста, тортик, – сладко-сладеньким голосом попросил Дима.

– Пустьона режет, – мотнула головой пэтэушница. – Я не умею.

– А что ты вообще умеешь? – доброжелательно поинтересовалась Таня.

– Не твое дело! Не волнуйся!Что надо – умею. Получше тебя! Правда, Дима?

– Девочки-девочки, – невпопад проговорил Дима.

Эта Оля отчего-то имела над ним странную власть.

Таня резала тортик. Дура, еще выбирала, чтоб Димке понравился. Ей было смешно и стыдно наблюдать за девицей. Неужели Дима мог клюнуть на такое убожество?

– Ну, Димочка, – язвительно начала она, чтоб не молчать и хоть как-то уесть девку, – расскажи, над чем ты работаешь? Наверно, собираешь материал для очерка о трущобах? О детях городского дна?

Девица въехала в намек и ощерилась:

– Сама ты помойка!

Ну что ты будешь делать! Как с такой прикажете сражаться? Все равно, как если бы ты наносила изящный фехтовальный укол, а тебя в ответ – дубиной!

– Но-но, ты у меня потише тут! – Дима вдруг возвысил голос на девицу.

Та сразу сникла.

– И вообще! – вдруг выкрикнул Дима. – Шла бы ты лучше домой! Шалава!

Тут произошло то, чего меньше всего могла ожидать Таня. Девица сползла с табуретки и бухнулась перед Димой на колени. В глазах ее заблистали слезы.

– Димочка! Миленький! – взмолилась она. – Не гони меня! Радость моя! Хочешь, я извинюсь перед ней? Хочешь? Простите меня, госпожа хорошая! Простите, солнце наше! Хочешь, Димочка, я ей ручки поцелую? Хочешь? – Она потянулась к Таниной руке. – Хочешь, мы тебя с ней вдвоем ублажим? Хочешь?

Таня с удивлением и брезгливостью наблюдала за этой комедией.

– Встань! – страшным шепотом проговорил Дима. – Заткнись!

Девица послушно уселась на табуретку. В глазах ее, устремленных на Диму, было немое обожание.

– Прости меня, Танечка, – сказал Дима. – Я не ждал ее и… и…

– Ладно, Димка. Я пойду.

– А чайку? Я налью!

– Ладно, дорогой. Я не люблю Достоевского. Разбирайся с ней без меня.

Она решительно встала и прошла в прихожую. Дима бросился то ли останавливать, то ли провожать ее.

– Простите меня, Таня! – пронзительно закричала из кухни девушка.

«Не люблю пьяных», – подумала Татьяна.

В дверях она обернулась. У Димы был виноватый вид.

– Мы еще увидимся? – пробормотал он.

– Конечно – спокойно сказала она. – Но ты только смотри, предохраняйся. Не дай бог гонорея.

И она захлопнула за собой дверь.


…Назавтра, в час дня, ее арестовали по подозрению в убийстве.

### Москва. 12 августа, 11.40. ПАВЕЛ

– …назавтра, в час дня, меня арестовали по подозрению в убийстве. В убийстве этой Ольги, – закончила свой рассказ девушка.

Я был потрясен. Вот в чем, оказывается, ее обвиняют.

Я видел репортаж об убийстве в «Дорожном патруле». В Орехове-Борисове девушку нашли мертвой на квартире у молодого человека. Значит, это была та самая Оля.

Она, помнится, лежала в кровати с перерезанным горлом. Рядом валялся окровавленный нож. Камера показала тогда перебутыренные окровавленные простыни.

В квартире, как я успел тогда заметить, был разгром. Дверцы стенки открыты. На полу валялись книги и бумаги.

В кухне разметались бутылки. На столе стоял порезанный, но не съеденный торт.

Так вот, значит, чей это был тортик.

Банальная «бытовуха», подумал, помнится, я тогда. Пьяная ссора.

Хозяин квартиры бесследно исчез, говорилось в репортаже. Правда, телевизионный корреспондент тогда ни словом не обмолвился, что пропавший – не кто иной, как известный журналист газеты «Молодежные вести» Дмитрий Полуянов. Не захотел, должно быть, мимолетом возводить напраслину на знаменитого коллегу. Или товарища по цеху выгораживал.

– Вы возьметесь за это дело? – спросила девушка, пристально глядя на меня.

– Это будет зависеть от того, насколько удовлетворительно вы ответите на два вопроса.

– Слушаю.

– Во-первых, каковы будут условия?

– Двести долларов в день плюс компенсация разумных расходов. А если вы найдете убийцу – и Диму тоже, – тогда ваш гонорар пятьдесят тысяч долларов. Приемлемо?

Она еще спрашивает!

– Вполне.

– Тогда слушаю второй вопрос.

– Вы – убийца?

Я вперился ей в зрачки. Маньяк Чикатило от такого взора сразу бы раскололся.

– Нет, – слегка улыбнувшись, ответила она.

Похоже, она говорила правду. Или мне надо переквалифицироваться в разрубщика туш мелких и средних животных.

– Что ж, по рукам, – вздохнул я. – Задаток?

Она протянула мне конверт:

– Здесь три тысячи. Единственное условие: я буду вести расследование совместно с вами. Идет?

– Как это? – был неприятно поражен я.

– Вам же пригодится помощник?

– Нет. – Конверт я не взял. Она положила его на стол.

– Но, согласитесь, кто, кроме меня, больше заинтересован в результатах расследования?

– Послушайте, Татьяна, вы кем работаете?

– Работала – копирайтером в рекламном агентстве. Ну, чтоб вам понятнее: писала тексты для рекламы.

– Да? А вам никто не помогал? Ну, я имею в виду, тетя Ася с вами рядом не стояла, когда вы писали? Не говорила: вот здесь вы слово «мать» напишите? А вот здесь: «А не пойти бы вам…»?

Девушка слегка покраснела. Это был хороший знак. Она понимала намеки. И была, кажется, разумным человеком.

– Ладно, беру свои слова обратно, – сказала она. – Но тогда прошу вас докладывать мне о ходе расследования. Дважды в день. Утром и вечером.

– Вы думаете, что утром будет намного больше информации, чем вечером?

– А как иначе? – Она жестко посмотрела на меня.

– Идет, – сказал я и взял конверт. – Расписку писать?

– Пишите. В случае чего сдам ее в налоговую полицию.

Вот змея!

– Тогда я пересчитаю.

Я посчитал деньги и написал расписку. Передал ей документ и убрал конверт с долларами в сейф.

Пришла Римка, закопошилась в своем предбаннике. Пока она не уселась красить ноготки, я велел ей сделать еще кофе.

– Хорошо, Павел Сергеевич, – держала форс перед клиентом Римка.

Когда она поставила перед нами по чашке кофе и плотно закрыла дверь к себе, я сказал девушке:

– Приступлю к работе немедленно. Сначала опрошу вас. Прошу отвечать на мои вопросы сразу и не задумываясь. Вы готовы?

Она была готова. Еще бы! Когда б надо мной висело убийство с отягчающими, я бы рассказал даже о том, как в пионерлагере подсматривал за девочками в туалете.

– Почему, как вы думаете, задержали вас?

– Эта тетка … в лифте… Соседка… Она видела меня… И слышала, как в квартире кричали… И еще… Они там, в милиции, говорили, что на ноже – отпечатки моих пальцев.

– А ножом вы резали торт?

– Наверное.

– Кто обнаружил труп? Когда?

– Не знаю.

– Что вы делали после того, как вышли из квартиры?

– Поехала домой.

– На чем?

– Поймала машину.

– Марка машины?

– «Жигули». Восьмерка. Кажется, бежевая.

– Номер?

– Не помню.

– Что вы делали, когда вернулись домой?

– Приняла душ. Почитала. Легла спать.

– Кому-нибудь звонили?

– Нет.

– А вам?

– Звонили на автоответчик. Я не брала трубку.

– Видел ли вас кто-то из ваших соседей?

– Нет.

– Может быть, из окна? С балкона?

– Возможно.

– С алиби, значит, у вас напряженка… А мог ее убить Дима?

– Не знаю. Не думаю. Нет.

– Он подвержен вспышкам гнева? Может быть, не владеет собой – особенно когда выпьет?

– Нет. Он на редкость спокойный и уравновешенный человек.

– Напивался ли до беспамятства?

– Никогда не видела. Он всегда контролировал себя. Сколько бы ни выпил.

– Где он мог бы скрываться?

– Где угодно. По всей России. Он журналист. У него полно друзей.

– Вы поняли, как представляют себе дело мои коллеги из милиции?

– Не знаю точно… Но скорее всего так: я пришла и увидела Диму в постели сэтой… В приступе гнева зарезала ее… Потом Дима и я испугались и сбежали…

– Вам предъявили обвинение?

– Да.

– Почему вас выпустили?

– Валерий Петрович – мой отчим – поставил всех на уши… Я дала подписку о невыезде… Заплатила залог…

– Сумма залога?

– Это, простите, не ваше дело.

Я перевел дух.

– Хорошо. А как вы сами себе объясняете: что произошло?

– Ну… Я думаю, что ее убили посторонние люди… Возможно, это были грабители… Ворвались…

– Почему же тогда исчез Дима?

– Я не договорила: скорей всего бандиты охотились за Димой. Эта Оля оказалась просто ненужным свидетелем… Диму захватили и увезли. В квартире что-то искали.

– Могли у него быть дома ценности, деньги?

– Денег… Не думаю, что много… Но бандиты моглидумать, что у него есть ценная вещь.

– Какая?

Она слегка поколебалась:

– Драгоценный алмаз.

– А он был у него в квартире?

– Нет.

– Но Дима знал, где он находится?

– Да.

– А вы знаете, где этот алмаз находится?

– Да.

– И не скажете мне?

– Естественно, нет.

– Теперь вопрос такой. Только подумайте. А кому известно, что вы и Дима можете знать, где хранится этот камень?

– Никому. Точнее – двум человекам. Но они, во-первых, далеко. А во-вторых, я им верю больше, чем себе.

– Завидная уверенность… А мог Дима обладать информацией, кому-то здорово мешающей? Какой-нибудь дискетой, кассетой?

– Наверно.

– Он проводил журналистские расследования?

– Думаю, да.

– Но он ничего не говорил вам об этом?

– Он никогда не рассказывал о своей работе.

– Так… У вас нет ли случайно фотографии Дмитрия?

– Случайно – есть.

Она была предусмотрительной. Даже чересчур.

Татьяна достала из сумочки фото. На ней были запечатлены они с Дмитрием. Фотография была сделана зимой. Они стояли, слегка обнявшись, на каком-то заснеженном поле. Полуянов щурился от морозного солнца. Лицо его было не слишком хорошо видно. Но на первый случай сойдет.

– Я возьму фото… Пожалуй, пока все… Вы по-прежнему настаиваете, чтобы я перед вами ежедневно отчитывался?

– Да.

– Тогда жду вас здесь в двадцать три ноль-ноль. Наверно, у меня будут к вам еще вопросы.

– Я приеду, – милостиво согласилась она. Встала и подала мне руку.

Рука была сильная. Пожалуй, излишне сильная для девушки. И совсем невлажная. Она, похоже, перестала волноваться. И на мои вопросы отвечала правдиво.

– До вечера.

– Желаю удачи.

Я проводил ее до дверей офиса. Римка послушно встала, пряча под столом полунакрашенные ногти.

Я вернулся к себе и уселся в любимое кожаное кресло. Жара набирала обороты. Из распахнутого окна тянуло, как из сталеплавильной печи.

Похоже, ключом к разгадке был пресловутый Димка. Дмитрий Полуянов, специальный корреспондент «Молодежных вестей». Надо искать его. «Ох, какой я догадливый…» – самоиронично подумал о себе, любимом.

– Римка! – заорал я. – Я уезжаю! Буду вечером! Если что, звони мне на мобильный или на пейджер.

Римка не могла скрыть своей радости. Целый день она сможет – за мои деньги – точить когти и играть на компьютере.

– Будешь занимать телефон – во! – Я продемонстрировал ей немаленький кулак.

– Что ты, Пашенька, – промурлыкала она.

Я надел солнцезащитные очки и поспешил к своей «восьмерке». План действий на сегодня уже сложился у меня в голове. Дел хватит. Надо шустрить.

Не каждый день сваливается на голову клиент с полусотней «штук» зеленых. Этак можно квартиру прикупить взамен моей коммуналки. Двухкомнатную, в центре…

Если бы я знал, включая зажигание в духоте машины, какими неприятностями будет чревато для меня дело, за которое я столь опрометчиво взялся! Когда б я хоть на минуту мог представить, сколь мощные силы начнут противостоять мне – я бы не мечтал о том, как распорядиться еще не заработанными деньгами, а помчался возвращать молодой даме, этой богатенькой Татьяне Садовниковой, задаток.

И еще своих, пожалуй, приплатил бы…

### ТАТЬЯНА

Из офиса Павла она вышла в совершеннейшем раздрае.

На вопросы Синичкина отвечала словно во сне. Двигалась и говорила, собрав в кулак всю свою волю. Даже две чашки кофе не помогли.

Павел произвел на нее благоприятное впечатление. Но чем конкретно понравился он ей? Она была в таком состоянии, что не смогла бы сформулировать. Пожалуй, больше всего понравились его внимательные глаза. Мягкий тон. Его спокойная манера разговора контрастировала с широкими плечами Павла и огромными его кулаками. Таня сразу безотчетно почувствовала, что такому человеку можно доверять. Больше того: ему, казалось, можно вверить свою судьбу.

Выйдя из здания, где помещался офис Павла, Таня принялась беспомощно озираться. В этом районе Москвы она бывала не раз. Все казалось ей смутно знакомым. Но сейчас Таня не могла сообразить, где она находится, как ей выбраться отсюда. И где ее дом.

Она встряхнула головой, сделала над собой усилие и вдруг поняла, что отсюда – всего минут семь езды до дома ее матери. И ей вдруг отчаянно захотелось – так же, как в раннем детстве, когда обида или детское горе переполняли ее, – прибежать к матери, уткнуться в нее и выслушать бессвязные, ласковые слова сочувствия.

Татьяна отогнала слезы, сдерживаясь из последних сил, и подняла руку, подзывая такси. Остановилась машина, Таня села и назвала адрес мамы. Откинулась на заднее сиденье и закрыла глаза. И едва ли не тут же провалилась в сон.

Прошедшую ночь Таня не спала. Разве можно уснуть в камере, где на восемь нар – тридцать заключенных женщин! Где стоит невыносимая жара – наверное, все шестьдесят градусов. Дышать нечем. Кашель, стоны… А эта вонь! От параши, от женщин, от белья, сушащегося на веревке под потолком… «Дура я дура, – думала Таня. – Я третьего дня квартирами нашими брезговала. Все о вилле своей вспоминала. Сейчас бы растянуться – хоть на жестком диване, хоть на полу. Остаться одной, завернуться в чистое белье, провалиться в блаженный сон…»

Весь вчерашний день ее допрашивали. В основном следователь – полная, потеющая тетка в очках. Ее глаза под сильными стеклами-лупами были словно щелочки. Едва Таню ввели в ее кабинет, она уже смотрела на нее с неприязнью. Метод допроса был: по двадцать раз повторять, в разных формулировках, одни и те же вопросы. Под конец Таня уже не соображала, что говорит. Отвечала, как автомат. Видать, следовательша того и добивалась: чтобы Таня потеряла контроль над собой и что-то выболтала. Слава богу, хоть не били. А Таня с ужасом ждала этого…

Когда сегодня рано утром ее освободили под залог и подписку о невыезде, краски летнего московского утра, мягкий ветерок, солнце и свобода ошеломили ее. Она не верила своему счастью: дышать всей грудью. Идти куда хочется. Каким милым казался ей обыкновенный солнечный свет!

Она не знала, какие титанические усилия предпринимали мама и отчим, бывший кагэбэшник, чтобы сначала найти ее, а потом добиться освобождения. Сколько хлопотали они, чтобы собрать необходимую сумму для залога. Она даже не представляла себе, кому только не звонил Валера, в каких только кабинетах не побывала ее пробивная мамми! То, что ее выпустили, было настоящим чудом. Чудом, которое сотворили ее родители.

Первой же мыслью Тани после того, как она почти бегом вылетела из здания тюрьмы и сразу же оказалась на яркой, веселой московской улице, где ничто не напоминало о неволе, было: бежать! Бежать! Тут же нестись в Шереметьево и лететь из страны куда глаза глядят. Если она еще раз окажется в тюрьме, то… Нет, в самом деле – лучше смерть. Если ее снова придут арестовывать… Она не вынесет этого. Лучше самой выпрыгнуть с балкона.

Бежать, бежать! Но она остановила себя: с нее же взяли подписку о невыезде. А это значит, что все пограничники занесли ее в черный лист и из страны не выпустят. Ей нельзя даже выезжать из Москвы. Она, с ее умом, деньгами, красотой и талантом, стала заложником этой долбаной, преступной, жаркой столицы!

Чуть не плача, она позвонила тогда из автомата отчиму. Как всегда, его спокойный голос оказал на нее благотворное действие. Валера успокоил ее. Рассудительно сказал, что произошло недоразумение. Оно обязательно скоро разъяснится. (В его голосе сквозила непоколебимая уверенность.)

А чтобы власти разобрались быстрее, им надо помочь. И для этого, сказал отчим, ей следует обратиться к частному детективу. Он порекомендовал одного: безусловно честного, как сказал Валерий Петрович, и очень дельного – Павла Синичкина. «Езжай к нему прямо сейчас», – посоветовал отчим.

Таня, держась из последних сил, поехала к детективу – только забежала домой принять душ (ах, какими сладкими, какими нежными были эти водяные струи!).

И вот сейчас, после встречи с Павлом, держась из последних сил, она подъезжала к маминому дому, мечтая только об одном: как свернется калачиком под чистыми простынями, а мама будет сидеть на диване рядом с ней и тихо гладить ее по волосам.

Расплатившись с таксистом, она вошла в подъезд (у нее были ключи от маминого дома). Машинально достала из почтового ящика свежую газету. Так же машинально, словно робот, в лифте развернула ее. Один из заголовков внизу страницы, там, где печатались самые «жареные» сообщения, будто ударил ей в глаза:

МИЛЛИОНЕРША ИЗ ФРАНЦИИ
ОБВИНЯЕТСЯ
В ЖЕСТОКОМ УБИЙСТВЕ
НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ

Не веря глазам, она принялась читать.

> «Вчера в Москве была арестована 26-летняя Татьяна Садовникова. Она обвиняется в жестоком убийстве, совершенном на квартире ее друга, журналиста известной молодежной газеты Дмитрия П. Как предполагает следствие, Татьяна Садовникова заглянула во внеурочный час «на огонек» к своему интимному другу Дмитрию П. и застала его в постели с 17-летней Ольгой К. В припадке ревности Садовникова взяла нож и нанесла Ольге К. несколько жестоких ударов. От полученных ран несчастная жертва скончалась на месте. Ее незадачливый любовник, видимо, испугавшийся содеянного своей постоянной любовницей, с места преступления скрылся. Московская милиция объявила его во всероссийский розыск.

> Татьяна Садовникова была арестована вчера. По сведениям, полученным в информированных кругах, эта дама, наследница многомиллионного состояния, постоянно проживает во Франции. В Москву Садовникова прилетела, чтобы повидаться со своим любовником, который успел за время ее отсутствия наставить ей рога. Садовникова не перенесла измены и убила ни в чем не повинную девушку».

Лифт остановился на мамином этаже.

Не помня себя, Таня бросилась к маминой двери.

– Мамочка! Мама! Что же они делают! – всхлипывая, кричала она.

## Глава 2

### За год до описываемых событий. Москва. ОКСАНА

Оксана Берзарина возвращалась домой.

Ее «девятка» уверенно держала 110 километров в час. Оксана наслаждалась скоростью, пустынной дорогой, ночной музыкой, несущейся из квадрофонической системы «Альпайн».

Давно стемнело. На Кольцевой дороге было совсем мало машин. Временами она обгоняла ночной бензовоз, грузовик с лесом или «чайника» на старой «копейке». Порой по крайней левой полосе проскакивала на сумасшедшей скорости иномарка.

Оксана предвкушала, что минут через двадцать она приедет домой на Кутузовский, примет душ, сделает коктейль – джин с тоником, льдом и лимоном – и уляжется смотреть телевизор – все равно что. Впереди два выходных. И работы никакой не предвидится. Завтра она будет спать до полудня. А потом… А потом – по настроению. «Может, буду валяться до вечера. Очень я за последнюю неделю устала. Буду завтра лежать и тупо смотреть телевизор. Это ли не счастье!»

Ярко, но как-то призрачно освещенная дорога навевала сон. Машина равномерно сжирала версты МКАД. Ехать было одно удовольствие. Прохладный ночной летний ветер из открытого окна приятно овевал лицо, уставшее от дневной жары.

Внезапно двигатель дал перебои.

Под капотом что-то стукнуло.

Машина стала терять скорость.

Она сильней надавила на газ. Двигатель не отзывался. «Девятка» тормозила сама по себе.

Оксана, оставаясь хладнокровной, взяла правей. Надо дотянуть до резервной полосы. Слава богу, на дороге никого не было.

«Девятка» теряла ход. Оксана круче выворачивала руль.

Двигатель заглох. Машина шла по инерции. Остановилась. До резервной полосы она не дотянула чуть-чуть.

Будь ты проклята! Оксана в отчаянии ударила по рулю.

Первым делом она включила аварийку. Потом пару раз попыталась завести мотор. Стартер крутился, но движок был мертвым.

Оксана вылезла из авто. Машина, раскорячившись, стояла боком на первой полосе. До резервной она чуть-чуть не доехала. Что теперь делать? Толкать проклятущую «девятку» к ограждению?

Ну к черту! Что она, Шварценеггер?!

Оксана достала из багажника знак аварийной остановки. Поставила метрах в тридцати позади машины. Еще наскочит какой-нибудь ночной лихач. Береженого бог бережет. Что дальше? Звонить по мобильнику куда-нибудь в аварийную службу? Или Семену – пусть выручает? Или просто – поймать частника, чтобы отволок на веревке до дома?

Последний вариант представлялся самым простым. И, пожалуй, самым дешевым.

Но покуда Оксана открыла капот. Она даже не надеялась сама починить машину. Открытый капот был способом проголосовать. Увидят водилы женщину, беспомощно склонившуюся над движком, – сами остановятся. Лишь бы не бандиты. Хотя и с бандюками договориться можно.

Оксана заглянула под капот. «Чтоб я еще хоть что-то в этом понимала!» В тусклом свете фонарей, торчавших далеко – на разделительной полосе – Оксана осмотрела двигатель. Кажется, вот эта пластмассовая коробочка не на месте. Она обычно вроде бы вот здесь прифигачена, а сейчас висит – болтается на одних проводках. Что это, интересно, значит?

Рядом притормозила машина. Проехала чуть вперед, а потом сдала задом прямо к ее капоту.

Оксана подняла голову. Иномарка. Не очень новая. Кажется, «Вольво».

Из машины вышел мужчина. Он был один.

Вот и хорошо. С одним всегда справишься.

Мужик был лет сорока. Худой, высокий. С бородкой. Хорошо одет. Галстук небрежно распущен. Ослепительная батистовая рубашка. Совсем не дешевый костюм.

– Скорую техпомощь вызывали? – весело обратился мужчина к Оксане.

– Если она – вы, то вызывала, – многообещающе сказала Оксана. Пусть потрудится на безвозмездных началах. Может, одним кокетством удастся с ним расплатиться.

Сам вызвался.

– Отойдите на семь метров от движка, – приказал мужчина.

– Зачем отходить? – улыбнулась Оксана.

Мужик ей нравился. Было видно, что он – одного с ней круга: работает где-нибудь в коммерческой фирме. И получает, судя по одежке, примерно столько же, как она: тысячи две-три долларов.

– Почему именно на семь метров? – с улыбкой переспросила она.

– Вдруг взорвется, – совсем нестрашно испугал мужчина.

Он заглянул под капот ее «девятки», хмыкнул:

– Дело ясное, что дело темное, – и отправился к своей машине.

Через минуту он вернулся, уже без пиджака и галстука и с аккуратным чемоданчиком с инструментами. Надел нитяные перчатки и взял отвертку.

– Нам повезло, – пробормотал он. – Крышка трамблера не разбита. У вас ведь запасной нет?

Оксана пожала плечами.

– Конечно, откуда вам знать… Запомните, девушка: женщина должна ездить на иномарке. Езда на «Жигулях» – занятие для настоящих мужчин. Только подлинные мачо в кирзовых штанах могут так рисковать. Лишь им по силам оседлать железного коня под гордым именем «Жигули». Лишь они могут пускать его вскачь, отправляться на нем в путешествия, полные неожиданностей и приключений!..

Если бы мужчина произносил сей монолог сложа руки, Оксана сочла бы его никчемным резонером. Но он в это время ковырялся, склонившись, над движком. Было видно, что он знает, что делает.

Наконец помощник разогнулся. Сказал:

– Заводите!

– Уже?

– Восторг любителей – вот ради чего живут профессионалы, – усмехнулся мужчина.

Оксана уселась за руль. Нечаянный помощник нравился ей все больше и больше.

Машина завелась с пол-оборота.

Оксана поставила автомобиль на «ручник» и вылезла из «девятки».

– Не знаю, как вас благодарить…

– Никак не надо благодарить, – просто сказал он.

«Неужели он сейчас сядет в машину и уедет? – Оксану вдруг ужасом пронзила эта мысль. Ночной незнакомец ей очень понравился. – И не станет набиваться на кофе? И не попросит телефончик? Надо что-то делать!»

– Знаете, – просто сказала Оксана, – я хочу пригласить вас на чашку кофе. Хотите – прямо сейчас.

Его часто приходилось в отношениях с мужчинами самой брать быка за рога. Самой ставить точки над «и».

Оксана была современной женщиной. Однако за те несколько секунд, пока он замедлил с ответом, она испытала настоящий страх и стыд.

* * *

Душа Андрея Велихова пела.

Под колесами «Вольво-440» гостеприимно расстилалась Кольцевая дорога. Могучая машина повиновалась каждому, даже едва заметному движению правой руки, лежащей на руле. Левую руку Андрей высунул в окно, и поток летнего ночного воздуха врывался в кабину.

Бывает же так, когда все на свете удается. Сегодня подписали контракт с поволжцами. Крупный контракт. Теперь фирма обеспечена работой по меньшей мере на год. На вечеринке в честь сего события Андрей был в ударе. Все, особенно дамы, превозносили его, дорогого директора, мудрого руководителя их маленькой, но гордой фирмы. После он «кстати, как денди, и девушку спас». Выручил на ночной дороге очаровательную незнакомку. Получил от нее приглашение на чашечку кофе.

Положительно все ему сегодня удавалось. О чем еще может мечтать настоящий мужчина!

Оксана Берзарина ему понравилась. Черноглазая, чернобровая. Стройная, миниатюрная. А главное: глаза ее сверкали неутоленным сексуальным огнем. Про такие глаза другие мужики – те, что попроще – говорили обычно, что они «блядские». Андрей предпочитал более интеллигентный термин: «сексапильные». Он мог поклясться, что она не замужем. А даже если формально замужем, то с мужиком своим не спит.

Завтра мы с ней увидимся, думал Андрей. И я буду не я, если дело не кончится постелью.

Когда-то давно, еще в Америке, он прочитал, что женщина подсознательно решает, будет ли она с мужчиной или нет, в первые восемь секунд их знакомства. Это было очень похоже на правду. И сейчас, в случае с ночной незнакомкой на «девятке», он был почти уверен, что она в те самые восемь секунд решила для себя: «Да!»

Только завтра надо организовать все так, чтоб было красиво. Чтобы их встреча, даже если постель разочарует или его, или ее (всякое бывает – в свои 36 лет он хорошо понимал это), все равно осталась в памяти обоих как очаровательное приключение.

«Просто поразительно, – думал Андрей, – насколько женщины чувствительны к мужскому успеху. Не к деньгам, не к внешним признакам благополучия – вроде крутой тачки или двухсотдолларового галстука, – а именно к успеху. Ты можешь быть нищим, ездить на метро или на «Запорожце» и носить китайские джинсы, но, если тебя посетила удача, можешь не сомневаться: все бабы – твои. Они прямо-таки слетаются на запах успеха – словно осы на сырое мясо. Как они, интересно, его чуют?»

Мимо с грохотом и ревом пронеслись три джипа.

«Наверное, – продолжал свои размышления Андрей, покуда его одинокий «Вольво» наматывал на кардан мили Московской кольцевой, – мы, мужики, сами, когда нас посещает удача (или мы думаем, что она нас посетила), распрямляемся и начинаем излучать какие-то флюиды непоколебимой уверенности в себе. Какой-тоаромат победителя. А самки любят победителей. В них это заложено генетически: продолжать свой род от самого сильного самца».

Вот и сегодня, когда они устроили в фирме небольшую вечеринку по случаю их победы, Андрей был в ударе. Шутил, произносил тосты, рассказывал анекдоты. Потом все, кроме него, напились, и женщины-коллеги так и липли к нему.

Дело было, конечно, не в том, что он директор – директором он был и позавчера, и год назад. Суть заключалась в том, что к нему пришел успех. Он излучал флюиды победы. И дамы чувствовали это.

«Как хорошо, что я ни с кем из них не остался, не вызвался никого подвозить, – подумал Андрей. – Во-первых, был бы лишний мучительный геморрой – роман на работе. А главное – я бы не встретился с этой очаровательной Оксаной Берзариной. А связь с такой женщиной – красивой, умной и волевой (он успел за время недолгого их разговора почувствовать в ней эти качества) – дорогого стоит».

Ладно, не забегай вперед, оборвал он сам себя. Неизвестно, как еще все получится завтра.

Предаваясь «мелкой философии на глубоких местах» (как он самоиронично называл подобные рефлексии), Андрей незаметно прочесал едва ли не половину Кольцевой: от выезда из Строгина, где он повстречался с Оксаной, до своего Щелковского шоссе.

К себе, на 13-ю Парковую, он приехал около часу ночи.

Поставил машину на платную стоянку. Поднялся на седьмой этаж, в двухкомнатную неухоженную холостяцкую квартиру.

Все складывалось чудесно. Контракт с Балаковской ГЭС на поставку оборудования на несколько миллионов долларов подписан. Вечеринка в честь этой победы удалась. На ночной дороге он встретился с очаровательной брюнеткой. Договорился о свидании. Все было более чем хорошо.

Настолько хорошо, что даже спать не хотелось. Может, следовало поехать к брюнетке прямо сейчас? Нет, надо сделать паузу. Мы же не дети. Зато завтра ему предстоит настоящее свидание, а не постель впопыхах.

С этой мыслью он заснул – неожиданно и глубоко.

* * *

Хорошо, что незнакомец не принял приглашение ехать к ней прямо сейчас.

Ей было бы неловко. Квартира не слишком убрана. Вон лифчик на кресле валяется.

Да и устала она. Рабочая неделя позади. Переживания из-за этой дурацкой машины опять же. Оксана скинула надоевшие туфли. Растянулась на диванчике. Включила телевизор. Как хорошо!

А был бы здесь ее спаситель, пришлось бы сейчас варить кофе. Делать коктейли. Вести светскую беседу… Потом, наверно, кувыркаться в кровати.

Секс из-за усталости, да еще с незнакомцем, оказался бы скомканным. Неизвестно еще, как бы дальше дело с ним обернулось. Может, они были бы разочарованы настолько, что больше никогда не захотели бы встречаться.

Зато завтра… Она отдохнет, выспится. Сделает зарядку. Займется собой. Примет ванну. Сделает маску. Может, выберется к маникюрше. А уж к вечеру…

А вдруг он не позвонит? Мало ли что начинает думать мужчина поутру, при ярком свете, о том волнующем, что произошло с ним ночью, в полумраке! Мало ли какие у него появятся дела в субботу. Какой-нибудь там амортизатор у машины прокачивать. Или на шашлыки с друзьями забуриться. Или к любовнице своей старой отправиться. Или жена бывшая на него свои права объявит. Или детишки. (То, что Андрей сейчас не женат, Оксана женской своей интуицией определила безошибочно. Но ведь был, наверно, женат – как иначе в его-то годы!)

«Ты это мне брось, – мысленно прикрикнула сама на себя Оксана. – Позвонит он, никуда не денется. Не завтра – так на неделе». Случайный помощник на Оксанузапал. Она чувствовала это наверняка.

Она разделась, аккуратно повесила на плечики деловой костюм, купленный в начале лета в галерее «Актер» за 800 долларов.

Пошла в ванную. Три огромных зеркала – два на стенах и одно на потолке – отразили ее. Голенькая, она нравилась себе даже с устатку, со слегка поплывшей за день косметикой. Небольшая ростом, даже миниатюрная, она была пропорционально сложена. Грудочки торчком. Сладкий изгиб бедра. А ноги, для ее-то роста, вообще были о-го-го. Правда, пара лишних килограммов есть. Даже, будем откровенны сами с собой, целый пяток. Ну, это дело поправимое. Она просто расслабилась за лето. Вот съездит в Анталию, отдохнет. А там возьмется за себя. Пойдет опять на шейпинг, на массаж.

Подогревающийся пол в ванной приятно ласкал стопы. Она с удовольствием огляделась по сторонам. Оксана гордилась своим телом. И собой тоже. И своим умением жить. И тем, чего она достигла.

Взять хотя бы эту ванную. Ведь она оборудовала ее по последнему слову, когда о всяких там «евроремонтах» в Москве даже не слыхивали. В начале девяностых к ней в квартиру друзья ходили как на экскурсию.

Оксана тогда сломала перегородку между ванной и туалетом – получилась в самом деле ваннаякомната, метров пятнадцать. Всю плиточку – на полу, на стенах – она выложила сама. И получилось ничуть не хуже, чем сделали бы какие-нибудь работяги. А чего стоило эту плитку раздобыть! Оксану аж передернуло, когда она вспомнила свои тогдашние бесконечные походы к спекулянтам на базы и к черным ходам магазинов… Как хорошо, что сейчас у нас в стране есть все. Кроме, пожалуй, денег. Но за это Оксана не беспокоилась. Уж что-что, а деньги она всегда раздобудет.

Она не раз начинала с нуля.

* * *

Велихов позвонил очень удачно, в половине одиннадцатого. Оксана проснулась в десять и как раз успела съесть грейпфрут и выпить чашечку кофе. Кофе с грейпфрутом удивительно хорошо проясняли голову – и создавалиготовое ко всему настроение.

Он осторожно осведомился:

– Оксаночка, не разбудил?

Она весело откликнулась:

– Как раз позавтракала – и согласна на все!

– И на поездку в Загорск? – неожиданно спросил он.

– И на нее! – не растерялась Оксана. И добавила: – Только не на моей «девятке».

– А что «девятка»? Опять сломалась? – искренне обеспокоился он.

– Нет, долетела прекрасно! Но я так устаю за рулем…

Оксана знала, что мужчинам нравится, когда дамы автомобиля боятся и от него устают.

– Конечно, поедем на моей! – с готовностью откликнулся он. – Погуляем, пообедаем, а вечером, если вы не возражаете, сходим на Гарри Гродберга.

Это еще что за хрен! Оксана изо всех сил напрягла память – и вспомнила:

– Что, он написал новый органный концерт?

Велихов, судя по всему, удивился, что она знает, кто это…

И обещал заехать через час.

Оксана лихорадочно протерла лицо лосьоном и наложила омолаживающую маску из грязи Мертвого моря. Пятнадцать минут – «на погладить», столько же – на макияж. К маникюрше никак не успевает. Ну и ладно, наплету, что обои клеила, решит, что хозяйственная.

Он, похоже, настроился на настоящий роман. Загорски, обеды, премьеры. Наверно, цветочков принесет… Главное – не спугнуть. Подарков не брать, вкусно кормить, замуж ни в коем случае не проситься. Прощупать, просветить, если подойдет – действовать аккуратно.

* * *

Велихов принес букет пахнущих ранней осенью астр.

Он с удовольствием смотрел, как Оксана – одетая в светлое льняное платье – прижимает к себе цветы.

– Мои любимые! – воскликнула она, хотя ее любимыми были тюльпаны. Невинное женское лукавство. – Ты подождешь секунду, я подрежу им ножки? На кухне стоит апельсиновый сок, и лед я только что заморозила…

Андрей прошел в уютную кухню. Не самая супер, но элегантная мебель. Идеально чистая плита – он ненавидел, когда конфорки испачканы жиром. «Уголок» с парой цветастых подушек и раскрытая книга – кажется, кулинарная…

Он достал из стерильно чистого холодильника лед и с удовольствием откинулся на подушку, потягивая свежевыжатый сок.

Оксана осторожно уложила цветы на кухонном столе и прошла в ванную, держа в руках глубокую фарфоровую вазу.

Велихов с удовольствием за ней наблюдал. Ему нравилась аккуратная квартира – и хозяйка, которая так обрадовалась его астрам.

В ванной комнате Оксана заметила, что в дальнем углу подзеркальной полочки сиротливо жмется крем после бритья – «останки» бывшего мужа. «Как я не заметила, когда убирала!» – она быстро запихнула тюбик глубоко под ванную. – Какое счастье, что я наконец отделалась от этого козла! «Хозяин прописки», черти бы его взяли!»

* * *

Андрей Велихов определенно умел планировать свидания.

За полтора часа они долетели до Загорска – уютного подмосковного городка.

Оставили «Вольво» в толпе других машин и через пару минут вместе с другими экскурсантами входили в ворота величественной Троице-Сергиевой лавры. Оксана достала из маленькой сумочки от Нины Риччи легкий газовый шарфик и накинула его на голову.

К вере Оксана спокойно относилась и ходила в церковь лишь на Пасху. Но Андрей, оказывается, не собирался водить ее по храмам. Он подвел свою спутницу к служебному помещению и вызвал обаятельного отца Михаила, который взялся устроить им экскурсию по закрытой для обычных посетителей семинарии. Отец Михаил провел их по учебным помещениям и по семинарскому музею, в котором, кроме них, никого не было. Потом они пообедали в монастырской столовой – угощение состояло из прохладных макарон с солеными помидорами, но еда почему-то показалась Оксане очень вкусной. Особенно под веселые прибаутки отца Михаила, который казался абсолютно мирским человеком со здоровым чувством юмора.

По дороге в Москву Оксана поинтересовалась:

– Этот отец Михаил… Откуда ты его знаешь?

– В школе вместе учились! А после разошлись пути-дорожки, – весело ответил Андрей.

Потом они отправились в консерваторию на концерт Гарри Гродберга. Это зрелище показалось Оксане еще более удивительным, чем приватная экскурсия по духовной семинарии. Она никогда не слышала ничего подобного – органный концерт под аккомпанемент серебряных колокольчиков и хора мальчиков. Казалось, в зале повисло какое-то мистическое напряжение… Музыке было тесно на сцене, она обволакивала зрителей, порабощала их… Овация продолжалась минут двадцать.

Оксана вышла из зала потрясенной.

Но и это было еще не все. Андрей поинтересовался:

– Ты была когда-нибудь в «Кризисе жанра»?

– Это… кафе для панков?

– Да, они там бывают. Но сегодня в «Кризисе» вечеринка банка «Российский кредит». Вход строго по приглашениям. И концерт группы «Несчастный случай».

В «Кризисе жанра» их ждали. Андрею достался самый уютный столик, который стоял чуть в стороне от всеобщего пьяного хаоса. Кафе веселилось. Джин лился рекой. По углам целовались. К Андрею подходили здороваться небритые парни в тертых джинсах.

– Неужели это банкиры? – изумлялась Оксана.

– Именно, Ксюша, именно. Им же тоже надо отдыхать. Но в понедельник утром они побреются и снова переоденутся в строгие костюмы.

Домой они вернулись в третьем часу ночи.

В голове у Оксаны шумело. От ветра, который весь день играл в ее волосах, пока они ездили на машине. От колокольчиков Гарри Гродберга. От громкой музыки «Кризиса жанра». И от джина.

Они вошли в ее квартиру и на минуту замерли – здесь было так тихо… Оксана неловко улыбнулась: «Я сейчас включу музыку». Андрей ее остановил. Он достал компакт-диск Фаусто Папетти: «Саксофон вполне подойдет для продолжения программы».

Программа закончилась в шестом часу утра.

Оксана смотрела на сладко спящего Андрея – его рука лежала у нее на груди – и даже подумать боялась. Подумать о том, что утром он может уйти. Уйти навсегда.

* * *

Роман Оксаны и Андрея стремительно набирал обороты. По крайней мере, Оксане хотелось в это верить. Продолжались и цветы, и развлекательная программа, и секс – то нежный и мягкий, а то – агрессивный и бурный. Андрей умел ухаживать. Но Оксану не покидало чувство, что все это может закончиться. Закончиться скоро и внезапно. В тот момент, когда этого захочет Андрей.

Она почти ничего о нем не знала. Только самые общие сведения. Бизнесмен, директор фирмы – а что за фирма? Он даже названия не сказал, отшутился. Чем он живет – кроме знания всех премьер и хороших ресторанов? Была ли у него семья? Есть ли дети? Друзья? Родственники?

Они частенько сидели вдвоем на уютной Оксаниной кухне, баловались ее кулинарными шедеврами – но Андрей никогда не рассказывал ей ни о чем личном. Говорить о книгах – пожалуйста. О «Титанике», который недавно вышел на экраны, – сколько угодно. Даже о машинах и о сортах пива. Но только не о себе. Он даже телефон рабочий не дал. Только домашний. Одна радость: значит, жены нет.

Оксана никак не могла егопросчитать. Потому порой сердилась и нервничала.

А ведь она самоуверенно думала, что знает о мужчинах все…

У нее жизнь так сложилась, что ейпришлось узнать о мужчинах все…

* * *

В Москве еще шел снег, а в их поселке уже зацвели яблони. Свежезеленые веточки, казалось, хотели ворваться в окно и рассыпаться нежно-белыми цветками прямо по парте.

Оксана давно уже не слушала ни учительницу, ни прыщавого Генку, который битый час не мог решить у доски пустяковый пример. Она придвинулась поближе к открытой форточке. В тысячный, наверно, раз рассмотрела обшарпанный школьный двор с ярко-ржавым турником и рисунками классиков на асфальте. Когда же это наконец кончится! И эта школа, и вся эта ее жизнь после уроков! Она в последнее время просто возненавидела их одноэтажную хибару с туалетом в конце огорода и скрипучими панцирными кроватями. Ее тошнило от посевных работ на участке – в них папаша вовлекал всю семью, включая семилетнего братика. А потом пойдет эта сраная клубника с ее дурацкими усами, и бесконечное стояние на базаре, и скандалы из-за каждого рубля, который она сунет себе в заначку. Оксана в кафе-то была единственный раз. Что уж говорить о таких глупостях, как новое платье на выпускной вечер! Папаша все копит, голода боится!

Ну ничего, скоро это закончится. Она сдаст дурацкие экзамены, отгуляет выпускной – и тю-тю. Доберется до Ставрополя, сядет в поезд – и только ее и видели. Поступит в институт – на экономиста. Не получится – пробьется в техникум. Или вообще устроится на работу – хоть уборщицей, только подальше отсюда.

Но в глубине души Оксана надеялась, что до мытья полов дело не дойдет, хотя она даже на полы согласна, в столице можно и с такого низа начать. А можно – с работы секретуткой, благо печатает она быстрей всех в классе. Говорят, толковые секретарши карьеру быстро делают! А может, ей все-таки удастся поступить в институт и статьфинансистом… Никто из их дыры еще не поступал на финансиста. В какие-то лесные или энергетические институты поступали, а вот в Плехановский – еще никто. Никто, кроме нее, Оксаны Берзариной!

И тогда у нее появитсясвоя квартира и своя спальня, и кухня, и кровать. И клубнику она будет покупать на рынке. Тоже станет торговаться и придираться к продавщицам.

– Берзарина, ты, конечно, пример уже решила? – ледяным тоном поинтересовалась учительница.

Оксана с трудом оторвалась от окна и быстро ответила, даже не взглянув в тетрадь:

– Конечно. Ответ – два корня из двух.

Что-что, а считать она умела.

* * *

Папаша устроил целый скандал – не хотел отпускать в Москву. Выпускные закончились – а в июне на участке каждая пара рук дорога. «Вот соберем урожай – и катись куда хочешь! – патетически восклицал он. – А сейчас денег на билет все равно нет».

Мама держала нейтралитет, а маленький братик пытался ее защищать: «Ксана привезет мне из Москвы па-а-аравозик!»

Она в который раз со злостью подумала – наградил же господь семейкой! Ее одноклассников родители «поступали в институт» всем семейством. Некоторые учились на заочных курсах, и предки помогали им решать контрольные. Откладывали деньги на взятки в приемную комиссию. А у них дома – одна долбаная клубника на уме.

Но торговля ягодами ее выручила. Оксана стояла на рынке с восьмого класса, и к концу десятого умудрилась скопить – даже под бдительным оком ненасытного папаши – небольшую сумму. Этих денег как раз должно хватить на билет в плацкартном вагоне. А общежитие абитуриентам, говорят, дают бесплатно.

…В Институт народного хозяйства имени Плеханова решила поступать староста их класса Толкушина. Папа – бухгалтер поссовета, мама – директор магазина. Глупышка Толкушина не раз хвасталась, что у них вся приемная комиссия будет схвачена. Оксана действительно замечала, как толкушинская мамаша ракетой носится по институту и пристает ко всем, кто имеет хоть сколько-нибудь преподавательский вид. Только доченька все равно схватила на письменной математике трояк. «Надо срочно документы куда-нибудь перекидывать!» – возбужденно сказала она Оксане.

– Ну и перекидывай, – равнодушно ответила бывшая одноклассница.

– А ты что будешь делать? У тебя и на обратный билет-то нет!

– Зато по математике – пятерка.

Так Оксана нажила первого настоящего врага в своей жизни.

Со временем количество врагов множилось. Провинциалке без копейки за душой ничего не оставалось, как изо всех слабых женских сил работать локтями.

Зато теперь у нее есть квартира в самом что ни на есть престижнейшем районе Москвы. И огромная ванная. И кровать с водяным матрасом. И «девятка».

А еще далеко не вечер.

* * *

Все четверо соседок по комнате паковали чемоданы и поглядывали на Оксану со злобной завистью.

– Ты математику молоденькому сдавала, такому блондинчику в очках? – сладко поинтересовалась Катя из Конотопа.

– Нет, старой грымзе в фиолетовом костюме.

– А на сочинение шпоры протащила?

– Да черта с два, сумки ж отбирали! – начала сердиться Оксана.

– Ну, скажи тогда, как тебе удалось? – заныла Валька из Калуги.

– Ночами сидела! – зло ответила Оксана. – Днем на огороде горбатилась, ночью – долбила математику. А в шесть утра – опять на грядки!

Ее соседки переглянулись – они, конечно, ей не поверили.

Но в институт она действительно поступила честно. Хотя на экзаменах гоняли нещадно, и далеко не только по школьной программе. Хорошо, что она по собственной инициативе прорешала весь задачник для поступающих. И правила по русскому вызубрила так, что даже придиры, проверявшие сочинение, смогли скинуть оценку только до четверки.

Она – в Москве. Она – в институте!

Но Оксана понимала: теперь начнется самое сложное. Зацепиться за Москву, покорить ее. Она готова на все – только бы остаться здесь.

Вступительные экзамены закончились в середине июля. Немногие иногородние из числа поступивших разъехались по домам – побаловаться домашней кухней перед первым годом общежитской жизни. Оксана осталась в Москве. Она без труда устроилась на сезонную работу – продавать клубнику. Уж это-то она умеет.

Оксана поклялась: она продает клубнику в последний раз. Дальше будет – только покупать. Может быть, даже зимой.

* * *

…Оксана почти всегда приходила в институт к первой паре. Не то чтобы ее так волновала учеба – ей просто не нравилось находиться в общаге. Институт былМосквой, а общага напоминала ей родительский поселок. Скрипучие кровати, дешевенькие коврики с изображением «Утра в сосновом лесу», чашки с отбитыми ручками. И вечные деревенские проблемы – очередь в душ, склоки из-за занятой конфорки, «аренда» кофточек и колготок. Вавилон какой-то.

Она завидовала москвичкам, которые являлись только на третью пару – выспавшиеся в домашних постелях и румяные от маминых блинчиков с молоком. Это какое же счастье – иметь свой дом в этом огромном, таком безумном и таком чудесном городе!

Оксана влюбилась в Москву с первого взгляда. Она только выпрыгнула из поезда на Курском вокзале, подхватила две свои сумки – и остановилась у вагона. Боже мой! Ее мгновенно опьянил терпкий вокзальный запах, ошеломили толпы носильщиков, одетых в аккуратные форменные тужурки…

Она как в тумане вышла на площадь – и восхищенно уставилась на Садовое кольцо. Десять рядов машин! Огромные дома! Такси. Шоферы. Цыганки. Пассажиры. Москвичи… Все шумит, движется,живет!

Потом Оксана открыла для себя старую Москву. Кривые переулки, в которых она так и не научилась ориентироваться. Двухэтажные особнячки Замоскворечья. Роскошные новые кирпичные дома на Малой Бронной. Стремительные линии бульваров… И везде живут люди. Живут москвичи. Неужели бывает такое счастье?

Оксане очень хотелось иметь свой дом. Свой собственный уголок, в который никому нет доступа. Никому, кроме разве что мужа.

Она понимала, что у нее есть единственный шанс остаться в Москве. Ей нужно выйти замуж. За человека с московской пропиской.

* * *

Оксана всегда любила раскладывать проблему на составляющие. Такой математический подход помогал находить верное решение для самой сложной задачи. А задачей было – найти подходящего мужа. Итак, что ей нужно?

В идеале – чтобы был умный, симпатичный, ласковый, непьющий-некурящий, обеспеченный и с квартирой в Москве. Слишком много требований… Значит, будем вычленять главные. Квартира в Москве – это обязательно. Деньги – хотя бы родительские – тоже. Симпатичный – как получится. Умный – глупый? Пустяки, если что, обучу сама. Пьет-курит? Да пусть себе, ему ж, не мне, помирать от цирроза печени. Ласковый? А вот этого хотелось бы. Так ей надоело быть везде чужой, лишней – что у себя в поселке, что здесь в общаге…

А что мы можем предложить ему взамен?

Мордочку – раз. Буду за собой следить, глазки подводить, масочки делать. Фигурку – два. Не толстеть, лифчики покупать только хорошие, ножки демонстрировать. Мозги – тоже есть. Если что – и списать дам, и контрольную решу.

Да, пожалуй, все. Негусто. Но и немало.

Уже на первом курсе в нее влюбился москвич Паша из параллельной группы. Точнее, он думал, что влюбился – а «влюбляла» его сама Ксюша. Пашунька был худосочным юношей с черными волосятами и очочками под Джона Леннона. Образцовый сын советских инженеров. И даже с квартирой, которая досталась ему в наследство от бабушки. Оксана очень сильно подозревала, что Пашуня был еще мальчиком. По крайней мере, в ночь их первой близости ей пришлось брать инициативу на себя – хотя в интимных делах она еще не особо-то разбиралась. Паша обрушил на нее шквал скопившихся за школьные годы нерастраченных чувств – и немедленно после горячего, по его мнению, секса предложил Оксаночке руку и сердце.

Она просто ушам своим не поверила – неужели все оказалось так просто? Всего-то – прижалась бедром к его тонкой ножке во время лекций, однажды приготовила обед и помогла написать курсовик…

На следующий день они встретились в институте. Оксана с опаской посмотрела на Пашуню – интересно, как он себя поведет?

Он подбежал к ней, подпрыгивая, как резвый щеночек:

– Ксанка, ты не забыла паспорт? Бежим подавать заявление!

Честное слово, она была разочарована… Да разве это добыча? Она нежно ответила:

– Пашенька, милый… Загсы по понедельникам не работают.

Как бы отделаться от него побыстрей? И опять выйти на охоту… Такой легкий трофей ее не устраивал. Она подыщет себе кого-нибудь покруче.

* * *

Оксана разделяла своих однокурсников на три касты – «привилегированную», «московскую» и «деревенскую». К привилегированной относилисьдетишки. Благополучные сынки и дочки министерских деятелей, директоров торгов и баз, институтских преподавателей и ученых, партийных функционеров и нарождающихся бизнесменов. К ним отчасти примыкали менее отесанные отпрыски завмагов, завскладов и завтуалетов. Суперджинсы и супергонор! Тусовки по дорогим барам, демонстрация все новых и новых шмоток и бесконечные разговоры об ошеломляющих сексуальных успехах… Держались эти ребята важно и обособленно, на простых смертных смотрели свысока.

Следующую по престижности прослойку составляли просто москвичи – дети обычных врачей и инженеров, которым посчастливилось поступить в Плешку. Эти держались поскромней, джинсы носили попроще, но все равно задирали нос: они – столичные штучки! И это уже немало.

И в самом низу находились такие же, как она, – деревенские. Пугливые жители общаги. Скромники, слетевшиеся в Москву со всех уголков необъятного Союза. Никому здесь не нужные: так и быть, получайтенаше, столичное, образование и проваливайте обратно по домам…

Многие «деревенские» мечтали перебраться в касту повыше. Хоть сколько-нибудь симпатичные ребята вовсю клеились к страшноморденьким москвичкам – авось влюбится да пропишет. Правда, москвички быстро раскусили этот маневр – они охотно брали презенты и ходили со смазливыми деревенскими в киношку. Но замуж выходили за своих. За москвичей.

А девушки из общаги с радостью соглашались, если москвичи звали их вдруг в бар, а потом везли на «беспредковую» квартиру. Они сразу начинали строить многообещающие планы на будущее – однако после веселой ночи с ними, бывало, больше не здоровались…

Оксана к «мажорам» не клеилась и «девушкой на ночь» быть не желала. До поры до времени она решила держаться скромно. Копить силы и набираться опыта. Учиться ей целых пять лет. За это время она обязательно придумает, как ей стать королевой. Такой королевой, на которой почтет за честь жениться любой, даже самый размажористый мажор.

Оксана записалась в школу современного танца и добросовестно проводила в танцзале по три дня в неделю. Она самостоятельно тренировалась, вырабатывая гордую походку и занимаясь ораторским искусством. На третьем курсе ей удалось попасть в труппу их студенческого театра. Больших ролей не поручали, но Оксана научилась уверенно держаться на сцене и не бояться публики.

Она постоянно подрабатывала. Брала перепечатку и ночами стучала на машинке в рабочей комнате. Писала курсовые и рефераты – всегда находились богатые лентяи, готовые оплатить ее услуги. Даже дворником один семестр проработала – а что, тоже деньги.

Все сбережения она вкладывала в хорошую одежду и дорогую косметику. У нее было единственное вечернее платье – но зато какое, настоящее итальянское! Все девчонки в общаге пытались его заполучить хоть на вечерок, но Оксана держала платье запертым в чемодане.

И однажды ее время пришло.

…В честь окончания третьего курса в институте планировалась грандиозная вечеринка. С теплыми словами в адрес преподавателей, самодеятельным концертом и дискотекой на закуску. Оксана вызвалась принимать участие в подготовке праздника. Два дня билась, составляя благодарственную речь любимым лекторам и складывая непослушные слова в красивые фразы. Речь получилась на удивление проникновенной и изящной.

– А прочесть сама сможешь? – свысока поинтересовался староста курса Артем.

– Прочту так, что все закачаются! – уверенно сказала Оксана.

– Ну-ну, – снисходительно протянул Артем, оглядев ее с головы до ног.

В день вечеринки она на занятия не пошла. С внутренней дрожью отправилась в «Чародейку» на Калининском и выложила огромные деньги на маникюр, макияж и стрижку с укладкой. На такси вернулась в общагу и целый час разглаживала складочки на своем облегающем серебристом платье. Одевшись, хлебнула для храбрости полстакана болгарской «Танянки» – от вина, она знала, ее глаза блестели особенно ярко – и отправилась в институт.

В фойе столкнулась с Артемом. Тот присвистнул:

– Это ты, что ль, Берзарина? Смотри, в платье не запутайся…

Она молча прошла мимо.

Ее никто не испугает. Она не боится ни сцены, ни публики. И хорошо, что никто в институте пока об этом не знает.

– Твой выход, звезда! – хмыкнул Артем.

Оксана распрямила плечи и походкой от бедра вышла на сцену.

– Дорогие друзья… – хорошо поставленным голосом начала она.

…Когда Оксана закончила свою речь, разразился шквал аплодисментов – разумеется, мужских.

А на дискотеке все мажоры так и вились вокруг нее, поджидая медленный танец.

* * *

Из всех она выбрала Семена. Высокого черноглазого красавца с копной темных душистых волос. С грудой мускулов, соблазнительно выглядывающих из-под не до конца застегнутой рубашки. С папой – каким-то шишкой, чуть ли не начальником главка, в союзном Минторге – и мамой, работавшей в Госплане.

Семен попытался уложить ее в тот же вечер. Оксана нахально сказала:

– Сема, извини, но я хочу проверить свои чувства.

И ушла танцевать со старостой курса.

После страстного танго – Оксане приходилось чуть не волоком вести неумелого партнера, но все равно им все аплодировали – она огляделась. Семена не было видно. «Неужели сорвалось?» – в страхе подумала она.

Герой ее романа появился через полчаса. С огромным букетом роз.

На следующий день они отправились в кафе. Семен был в ударе. Он жадно пил шампанское, сыпал комплиментами и опять звал ее в гости. Оксана внимательно его выслушала. Потом поблагодарила за прекрасный вечер и ушла:

– У нас сегодня репетиция в театре.

Семен попытался не обращать на нее внимания. Оксана ответила тем же – теперь у нее не было недостатка в поклонниках.

Но ничего не было слышно о том, что она с кем-тоспит.

Однажды Семен не выдержал:

– Берзарина, ты что – фригидная?

Она не смутилась:

– Нет. Я просто не сплю с кем попало.

Семен запил. Он пропускал занятия – или же приходил на лекции с трехдневной щетиной и стойким запахом перегара. Однажды, в стельку пьяный, заявился в общежитие – но она ему даже не открыла.Пусть деревенские дурочки тебя жалеют!

Семен, как донесла Оксане общежитская разведка, провел ночь с пустоголовой Милкой из соседней комнаты. А на следующий день он имел наглость появиться в комнате Оксаны и заплетающимся языком сделать ей официальное предложение руки и сердца.

Она внимательно всмотрелась в его горящие глаза – с красными прожилками от огромного количества выпитого – и сказала:

– Извини, Семен, но я пока не хочу выходить замуж. Тем более что у Милы, кажется, гонорея.

Семен ничего не понимал – он же первый красавец на курсе! И первый богач – на машине в институт ездит. И учится нормально, и перспективы у него – он уже знал, что его возьмут экономистом в ресторан «Прага». Чего ж ей надо, этой дуре-бабе?!

А Оксана по ночам лежала без сна на скрипучей общежитской кровати и гадала – не переборщила ли она, «шугая» Семена? Мужчина по своей природе – борец, хищник. Но не надоест ли ему за нее бороться?

* * *

Однажды Семен пригласил ее познакомиться со своими родителями. Они подъехали к его дому – многоэтажному кирпичному зданию, спрятавшемуся в паутине старых московских переулков. Семен был непривычно тих. Оксане показалось, что он боится…

В огромном холле, отделанном карельской березой, их встретила maman. Хрупкая ухоженная женщина с не по-женски стальным взглядом. Она проигнорировала Оксану и удивленно сказала Семену:

– Но мы не собираемся никуда уходить! Не собираешься же ты…

Семен покраснел:

– Я… я… пришел познакомить тебя с Оксаной…

Мамин голос заледенел. Она по-прежнему не обращала на девушку никакого внимания и обращалась только к сыну:

– Ты хочешь сказать, что эта… мадам беременна?

У Оксаны все поплыло перед глазами. Вот как здесь принято разговаривать! Ну и прием!

Оксана звонко сказала:

– Извини, Семен, я не привыкла вести подобные беседы. Тем более в прихожей. Можешь считать себя свободным.

И вышла, высоко держа голову.

Семен секунду поколебался – он оказался меж двух огней. Между железной мамочкой, которая всех держит в кулаке, и девушкой, которую, как ему казалось, он так любил…

Оксана решительно спускалась по широкой лестнице. Она еле сдерживала слезы. Неужели ее план потерпел крах? Неужели действительно – в Москву ей хода нет? И ее нигде не пустят дальше прихожей?

Семен нагнал ее на втором этаже.

– Оксана, милая! Извини ее! Извини всех нас! Давай поженимся – и будем жить отдельно!

Она заплакала – в первый раз с детских лет.

– За что? За что она меня так?

Семен целовал ее мокрые щеки:

– Милая… Девочка… Я так люблю тебя!

Он чувствовал себя героем. Героем, который выбрал любовь – вместо всех благ, которые предоставляли ему родители.

Через месяц они поженились.

На свадьбе были только однокурсники.

Семья Семена присутствовать отказалась.

Своих родителей из станицы Привольная Ставропольского края Оксана решила не приглашать.

## Глава 3

Однажды – это было уже в середине ноября, через три месяца после того, как они познакомились, – Андрей Велихов пригласил Оксану Берзарину в Большой театр.

Они встретились у колонн Большого в половине седьмого.

Оксана была чудо как хороша. Андрей наблюдал за тем, как она идет от метро – чернобровая, блистающая черными глазами, в белой песцовой шубке.

Снег еще не лег, и площадь перед театром казалась особенно темной.

Билетные спекулянты то и дело атаковали ее. Она отрицательно качала головой. Потом заметила Андрея, курящего у колонн, и улыбнулась.

Андрей обрадовался тому, что Оксана без машины: значит, он отвезет ее домой и останется у нее.

Они сдали верхнюю одежду в гардероб и спустились в буфет: оба были после работы. Андрей заказал бутерброды с черной и красной икрой, белорыбицей, два пирожных – он был худ, но поесть любил. Оксане он взял бокал шампанского, а себе чашку крепкого кофе.

– Ты такой правильный водитель, – улыбнулась она, – ГАИ на радость.

– Я никогда не пью.

– Ты алкоголик? – жестко, в лоб спросила она.

Он пожал плечами:

– Просто не нравится.

Но она почувствовала, что он слегка смутился. Значит, сказал неправду? Или – не всю правду? Скорее всего, подумала она, отказ Андрея от выпивки – часть той тайны, которую он носил в себе.

Ничего, скоро она доберется до этой загадки. Ее планы в отношении Андрея были далеко идущими, и она желала знать о нем все.

Места у них были великолепные. Андрей не пожалел денег, поэтому сидели они в первом ряду ложи бельэтажа. Оксана порадовалась: сцену видно как на ладони. К тому же было приятно, что сзади них в тесноте ложи оказалась пара изысканно одетых старичков-иностранцев. Все первое действие Оксана чувствовала, что эти иностранцы смотрят балетиз-за ее спины. Ее слегка грело злорадное чувство: знай, мол, наших!

Давали «Лебединое озеро» – в новой, сокращенной редакции. Сам автор новой постановки, Борис Васильев, сидел с противоположной стороны, прятался в полумрак ложи. Рядом помещалась его миниатюрная жена.

Оксане постановка понравилась. Она привыкла к черно-белому, скучному и даже устрашающему «Лебединому озеру», которое давали по телевизору в дни державных смертей и переворотов. Но теперь на сцене перед ней разворачивалось искристое, разноцветное, стремительное действо. Оно пленяло, захватывало воображение. Кордебалет лебедей выплывал, как белая эскадра. Народные пляски – их Оксана не помнила в прежней редакции – ослепляли яркостью костюмов. Солисты, Андриенко и Непорожний, совершали эффектные антраша.

А рядом с Оксаной в темноте ложи сидел милый человек, и она слышала запах его одеколона. В конце первого действия Оксана похулиганила: пробежалась пальчиками по ноге Андрея, погладила между ног, и сразу почувствовала, как отозвался, наполняясь,ее дружок.

В антракте она вышла, а когда вернулась, Андрей мило беседовал с парочкой старичков-иностранцев. По-английски он говорил, оказывается, в совершенстве, только с сильным американским акцентом.

Оксана сама была в английском далеко не «чайник» – как-никак отучилась два года в Оксфорде. Но с тех пор она почти не имела языковой практики, поэтому еле успевала угнаться мыслью за его быстрой речью.

Андрей опять открывался для нее с неожиданной стороны.

В конце антракта они обменялись с иностранцами визитными карточками. Старичок оказался ни больше ни меньше, как английским пэром. Это обстоятельство опять порадовало Оксану. Ведь это ему, иностранцу, аристократу и (наверное) миллионеру приходилось смотреть балет из-за спины Андрея (а не наоборот). Но сей факт, а также беглый английский, которым поразил ее новый любовник, заставили Оксану в очередной раз задуматься: отчего он не сумел достичь большего, кроме руководства небольшой фирмой? «Отчего, – спрашивала она себя, – он, при таких очевидных талантах, не смог – в это благословенное для умных и деловитых людей время – добиться куда более выдающегося положения, которого он, безусловно, заслуживал? В чем дело?

Он не ценит себя? Способностей своих не знает? Возможностей не понимает?»

Оксана чувствовала, что именно она, с ее умением жить и деловой хваткой, вполне смогла бы вывести этого пентюха в люди. Надо только не спешить, быть осторожной. Не вспугнуть его.

А для начала следует исподволь выяснить его тайну. Отчего он в свои тридцать с изрядным хвостиком лет столь неприкаян? Почему одинок, не женат, не обременен детьми и друзьями? Откуда – при таких впечатляющих способностях – столь скромное положение?

Оттого что умен – да не зубаст? Оттого, что способен – но не боец?

Оттого, что слишком честен?

Чистоплюй?

Нет, чувствовала Оксана, в Андрее есть некая (правда, своеобразная) жизненная сила. И ухватистость есть. Но что-то помешало ему сделать впечатляющую карьеру. Надо выяснить, что.

* * *

Люда Барсинская пришла в Большой с подругой.

Они, как всегда, уселись в темной глубине собственной ложи.

Ложа была арендована мужем на весь сезон.

Сюда Борис Барсинский водил иностранных партнеров.

Русские партнеры Барсинского Большого театра не понимали. Их Боб возил в сауны. Вот и сегодня Боб отправился на конфиденциальную пьянку – ублажать директоров из Тольятти. Так, во всяком случае, он сказал.

Люда давно уже приучила себя не задумываться над тем, что творит муж в тех саунах. Ей очень хотелось отплатить Бобу той же монетой. Но как она могла это сделать? Она круглосуточно под наблюдением охраны. А охранники – настоящие евнухи. Никакого отзыва на все «сигналы», посылаемые Людмилой. Видать, строго инструктированы мужем. И боятся его до смерти.

Сейчас охрана поместилась в предбаннике ложи. Люда предложила им – впрочем, достаточно сухо – составить компанию и посмотреть балет вместе. Те отказались.

Один из охранников был очень даже ничего. Стройный, волоокий, похожий на испанца. Длинные пальцы. Красивые волосатые запястья. При мысли о его руках у Люды начинала кружиться голова. Вот бы соблазнить его. Пусть впопыхах, на скорую руку, где-нибудь в предбаннике ложи, под звук настраиваемых скрипок.

Но ее охрана никогда не ходила по одному. Вот и сейчас «испанец» сидел в предбаннике за бархатной занавеской вместе с какой-то бритой тушей. Пришипились. Охрана знала правила поведения в театре: не разговаривать, не смеяться, не спать.

Люда Барсинская вытащила из сумочки бинокль и, оставаясь в тени ложи, стала оглядывать публику напротив.

Как все измельчало! Она представила Большой при царском режиме: оголенные плечи дам, блеск бриллиантов, белые пластроны мужчин, черные бабочки. Мундиры, ордена.

А сейчас? Настоящий сброд. Свитера. Джинсы. Мышиные костюмчики. Неумело повязанные галстучки. Женщины – в сапогах, мохеровых кофточках.

Подруга Люды была возбуждена тем, что сидит в просторе собственной ложи, с охраной, в сверкающем Большом: как будто бы она всего этого добилась и за все это платила! Она несла какую-то околесицу. Люда, не слушая ее и не отрываясь от бинокля, едва сдерживала зевок.

И – вдруг! Рука ее, державшая бинокль, дрогнула. Она задержала взгляд на ложе напротив, на один ярус ниже. Неужели это он? Она стала подкручивать резкость.

Да, сомнений быть не могло. Это он. Еще больше похудел. Отрастил бороду. Но его мимика, движения его рук… Он что-то вдохновенно говорил сидящей рядом даме. Дама была черненькой, полноватой. Платье на ней выглядело достаточно дорогим – но, конечно, не столь дорогим, как «маленькое черное платье» на самой Люде.

Кто она ему? Новая жена? Нет, жену он не стал бы так самозабвенно развлекать. Любовница? Скорей всего. Но почему он в Москве? Он же должен был уехать в Америку. Сгинуть там.

Дама рядом сним расхохоталась. Конечно, это любовница. Укол ревности пронзил ее сердце.

Она не может видеть этого.

Люда опустила бинокль. Померк свет блистающих лож. Люстры, казалось, почернели. Внезапно она почувствовала себя глубоко, катастрофически несчастной. К горлу подступала тошнота. Она ощущала себя как в детстве: несчастной, брошенной всеми, самой одинокой на свете.

Люда резко встала. Подруга прервалась на полуслове.

– Прости меня, – резко сказала Люда. – Я ужасно себя чувствую. Оставайся, я пришлю за тобой машину. Отвезет куда скажешь.

Подруга опешила.

Люда погладила ее по плечу:

– Не обижайся, ты тут ни при чем.

Люда откинула бархатную занавеску, отделяющую предбанник, и бросила, ни к кому не обращаясь:

– Я еду домой.

Охранники послушно встали.

* * *

Оксана вдруг почувствовала, как напрягся сидящий рядом Андрей. Он откинулся на бархатную спинку кресла, даже вдавился спиной в нее. Его глаза были устремлены в одну точку.

Украдкой Оксана проследила за его взглядом. Взгляд Велихова был устремлен на одну из полупустых лож напротив. В ней находились две женщины. Одна из них, одетая в маленькое черное, чрезвычайно простое (и поэтому очень дорогое) платье, вдруг порывисто встала и вышла вон из ложи.

Велихов, внезапно побелевший, прошептал сам себе:

– Ничего… Просто показалось…

Оксана не стала спрашивать его, что случилось.

Похоже, женщина напротив имела какое-то отношение к его тайне.

* * *

Пока Берзарина с Велиховым были в театре, выпал снег. Это был первый снег в году. Не хотелось думать, что теперь он пролежит месяцев пять, что впереди долгая, долгая московская зима.

Напротив, Оксана радовалась, словно девочка, первому снегу. Тому, что он укрыл промерзлую землю. Казалось, он знаменует наступление новой жизни.

Снег осветил Театральную площадь. В лучах прожекторов, будто на сцене, сияла врубелевская мозаика на «Метрополе».

В толпе расходящихся со спектакля зрителей, в основном иностранцев, Оксана Берзарина вдруг на минуту почувствовала себя частью международного общества. Богатой, эффектной дамой. Той, какой судьба предназначила ей быть – и только по колоссальному недоразумению заставила появиться на свет в хате ставропольской станицы с нужником во дворе. И Оксана вдруг впервые почувствовала, что детские мечты ее – о высшем свете, о замках, о принцах – могут стать реальностью. Она способна добиться своего. Она покорит мир. Ведь она сумела покорить столицу.

И еще ей почему-то казалось, что сделает она это с помощью Андрея. Или – используя его.

Она взяла Андрея под руку и доверчиво прижалась к его плечу.

Иностранцы зябко семенили в своих туфельках к автобусам.

Мимо опустелого ЦУМа, по тихому и темному Кузнецкому мосту Андрей и Оксана пошли к машине, которую он оставил на ближайшей бесплатной парковке – возле Архитектурного института. По пути, сделав небольшой крюк, в круглосуточном гастрономе «Седьмой континент» на Лубянке они купили бутылку белого французского вина, копченого угря и пирожных. Вернулись к машине. В переулке было темно и тихо. Все авто давно разъехались. Они уселись, Андрей завел мотор и счистил «дворниками» нападавший снег. Оксана зябко ежилась во тьме салона. Андрей включил печку и развернулся.

Он вел мастерски: спокойно и уверенно. Чувствовалось, что ему хочется запустить могучую машину во всю мощь, но приходилось сдерживаться – ночью в пятницу на улицах Москвы полно гаишников. Оксана положила руку ему на плечо и гладила затылок. На светофоре в конце Калининского проспекта они принялись целоваться. Поцелуй был долгим. Давно зажегся зеленый свет, а они все не могли оторваться друг от друга.

Из объятий их вырвал телефонный звонок. Звонил мобильный у Андрея. Андрей сухо поздоровался и долго слушал, как что-то говорит ему невидимый собеседник. Оксана отвернулась к окну и смотрела, как пролетают мимо огни ночного Кутузовского.

– Продолжайте, – отрывисто бросил Андрей в конце разговора. Потом перебил: – Я помню, сколько это стоит. Я сказал: продолжайте.

После этого звонка Андрей замкнулся, замолчал.

Вскоре они приехали.

Оксана жила в том же могучем доме на Кутузовском, где когда-то были квартиры Брежнева и Черненко.

С трудом они нашли во дворе место для парковки.

В подъезде сидела консьержка. Она как-то странно посмотрела на Оксану с Андреем, поздоровалась, но ничего не сказала.

Оксана отворила дверь своей квартиры. Тени огромной прихожей обступили их.

Она щелкнула выключателем:

– Ах, черт, забыла, что лампочка перегорела…

Оксана на ощупь пошла к зеркалу, к выключателю настенного бра и замерла.

Из-под плотно закрытой двери, ведущей из прихожей в комнату, пробивалась полоска света.

* * *

На скорости 160, с мигалкой, кортеж Людмилы Барсинской пронесся по тихому Кутузовскому проспекту, а затем по Рублевскому шоссе.

В особняке они были через полчаса.

Боб еще, конечно, не приехал.

Охрана привычно бегло осмотрела комнаты.

У Люды было большое искушение попросить охранника-»испанца» задержаться.

Боже, почему она так несчастна? Андрей от нее убежал. Боб не спит с ней вот уже целую вечность. Вечера, а порой ночи он проводит неизвестно где. Свою секретутку, развратную Наташку, он возил – она точно знает – в Ниццу. А кого он еще трахает?

Да всех, кроме нее!

Людмила любовалась скупыми движениями охранника-»испанца», который мягко, по-кошачьи двигаясь, осматривал комнату.

Попросить его разжечь камин? А назавтра он – или его напарник – обо всем доложит Бобу. Она проглотила слова, уже готовые сорваться с языка. Сухо сказала:

– Ступайте к себе. Вы мне больше не нужны.

Охрана отправилась в свой дом над гаражом.

Люда Барсинская заперлась в своем кабинете. Включила огромный телевизор.

Подошла к бару, налила себе бокал мартини, набросала льда.

Из тайничка под подушкой кресла достала пару таблеток. Запила добрым глотком мартини. Тяжело опустилась на кожаный диван.

Скоро, совсем скоро придет блаженство. А потом… А потом – суп с котом.

Она засмеялась. Суп с котом…

Пусть мне будет хуже.

* * *

Оксана решительно распахнула дверь, ведущую из прихожей в гостиную.

Большая комната вся была залита светом. Горела люстра под потолком, на полную яркость светили два торшера, даже бра над кожаным черным диваном было включено.

А посреди комнаты в кожаном кресле спал мужик. У ног его валялась пустая бутылка из-под виски «Ред Лейбел» и стакан. На журнальном столике таял в железном ведерке лед.

Незваный гость спал, не сняв плаща и давно не чищенных ботинок.

– Это кто? – тихо спросил Андрей.

– Мой муж. Бывший муж, – вздохнула Оксана.

– Какого черта он здесь делает?

– Заглянул на огонек, – усмехнулась она.

– У него есть ключ?

– Остался.

– Этот? – На журнальном столике валялась связка ключей.

– Да.

Андрей подошел к столу и сунул ключи в карман своей куртки.

– Кто остается – я или он?

Оксана чувствовала, как он напряжен, почти сердит.

– Конечно, ты.

Она чуть промедлила с ответом и пожурила себя за эту нерешительность. Хорошая возможность избавиться от бывшего муженька. Быть может, теперь навсегда.

Андрей удовлетворенно кивнул, подошел к креслу и рывком поднял пьяницу.

Тот замычал, но зенки свои не открыл.

Андрей проволочил его по комнате, вытащил в коридор. Там он отвесил гостю две пощечины. (Оксана вся сжалась от резких ударов, но осталась на месте.) Пьяница приоткрыл глаза, проревел что-то и попытался вырваться. Андрей схватил его за волосы и уставился ему прямо в глаза.

– Б-больна-а! – замычал муженек.

– Слушай, ты, – спокойно и очень жестко сказал Андрей, глядя ему прямо в зрачки, – если ты еще раз здесь появишься – я вышвырну тебя уже с балкона. Понял?

Он ласково – казалось со стороны – заломил незваному гостю кисть.

– Ты понял? – повторил Андрей.

– Да-а! – заорал тот.

– Тогда пошел отсюда!

Андрей развернул мужа лицом к двери, растворил ее и ударил его ногой пониже спины.

Гость выкатился на лестницу.

Андрей захлопнул за ним дверь.

Оксана стояла ни жива ни мертва. Сердце ее рванулось к мужу. К этому любимцу, паскуднику, пьянице, красавцу: к тому, кто околдовал и извел ее.

Но она, закусив губу, осталась на месте.

Она понимала: это – момент истины. Если она побежит к мужу – в очередной, миллионный раз помчится его спасать, – Андрей (она знала это наверняка) развернется и уйдет. Уйдет навсегда.

Она не могла допустить этого. Поэтому она отвернулась и изо всех сил зажмурилась. Крепко сжала кулаки. Длинные ее ногти больно, очень больно впились в ладони.

«Проклятые мужики… Два самца… Самку делят… Зачем им обязательно доказывать свое превосходство?! Тоже, герой, справился с пьяным!..»

Эти бессвязные мысли – такие же, как колючие снежинки за холодным окном, – вихрем пронеслись в ее голове.

Она дотронулась лбом до холодного стекла и чуть слышно простонала. А потом подумала, уже спокойней: «А может, это к лучшему? Может, Андрей отвадит этого алкоголика шляться сюда?»

Оксана с ужасом ждала, что в дверь зазвонят или забарабанят – и опять разборка, крики, драка… Но было тихо. «Все алкоголики – трусы, – вздохнула она про себя. – Была б я одна – вот тогда бы этот мерзкий красавец, когда-то любимый до черноты в глазах, над мною покуражился!»

Оксана медленно обернулась к Андрею. (За дверью по-прежнему было тихо.) Андрей в прихожей расшнуровывал ботинки. Его руки слегка подрагивали.

Она молча смотрела на него. Он распрямился. Лицо его было как никогда бледным.

– Правильно сделал, – прошептала она.

Андрей вымученно улыбнулся.

– Знаешь что, милая, – проговорил он сиплым после пережитого стресса голосом, – плесни-ка мне водочки. Еслитвой бывший не все там в баре вылакал.

* * *

Эту ночь они провели без сна. И говорили, говорили…

Она, эта ноябрьская ночь, сблизила их сильнее, чем все предыдущие три месяца знакомства.

Они уселись, по московской привычке, на кухне. Оксана включила уютный свет над столом. Порезала купленного в супермаркете копченого угря (он оказался невкусным, словно сделанным из ваты), быстренько настрогала колбасы и сыра – она была хорошей хозяйкой.

Пили водку. Оксана впервые видела, как Андрей пьет крепкие напитки. Захмелел он быстро. «Не хватало мне еще одного алкоголика», – с ужасом подумала она. Но Андрей хорошо владел собой.

Когда стресс отпустил его, он потянулся к ней. Она не сопротивлялась. Он овладел ею тут же, на кухне, и как-то по-новому, с хозяйской силой. Вошел в нее сзади – мощно, как победитель. Долго, почти грубо терзал ее. Она кричала, не стесняясь, изо всех сил сжав веки – тихий кухонный свет казался нестерпимым. Потом он долго и яростно кончал, вцепившись в ее бедра.

Такая любовь ошеломила ее. Ей она понравилась больше, чем обычные долгие вдумчивые ласки Андрея. Этот секс напоминал такую сладкую грубую любовь ее вечно полупьяного муженька. За это она так долго любила и прощала его. (В последние годы их совместной жизни сил на любовь у того, впрочем, почти не оставалось.)

Мягко оттолкнув Андрея, Оксана убежала в ванную. Долго плескалась, потом убирала макияж.

В шелковом халатике на голое тело вышла на кухню.

И сразу поняла: что-то случилось.

* * *

Она оставляла Андрея мягким, успокоенным, умиротворенным.

Теперь он сидел весь напряженный, скованный. Взгляд его был устремлен на экран телевизора, а лицо искажала злоба. Беспредельная ненависть отражалась на его лице.

Она подошла к нему и ласково погладила по встрепанной голове, искоса взглядывая на экран. Было похоже: то, что вызвало его злость, происходило там, внутри телевизора.

На экране в прямом эфире телекомпании CNN на средненьком английском давал интервью известный всей России магнат, миллионер и олигарх Борис Барсинский. Его тонкие губы выталкивали английские слова. Сухие и определенные черты молодого лица выражали сознание собственной значимости и полное довольство собой. Белокурая шевелюра была тщательно прилизана, открывая высокий, начинающий лысеть лоб. Голубые глаза смотрели на заморского корреспондента ласково, почти радушно, однако любой внимательный наблюдатель понимал, что глаза эти принадлежат человеку жесткому, хитрому и властному.

Оксана была изумлена реакцией Андрея.

Олигарх Борис Барсинский занимал в общественном сознании отнюдь не ту демоническую роль, которую прочно оккупировал другой властный миллионер, Борис Березовский. Барсинский, кроме того, был вовсе не отталкивающим внешне, как иные российские капиталисты: Смоленский, Гусинский, Фридман… К Барсинскому, при всей ненависти российского народа к богатым людям вообще – а тем более к людям очень богатым, – относились в обществе скорее со знаком «плюс». Причины тому были не слишком отчетливы. Возможно, свою роль в этом сыграла дружба Барсинского с артистами эстрады и кино. Он то и дело появлялся на экране «ящика» вместе с Олегом Янковским, Роланом Быковым, Никитой Михалковым. Сама Алла Пугачева постоянно подчеркивала в интервью дружеские чувства, кои она питает к Барсинскому, и благодарила его за постоянную помощь ей и Филиппу. (Одно время народная молва записывала Барсинского даже в любовники Примадонне – при том, что она была старше его лет на пятнадцать.) Когда в столицу жаловали знаменитые иностранцы – Роберт де Ниро, Чак Норрис, Джулия Ормонд и прочие, – они всенепременно появлялись на публике рядом с Барсинским. Отчего-то именно это звездное окружение замечал обыкновенный российский люд, а отнюдь не то, что Барсинский, как и другие олигархи, имел свой банк, огромную нефтяную компанию, а также два собственных телеканала (центральный и дециметровый), мощную фирму по продаже автомобилей и лесоперерабатывающий комплекс в Сибири. Ну, и по мелочи: сеть супермаркетов в Москве, пару казино, фешенебельный ночной клуб, рекламную, продюсерскую и туристические компании.

Оксана имела представление о подлинных масштабах империи Барсинского – оттого, что ее компания вела кое-какие дела со структурами, ему подконтрольными. Однако ей он, равно как и большинству российского народа, казался (единственным из магнатов!) скорее симпатичным, чем наоборот. У нее ровным счетом не было никаких оснований не любить Бориса Барсинского. Тем более с такой неадекватной силой, которую продемонстрировал Андрей при появлении на экране довольно-таки милого олигарха.

– Что ты, мое серденько, – ласково сказала Оксана и поцеловала Андрея в макушку.

Он отстранил ее. Она села на стул напротив него. В его глазах блестели слезы.

– Он отнял у меня все, – хриплым голосом проговорил ее любовник.

Оксана поразилась: ненависть, которой дышало обыкновенно спокойное лицо Андрея, была, казалось, беспредельной.

* * *

Судьба Андрея Велихова чем-то напоминала историю Оксаны Берзариной: провинциал, прибывший в Москву на учебу, покорил столицу.

Правда, его провинция была куда менее провинциальной, чем Оксанина: Андрей приехал из Калинина (до 1931-го и после 1990-го года – Твери), откуда до Москвы было три часа езды на электричке.

К тому же Велихов в отличие от Оксаны не делал карьеру благодаря связям с лицами противоположного пола. А также вообще не делал карьеру.

Андрею и в Калинине было неплохо. Папа его был главным энергетиком на крупном вагоностроительном заводе. Мама возглавляла кафедру иностранного языка в местном пединституте. В 1981 году, по настоянию и при деятельной поддержке отца, Велихов поступил в Московский имени Ленина и ордена Ленина электротехнический институт.

Московский электротехнический институт в те годы иронически называли «Эстрадным». Доля истины в этом была.

Сразу по поступлении всех без исключения первокурсников прослушивали в народном хоре, а затем – в обязательном порядке! – в студенческом театре.

Творческий уклон в традиционном естественнонаучном образовании давал свои плоды. В одно время с Велиховым в «Эстрадном» институте обучались столь знаменитые в будущем шоумены, как Сергей Лисовский, Владимир Маркин, Сергей Шустицкий, Сергей Минаев и Тимур Кизяков (тот, что сейчас ведет на ТВ «Пока все дома»).

Велихов, правда, при поступлении счастливо избежал институтского народного хора, студенческого театра, а также литературной студии и изокружка.

У него уже имелось хобби, коему он изменять не собирался. Москва в свете его увлечения давала куда большие возможности, нежели провинциальный Калинин. Он и в столицу-то поехал учиться во многом из-за новых возможностей для реализации своего увлечения.

Хобби Велихова была музыка. Не ансамбль «Песняры», конечно, не Малер и не Бах, но – современный западный рок. У Велихова уже к третьему курсу собралась, пожалуй, самая богатая в институте коллекция закордонных дисков и катушечных записей. Насчитывала она свыше трехсот наименований и включала в себя, естественно, все диски битлов и роллингов, а также полное собрание сочинений «Пинк Флойд», «Юрайя Хипп», «Лед Зеппелин», «Дип Пепл», «пост-битловское» творчество каждого из «великой четверки» и сотни иных наименований.

Коллекционирование рока было занятием весьма дорогим – на него у Велихова уходила вся стипендия и все те деньги, что он зарабатывал летом в стройотрядах. Хобби было полузапретным и потому довольно-таки опасным. Покупателей «пластов» у магазина «Мелодия» на Калининском запросто могли замести за компанию с фарцовщиками в милицию. Засим «телега» в институт (с неприятными последствиями по комсомольской линии) была правонарушителям обеспечена.

Однажды такая «закладушка» на Велихова в институт пришла.

Андрея пригласили в комитет комсомола. Шел он туда с внутренней дрожью. Благодаря «телеге» можно было не только схлопотать комсомольский выговор и остаться без стипендии, но, при неблагоприятном повороте, лишиться комсомольского билета и быть изгнанным из института.

К удивлению Велихова, в комитете его встретило не заседание в полном составе, но один парень, зам по культмассовой работе. Звали его Борис Барсинский. Все называли его Боб.

То был жилистый парень невысокого роста с сухими и определенными чертами лица и жесткими голубыми глазами. Жил он в общаге, но держался особняком. Велихов знал лишь, что прибыл тот в Москву из оборонного городка откуда-то на Урале. Барсинский обладал двумя изумительными для студенческого лидера качествами: мог выпить сколько угодно, не пьянея, и умел организовать любую комсомольскую акцию, от субботника до дискотеки.

Велихов не был близко знаком с Барсинским, но здоровался с ним издалека и относился уважительно. Ему нравился его тяжеловесный, слегка грубоватый юмор.

– Садись, – сухо кивнул Велихову на стул Барсинский.

Внутренне напрягаясь, Андрей уселся на краешек стула. Барсинский достал из папки милицейскую «закладушку». Прочитал ее, хмыкнул, а затем сложил, выразительно разорвал на четыре части и бросил в корзину. Андрей оторопел.

– Скажи, – вдруг доверительно спросил Боб, – а правда, что битлы приезжали в Москву?

– Это апокриф, – ответил Велихов (он был начитанным мальчиком), – ну, легенда. Не знаю, откуда она пошла. Может, от песни «Back in the USSR». Хотя сама композиция – просто своего рода продолжение «Back in USA» Чака Берри.

– Ишь ты, – уважительно сказал Барсинский. – А у тебя слова «Джизус Крайст суперстар» есть?

– Конечно. И три перевода.

– А знаешь анекдот: отчего битлы распались?.. Пол просыпается, гладит женщину: «Доброе утро, Линда!» – «Я не Линда, я – Йоко!»

Велихов вежливо посмеялся, хотя анекдот знал.

Так они проговорили минут пятнадцать.

Потом Барсинский вдруг стал развивать перед Велиховым свою идею.

Он предлагал организовать студенческий клуб. Чтобы, значит, вечерами студиозы не предавались бездумной травле своих организмов низкокачественным алкоголем. Чтобы собирались они в уютном помещении Дома культуры. При свечах будут попивать они сухое вино. А кто-то – «например, ты, Велихов» – будет организовывать им культурную программу.

– А что? – развивал свою мысль Барсинский. – Сперва ты им о разных там поэтах расскажешь. Или о кино: Тарковский-Морковский, Ахматова-Махматова… Потом о группах. Как битлы собрались, где пели, с кем спали… Ну, а потом, на закуску, танцы.

Велихов выслушал Барсинского не прерывая. Ему безумно понравилась идея. Он еле сдерживал себя, чтобы не закричать: «Да, да, я согласен!»

Вместо этого он осторожно спросил:

– А помещение? Аппаратура?

– Не ссы в компот. Все будет.

– А билеты, контролеры? Столики?

– Да не твоего ума это дело! Я же сказал: все будет! Ты мне культурную программу обеспечь! Сделаешь?

– Да нет вопроса! – ответил Велихов, подражая «комсомольскому стилю» Барсинского, который был заразителен (как и его идея).

– Тогда заметано! Набросай мне программку первых трех заседаний и приходи… – Барсинский полистал блокнотик, – скажем, через недельку. Лучше в комнату в общаге – 625-я, знаешь? Лады?

Велихов чуть не закричал: «А почему не завтра?», но сдержался и просто радостно кивнул.

Через неделю он пришел к Бобу с планом сразу пяти первых заседаний.

Барсинский внимательно прочитал скоропись Андрея. Ничего не сказал, но по его, как всегда, довольно-таки непроницаемому лицу было все же заметно, что предложения Велихова ему нравятся.

Затем Боб спросил:

– А что с деньгами?

– С деньгами? – удивился Андрей. – Ты же сам сказал, что разберешься с помещением. И аппаратурой. А я готов работать забесплатно.

– Ты плохо знаешь музыку, – слегка нравоучительно произнес Боб. – А великий Шаляпин говорил, что забесплатно только птички чирикают… Как ты представляешь себе: каким образом мы будем реализовывать билеты на наши, э-э, заседания?

– Ну, не знаю… Через комитет комсомола, может… Отличникам учебы… Активистам…

– Все правильно: отличникам и активистам. Но –за деньги. Как ты думаешь, рубль за билет – будет нормально?

– Наверно…

– Вот и хорошо… Тогда я прокачаю этот вопрос на комитете. Но это формальность. Они, конечно же, будут в восторге. А потом… Я возьму на себя помещение, билеты, охрану, аппаратуру… Ну, а ты, мой дорогой, готовь свою культурную программу. И в конце месяца объявим премьеру. Напиши, кстати, текст рекламки для многотиражки… Да, еще: как будем делить прибыль?

Андрей был ошеломлен. Он ни на секунду даже не задумывался, что его идея принесет какие-то там деньги.

– Н-ну, я не знаю… – замялся он.

– Предлагаю «фифти-фифти». Пятьдесят процентов мне, пятьдесят – тебе. Не против?

– Пожалуйста.

– Только молчи об этом, понял? Как рыба молчи! Узнают – можно будет партбилет на стол положить. Понял? – Конечно.

От Барсинского Андрей уходил с двойственным чувством. Он, с одной стороны, радовался, что его идея принята и, благодаря энергии и связям Боба, кажется, скоро воплотится. С другой стороны, одно упоминание о каких-то там будущих – наверняка левых! – доходах повергало его в ужас.

Он никак не мог даже предположить, что времена очень скоро поменяются. И слово «доходы» перестанет быть неразрывно связано с эпитетом «левые».

Барсинский, кажется, это чувствовал.

* * *

Первое заседание студенческого клуба «Вектор» прошло через месяц.

Все было так, как задумывал Велихов: столики, свечи, сухое вино… Сперва он рассказал о жизни и творчестве Цветаевой, с прочтением стихов и исполнением под гитару песни из кинофильма «О бедном гусаре замолвите слово»; затем – просветил собравшихся об истории знакомства и начале творческого пути «ливерпульской четверки» («продолжение следует!..»). После были танцы, которые вел опять же Велихов (термина «диск-жокей» тогда даже в помине не было). Публика осталась донельзя довольной.

Билеты на вечер представляли собой прямоугольники, нарезанные из почтовых открыток и снабженные подписями Велихова и Барсинского. Вход в фойе Дома культуры бдительно охраняли два гиганта-близнеца из комсомольского оперотряда.

По окончании более чем успешного представления Боб передал Велихову его долю выручки, тридцать два рубля, и эти деньги отравили Андрею сознание от собственного неоспоримого успеха.

Уже после четвертого заседания клуба (Велихов как раз закончил жизнеописание «битлов») не осталось, казалось, ни единого студента в двадцатитысячном институте, кто не слыхивал о клубе «Вектор» и не стремился попасть на его заседание. Двое амбалов-близнецов уже не могли сдерживать толпу безбилетников. Пришлось усилить их еще тремя. К тому же поставить патруль у запасного выхода, а также по охраннику у каждого из окон. Барсинский выставил десять дополнительных столов и повысил цену за билеты до двух рублей. Как бы между прочим он сообщил об этом Велихову, и у того тревожно заныло под ложечкой. Однако после каждого заседания потный и счастливый Андрей становился богаче уже на пятьдесят два рубля. Это были очень хорошие деньги.

Настолько хорошие, что за них вполне могли бы посадить.

* * *

Вскоре Велихов стал в институте суперпопулярным.

Он и ранее не жаловался на недостаток внимания со стороны однокурсников и однокурсниц. Первых привлекал его общительный и беззаботный нрав. Вторых – то же самое плюс высокий рост, правильные черты лица и вечный безмятежный румянец. Теперь же, после успеха «Вектора», Андрей стал популярен, словно те рок-звезды, о которых он рассказывал. Дня не проходило, чтобы он не ловил на себе (на лекции или в буфете) страстного взгляда девушки, мечтающей стать новой пассией звезды. Порой они сами подходили к нему, завязывая знакомства. А уж о тех, кто обступал его по окончании вечеров, даже говорить нечего.

К чести Велихова сказать, пользовался он своею славой аккуратно и весьма, весьма разборчиво. Был радушен, внимателен, тактичен. Никому ничего не обещал. О победах своих не трепался. И тщательно присматривался к представительницам прекрасного пола, памятуя о совете отца: «Спать ты можешь с кем угодно. А жена должна быть: раз – умной, два – ласковой и три – послушной». Андрей к этому отцовскому списку добавлял про себя еще: «И красивой». Жизнь с дурнушкой он посчитал бы ниже своего достоинства. Однако столь редкостного и противоречивого сочетания – умной, ласковой, красивой и послушной в одном лице – Андрей пока не встречал и потому держал свое сердце на замке, несмотря на ухаживания со стороны женского пола.

Боб Барсинский присутствовал на всех без исключения заседаниях-представлениях «Вектора». Сидел за «директорским» столиком в первом ряду. Часто приводил с собою гостей, причем никогда ими не были девушки.

Личная жизнь Боба вообще оставалась для Велихова, равно как для прочих, тайной за семью печатями. Казалось, женщины вовсе не интересуют его. Вечно он смотрел куда-то мимо них. И они, похоже, не очень-то жаловали Боба.

Гостями Барсинского в клубе всякий раз оказывались нужные люди: то секретарь комитета комсомола с супругой, то прогрессивные деятели из институтского парткома, то представители райкома комсомола, а пару раз даже инструктора из горкома ВЛКСМ. (Каждый раз, когда ожидался высокий гость, Барсинский говорил Велихову: «Ты там смотри поаккуратней», – и неопределенно шевелил в воздухе пальцами. И тогда Андрей читал стихи Маяковского и Асеева, а вперемешку с заграничными хитами запускал «Слышишь, время гудит: БАМ!».) В ходе представления Боб что-то все время нашептывал гостям – порой они невпопад смеялись, сбивая Андрея. После заседания все вместе распивали в задней комнате водку, и высокие визитеры заплетающимся языком пытались дать Велихову указания по части идеологии.

Однажды весной (то был 1985 год, к власти как раз пришел Горбачев, и Боб не терпящим возражений голосом распорядился заменить сухое вино на столиках на пепси) Барсинский привел на вечер девушку. Ее звали Людмила. Они сидели за «директорским» столиком вдвоем. Еще два стула (и это – при редкостном ажиотаже, что творился вокруг «Вектора» и изрядных ценах на билеты) оставались за столом пустыми.

Людочка во все глаза смотрела на Велихова. Слушала, развесив уши, его вдохновенные импровизации. Для нее это было событием: побывать наконец в легендарном и малодоступном клубе, сидеть в первых рядах, так близко от Велихова, институтской звезды! Барсинский держался, как всегда, чуть отстраненно, как бы на дистанции – и от девушки (словно он с нею вовсе не знаком), и от того, что происходило в клубе. Косил глазом куда-то в сторону запасного выхода.

Под конец вечера Велихов (он размялся перед выступлением запретным красненьким) выронил из чехла пластинку. Нагнулся за ней. И – словно по наитию взглянул на Барсинского. Тот никак не ожидал, что Андрей перехватит его взор, и потому, видимо, дал волю своим чувствам.

Велихов был потрясен. Взгляд Боба выражал такую ненависть, что у него мурашки пробежали по спине. Такая затаенная злоба читалась во взгляде Барсинского, что она, казалось, вот-вот испепелит Андрея. «Да что он, ревнует ко мне? Завидует?» – мелькнуло в голове у Андрея.

Впрочем, это выражение держалось на лице Барсинского всего-то одно мгновение. Когда Велихов выпрямился, тот сидел с прежним равнодушным, почти скучающим видом.

И потом, после вечера, знакомя Андрея с Людочкой, тот был таким же, как всегда: тяжеловесно шутил, улыбался и похлопывал Андрея по плечу.

Ненавидящий взгляд Барсинского Велихов постарался выкинуть из головы. Попытался уговорить себя, что ему привиделось. Что обмануло зрение в интимном полумраке клуба. Что у Боба, партнера и почти друга, ровным счетом нет никаких оснований, чтобы смотреть на неготак.

Однако еще долго, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал, словно наяву, тот столик в полусумраке клуба и устремленные на него в один и тот же миг, разом: взгляд Людочки – восхищенный, почти влюбленный. И – тяжелый, ревнивый, ненавидящий взгляд Барсинского.

* * *

Все это Велихов рассказывал своей возлюбленной Оксане Берзариной на кухне ее квартиры на третьем этаже дома по Кутузовскому проспекту, 26. Иногда он прерывался, чтобы выпить рюмку «Абсолюта» или закурить. Шел уже четвертый час ночи, однако Оксане нисколько не хотелось спать. Она слушала своего любовника с неослабевающим вниманием. Самое главное: он наконец открылся ей. Она узнавала его историю и начинала понимать его. Велихов был мастерским рассказчиком, и она представляла, словно наяву, молодого Боба Барсинского за столиком в холле Дома культуры, который ненавидяще глядел на молодого диск-жокея, нынешнего ее любовника…

К тому же реальная, а не выдуманная наемными борзописцами история катастрофически быстрого обогащения Барсинского была весьма для Оксаны интересна. А если представить, что на месте Боба мог оказаться ее нынешний любовник… А что, в самом деле, было бы, если б на месте Барсинского оказался Велихов?..

«Тогда бы мы с ним не встретились! – жестко оборвала она саму себя. – Да и не мог Андрей оказаться на его месте. Разве ты не чувствуешь: он – совсем другого поля ягода. Из иного теста слеплен».

Оксана ласково погладила Андрея по руке.

«Ну, а я бы могла? – вдруг пришла ей в голову вздорная мыслишка. – Могла бы я стать такой, как Боб? Иметь столько же денег, как он? – Она на секунду задумалась, а потом уверенно самой себе ответила: – Да, могла бы. Особенно если б оказался рядом не такой никчемный мужик, как несчастный муж мой Сема. Другой – который хотя бы мне не мешал. Помогал бы. Хотя бы вот такой, как этот умный, красивый, великодушный – но, увы, кажется, слабосочный – Андрюша».

Она не успела додумать мысль до конца, потому что Велихов продолжил свой рассказ.

Однако некое предчувствие идеи уже посетило ее. Оксана поняла, что мысль, если она обмозгует ее до конца, может оказаться перспективной. В конце концов, не собирается же она останавливаться на достигнутом.

Квартира в сердце Москвы, работа в престижной фирме и «девятка» – это, конечно, хорошо. Если сравнивать с одноэтажной мазанкой (удобства во дворе) в станице Привольная Ставропольского края. И прополкой клубники.

А ежели сравнивать с тем, что имеется у Барсинского? И у его женушки?

Персональным самолетом, собственной яхтой и благотворительным балом в лондонском свете?..

* * *

Времена между тем медленно, неподатливо, но менялись. (Продолжал свой рассказ Андрей.) В сентябре 1985-го Барсинский и Велихов сдали «госы» по научному коммунизму и принялись писать диплом. Распределение им обоим было уже, впрочем, обеспечено. Никто не сомневался, что обоих оставят при институте, взяв, не мытьем, так катаньем, на кафедру – в аспирантуру. Независимо от знаний, рвения и оценок. Барсинский являлся слишком видным общественным деятелем (он уже возглавлял институтский профком), чтобы институт мог позволить потерять его где-нибудь в провинциальной глуши. Такие шоумены, как Велихов, тоже на дороге не валялись (к тому ж Барсинский затащил его к себе в профком заместителем по культмассовой работе).

Однако для того, чтобы чувствовать себя абсолютно уверенным в завтрашнем дне, Велихову необходимо было жениться. Да и не хотелось ему три предстоящих аспирантских года по-прежнему кантоваться по общагам.

Однажды в институтской библиотеке (даже ему, великому массовику-затейнику, надо было хоть изредка заниматься электротехникой!) он встретился с Людмилой – той самой девушкой, которую Боб приводил на его вечер. Они, впервые за время учебы, разговорились.

Людмила произвела на Андрея самое благоприятное впечатление. Высокая, милая, спокойная, уверенная в себе, покладистая. Андрей пригласил ее в кино.

В «России» они посмотрели ошеломляющий хит сезона – грузинское «Покаяние» (тогда Велихов впервые понял, что времена, кажется, и вправду меняются).

В последующие дни они посетили «Юнону и Авось» в «Ленкоме», сходили в «Современник» на «Поутру они проснулись». Андрей провожал ее в страшную даль: одиннадцать остановок троллейбусом от метро «Варшавская». Такси и дорогими подарками не баловал. Присматривался. «Прокачивал» ее в уме по тем «параметрам» будущей идеальной жены, о которых говорил ему отец и в которые он безоговорочно верил.

Умна ли? – Безусловно. Ласкова? Послушна? – Похоже, что так: все в ней говорило, что она способна стать заботливой хозяйкой и любящей матерью будущим детям Велихова. Наконец, несомненно было, что Люда красива. Почему-то при виде ее у начитанного Велихова вертелись в голове строки из «Онегина«: «Она была неговорлива… без притязаний на успех…»

Велихов, со своим полунаучным подходом к выбору супруги, даже устраивал для Людмилы, словно невзначай, простенькие, но удивительно действенные психологические тесты. Просил, к примеру, назвать ее любимые фрукты. Ежели бы она ответила, к примеру: «Киви, банан, ананас», – он бежал бы от нее без оглядки: слишком высоки запросы! Но Людочка скромно сказала: «Груша, яблоко, абрикос».

В другой раз Андрей попросил ее назвать десятку любимых мужских имен. Когда она выполнила задание, вздохнул с облегчением: имя «Андрей» значилось на втором месте. Бориса, равно как Боба, в хит-листе вовсе не оказалось. «А кто это – Саша?» – ревниво поинтересовался он, указывая на имя-лидер. «Брат», – просто ответила Люда.

По всем, стало быть, параметрам Людочка на роль жены подходила. Оставалось выяснить, какую роль в ее жизни играет (или играл) Боб. И как он сам отнесется к его возможной женитьбе на Людочке.

Людмила на его прямой вопрос рассмеялась: «Ой, да ничего у нас не было. Так, детская дурь. Погуляли немножко. Слишком уж онкремнистый». Сказано это было с такой незатейливой интонацией, что Андрей отчего-то немедленно поверил Людмиле.

А Боб, когда Андрей решился задать вопрос, только рукой махнул: «Людмила хороша, да не про меня. Мне б чего попроще. Действуй, Андрюха. Буду рад за тебя». И хотя Андрей, как всегда, не мог понять по непроницаемому лицу Боба, насколько тот был искренен, он отчего-то склонен был ему поверить.

11 февраля 1987 года Андрей защитил диплом.

13 марта они с Людмилой сыграли свадьбу. Свидетелем со стороны жениха выступал Боб.

* * *

Время между тем пускалось вскачь.

Очереди выстраивались у газетных киосков. Народ жаждал правды. «Московские новости», «Огонек», «Знамя» и «Смену» вырывали из рук.

В институте провели первые в стране свободные, демократичные выборы ректора.

Летом Барсинский предложил Велихову на базе его клуба открыть кооперативное кафе. Новый ректор, человек молодой и честолюбивый, идею поддержал.

После ремонта и оснащения аппаратурой в правом крыле ДК появилось кафе «Вектор» – первое в столице молодежное видеокафе. Директором «Вектора» официально стал Велихов. Фактически им руководили они вдвоем с Бобом.

Несмотря на то, что чашка кофе в «Векторе» стоила пятьдесят копеек, а бутылочка пепси – семьдесят, у входа выстраивались очереди. О почине комсомольцев, которые делом откликнулись на кампанию партии по борьбе с алкоголизмом и создали кооперативное безалкогольное кафе, в самых восторженных тонах написали «Комсомолка» и «Московский комсомолец». Ожидали посещения Горбачева.

Генсек не приехал, однако посетители из райкомов, горкома и даже ЦК стали в «Векторе» заурядными гостями. Их по окончании культурной программы, как прежде, поили в задней комнате.

Заезжал опальный, изгнанный из горкома партии и Политбюро Ельцин вместе с помощником, Львом Сухановым. Выступал перед студентами. Спич Ельцина, а также ответы на вопросы продолжались более пяти часов. Даже вновь собравшиеся «битлы» не вызвали бы в «Векторе» такого аншлага. После бенефиса Боб с Андреем выпивали с политической звездой в задней комнате, и осипший Ельцин поразил друзей способностью пить, не пьянея, и медвежьими объятиями, которыми наградил на прощанье обоих.

Прибыль, собираемая друзьями с кафе, раз в тридцать превосходила их аспирантскую стипендию. Никаких налогов кооперативу платить было не надо. Боб с Андреем, как прежде, делили выручку точно пополам.

Друзья ровным счетом ни в чем себе не отказывали.

Велихов поселился вместе с Людочкой в меблированной двухкомнатной квартире на улице с ласковым именем Радужная. В институт и из института путешествовал только на такси. Охапки цветов для нее, рестораны, премьеры, золото-бриллианты и французские духи стали обычным делом.

Людочка относилась к успеху Велихова спокойно. Нос не задирала. Работала по распределению инженером в «почтовом ящике».

Куда девал свои заработанные Боб, не знал ни-кто. Он по-прежнему не женился и снимал однокомнатную берлогу в Лефортове. Ходил в том же единственном затрапезном костюмчике, который купил лет пять назад.

Однажды Андрей (в подпитии, конечно) завел с ним полушутливый разговор о его удивительном аскетизме. Боб иронического тона не принял. Сидел с отсутствующим видом. Молчал, по обыкновению глядя куда-то мимо собеседника.

Выслушав заключительную вдохновенную тираду Велихова (какую-то вариацию на тему «Скупого рыцаря»), он посмотрел ему в глаза своими жесткими глазками и сказал:

– Андрюша, то, чем мы сейчас занимаемся, это детские игры. Через три года это твое кафе будет как песчинка.

Велихов недоверчиво хмыкнул. Не обратив на это внимания, Барсинский продолжил:

– А я хочу, чтобы у меня былався песочница. Усек?

* * *

Минуло три года.

Начался год 1991-й – последний год существования великой советской империи.

Борис, отнюдь не женившись, получил каким-то загадочным образом столичную прописку и двухкомнатную квартиру в новом доме на улице Солдатской, неподалеку от института. Ездил он на «девятке» цвета «мокрый асфальт».

Ровно на такой же «девятке» разъезжал и Велихов. Даже номера их машин отличались всего на одну цифру: «А 19-90 МТ» у Велихова и «А 19-91 МТ» – у Барсинского.

Но на этом сходство между двумя приятелями исчерпывалось.

Андрей, как прежде, оставался хозяином видеокафе «Вектор». Теперь оно было отнюдь не единственным частным предприятием столицы, и ажиотаж вокруг пище-культурной точки изрядно спал. Кроме того, не изменяя выбранному единожды хобби, Велихов открыл в том же районе другое кафе, названное «Синус», а также три пункта по прокату видеокассет.

Они с Людмилой получили (в хождениях по инстанциям помог Борис, у которого обнаруживались связи в самых неожиданных, но неизменно высоких сферах) квартиру в Измайлове, на 13-й Парковой. Людочка по-прежнему работала в «ящике» и неслась каждое утро к восьми в свою контору на проспект Мира. Андрей, утомленный вечерней работой и почти каждодневной выпивкой, в это время досматривал десятый сон.

Детей у них, несмотря на все старания, не было. У Людмилы отыскали застарелую женскую болезнь. Как раз в начале 1991-го она принялась проходить по этому поводу необыкновенно эффективный (судя по деньгам, которые пришлось выложить Андрею) курс лечения.

Встречались они в семейном кругу, то есть вдвоем, только по выходным. Люда была, как и три года назад, с Андреем ровна, спокойна и мила – однако временами замечал он в ней некую отстраненность. Вдруг посреди разговора она замирала, словно прислушивалась к какому-то далекому звуку – неведомой зовущей ноте, которую никак не мог расслышать Андрей.

Велихов все больше привязывался к ней – к той девушке, к которой он никогда вроде бы не испытывал страсти и которую он «на научной основе» выбирал среди прочих, словно придирчивый покупатель – персики на базаре. Однако прошло три года, и она незаметно заполнила всю его жизнь – своим уютом, теплотой и спокойствием. Если бы он в один прекрасный момент не обнаружил ее рядом с собой, ему стало бы, как никогда, тяжело и больно.

Андрей хорошо понимал это, однако часто, особенно в подпитии (а в подпитии он бывал почти всегда), обижал Людмилу. Потом извинялся, каялся, дарил цветы, конфеты и золото.

Нередко дома у них бывал Барсинский. Всякий раз тот приходил с новой девушкой. Подбирал он их, казалось, таким образом, чтобы поразить Андрея и Людмилу. Как правило, то были высоченные (на полторы головы выше невысокого Боба), длинноногие и грудастые красавицы. В разговор они не вступали, на вопросы отвечали односложно. Однако на Барсинского девицы смотрели с нежностью – подлинной или купленной, Велихов не различал.

Барсинский мог себе позволить и девиц, и золотой перстень с огромным бриллиантом на мизинце.

У него, в отличие от Велихова, была всего одна фирма – зато занимался Бобвсем. И владел он уже если не всей песочницей, то по крайней мере изрядным куличом.

Благодаря своим связям во властном мире, которые он установил в романтические времена клуба «Вектор», он мог достать в ту пору рассыпавшегося социализмавсе – причем, что было самым главным, по государственным расценкам. На автозаводе он брал партии автомобилей – и продавал их втридорога на Кубани и Кавказе. Из Карелии и Восточной Сибири гнал за границу эшелоны с лесом. Нефть из За-падной Сибири переправлял в Западную Европу. Оттуда прибывали первые в стране иномарки, которые он загонял первым в стране богатым людям. Он получил в собственность небольшой воздушный флот: два «Як-40» и один «Ту-154» и давал самолеты в аренду друзьям с автозавода для срочной доставки к простаивающему конвейеру запчастей от смежников. (Надо ли говорить, что эти операции оборачивались для Боба новыми партиями автомобилей по госцене.) Фермы, фактически принадлежавшие Барсинскому, бесперебойно снабжали в тот голодный год мясом московские рестораны и кафе (заведение Велихова в том числе). Учредил Барсинский также товарную биржу, банк, страховое агентство, туристическую контору, агентство по продаже недвижимости и дизайнерское бюро. И все это бешено крутилось вместе с Бобом Барсинским – ежедневно, без выходных, с восьми утра до одиннадцати вечера. Крутилось – и давало каждодневную прибыль.

Вот в ней, прибыли, и была загвоздка.

До сих пор Андрей Велихов являлся соучредителем компании Бориса Барсинского и согласно документам делил с ним всю полученную прибыль ровно пополам. Так же, как Боб Барсинский оставался соучредителем «Вектора», «Синуса» и трех занюханных видеоконтор – и строго поровну с Велиховым получал дивиденды от них. Все, словом, продолжалось так, как повелось с далекого 1983-го, со студенческого клуба.

Это было в некотором смысле справедливо, потому что именно на деньги, собранные когда-то за целых три месяца работы «Вектора», Барсинский провернул свою первую операцию с автомобилями. Именно «Вектор» помог ему наладить властные связи – и потому развернуть свой бизнес. Однако…

Боб с Андреем встречались, как было заведено исстари, раз в месяц в задней комнате кафе «Вектор». Выпивали, шутили. В конце встречи Боб отдавал Андрею его долю выручки от своих бесчисленных операций. (Наличкой – какие там чеки, в девяносто первом-то году!) Андрей взамен вручал Барсинскому деньги, полученные от его кафе и видеопрокатов. И всякий раз поступления, шедшие от Боба к Андрею, превосходили встречный денежный поток в тридцать, сорок, а то и пятьдесят раз!

Получалось, что Барсинский фактически кормит и содержит Велихова. Вместе с его кафе, квартирой, «девяткой» и женой. Его – со всеми потрохами.

Всякий раз, рассовав по карманам и в «дипломат» деньги, полученные от Барсинского, Велихов напивался до невменяемого состояния. Затем, чтобы забыться, трахал в кладовке ту официанточку, что подворачивалась под руку, садился в «девятку» и мчался по ночным улицам к себе на 13-ю Парковую, умоляя судьбу, чтобы она послала ему мгновенную и безболезненную смерть.

Месяц от месяца встречи приятелей становились все холоднее и холоднее. Барсинский, ссылаясь на дела, начал отказываться от совместной выпивки. Беседовал ради приличия минут десять, выкладывал объемистый конверт с деньгами (теперь это были доллары) и забирал, снисходительно хмыкая, тощий велиховский конвертик.

Наконец он перестал приезжать сам и взялся присылать своего амбала шофера. И тот, паскуда, тоже снисходительно хмыкал, забирая у Велихова тощий конвертик.

* * *

Ночь, ледяная глубокая ночь стояла над Москвой.

На кухне сталинского дома, оборудованной по последнему слову техники – плитой, кофеваркой и посудомоечной машиной от компании «Бош», микроволновой печью и телевизором от фирмы «Шарп», – сидели два довольно молодых, но далеко не счастливых человека.

Они «приговорили» уже бутылку «Абсолюта», Андрей искурил пачку «Мальборо» – ночь длилась, а рассказу не было видно конца.

Оксана распахнула форточку. Стылый воздух ворвался в помещение. Андрей передернулся – от холода? От выпивки? От воспоминаний?

Оксана сбегала в комнату и принесла ему свою старую кофту. Укутала собеседника.

– Ну, а что было дальше? – тихо спросила она.

Оксана чувствовала, что Андрей подбирается к самому главному.

– Дальше… – сказал Андрей и надолго задумался, уставясь прямо перед собой.

Оксана не торопила его.

– Однажды утром, – продолжил наконец рассказ Велихов, – у меня зазвонил телефон. Люда уже ушла на работу, я еще спал. Автоответчика у меня не было – какие в девяносто первом году автоответчики! – и пришлось просыпаться, брать трубку. Звонила Карина, моя заместительница по «Вектору». Она была в панике. В кафе шел обыск. Она удрала оттуда, добралась до «Синуса». Обыск уже шел и там. Потом мне рассказали, что одновременно обыскивали и три моих видеопроката… И везде, во всех пяти точках, менты нашли порнографические кассеты.

– А ты их там держал? – тихо спросила Оксана.

– Да нет, конечно! – досадливо воскликнул Андрей, и Оксана поняла, что лучше его не перебивать. – Что, «Эммануэль» – порнография? Или «Последнее танго в Париже»?.. А они нашли там самую настоящую порнуху!.. Но это еще ладно! Кто-то – причем тот, кто очень хорошо знал о моих делах – настучал ментам обо всей подноготной моего бизнеса. И они открыли против меня дело за хищение государственной собственности в особо крупных размерах!.. Такие вот были тогда у ментов заморочки: кафе вроде кооперативные, а хищения – государственные… Обо всем этом мне рассказала Карина через пару дней… А в тот день, когда начались обыски, я понял: надо давать деру, а то они вот-вот придут и за мной… Ну, я оделся, вскочил в «девятку» и поехал к одному моему другу еще по школе – адреса его не знали ни Людмила, ни Карина, ни Барсинский…

Андрей опять замолчал, и тяжелое воспоминание исказило его лицо. Потом он сделал над собой усилие и продолжил:

– Я скрывался у дружка дней десять… Каждый день звонил из автомата Людмиле и Карине… Обе плакали. Дома у нас был обыск. Я узнал, что меня объявили во всесоюзный розыск… Я и Бобу звонил – каждый день, раза по три… Я хотел, чтобы он как-то защитил меня… Ведь у него было так много друзей во всяких там горкомах, ЦК… И на Петровке тоже… Но он не брал трубку. Дома у него уже тогда стоял автоответчик. На работе секретарша ни разу меня с ним не соединила… Все говорила лживым своим голосочком: «Бориса Сергеича нет… Борис Сергеич на переговорах…» Наконец я сказал ей: «Передай, сучка, Борису, что я буду ждать его завтра в восемь вечера у памятника Пушкину… А если не придет, пусть пеняет на себя!»… Пеняет на себя! Ха! Что я-то мог сделать Барсинскому! Это он знал всю мою подноготную! Это он мог настучать про меня столько, что на три срока хватило бы! А я-то ничего про его дела не знал!..

Андрей вздохнул и закурил очередную – сотую, наверно, – сигарету.

– Сразу к Пушкину я в тот день не пошел. Я отправился в газету «Неделя» – у меня там работал приятель, который очень любил живописать про мое кафе (за это у меня для него был неограниченный кредит). Окна его кабинета выходили как раз на Пушкина. Стал я за местом встречи наблюдать… Ну, и… Эх… Получилось все, как я почему-то ожидал… Во-первых, Барсинский так и не появился… А во-вторых, очень мне не понравилась машинка, которая у Пушкина стояла…Номер ее был «ММ», что означало «московская милиция». И ребятки там крепкие сидели… И тогда я очень хорошо все понял: Боб-то меня и сдал. Надоело ему, видать, со мной делиться…

Велихов помолчал и вдруг выкрикнул:

– Ну так я же у него денег не просил! Почему бы не сказать просто: «Уйди, Андрюха. Будем теперь каждый сам по себе!» Неужто я б не ушел?.. Но вот – не сказал… Решил – лучше сдать меня… Я только год спустя, уже в Америке, понял – почему…

Андрей встал как автомат и захлопнул форточку. Кофта свалилась с его плеч.

– Что мне тогда оставалось делать? – сказал он и развел руками. – Я решил бежать. У меня тогда, к счастью, была открыта виза в Венгрию – мы с Людкой собирались в турпоездку… Я скрывался у друга, продал машину за бесценок… Взял билет на самолет… Странно, что меня не взяли на границе… Но вот – не взяли… Из Венгрии, тогда еще социалистической, я по горам, какими-то козлиными тропами, нелегально перешел в Австрию. Остатки денег от «девятки» заплатил своему проводнику через границу… А в Австрии пришел в ближайшую полицию и попросил политического убежища. И мне сразу его дали. Я позже понял почему. Я к ним в полицай-комиссариат пришел аккурат утром 19 августа 1991 года, когда у нас тут путч подняли… Тогда все они там русских жалели…

Андрей налил в бокал дорогого французского вина – водка кончилась – и маханул его одним глотком. Выдохнул, по-простонародному зажевал колбасой.

– Ну, что тебе еще рассказать?.. Посадили меня вместе с советскими евреями в лагерь для беженцев… Потом переправили в Штаты… Там я получил статус беженца… Затем – грин-карту… Очень быстро понял, что никому я там, в Штатах, не нужен… Ну, об этом читай у Эдички и у Довлатова… Работал посудомойкой… Пил… Никому, конечно, там мои знания западного рока и таланты диск-жокея на фиг были не нужны… Вспомнил про свой электротехнический диплом. Пошел работать на электрическую фирму. Начинал с уборщика. Потом стал чем-то вроде техника. Дослужился до инженера… А в девяносто пятом меня пригласили в «Пауэр инжиниринг и электротекникс». И назначили ихним представителем по России… И вот я снова здесь! – шутовским тоном закончил свой невеселый рассказ Велихов.

Замолчали. Оксана не решалась ничего говорить. Потом все же спросила:

– А что Барсинский? Что твоя Людмила? – тихо спросила Оксана и напряглась в ожидании ответа.

– Людмила? – криво усмехнулся Андрей. – А у нее все в порядке… В девяносто третьем меня в Америке нашла моя Карина из кафе. Она туда тоже на постоянное место жительства переехала. Она мне и рассказала…

Андрей сделал паузу. Лицо его исказилось. Потом он с усилием продолжил:

– Так вот, Людочка моя распрекрасная вышла замуж. За Барсинского.

Оксана охнула.

– Но это еще не все… Не знаю, интересно ли тебе… Ладно, сказавши «а», надо говорить и «б»… Короче, у них родился сын. И знаешь, когда? В феврале девяносто второго…

Оксана задумалась на секунду, подсчитывая месяцы.

– Да тут – считай, не считай! – выкрикнул Велихов. – Одно из двух: либо это – мой ребенок, либо Людочка уже тогда, когда я еще в Москве был, мне с Бобом рога наставляла!

В глазах у Велихова блеснули слезы.

– Это она была сегодня в театре?

– Кажется, да…

– А сын? Ты о нем что-нибудь знаешь?

– Откуда? Он учится в Англии! У богатых, как ты знаешь, свои привычки!

В кухне наступила тишина. Андрей сел и закрыл лицо рукой.

И тут Оксана сделала то, что подсказывало ей сделать ее исключительное женское чутье.

Она подошла к Андрею и обняла его голову руками. Его лицо уткнулось в теплый ее живот.

– Все хорошо, миленький, все хорошо, – успокаивающе сказала она. – Это все прошло, не думай ни о чем…

Его руки обняли ее за талию.

– Пойдем, – ласково сказала она и потянула его.

Потом взяла за руку и бережно, как ребеночка, повела в спальню.

* * *

Велихов в этот раз любил Оксану с особенной ласковостью и неистовством.

Она обычно умелаотвлекаться во время секcа – и обдумывать под методичные движения партнера свои сегодняшние успехи и планы на завтра, – но сейчас это было невозможно. Перед глазами будто плясали ветки цветущих яблонь и пенные морские волны окатывали ее с головы до ног…

Финишировали они вместе. В голове у Оксаны словно разорвался разноцветный фейерверк.

Андрей долго не выходил из нее. Он целовал ее глаза, губы, щеки. Он поглаживал ее плечи и грудь, повторяя, как в бреду:

– Милая… Милая…

Оксана расслабленно отвечала на его ласки. Очарование любви постепенно сходило на нет, и она обрела способность соображать.

Шел уже седьмой час утра. Над Москвой плыла непроглядная, стылая ноябрьская ночь.

В какой-то момент все тело Андрея вздрогнуло. Через секунду он спал.

Несмотря на бессонную ночь, спать Оксане совсем не хотелось. Голова работала удивительно ярко и ясно.

То, что еще вечером мелькнуло как обрывок плана – нечеткого и очень смутного, – вдруг в какой-то момент стало потрясающе ясным. Если поступить так… Есть два варианта… А если таким образом, то… Она тщательно, словно гроссмейстер, проигрывала различные варианты, делала возможные ходы за противника – и отвечала ему контрударом… И выходило: как бы ни сложились обстоятельства, она в любом случае оставалась в выигрыше.

Идея так захватила ее, что ей захотелось, чтобы поскорее наступило утро. Чтобы они проснулись, и она рассказала Андрею свой удивительный, грандиозный план. «Впрочем, – осадила она себя, – утро вечера мудренее. Надо еще раз подумать обо всем завтра. И еще не факт, что Велихов во всем согласится со мной».

Но… Ее женское чутье подсказывало ей, что он не станет противиться ее плану. Да, он будет долго думать, взвешивать все «про» и «контра» – но в конце концов все случится именно так, как задумала она.

Она умела подчинять мужчин.

Андрей спал глубоко и спокойно. Казалось, он даже не дышал.

Оксана видела в полутьме линии его худого тела, уже ставшего для нее таким милым, его заброшенную на подушку руку и безмятежное во сне лицо.

Она приподнялась на локте, нежно погладила его по щеке, по шелковистой бородке и прошептала:

– Спи, любимый. Я знаю, как отомстить за тебя…

## Глава 4

### За восемь месяцев до описываемых событий. 23 декабря. ОКСАНА

Оксана ехала на вечеринку в самый фешенебельный клуб Москвы под названием «Ален Делон».

«Ален Делон» принадлежал (как и множество иных – самых разнообразных! – вещей в Москве и за ее пределами) Борису Барсинскому. В этот клуб не существовало свободного доступа. Человеку с улицы, будь у того хоть мешок денег, проникнуть в него было невозможно. Вход обеспечивали клубные карточки – серебряные, золотые и платиновые, изготовленные общим числом в тысячу экземпляров. (Притом сделаны карты в самом деле были из чистого серебра, золота и платины.) Эти карточки распределял, говорят, лично Боб Барсинский. Согласно тщательно продуманному списку он преподнес их звездам эстрады, кино и театра, членам правительства, лидерам думских фракций и комитетов, главным редакторам влиятельных газет, модным писателям и руководителям мощнейших корпораций. Клубная карточка «Делона» в бумажнике характеризовала ее владельца куда полнее, нежели тысячедолларовые ботинки ручной работы или часы ценою в новый «Мерседес».

В преддверии каждого Нового года Борис Барсинский устраивал в «Делоне» вечеринку, на которую непременно прибывал из Франции актер, любезно давший свое имя клубу. (Поговаривали, что его гонорар за участие в «пати» – за то, что он просто ходит по клубу, улыбается и говорит «бонжур», – составлял обыкновенно, не считая оплаты дороги и проживания, сто тысяч долларов.) «На живого Делона» Барсинский всякий раз приглашал своих, как он говорил, друзей. Звезды эстрады и кино с огромным удовольствием посещали новогоднюю вечеринку в «Делоне» – приглашение на нее в очередной раз подчеркивало их звездный статус.

Немногие, только самые приближенные к Барсинскому люди знали, отчего вечеринка всякий год проходит именно 23 декабря. 23 декабря у Бориса Сергеевича был день рождения. Однако тем, кто знал о юбилее, Барсинский запрещал даже упоминать о нем. Он не желал, чтобы звездные гости ломали голову над подарком или чувствовали себя обязанными произносить речи. Само присутствие сотен людей, чьи имена и лица были известны всей стране, – которые едят, пьют и веселятся за его, Барсинского, счет – было наилучшим для него подарком.

В этом году Ален Делон, сославшись на нездоровье, в Москву не прибыл. Его заменила другая французская звезда – Патрисия Каас. В этот раз она посещала российскую столицу, тщательно оберегая свое инкогнито.

Оксана задолго знала о вечеринке. 23 декабря было одним из очень немногих случаев, когда Барсинский появлялся на публике. Но что это была за публика! Простому человеку проникнуть в этот день в «Делон» было тяжелее, чем верблюду пролезть в игольное ушко.

Однако еще за месяц до «большого сбора» Оксана решила: я там буду.

А она привыкла добиваться своих целей.

* * *

Полтора месяца назад, когда на рассвете холодной ноябрьской ночи Оксана услышала от своего нового любовника Андрея Велихова историю его жизни, в ее голову пришелплан.

Он был простым и незамысловатым, как все гениальное.

Всю следующую неделю она днем и ночью прокручивала в голове те или иные детали плана. Эта невидимая миру работа продолжалась и во время встреч с Андреем, и на службе, и даже ночью. Оксана, словно шахматист, прикидывала возможные ходы противника – и на каждый из них у нее находился сильный ответ.

Ответ из серии тех, которые при записи шахматной партии помечают знаком «!», а то и «!!».

План выглядел безупречным.

Наконец настала пора поделиться идеей с Андреем.

Вечером в пятницу он приехал к ней.

Она ушла с работы не в обычные свои семь-восемь часов, а как положено по трудовому законодательству – ровно в пять. Успела принять ванну и приготовить ужин – судака по-польски. Купила бутылку божоле.

Андрей, приехавший к ней сразу после работы, был мрачен. Оксана не стала допытываться, что случилось. Подождала, пока Андрей насытится.

Наконец он отставил тарелку, налил себе второй бокал вина.

Оксана волновалась. Вдруг Андрей откажется? Вдруг он предстанет куда большим (в моральном смысле) чистюлей, чем она предполагает?

Или вдруг скажет, что ее план никуда не годится? Или что он слишком рискован? Или Андрей просто высмеет ее?

Оксана понимала: без помощника-мужчины ей не обойтись. И Андрей – послушный, но в то же время твердый, да к тому же вынашивающий в глубине души идею мести – является для нее наилучшим исполнителем.

А вдруг он откажется? Что ж, решила она, тогда, как это ни печально, мне придется с ним расстаться. И поискать себе другого помощника.

– Камышинская ГЭС нам не заплатила, – первым начал разговор Андрей.

– Ну так не поставляйте им эти ваши выключатели, – сказала Оксана.

После того ночного откровенного разговора Андрей стал рассказывать ей о своих делах на работе и порой советоваться с ней. Оксане это нравилось.

– Да в том-то и дело, – вскричал Андрей, – что уже отгрузили!

– Да вы что! – воскликнула Оксана. – Как же можно без предоплаты!

– Вот именно! Дураки мы! Лопухи! Поверили директору ГЭС на слово. Он ведь как меня убеждал, клялся-божился: деньги для вас, мол, уже ушли! Я говорю: «Шлите платежку!» – Отвечает: «Хорошо!» И вот, когда я ездил в Конаково, они платежку прислали. И зам мой, Гладышев, выключатели отгрузил. Я приезжаю, смотрю платежку – а она с «нарисованной» банковской проводкой! Карандашом нарисовали, понимаешь! Я сразу разглядел! А выключатели уже ушли! Нет, ты представляешь – этот кретин Гладышев не посмотрел как следует платежку. Надо же быть таким дураком!

– Сколько же денег они вам должны?

– Не так много: девяносто тысяч – но все же…

– А тебе не кажется, – медленно сказала Оксана, – что заместитель твой – как его там, Гладышев? – не дурак, а, напротив, очень умный человек? И что эти люди с Камышинской ГЭС вам девяносто тысяч не перечислили – зато Гладышеву тысчонок пять подкинули? Наличными, в конвертике?

– Да ну что ты! Я Гладышева с восемнадцати лет знаю! Мы с ним вместе в институте учились!

– Ну и что? С Барсинским вы тоже вместе учились!

Впервые Оксана произнесла фамилию «Барсинский». Андрей осекся и тяжело задумался.

– Ну что мне теперь делать?! – почти страдальчески воскликнул после раздумья Велихов.

– Уволить Гладышева. Завтра же. Лучше – по статье. Это раз. А два… Послушай, твоя Камышинская ГЭС в Москве что-нибудь покупает?

– В «Эй-би-би» покупает. Я это знаю точно.

– А у тебя в «Эй-би-би» друзья есть – раз уж ты так веришь в мужскую дружбу? – Есть. Юра Протасов.

– Ну, и камышинцы, наверно, в «Эй-би-би» на миллионы оборудования покупают?

– Наверно, да.

– Тогда попроси у своего Протасова – когда камышинцы им заплатят – на девяносто тысяч какого-нибудь оборудования им туда, в Камышин, недопоставить. А когда те станут интересоваться – пусть он им говорит: «Расплатитесь с Велиховым – тогда получите».

– Но это ж незаконно!

– А ты хотел в России делать бизнес законно?

Велихов замолчал и внимательно уставился на Оксану.

– А, пожалуй, ты права…

– Я тоже так думаю.

– Что ж ты, – чуть насмешливо сказал Велихов, – с такими способностями – всего лишь бухгалтер в фирме? Главный – но бухгалтер?

– А мне тебя не хватало, дорогой, – совершенно серьезно проговорила Оксана. – Не могла же я что-то затевать, когда рядом был такой кретин, как мой бывший муж.

– А теперь можешь? – продолжая насмешничать, проговорил Велихов.

– Теперь могу, – оставаясь серьезной, проговорила Оксана.

Она была довольна. Ненавязчиво подвела она Андрея к главному разговору.

…Через час, когда Оксана рассказала Велихову свой план, подробно останавливаясь на всех, порой мельчайших, деталях и отвечая на десятки вопросов, она поняла по огню в его глазах: он заинтересован. Он готов согласиться.

Ничуть его не торопя, она увлекла Андрея в ванную.

Разделась сама, раздела его. Нежно касаясь его мочалкой, омыла все его тело. Он принялся целовать ее. Потом набросился с той резкой страстью, которая порой просыпалась в нем и которую она так любила.

Они любили друг друга прямо на пушистом ковре на теплом полу ванной. Опять Оксане казалось, что в ее голове вспыхивают огненные петарды. Она не сдерживала рвущийся из горла крик. Ее ногти безжалостно бороздили плечи Андрея.

Потом он взял ее на руки и отнес в спальню. Уложил и стал покрывать поцелуями шею, грудь, живот, потом ниже, ниже… Она снова отдалась его ласке – теперь уже неспешной, опытной, неторопливой… В поцелуях Андрея была любовь, и понимание, и уважение, и восхищение – всю эту гамму чувств удивительным образом передавали его поцелуи… Его язык принялся нежно ласкать ее горячее лоно…

Второй раз наслаждение было таким, что, казалось, голова, бедра и тело – все разорвется изнутри.

Затем наступила легкость и освобождение.

Она пробормотала: «Как же я долго тебя ждала», – и тут же уснула.

А когда проснулась, комната была уже залита холодным ноябрьским солнцем, Андрей нежно целовал ее, а на подносе стоял свежесваренный кофе.

– Знаешь, я подумал… – сказал он. – Это очень хороший план… В общем, я согласен.

* * *

Перед тем как приступить к осуществлению своего плана, Андрей Велихов и Оксана Берзарина договорились об основных принципах сотрудничества (так, слегка высокопарно, назвал эти условия Андрей). Принципов было пять.

Пункт первый. Все предварительные расходы, которых потребует дело, они делят ровно пополам.

Второе. Всю прибыль, полученную в результате операции, они также делят поровну.

Третье. Они постараются изгнать из своей жизни ревность. Все те сексуальные контакты, на которые им придется пойти с другими людьми ради их дела, считаются как бы несущественными. Они совершаются только лишь для успеха операции – а значит, во имя блага друг друга, и потому ревности не подлежат.

Четвертое. (На этом пункте настаивала, как более осторожная, Оксана.) После удачного завершения дела они во имя конспирации расстаются сроком на год, а затем обязательно встречаются вновь.

Наконец, пятое. Если кто-то из них оказывается в руках врага – неважно, кто это будет: милиция, мафия, охранники, полиция, – второй прилагает все свои возможные усилия и все имеющиеся деньги ради того, чтобы выручить неудачника. А тот, кого, не приведи господь, схватят, держится изо всех сил, но партнера не выдает.

После того как они весьма серьезно обсудили эти условия и согласились с ними, Оксана, печально улыбаясь, очень искренне сказала:

– Ты, Андрюшенька, верь мне. Я все для тебя сделаю. Такого, как ты, мужчины у меня никогда не было.

* * *

В записной книжке Оксаны было четыреста тридцать шесть телефонных номеров – она однажды пересчитала. Однокурсники и коллеги. Знакомые по поликлиникам и шейпингу. Партнеры по бизнесу и попутчики по заграничным поездкам. И еще – немерено визиток, собранных в автомобильных пробках, в ресторанах и на презентациях. (На всех карточках подобного рода значились исключительно мужские фамилии.)

«Связи решают все!» – это Оксана прочно усвоила еще со времен общения с «мажорами» в Плехановском институте. Теперь ее связи должны были помочь ей проникнуть в знаменитый клуб «Ален Делон» – да не в обычный день, а на новогоднюю вечеринку.

Оксана первым делом стала аккуратно заводить разговор о вечеринке у себя на работе.

Выяснилось, что секретарша их генерального директора в прошлом году имела честь сопровождать своего босса в «Ален Делон». Билет секретуточка сохранила и, как знак близости одновременно и к шефу, и к модным кругам Москвы, охотно его демонстрировала. Оксане – главному бухгалтеру фирмы – секретарша с удовольствием этот прошлогодний билет отдала.

Оксана знала, что год от года дизайн билета не меняется и точь-в-точь повторяет приглашение на кремлевские елки застойных времен. На приглашении имелся даже купон «Подарок», на который посетители «Делона» всякий раз получали презент – когда огромные кульки с конфетами, когда коллекционное вино, когда – наборы рыбных деликатесов.

Получив билет, Оксана пролистала свою записную книжку – надо ковать железо, пока горячо! Довольно быстро она определилась, с кем ей сегодня пообедать. Рекламист-дизайнер Юра Ветвицкий из крупной американской компании «Джасперс энд бразерс» охотно согласился подъехать для дружеского ленча в кафе «Трам». У него всегда есть время, чтобы пообщаться с очаровательной Оксаной, заверил он. Они когда-то познакомились в подмосковном доме отдыха Вороново и даже провели вместе одну – но зато какую! – восхитительную ночь.

«Трам» размещался в подвале театра «Ленком». Руководил рестораном Александр Збруев – он и теперь стоял в первом зале и внимательно наблюдал за тем, как вертится запущенный им механизм.

Механизм крутился отлаженно. Официанты были предупредительны. Наигрывало механическое пианино. Меню, сочиненное драматургом Дмитрием Липскеровым, было вкуснее читать, нежели есть блюда. Таня заказала себе «Монтировщика Васю», что оказалось при ближайшем рассмотрении не слишком постной свининой. Рекламист Юра предпочел салат «Рыбный день» из креветок с яблоками и ананасами.

Во время обеда Юра умирал от любопытства: «Не верю, что ты позвала меня только для того, чтобы накормить креветками! Как говорил Станиславский: не верю!» Оксана на протяжении обеда была мила и раскрыла карты, лишь когда они пили кофе. Она продемонстрировала Юрику приглашение:

– Можешь сварганить такое же?

Юра осмотрел яркую корочку профессиональным взглядом:

– Плотность… цветность… разрешение… На хорошем принтере – могу. Но есть два «но». Во-первых, здесь водяные знаки. Это мы, конечно, тебе сделаем. Но обрати внимание: приглашения номерные. А охрана в таком клубе наверняка сличает номера…

Оксана выругалась – конечно, про себя.

Как она этого не заметила? Конечно, она не может идти в клуб по такой грубой «липе»! Понадеяться на авось? И быть с позором изгнанной на входе? Нет, такого она себе позволить не могла.

Она поспешно закончила обед – проклиная себя за потраченное время и деньги. Юрик, она обратила внимание еще при первой их встрече, был редкостным жмотом. Конечно, счет придется оплатить ей…

* * *

В последующие дни Оксана, пытаясь разжиться приглашением, совершила никак не меньше пятидесяти звонков по самым высоким из числа записанных у нее 436 номеров. Бесполезно. Даже самые «крутые» из ее знакомых все же не дотягивали до уровня новогодней вечеринки в «Делоне».

Следующая возможность раздобыть вожделенное приглашение представилась, как это часто бывает, совершенно случайно, когда до вечеринки оставалось всего три дня и надеяться, казалось, было уже не на что.

Стоял промозглый декабрьский вечер. С неба сыпал снег вперемешку с дождем. Оксана решила заехать после работы в ирландский кабачок «Рози О'Грэди» неподалеку от Большого Каменного моста.

В пабе было дымно и шумно. Галдели иностранцы – здесь задавали тон проживающие в Москве шумные выходцы из Ирландии. Они нависали над огромными пивными кружками и оглушительно хохотали. От пива иностранцы отвлекались только для того, чтобы сбегать отлить. Или посражаться в дартс.

Оксана забралась в уголок – подальше от громкоголосых ирландцев – и с наслаждением потягивала обжигающий кофе со сливками, сдобренный изрядной порцией хорошего виски. Краем глаза она наблюдала за публикой, следуя своему хобби – в любом незнакомом обществе мысленно выбирать себе того, с кем ейхотелось бы. Хотелось бы провести вечер после тяжелого трудового дня. Эта игра ничего не значила и редко заканчивалась реальным знакомством.

Патлатые ирландцы – несмотря на их решительный вид и мощные торсы – ее не прельщали… Кажется, здесь нет ни одного русского! Кроме разве что вот этого немолодого гомика, который упоенно кокетничает с белокурым подростком… Оксана вгляделась в «сладкую парочку» – и признала в голубом известного танцовщика Бориса Елисеева.

Борис полностью сконцентрировался на своем юном друге. Он легонько поглаживал мальчишку по обтянутой джинсами попке и подливал ему виски «Сильвер лэйбл». А парень явно смущался. Видно было, что молодому – и, очевидно, «правильно ориентированному» – пареньку льстит внимание звезды, но он никак пока не может решиться на те отношения, на которые звезда ему так явно намекает.

Оксана уже совсем было решила отвернуться от столика, за которым развивалась эта яркая мизансцена, как вдруг… Елисеев вытащил из кармана уже знакомый ей ярко-красочный пригласительный билет! «Соблазняет своего друга приглашением на элитарную тусовку!» – мгновенно догадалась Оксана.

Ее мозг лихорадочно работал. Что же ей делать?

Подсесть, покадриться с Борисом? Что толку, была б она парнем! Этот танцовщик дамами не интересуется…

Пойти за ним и отнять приглашение силой? Ну, это совсем несерьезно… Куда ей тягаться с мужиком – пусть даже гомиком.

А парочка между тем встала – «только бы не ушли!» – и направилась играть в дартс. Первым вызвался кидать дротики Елисеев. Игроком он оказался совсем неважным – три из шести дротиков вообще не попали в мишень. Паренек бросал лучше – но видно было, что ему больше помогает природная реакция, а не уменье играть.

Оксана решительно встала. Ее глаза блестели от ирландского кофе, а так и не помявшаяся за целый день юбка от Гальяно соблазнительно обтягивала бедра. Она приблизилась к незадачливым игрокам и спросила, притворяясь гораздо более пьяной, чем она была на самом деле:

– Сыграем на сотню?

Елисеев небрежно покачал головой, а юноша поинтересовался:

– На сотню – рублей?

– Баксов, конечно! – обиделась Оксана.

Юнец согласился, а Елисеев ревниво-разочарованно отошел к барной стойке. Засел там над очередным бокалом виски и бросал на играющих сердитые взгляды.

Через пять минут игры юноша стал обладателем трех новеньких стодолларовых купюр. Его глаза горели, а Оксана тщательно изображала полное пренебрежение к проигранным деньгам – хотя на душе отчаянно скребли кошки: «Когда же вступит этот Елисеев?»

Борис допил свое виски, встал и попытался оттянуть своего юного друга обратно к столику. Паренек хотел продолжения. Его, похоже, радовала возможность пококетничать не с мужчиной, а с симпатичной женщиной. А еще больше радовала солидная прибавка к стипендии.

Оксана мягко отстранила юношу и пьяновато-бархатным голосом обратилась к Елисееву:

– Теперь я хочу сыграть с вами!

– Мне не нужны деньги, – гордо ответствовал тот.

В толпе, которая уже собралась вокруг троицы необычных игроков, одобрительно загоготали.

– И мне н-не нужны, – притворясь куда пьянее, чем она была на самом деле, проговорила Оксана. – Н-но мне нужно приглашение в «Ален Делон»! Не отпирайтесь, у вас оно есть. М-мечтаю п-попасть туда на н-новогоднюю вечеринку! – пояснила она собравшимся и быстро добавила: – Ставлю против вашего приглашения мою тысячу баксов, – и вытащила деньги из сумочки.

Елисеев быстро взглянул на последний результат Оксаны – пять из шести дротиков даже не попали в мишень. И – согласился. В конце концов, «штука» баксов не помешает даже тому, кому «не нужны деньги».

Через минуту Елисеев ошарашенно смотрел на дротики, кучно облепившие «бычий глаз» – или, по-нашему, «десятку», центральную часть мишени.

Откуда было ему знать, что дартс уже три года висит в рабочем кабинете Оксаны Берзариной и она каждый день в обеденный перерыв по получасу кидает дротики – вместо производственной гимнастики.

* * *

23 декабря в 22.45 Оксана подъезжала на своей «девятке» к клубу «Делон».

Вечеринка официально начиналась в десять вечера, но Оксана рассчитала, что ранее одиннадцати звездные гости не соберутся и вечеринка не начнется. А ничего нет хуже, чем приходить на вечер одной из первых и слоняться в полупустом зале под снисходительными взглядами барменов!

«Девятку» свою Оксана оставила не на охраняемой клубной стоянке, а за углом. Ее отечественная самобеглая коляска, посчитала она, слишком убого смотрелась бы в ряду шикарных лимузинов других гостей. Велихов предлагал ей свой «Вольво» – но неновая машина, пусть иномарка, положения не спасала.

Оксана поправила прическу, закрыла машину и завернула за угол.

У нее перехватило дыхание.

Клуб «Делон» блистал всеми огнями. На площади перед входом было светло как днем. Тысячи ламп разгоняли мрак московской ночи. Во всю мочь горели софиты телевизионщиков.

Елка, наряженная перед входом, слегка сыплющий в блеске огней снежок и красные ковры, которыми была устлана площадка перед клубом, создавали ощущение театральности. Будто Оксане предстояло сейчас выйти на сцену перед сотней глаз.

Небрежной походкой Оксана направилась через площадь ко входу. Краем глаза она видела припаркованные на стоянке автомобили гостей и порадовалась, что оставила свою «девятку» за углом. Каких марок были тамошние лимузины, она не знала, но выглядели все они шикарно. Стоял белый линкор «Линкольна». «Значит, Алла и Филипп уже здесь», – подумала Оксана.

У входа остановился мягко подкативший «Мерседес». Шофер выскочил со своего места и отворил дверцу. Из автомобиля вышел Дмитрий Маликов. К нему бросились телевизионщики.

Оксана вошла в клуб и предъявила пригласительный билет предупредительной охране. «Прошу сюда», – указали охранники на гардероб.

Перед ней сдавала свою шубку Людмила Гурченко. Ее сопровождал парень восточного типа, едва ли не вдвое моложе звезды – которая оставалась, надо отдать ей должное, все такой же стройной, как во времена «Карнавальной ночи». Гурченко оказалась в воздушном платье из газовой ткани чуть старомодного покроя. Плотный ремешок охватывал столь же тонкую, как сорок лет назад, талию.

Оксана отдала свою песцовую шубку гардеробщику и получила номерок с выбитым на нем числом. Номерок выглядел просто, словно в затрапезном театре. Лишь немногие посвященные знали, что номерки в «Делоне» изготовлены из чистого серебра.

Поправляя перед зеркалом прическу, Оксана поймала не менее четырех взглядов, разом устремленных на нее.

Один из них – ревнивый, завистливый – принадлежал стареющей кинозвезде, поправлявшей прическу рядом с ней.

Другой – пристально-заинтересованный – бросил на нее молодой спутник звезды.

Третий – восхищенный – устремил на Оксану молодой охранник от дверей.

И наконец, четвертый взгляд – тяжелый, сексуальный, в котором читалось мгновенно вспыхнувшее желание, – принадлежал входящему в клуб певцу Сергею Мазаеву.

На перекрестье этих четырех взглядов Оксана вдруг почувствовала себя великолепно. То волнение, которое она испытывала, выходя из машины, улеглось. Его место заняла радость. Она пузырьками шампанского заиграла в ее крови. Оксана вдруг поняла, что сегодня все будет хорошо. То есть так, как она задумала.

Она и без этих первых брошенных на нее взглядов знала, что выглядит великолепно, но они подтвердили ее уверенность в себе.

Прическу и макияж ей делал сам Александр Тодчук, и ее лицо, глаза и волосы выглядели совсем просто – с той удивительной простотой, что достигается лишь очень большими деньгами заказчика и высоким талантом мастера.

А платье! Что на ней было за платье! Она купила его у самого Ямамото, модельера Нино Ананиашвили и других звезд такого же полета, не пожалев семи с половиной тысяч долларов.

Платье, как и прическа, тоже выглядело просто – чрезвычайно просто. Ослепительно белое, оно наглухо закрывало горло и свободно падало вниз, скрывая лишние два-три килограмма. Руки были полностью обнажены – ее удивительной красоты чуть полноватые руки. Почти целиком обнажены были также длинные красивые ноги. На спине от горла шел вниз разрез, заканчивающийся чуть ниже талии. Оксана несла платье с удивительным достоинством и элегантностью, открывая почти все – маня, дразня и обещая – и почти все в то же время скрывая.

Небрежной, изысканной походкой Оксана поднялась по ослепительно освещенной лестнице на второй этаж.

В полутемном зале уже собралась звездная толпа, исполненная солидного достоинства. По периметру зала стояли столы, за которыми помещались официанты в красных пиджаках, белоснежных сорочках и угольно-черных бабочках. На столах блистали великолепием разнообразные закуски и всевозможнейшие напитки.

Подойдя к «винному» столу, Оксана заказала джин «Гордон» с тоником, лимоном и большим количеством льда, взяла бокал и отошла в сторонку – осмотреться.

В клубе присутствовало не менее двухсот человек. Они стояли группами с бокалами и тарелками в руках. Вдали на возвышении помещались Филипп, Алла и непременный участник выходов в свет звездной четы – важно державшийся львом поэт Резник в красном смокинге и красной бабочке. Подле них был также маленький пышноволосый колобок Юдашкин в бархатном костюме. Рядом топтался и что-то весело говорил Игорь Николаев, по-хозяйски обнимавший за бедро свою Русалку.

Совсем рядом с Оксаной стоял маленький толстячок в простом костюмчике и рубашке с распахнутым воротом – Михал Михалыч Жванецкий. В руке он держал стакан с водкой, и было видно, что это уже не первый его стакан. Рядом с ним был другой толстячок – Саша Цекало, этакий скоморох в шелковой кумачовой рубахе. Он рассказывал великому юмористу что-то смешное. Жванецкий скептически морщил губы. В глазах его скакали чертики.

Мимо Оксаны важно продефилировал третий толстяк – Сергей Крылов с художественно выбритым затылком и висящим на шее пузырьком одеколона «Кельвин Кляйн».

Трое шоу-бизнесменов – красавчик Сергей Лисовский, бритый Игорь Крутой и печальный Борис Зосимов – о чем-то негромко говорили между собой. В их руках не было даже бокалов. «Странно, – подумала Оксана, – а я-то думала, что они враги».

Чуть поодаль какие-то деловые вопросы решали похожий на шкаф Саша Любимов и краснолицый Эдуард Сагалаев. Прошел, весь в белом, в своем неизменном шейном шарфике, с немигающим лицом Андрей Вознесенский.

Оксана, обозревая мужчин, поняла: каждый – и Жванецкий, и Лисовский, и Любимов, и даже, казалось, равнодушный ко всему Вознесенский – приметил ее. Она была чудо как хороша: с черными как смоль волосами, блистающая влажными черными глазами, в своем ослепительно белом закрыто-открытом соблазнительном платье.

Она уже привычно порадовалась этому. Поняла, что любой из этих знаменитостей счел бы за честь познакомиться с ней и мечтал бы увезти ее отсюда. Новая порция радости опьянила ее. Она весело подумала: «Дудки! Дудки вам всем! Совсем не ради вас я пришла сюда!»

Попивая аперитив и тихонько хмелея, Оксана обозрела – ревнивым взглядом – присутствующих в зале дам.

В клубе тусовались десятки женщин, и практически каждая из них была знаменита. Тщательно разглядев и оценив их наряды, Оксана поняла, что со вкусом здесь, в сущности, одеты (помимо нее, конечно!) лишь двое.

Кристина Орбакайте была скромна и элегантна: в легких темно-зеленых сапожках из крокодиловой кожи, в светло-зеленых брючках, рубашке салатового цвета и темно-зеленом тончайшем пуловере. Зеленоватая гамма удивительно подходила к ее белой прическе и тонкому лицу.

Лайма Вайкуле представала на этой ярмарке тщеславия, напротив, вся в белом, вплоть до беретика и крошечного заплечного рюкзачка – и это тоже было эффектно.

Кроме этих двух певиц прибалтийских кровей (Оксана скрепя сердце поставила высокую оценку их туалетам), остальные женщины в сравнении с Оксаной могли отдыхать.

Эта мысль вместе с коктейлем разгорячила ей кровь, и она вдруг безошибочно поняла: то, ради чего она затеяла поход в светский клуб, ей обязательно удастся.

И тут она увидела Бориса Барсинского. Невысокий, жилистый, строгий человек в ладном смокинге шел через толпу. Он улыбался и раскланивался с гостями, но глаза его оставались холодны.

На секунду он задержал свой взгляд на Оксане. В его взоре на мгновение вспыхнулазаинтересованность. Он тут же отвел глаза, но она безошибочно поняла, что ее образ наверняка отпечатался в феноменальной памяти магната.

* * *

У Бориса Барсинского теперь был свой собственный Новый год. Он решил удивить гостей и позволить себе такую маленькую роскошь.

За сто двадцать тысяч долларов Барсинский купил уменьшенную в тридцать раз копию курантов – точь-в-точь таких, как на Красной площади. Часы пробили ровно в двенадцать – таким образом посетители клуба «Ален Делон» встретили Новый год даже раньше католического Рождества, в ночь на двадцать четвертое декабря.

После триумфального перезвона часов веселье в клубе вспенилось, как взболтанное шампанское. Звезды и политики решали деловые проблемы, вели дружеские беседы, сплетничали и флиртовали, запивая толковище джином, водочкой, мартини, коллекционными французскими винами и виски.

На халявные закуски также налегали, благо было где разгуляться. Официанты в красных пиджаках то и дело подтаскивали, умело лавируя в толпе, все новые и новые блюда. На столах, поставленных по периметру зала, не переводились изысканные закуски: тарталетки и яйца с черной и красной икрой, белорыбица горячего и холодного копчения, нежнейшая семга и лососина, угри, миноги и устрицы во льду.

Около часу ночи стали выносить горячее: запеченного барашка, копченого лосося и жареных поросят – кому что любо. Гости, ничуть не стесняясь, налегали на еду. Сдерживали себя, пощипывая салатные листья и не скрывая завистливых взглядов, устремленных на едоков, лишь стареющие звезды женского пола.

Оксана держалась чуть в стороне от всеобщего громкоголосого братанья. Она приветливо улыбалась в ответ на хмельные комплименты и умело поддерживала беседу с тем или иным мужчиной, случайно оказавшимся рядом (практически всякий из них был знаком ей по экранам телевизора). Однако она старалась не особо привечать ухажеров. Ей нужно было остаться свободной для хозяина.

Для Бориса Барсинского.

Оксана устроилась с бокалом на ярко-бирюзовом диванчике – ее платье смотрелось на фоне кричащей обивки элегантным белым контуром.

Она исподволь наблюдала за гостями. Совсем немногие держались так, будто за ними подглядывал красноватый глаз телевизора. Почти у всех сбившиеся набок галстуки, покрасневшие глаза… Кто-то неумеренно хохочет… Кто-то оглаживает по попе оказавшуюся рядом даму… Та кокетливо вскрикивает… Чем не ее поселок на Ставропольщине, из которого она когда-то так стремилась вырваться! Типичная дискотека в местном Доме культуры – все приходят наряженные и торжественные, в воздухе витает предчувствие чего-то волшебного… Девушки выглядят принцессами, а парни – почти что рыцарями… Но вот выпита одна бутылка, другая – и сорваны маски. Нет больше мужественных парней и красивых девушек. Всего только и остается – грубая пьяная толпа…

Почти такая же захмелевшая и совсем некрасивая толпа окружала ее в клубе «Ален Делон», куда она с таким трудом попала. Куда более богатая, неизмеримо более влиятельная – но все равно толпа. Орава… Звезды могли позволить себе оторваться на полную катушку. Все знали, что Барсинский лично гарантировал: в его клубе никогда не будет настырных журналистов, фото– и телекамер, и все подвиги гостей останутся похороненными в стенах его заведения.

Даже прекрасную Патрисию Каас, которая специально прилетела из Парижа для того, чтобы выступить в клубе, слушали небрежно, перебивали ее хрипловатые чувственные песни взрывами пьяного хохота.

Оксану радовало одно – Борис Барсинский был явно трезв. И явно заметил ее, новичка на этом балу.

* * *

Ее очередь подошла только в третьем часу ночи. И то, прямо скажем, пришлось эту очередь подталкивать вперед. Обойти пришлось эту очередь, как ей часто приходилось делать.

Если честно стоять и ждать – так и останешься с носом. Дефицит расхватают те, кто пронырливей!

Оксана все время не спускала с Барсинского глаз – и наконец поймала нужный момент. Она увидела, что Борис разговаривает с усталой Патрисией Каас, которая только что закончила концерт. Переводчика не было видно, и Оксана быстро двинулась в их направлении. Она очень сомневалась в том, что финансовый гений Барсинский, окончивший электротехнический институт, сможет поддержать беседу на французском языке.

Оксана вслушалась в плавную, по-французски изящную речь певицы, взглянула на Барсинского и сразу же поняла, что тот не разбирает ни слова. Она мягко коснулась его плеча: «Позвольте вам помочь…» Великий Борис взглянул на нее, как на сошедшего с неба ангела-спасителя, а Оксана в который уж раз возблагодарила господа за то, что он наградил ее великолепной памятью и у нее никогда не было проблем с иностранными языками.

Когда подбежал переводчик, на ходу дожевывая тарталетку с икрой, Барсинский уделил ему только одну секунду.

Этой секунды хватило, чтобы вынести приговор:

– Вы уволены.

Борис долго смеялся в компании Патрисии Каас и Оксаны. Оксана была в ударе – она ловко переводила на французский анекдоты о «новых русских», которые рассказывал Барсинский, а Патрисия умирала от смеха. А когда уставшая от русской вечеринки певица отбыла в сопровождении охраны отдыхать в «Метрополь», Барсинский спросил Оксану:

– Поговорим? По-русски?

Конечно, она была не против. Самое главное уже сделано – контакт установлен. Дальше будет проще – она уже проделывалаэто десятки раз. Начиная со своего горе-мужа.

Только теперь ее мастерство возросло стократ. В геометрической прогрессии.

Мужчины всегда делали то, что хотелаона.

– Как вы сюда попали? – резко спросил Барсинский.

– Меня пригласил Н.Н., – не задумываясь ответила Оксана. – Он слегка перегрузился и уехал домой. – Незадолго до разговора Оксана видела, как рекламный режиссер Н.Н. «на бровях» выползал из зала.

– Кто вы такая? – столь же быстро спросил Барсинский, колюче осматривая ее.

– Оксана Берзарина.

– Работаете? – Барсинский бесцеремонно оглядывал ее и выбрасывал вопросы один за другим – стремительно, как на допросе.

– Да. Я главный бухгалтер в компьютерной фирме «Венцель энд Хайес».

– Ваша визитка?

Оксана достала из маленькой сумочки визитку и протянула ее олигарху.

Барсинский отвернулся от нее, давая понять, что разговор окончен. Издалека улыбаясь, он заспешил к Пугачевой с Киркоровым, которые собрались уходить.

…Через три дня Оксане под большим секретом шепнула заместительница директора ее фирмы, что о ней наводили справки. «Кто?» – деланно изумилась Берзарина.

– Из компании Барсинского, – был ответ.

… А еще через четыре дня, 31 декабря, за полтора часа до боя курантов, Оксане позвонила секретарша Барсинского и почтительным голосом известила, что госпожа Берзарина приглашается на работу главным бухгалтером головной компании Барсинского – с окладом шесть тысяч долларов ежемесячно.

Эта новость стала хорошим новогодним подарком.

## Глава 5

Сразу после рождественских каникул Оксана оформила увольнение в своей компьютерной фирме и приступила к работе в головной компании Барсинского, называющейся на смеси французского с нижегородским: «Бард инвестмент». «Бар» – очевидно, было сокращением от «Барсинского», «д» взялось неизвестно откуда, а «инвестмент» означало по-английски «инвестиции».

Работа в империи Барсинского оказалась отнюдь не сахаром – даже для Оксаны, привыкшей к нагрузке, царившей в американской компании, где она прежде служила. Те запредельные оклады, которые Барсинский платил своим служащим, он заставлял отрабатывать на полную катушку.

Сам босс обыкновенно прибывал на службу ровно в восемь утра, а покидал кабинет в одиннадцать-двенадцать вечера.

Оксане также приходилось появляться в своем кабинете в восемь. Опоздания абсолютно исключались. Из офиса сотрудники уходили обычно в восемь-девять вечера. Оксана обыкновенно засиживалась до полуночи. Ей требовалось время для того, чтобы войти в курс дел компании, а кроме того, она мечтала добиться хоть каких-то результатов и тем самым доказать олигарху, что ее назначение не являлось ошибкой. И может, тем самым немного приблизиться к нему.

Времени не оставалось ни на что. С Велиховым они встречались лишь субботними вечерами – днем в субботу Оксана, как и многие сотрудники «Бард инвестмент», работала.

Магнат, кроме того, требовал, чтобы личные сотовые телефоны и пейджеры сотрудников были включены в любое время дня и ночи. В любой момент она должна быть готовой прибыть на службу. Оксану предупредили, что ее рабочий, домашний и сотовый телефоны отныне будут время от времени прослушиваться.

Все это ее напрягало и не давало полностью расслабиться даже в самые интимные моменты.

К тому же она так уставала, что даже секс с Велиховым – прежде такой яркий – не давал привычной ослепляющей радости. Просто временное облегчение, разрядка перед сном…

Воскресенье Оксана посвящала подготовке к будущей рабочей неделе: косметичка, солярий, массажистка, парикмахер, маникюрша… На шейпинг времени и сил не оставалось, и Оксана с ужасом почувствовала, что, несмотря на бешеный рабочий ритм, она, вместо того чтобы похудеть, набрала еще пару килограммов.

При этом в течение двух месяцев работы Оксане довелось видеть олигарха всего трижды. Два раза это происходило на расширенных совещаниях, где, кроме нее, присутствовало никак не меньше десяти сотрудников.

За полтора месяца службы у Барсинского Оксана настолько не приблизилась к своей цели, что даже стала сомневаться: а тот ли путь она избрала?

* * *

Наконец Барсинский вызвал в кабинет одну Оксану. В приемной Бориса Сергеевича дожидалось несколько человек – одного из них Оксана видела по телевизору: он, кажется, заседал в Думе. Однако длинноногая секретарша Наташка провела ее мимо тех, кто ожидал приема, прямо в кабинет.

Барсинский запросил финансовый отчет о текущих делах «Бард инвестмент». Сперва Оксана волновалась. Как в тумане колыхалось перед ней лицо босса. Однако после первых нескольких фраз она взяла себя в руки. Голос перестал дрожать. Ровно и четко она принялась докладывать о ситуации с финансами компании.

Барсинский не перебивал, устало полуприкрыв глаза.

По окончании задал вопрос:

– На сколько удалось снизить налоги по сравнению с предыдущими двумя месяцами?

Оксана, не заглядывая в бумаги, сказала:

– На 2,38 процента.

– Мало, – устало бросил Барсинский и пошевелил ладонью. – Вы свободны.

Возвращаясь, она заглянула в свой отдел.

Девочки в бухгалтерии сказали, что ей повезло: предыдущего главбуха после визита в кабинет Барсинского увезли на «Скорой» с обширным инфарктом.

* * *

Через час после доклада у Барсинского его секретарша принесла Оксане запечатанный пакет.

«Извещение об увольнении?» – мелькнуло у Оксаны. Но пакет был слишком объемистым.

Оксана нетерпеливо вскрыла его.

В пакете оказались два туристических ваучера на двухдневный отдых в египетском приморском местечке Шарм-эль-Шейх в отеле «пять звезд – люкс» по системе «за все заплачено». К ваучерам были приложены: два авиабилета первым классом по маршруту Москва – Каир – Шарм-эль-Шейх; конверт с двумя тысячами долларов наличными; официальное, напечатанное на принтере, извещение от зама Барсинского о том, что на два дня (пятницу, 19 февраля и понедельник, 22 февраля) ей предоставляются отгулы в счет будущего отпуска. Плюс записка, написанная небрежным почерком самого Барсинского. В ней было несколько слов: «Спасибо! Развейтесь с кем хотите».

* * *

Москва проводила Оксану и Велихова снегом с дождем.

В самолете они оба, усталые после рабочей недели, беспробудно спали.

В Каире, объявила стюардесса, разбудившая их при посадке, было плюс восемнадцать. Над красноватой безжизненной пустыней гулял ветер. Отчего-то пустыня казалась из иллюминатора «Ил-86» продолжением московских ровных снегов.

В песчаном тумане блекло светило солнце. Оно было ослепительно белым.

В аэропорту они пересели на рейс до Шарм-эль-Шейха и спустя три часа, уже в полной темноте, въезжали на присланном за ними в аэропорт «Мерседесе» на территорию отеля.

В темноте угадывалось море. Велихов и Оксана вошли в свое бунгало. Положили вещи, приняли душ – и не пошли ни ужинать, ни к морю. У них не осталось сил даже для того, чтобы заняться любовью. Они рухнули на огромную кровать и мгновенно уснули.

* * *

Утром Велихова разбудило солнце – они забыли занавесить тяжелые шторы.

Солнце поднялось над морем и ослепительно сверкало.

Прямо из постели, сквозь высокое, от потолка до пола, окно был виден белый пляж и сияющее синее море.

Велихов натянул шорты, распахнул окно – оно разъезжалось, как двери в поезде – и прямо сквозь него шагнул на песок.

Было тепло. Утреннее, нежаркое еще солнце приятно ласкало кожу. Велихов пробежался по белому песку до моря. Окунул руки в волну. Умылся. Вода была теплой и чистой. Странно было даже подумать, что в Москве сейчас минус пять, снег и люди ходят в шубах.

Ну и отдых подарил ему его заклятый друг-недруг! Знал бы он,кому Оксана отдаст свой второй билет!

Внезапная мысль поразила его: а может, знал? Может, они с Оксаной уже давно «под колпаком» у Боба?

Тогда все кончено. Операцию придется отменить.

«Нет-нет, – успокоил себя Велихов. – У Барсинского, конечно, мощная служба безопасности, но не настолько, чтобы проверять интимные связи каждого сотрудника!»

Под ласковым солнцем, у теплого моря все московские проблемы казались такими далекими, такими мелкими, что Велихов без труда отогнал их.

Он сделал тридцать отжиманий, пятьдесят раз присел и десять раз подтянулся на турнике. Приятно было ощущать себя молодым, здоровым и еще полным сил.

Пляж был пуст. Велихов скинул шорты и погрузился в волны.

* * *

Оксана проснулась от того, что улыбающийся официант-негр вкатил в комнату столик с завтраком. Помимо традиционных кофе, сливок, булочек, ветчины, масла, джема и сыра, на столике стоял огромный поднос с фруктами: чищеные и резаные ломтики арбуза, дыни, бананов, ананасов, апельсинов, киви, манго, фейхоа. Официант в белом пиджаке почтительно налил ей кофе, а затем достал откуда-то маленький букет удивительно красивых цветов.

– Это вам, мадам, от меня, – сказал он на варварском английском.

Ничуть не смущаясь слуги, Оксана выскользнула из-под простыни (она всегда спала обнаженной), достала из портмоне доллар и протянула официанту. Тот принялся усердно кланяться.

Оксана отослала его и взялась за завтрак.

Прекрасный день оказался под стать утру.

Они взяли напрокат маски и трубки и долго плавали в ласковой прозрачной воде. Отель стоял в двух шагах от кораллового рифа, и море кишмя кишело рыбой. Разнообразные, словно в аквариуме, немыслимых цветов и оттенков – красно-белые, желто-черные, синие, зеленые, фиолетовые – рыбы проплывали мимо, ничуть не пугаясь людей. Тыкались в руки и маски.

Оксана чувствовала себя капитаном Кусто. Внизу, под парящими собственными ногами, обутыми в ласты, Оксана видела, как на немыслимую, чернильно-синюю глубину обрывается коралловый риф.

Потом Оксана и Велихов жарились на солнце, которое к полудню стало по-настоящему припекать. Лежали, разморенные, в удивительно удобных лежаках. Затем пообедали в открытом кафе у бассейна.

Вернулись в номер, закрыли окно-дверь с тонированным стеклом, включили кондиционер и занялись любовью. Велихов умел быть и страстным, и нежным – и здесь, под лучами синайского солнца, согревающего их сквозь окно, Оксана, впервые после начала службы у Барсинского, получила то удовлетворение, которое уже привыкла испытывать с Андреем.

Потом они долго и глубоко спали и вышли на веранду, где стояли удобные плетеные кресла, когда солнце уже принималось садиться.

Оксана кликнула проходившего мимо официанта, и тот принес ледяной джин-тоник для нее и кофе со свежевыжатым апельсиновым соком для Андрея.

– Я хочу так жить всегда, – промолвила Оксана.

– Будешь, – без тени сомнения проговорил Андрей.

– Да, но я ничуть не приблизилась к Барсинскому.

В отеле, кроме них, не было ни одного русского. В тридцати бунгало проводили свой уик-энд важные немцы и толстые немки (те загорали без лифчиков, вывалив свои телеса), а также группа итальянцев – судя по всему, работники какой-то фирмы, совершающие коллективный «выезд на природу». Никого из них сейчас не было видно, и Оксана могла говорить с Андреем абсолютно свободно.

– Но кое-что ты все-таки о нем узнала, – размягченно продолжил разговор Велихов.

– Узнала – но для наших дел этого явно мало. Все чисто, легально… Даже для «телеги» в налоговую полицию – мало. Разве что на статью в «Московский комсомолец» материала наберется. И то вряд ли.

– Что же там у вас в «Бард инвестмент» происходит? – спросил Велихов. Это был первый случай после того, как Оксана начала работать у Барсинского, когда они заговорили о своемделе.

– «Бард инвестмент» только одна из его компаний. Она, по сути, занята тем, что управляет заводами, расположенными на периферии. Заводы фактически принадлежат Барсинскому. На каждом «Барду», через соответствующую компанию-посредник, принадлежит контрольный пакет акций. А в «Барде» – девяносто процентов акций принадлежит Барсинскому. Так что Боб втихаря владеет крупнейшими российскими заводами. Это автозавод, Северный горно-никелевый комбинат, Иртышский лесобумажный комбинат, Енисейский алюминиевый завод… И еще парочка – поменьше… Директорами на заводах работают его люди. Продукцию продают в основном за границу. Вся прибыль от каждого предприятия идет в Москву, в «Бард инвестмент». В прошлом месяце это было около 75 миллионов долларов… А уже здесь Боб решает: кому из своих «вассалов» какую долю прибыли вернуть. Сколько оставить в «Барде». Сколько отправить другим своим компаниям…

– Вот видишь, а ты говоришь, мало узнала… – поощрил Оксану Велихов. – А кто делит прибыль «Барда»?

– Фактически их трое: сам Боб, его зам – редкостный раздолбай, и финансовый директор – удивительно скользкий человек. А на самом деле многим заправляет лично Боб.

– А счета за границей у «Барда» есть?

Оксана помедлила с ответом, кликнула проходившего мимо официанта и заказала еще один джин-тоник для себя и чашку кофе для Велихова.

– Конечно, счета за кордоном у «Барда» имеются. И не один. Их несколько – в разных оффшорных зонах. Но меня пока к ним не допускают. Я даже не знаю, где они – не то что их номера.

– Ну, это пока…

Официант бегом притащил заказ, расставил на столике. Оксана подписала счет и дала доллар на чай.

– Пока – но мне кажется, что «потом» никогда не наступит…

– Наступит, милая, наступит. Ты и номера личных счетов Боба узнаешь.

Оксана задумалась и отрицательно покачала головой:

– Боюсь, что нет.

– Скажи, а какие у Барсинского теперь привычки? Недостатки? Слабые места?

– Не знаю… Пожалуй… Пожалуй, только одно… Он – бабник.

Тишина повисла над верандой. Было слышно, как набегает на берег близкое море. С волейбольной площадки доносились итальянские выкрики.

Солнце опустилось низко-низко, и сразу стало прохладно. Оксана вскочила и сквозь распахнутое окно-дверь прошла в номер. Вернулась с кофтами для себя и для Андрея. Набросила ему на плечи и укуталась сама.

– Значит, моя Людмила получила то, что хотела… – задумчиво глядя на далекое краснеющее солнце, проговорил Андрей.

– И полной мерой, – подтвердила Оксана.

– С кем же Боб трахается?

– Ну, только у нас в фирме у него две «официальные» любовницы. Начальница секретариата и пресс-атташе. Обе блондинки, ноги от ушей, ростом по метр восемьдесят. Выше его на две головы… Есть наверняка и другие. И проститутки – тоже.

Велихов одним глотком допил кофе.

Внимательно посмотрел на Оксану и сказал:

– Слабости противника надо использовать.

Она поняла его и столь же внимательно посмотрела ему прямо в глаза:

– Ты уверен, что хочешь этого?

Его лицо на секунду дрогнуло.

– Милая, – глухо проговорил Велихов, не отрывая глаз от ее лица, – чтобы отомстить Барсинскому, я согласен на все.

Оксана облегченно отвела глаза. Карт-бланш от любовника был получен.

Андрей встал, взял ее за руку и потянул к номеру. Она поняла и не сопротивлялась.

Они закрыли за собой окно-дверь, подошли к широкой кровати и занялись любовью.

Стремительно чернеющее небо Синайской пустыни глядело на них сквозь высокое окно.

* * *

«Ну и униформа у нынешних студенток, – думал Велихов, – такие соплюшки – а уже в мехах…» Он тут же оборвал себя: «Я рассуждаю, как злобный старик!»

Велихов не спеша шел по парку, окружающему многочисленные корпуса Московского университета. Чуть ли не впервые за холодную, хмурую зиму на небе золотилось солнце, и студенты дружно поснимали шапки и развязали шарфы. Велихов с удовольствием разглядывал молоденьких розовощеких студенточек. А еще говорят, что нашей молодежи жить не на что: почти все девушки щеголяли в песцах и норках. Из-под шубок выглядывали короткие юбочки, а от взгляда на тонкие капроновые колготки Велихова мороз пробирал по коже. Он вспомнил, как однажды, в такой же ледяной зимний день, его тогда еще юная и бестолковая Людмила явилась на свидание в прозрачных чулочках. Когда они вернулись в общежитие, в заблаговременно приготовленную пустую комнату, он согревал своими поцелуями и дыханием ее ледяные ножки. «Целует ли твои коленочки Боб – а, Людмила?»

Велихов направлялся на факультет вычислительной математики и кибернетики, на конференцию по новейшим компьютерным технологиям. На ней должны были выступить наиболее одаренные студенты.

* * *

Добрый папочка решил прославить свою ничем не примечательную фамилию –Титов. И назвал сына Германом.

Насмехаться над мальчиком начали еще в детском саду. Трехлетние детишки уже знали, что есть такой известный космонавт, и дружно смеялись над неловким Германом-Геркой: «Космонавт на дерево влезть боится! Космонавт с лестницы упал!»

Герка плакал и жаловался родителям: «Не пойду больше в садик!» Ему не нравилось, когда кругом много народа, что его заставляют самого шнуровать ботинки и есть суп с крупно резанной картошкой – мамочка резала совсем иначе, мелко! А пуще всего ему не нравилось, что, когда у него что-то не получается, над ним смеются – все, даже девочки.

И воспитательницы.

Мама сына жалела, а папа отделывался вечной бессмысленной фразой: «Сын, будь мужчиной!» Не легче было и в школе, куда Герку отправили с шести лет, благо читал он уже свободно и считал почти до тысячи. Его опять дразнили «космонавтом» и опять пытались втянуть в бессмысленные коллективные мероприятия.

Когда ему было восемь лет, произошло значительное событие. Папа ушел. Мама говорила, что он уехал в долгую командировку, но голос ее при этом предательски дрожал. Герка утешал маму по-взрослому: «Ушел – туда ему и дорога!»

Мама, оставшись вдвоем с сыном, теперь выполняла все его желания. Разрешала не ходить в ненавистную школу, когда он говорил, будто у него болит горло. Покупала его любимые бананы. Не заставляла убирать в комнате и мыть посуду. И делала подарки.

Первым делом Герка выпросил себе компьютер – кондовый советский «Агат». И с тех пор его жизнь круто изменилась. Он впервые встретил настоящего друга. Компьютер не обзывался и не заставлял его делать то, чего ему не хотелось. А, наоборот, выполнял то, что ему приказывал Герка. Первое – и последнее! – разумное существо, беспрекословно слушающееся его.

А приказывал ему мальчик с такой легкостью, что этому поражались даже взрослые.

В одиннадцать лет Герман написал свою первую компьютерную программу.

В двенадцать – его послали на городскую олимпиаду по программированию. Вообще-то туда допускали только с четырнадцати, но мама добилась, чтобы для сына сделали исключение. Гера занял шестое место – обставив не один десяток способных старшеклассников. Шестое место во всей Москве!

С тех пор ни одна компьютерная или математическая олимпиада не обходилась без Германа Титова. Он постоянно побеждал и приносил домой полезные книги по компьютерам и бесполезных плюшевых зверей. Мама выставляла трофеи на специальную «победную полку» и млела от успехов сына. Она делала все для того, чтобы он полностью посвятил себя любимому делу. Копила деньги и покупала ему все более совершенные компьютеры и дорогое программное обеспечение. Кормила – причем приносила еду прямо в комнату, ставила тарелки рядом с компьютером. Стирала и гладила, оберегала от школьных субботников и прочих обыденных глупостей.

И всем восхищенно рассказывала, какой у нее талантливый сын.

А когда Герке исполнилось шестнадцать, опять произошло два важных события. Его, как победителя множества олимпиад, без всяких экзаменов приняли на факультет вычислительной математики и кибернетики в МГУ. Когда он, сияющий, принес домой радостную весть, его встретила не менее счастливая мама. Она сидела в большой комнате – в компании с каким-то нахохлившимся мужчиной в мышином костюмчике. Рассеянно выслушала Герину новость и звенящим голосом сказала:

– Сынок, у меня тоже новости… Ты вырос… И поэтому я… Я… Сегодня я вышла замуж! Нахохлившийся тип при этом даже не улыбнулся.

Гера невзлюбил отчима с первого взгляда. С какой стати этот мужик живет в их квартире и устанавливает свои порядки? Какого дьявола он гудит: «Почему ты не занимаешься спортом? Что за мода – есть в своей комнате? Питаться нужно на кухне. От крошек на ковре заводятся тараканы». Однажды Герман не выдержал и заорал: «Не хрена тут командовать!» В ответ отчим ударил его по лицу…

На следующий день Герман переехал в доставшуюся по наследству от бабушки однокомнатную квартиру. Мама плакала, но отчим запретил ей даже помочь сыну перебраться на новое место.

Гера сам таскал к машине коробки с компьютерами. Их у него было уже три.

На прощание сын сказал – а скорее выкрикнул – маме:

– Ты!.. Я больше знать тебя не хочу!..

Раньше они были вдвоем. Всегда вдвоем. А теперь он остался один.

Один на всем белом свете.

* * *

Велихов совершенно не представлял, где ему найти нужного человека. В кругу его близких приятелей и знакомых такую кандидатуру искать было просто бесполезно. Да и не хотел он, чтобы впоследствии кто-то припомнил, что респектабельный бизнесмен Велихов интересовался, где найти хорошего компьютерщика – очень хорошего, желательно лучшего в стране!

Всю предварительную часть работы они с Оксаной уже проделали. Удалось без всяких паспортов и договоров снять однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома с отдельным «офисным» входом.

Туда они завезли пару столов, стулья и Pentium-3, только появившийся тогда в Москве.

Обзавелся Велихов и «анонимным» сотовым телефоном – что оказалось еще проще.

Он просмотрел раздел «Продаю средства связи» в газете «Из рук в руки» и купил за сотню долларов мобильник у бывшего сотрудника бывшего крупного банка. Парень был страшно рад сбыть с рук дорогую игрушку – у него все равно не было денег оплачивать внушительные счета за сотовую связь. Конечно, бывший банкир не стал требовать у покупателя паспорт – стодолларовая купюра оказалась лучшим документом.

Но где искать исполнителя?

Велихов потолкался по Горбушке, зашел в несколько Интернет-кафе… Но ему все время встречались только любители. Которые уверенно сыпали терминами и разговаривали исключительно на диком компьютерном жаргоне. Но этого было мало. Ему был нужен настоящий профессионал!

На конференцию по новейшим компьютерным технологиям, которая проходила в МГУ, ему предложила сходить Оксана: «Вдруг попадется молодой талант!» Но они оба понимали: надежды мало. Им нужен был не просто молодой талант, а суперодаренный человек. Причем обиженный людьми и жизнью. И нуждающийся в деньгах.

Велихов скромно пристроился в последнем ряду огромной гулкой аудитории – документов на вход не требовали. Он едва не умер со скуки, пока шла официальная часть, а потом три часа с интересом слушал доклады, которые представляли студенты – определенно талантливые ребята. Но было в этих студентах одно «но» – они выгляделислишком чистенькими. Наглаженные рубашечки и аккуратные галстучки. И «карьерный» огонек в глазах. Так и читалось по всему их виду: «Я хочу закончить университет, устроиться в богатую фирму и делать блистательную – и, конечно, честную – карьеру».

Такие люди им определенно не подходили.

* * *

Герману исполнилось двадцать лет.

Эта жизнь его определенно бесила. Все в ней складывалось против него.

Родной папаша, одаривший его дурацким именем космонавта.

Сволочь-отчим, который отнял у него ласковую и мягкую маму.

Эта холодная квартира, в которой постоянно скапливались грязные посуда и одежда.

Институт, полный благополучных идиотов, которые и знать не знают, как обращаться с компьютером. Зато они сыты, одеты и обласканы красивыми девчонками.

Герман не хотел признавать этого, но ему были нужны девчонки. Ласковые, заботливые девчонки, которые напоминали бы маму – ту маму, какой она была, пока не встретила этого своего проклятого мужика с жидкой бороденкой.

Герману постоянно приходилось подрабатывать – отчим запретил матери давать ему деньги. А она, гадина, слушалась! Отчима слушалась, а не его, Геру!

Он мог написать любую программу, но платили ему сущие крохи, которых едва хватало на коробки с пиццей и баночное пиво.

Иногда он ненадолго отрывался от компьютера и подходил к окну своей квартиры. Смотрел во двор, где по утрам гуляли мамы с колясками, а вечерами веселились подростки. Он смотрел на веселых, красиво одетых девушек и мечтал, что он когда-нибудь… С одной из них… Лучше – вот с той блондинкой. О, какие ноги! Какие груди! Кажется, ее зовут Оля… И она всем дает… Может, подойти к ней и эдак небрежно сказать: «Олюсик, хочешь пивка?» И она зайдет к нему. А он положит руку ей на грудь. А она сама разденется. А потом встанет перед ним на колени. И расстегнет его ширинку. И возьмет своими губкамиего… Дальше этого момента он в мечтах не шел – приходилось срочно бежать в ванную комнату.

А на следующий день Герман начинал мечтать по новой: вот он привязывает блондинку к столбу. Зажимает ей рот кляпом. Берет хлыст. «Вот тебе! Вот! За то, что не замечала меня! За то, что такая красивая! За маму! За отчима!» На руках, на бедрах и на теле блондинки вспухают синие рубцы. Она пытается кричать и дергается. Он отбрасывает плетку и начинает целовать ее ноги. Она жалобно всхлипывает…

И – снова мечта кончалась…

А утром ему приходилось – одному, совсем одному! – тащиться в университет на метро в толпе посторонних людей…

«Универ» тоже оказался совсем не тем местом, каким он его себе представлял. Оказалось, что здесь нужно сдавать кучу дурацких предметов – еще более дурацких, чем литература или биология в школе. И еще – участвовать в каких-то расширенных семинарах и конференциях. Ему, лучшему компьютерщику на курсе, постоянно приходили приглашения – и он методично складывал их в коробку из-под пиццы, а потом использовал вместо салфеток.

* * *

Выходя из университета, Велихов задержался у стенда, который пестрел яркими объявлениями. Он попытался найти свободное место – не нашел – и безжалостно сорвал бумажку, предлагавшую произвести машинописные работы за предельно короткий срок… Теперь на этом месте висело его объявление: «Американская корпорация приглашает к очень выгодному сотрудничеству талантливого специалиста по компьютерам». А ниже – номер его секретного мобильного телефона.

Объявление такого же содержания он отправил на самые посещаемые компьютерщиками серверы в Интернете.

Звонки пошли в тот же день.

Многих Велихов отсекал еще по телефону. Он не спрашивал ни возраст, ни биографию – просто задавал пару сложных вопросов из области компьютерных технологий. Самоуверенные в начале разговора ребята просто вешали трубки. Тех, кто отвечал на первые вопросы, он спрашивал о семье, об образовании, о нынешнем месте работы. Если оказывалось, что ему звонит очередной «благополучный карьерист», он вежливо отказывал. И только очень немногих Велихов приглашал на собеседование «в наш офис».

Он, естественно, заранее не предупреждал, что никакого собеседования на самом деле не будет. Пришедшего просто попросят взломать программу «Cyne-tics 3D max studio». Велихов, который и сам немного разбирался в компьютерах, долго подбирал такое задание, которое невозможно было бы выполнить человеку заурядных способностей.

За неделю мучительных «собеседований» – Велихов внутренне содрогался из-за того, что его собственная фирма на такой долгий срок оказалась без присмотра – программу смог взломать один-единственный человек. Им оказался невкусно пахнущий парень с копной немытых и нестриженых волос. Взломщика звали Германом Титовым.

* * *

Тренькнул внутренний телефон.

– Ксюшик, к тебе идет сам Би-Би! – возбужденно сообщила секретарша Барсинского.

Оксана не удержалась от улыбки. Кличка Би-Би подходила к Барсинскому не больше, чем подошел бы кружевной лифчик. Хотя Наташе лучше знать. Хозяин ее трахает. И она может позволить себе такую фамильярность: называть босса дурацкой – словно он Брижит Бордо! – кличкой.

С самого начала своей работы в корпорации Барсинского Оксана постаралась установить с коллегами максимально хорошие отношения. Она не допускала панибратства, сплетничала редко и только о безобидных вещах – но сразу же запомнила всех по именам и постаралась узнать пристрастия и привычки каждого. Оксана невзначай узнала, кто из сотрудников чем увлекается. Секретарша Наташа, к примеру, собирала… кукол. И однажды Оксана подарила фаворитке Большого Босса недорогую, но чрезвычайно изящную куклу в национальном украинском одеянии. «Дома завалялась… Пусть лучше у тебя будет». Наташе – и тем более другим коллегам – незачем было знать, что Оксана прочесала все московские вернисажи, чтобы отыскать подарок, который понравился бы секретарше и выглядел не слишком дорогим.

Оксана узнала у кадровика о днях рождения всех мало-мальски значимых в фирме людей и каждому дарила персональный подарок – совсем недорогой, зато от души и со смыслом. Пресс-атташиха, «фаворитка босса номер два», получила от Оксаны по случаю набор блокнотов в кожаном переплете.

Оксана всегда была готова поделиться с коллегами и личным кофе, и сахаром, и хорошим печеньем. И ее любили. Насколько можно любить главного бухгалтера с астрономическим, даже по меркам «Бард инвестмент», окладом в шесть тысяч долларов.

Вот и сегодня секретарша Барсинского оказала ей неоценимую услугу.

Оксана быстро скинула пиджак и подтянула колготки. Выкинула каждодневную прокладку из трусиков. Расстегнула лишнюю пуговичку на кофте.

Когда в ее кабинет – как всегда, без стука – вошел Барсинский, Оксана стояла спиной ко входу на своем кожаном кресле и пыталась дотянуться до верхней полки шкафа. Ее юбка задралась почти до бедер, а мышцы ног соблазнительно напряглись. Она сделала вид, что не расслышала, как кто-то вошел, и обернулась только тогда, когда щелкнул замок. (Оксана специально оставила ключ с внутренней стороны двери.)

Барсинский не сказал ни слова. Он молча помог Оксане спуститься с кресла и прижал ее к столу. Его руки требовательно рвались к ней под юбку. Она чуть отстранилась и нежно поцеловала его в губы.

– Я так долго тебя ждала… С того вечера в клубе… – как бы в забытьи пробормотала она.

Барсинский решительно распахнул ее кофточку. Он восхищенно осмотрел роскошную грудь, обычно скрытую под деловым костюмом. Потом жадно припал к ее соску. Его руки опять прокрались ей под юбку. «Хорошо, чтотам у меня уже мокро, – подумала Оксана, – он поверит, что я правда его хочу».

Она пробежала пальцами по его напрягшемусядругу, ловко расстегнула «молнию» на его брюках и опустилась на колени. «Надеюсь, что он не только что из сортира», – быстро подумала она.

Куцеватенький такой дружок. (Оксана восхищенно пробормотала: «Боже, какой огромный!») Ну ничего, она и не с такими пиписьками умеет творить чудеса.

…И чудо произошло. После восхитительного оргазма Барсинский пробормотал: «При этом – еще хороший бухгалтер!»

Затем молча оделся и вышел из кабинета.

В конце рабочего дня ей принесли запечатанную в обычный посылочный пакет коробочку, в которой лежало кольцо с бриллиантом в два карата.

Оксана вернула подарок с тщательно продуманной запиской: «Люблю получать премии только за свои непосредственные обязанности».

А на следующий день, придя на работу, она не узнала своего кабинета. Все было разгромлено, сновали рабочие, таскавшие туда-сюда огромные коробки. Оксана удивленно поинтересовалась: «А где приказ об увольнении?» На что ей ответили: «Вас не увольняют. Теперь вы будете сидеть в «пентхаузе». Рядом с кабинетом шефа».

С этого дня она стала доверенным лицом Бориса Барсинского. И его фавориткой. У чудесного превращения был только один минус: бывшая пассия шефа, секретарша Наташа, здоровалась теперь с Оксаной сквозь зубы.

* * *

По воскресеньям Оксана была свободна и от Барсинского лично, и от «Бард инвестмент». Перед каждонедельным визитом в салон, к парикмахеру, косметичке и прочим кудесникам Оксана в свой законный выходной гуляла по Москве. В любую погоду, в дождь, слякоть и сырость. Ей пришлось поменять обувь – потому что ее дорогие сапожки вполне годились для поездок в машине, но никак не были приспособлены к соленой жиже, ядовито растекавшейся по зимним московским улицам.

Ей долго не везло. У нее уставали ноги и болели глаза: так пристально она вглядывалась в лица прохожих. Оксана изучила вдоль и поперек все семь московских вокзалов, побывала в аэропортах и на автобусных станциях. Она заходила в захудалые пивнушки, чудом сохранившиеся с советских времен, и посещала «быстрые» забегаловки типа «Макдоналдса». Иногда ей казалось: вот оно – то, что нужно. И форма лица, и нос, и разрез глаз… Но сам «объект» по разным причинам не подходил. Его сопровождала грозного вида жена. Или комплект вертлявых детишек. Или же просто было видно, что паспорт у героя давным-давно потерян. А если и есть – то в нем все пестрит отметками о судимостях.

«Хоть опять к дизайнеру обращайся», – мрачно думала она. И представляла, как она приглашает в ресторан чистого и порядочного юношу Юру. И что? Просит сделать ей на принтере фальшивый паспорт?.. Да мальчик в обморок упадет!

Однажды ближе к вечеру Оксана вышла на Арбат со стороны ресторана «Прага». Шел мелкий холодный снег, ветер шелестел картинами промокших уличных художников. Иностранцы, щеголяющие в русских шапках-ушанках, завязали меховые ушки под подбородками и прикрывали ладонями покрасневшие от морозного ветра носы. «Сейчас дойду до Смоленского гастронома – и баста! Ловлю тачку и скачу в салон. И так уже опаздываю к массажистке», – решила Оксана. Ее терзало искушение свернуть с пешеходного Арбата и поймать такси прямо сейчас – но дело есть дело…

Она медленно шла по неприветливой вечерней улице – фонари светили еле-еле – и уже привычным цепким взглядом оценивала случайных прохожих.

Он сидел под крышей Театра Вахтангова. Укутанный в потертый пуховик с капюшоном, он ожесточенно пытался обернуть целлофаном свои картины, на которые безжалостно падал мокрый расползающийся снег.

* * *

Два портрета за целый день! Четыреста рублей! Из них триста отберет ненасытный Валдис – хозяин Вахтанговки. Сто целковых за эту каторгу! Да таких денег и на жратву-то не хватит.

А ему ведь нужно больше.

Лучший студент на курсе. Перспективный молодой художник. Персональная выставка уже в институте… Перестройка, которая открыла перед ним все пути и возможности. Возможности не ждать своей очереди в рядах маститых монстров Союза художников – а прославиться уже сейчас, пока он молод, полон сил и таланта!

И все кончилось в один день. В один проклятый хмельной день, когда, как ему казалось, он нашел ключ к еще более талантливым картинам…

Михаил проклинал ту субботу, когда однокурсники затащили его на вечеринку – как обычно, с девочками и выпивкой. Он начал было привычно отказываться, но в этот раз приятели оказались настойчивы: «Тебе же нужно черпать вдохновение! В общении с интересными людьми и прекрасными дамами! К тому же мы запланировалидесерт…»

Десертом оказались папироски, набитые анашой вперемешку с ядреным беломорным табаком. Двадцатилетнего Мишу убедили попробовать:

– Будешь ржать, как от шампанского! Знаешь, какой прикол! Ты что, не знаешь? Художник – и не пробовал? Как же ты творишь?

После пары затяжек Миша действительно начал смеяться. После третьей – все девушки показались ему ослепительно красивыми. А когда он покончил с папиросой, ему вдруг безумно захотелось домой. Он не чувствовал кайфа, не чувствовал хмеля – емустрашно хотелось поскорей оказаться за спасительным мольбертом, и рисовать, рисовать…

В эту ночь он создал свою лучшую за все годы работу.

Безобидная анаша сыграла с ним злейшую шутку. У него не развилась привычка и не было никаких ломок. Но только после папиросы с травкой краски играли всеми оттенками, и линии получались пронзительно четкими.

Так он в итоге оказался здесь. Оказался заурядным художником на Арбате. Имея за плечами тридцать бесцельно прожитых лет (выглядел он на все сорок) и стойкую наркотическую зависимость. Теперь уже не от анаши, а от «винта», который стоил двести рублей за порцию. А ему нужно было четыре дозы в день.

* * *

– Ваши картины выглядят чертовски дорогими… – робко обратилась к нему промокшая черноволосая женщина.

Михаил привычно окинул ее профессиональным взглядом – москвичка, черты лица четкие и правильные. Красивая, удачливая, но – одинокая. Одна – на неприветливой улице в выходной день.

– Карандашом – двести. Красками – тысяча.

– Тысяча – за настоящий портрет? Который нарисуетеВЫ? — В ее голосе звучало непритворное удивление.

Сложилась бы жизнь по-другому – какие деньги доставались бы ему!

Она решительно сказала:

– Я хочу настоящий портрет. В полный рост. Сколько времени это займет?

* * *

Клиентка не удивилась, когда он сказал, что ему сначала нужно заскочить в «одно место на Лубянке». И даже сама предложила аванс:

– Может, вам надо что-то купить?

Оксана прекрасно поняла, с кем она имеет дело. Встречала наркоманов еще в институте. Да и знала она, что именно на Лубянке – возле аптеки номер один, бывшей и, кажется, уже снова переименованной в «Феррейна», – наркоману можно купить все, что угодно: от метадона до героина.

«Надеюсь, ему хватит на ударную дозу», – холодно подумала она, вручая художнику пятьсот рублей. Потом она ждала Михаила в уютном тепле такси, от всей души надеясь, что он не попадется под горячую руку ментам, вдруг решившим сегодня устроить облаву на наркоманов. «Повезло, пока повезло… Он явно москвич, явно живет один и не похож на судимого… Пока денег ему хватает… с трудом, но хватает… Он не дошел еще до того, чтобы убивать и грабить… Черт, и до чего же похож!»

Михаил привез ее в однокомнатную холостяцкую берлогу на окраине Капотни. («Дальше ему меняться уже некуда – разве что в дальнее Подмосковье», – холодно подумала Оксана, едва взглянув на его жилье.) Художник первым делом отправился в ванную. Оксана сделала вид, что она не заметила его дрожавших рук и оттопыренного кармана, в котором лежали драгоценная ампула, жгут и шприц.

– Я совсем не спешу. Подожду, пока вы примете горячий душ и согреетесь, – она восхищенно смотрела на его работы.

Те немногие работы, которые он еще не продал за бесценок.

Михаил быстро взглянул на часы:

– Десять минут, и я к вашим услугам.

Десяти минут ему хватит. Чтобы немного побыть наедине с собой и дождаться действия восхитительного лекарства.

Едва Михаил вышел из комнаты, как Оксана рванулась к ящикам бюро. Потом она посмотрит в столе и в шкафу.

* * *

Велихов не находил себе места.

Теперь уик-энды он проводил в квартире Берзариной. И вот воскресенье, три часа ночи, а Оксаны все еще нет.

Неужели что-то случилось?

Она ушла от него к Барсинскому? Так же, как когда-то Людмила? А может, с ней что-то произошло?Просто что-то произошло?

Он плеснул себе виски – в который раз за сегодняшний день – и опять подошел к окну. На улице свирепствовала метель. Казалось, природа сердится на них за то, что они затеяли. И, кажется, уже провалили. «Нет, не провалили! – заспорил он сам с собой. – Я все равно это сделаю!» Он уже знал, как выполнит свою часть работы. Только бы с Оксаной ничего не случилось. И не пришлось бы начинать все заново… Да где же, черт возьми, ее носит?!

…Такси подъехало только в четвертом часу. Оксана несла в руках какой-то прямоугольный пакет. Она с усталой улыбкой протянула его Велихову:

– Смотри, что я принесла… В придачу.

Она перехватила его встревоженный взгляд и добавила:

– Повезло. Даже спать с ним не пришлось.

Корольков Михаил Юрьевич. 27 февраля 1962 года. Русский. Военнообязанный. Не женат. Прописан в Москве. И чертовски похож на Велихова.

Номер один.

* * *

На одиннадцать Андрей Велихов пригласил в свой офис директора маленькой конторы, которая занималась изготовлением проектов частных домов. Звали проектировщика Станислав Расплетин.

Позавчера Велихов уединился в своем кабинете и тщательно просмотрел около сотни визитных карточек, успевших скопиться у него за время работы в Москве. Он, как и его новая подруга и компаньон Оксана, никогда не выбрасывал визиток: кто знает, когда и в каком качестве могут понадобиться их хозяева.

Андрей с Оксаной были родственными душами – в том смысле, что в своей жизни оба они куда больше уповали на связи, нежели на деньги.

Да и вообще они подходили друг другу. Люди с блестящими способностями и потенциалом, которых безжалостно обломала судьба. Судьба – руками их прежних партнеров. Велихова пришибли Барсинский и Людмила Велихова-Барсинская. Оксану – непутевый подонок, ее первый муж.

Ну, ничего. Скоро они всем им отомстят.

И возьмут свое.

Возьмут полной мерой. Все, что им причиталось. И даже с процентами.

Велихов бегло проглядывал визитные карточки и пытался вспомнить, как выглядит хозяин каждой. Память у него была идеальной. Андрей без особого труда вспомнил лица обладателей практически всех визиток – даже если они виделись мельком.

Сперва он отобрал восемь карт.

Потом, тщательно раздумывая над каждой, оставил две.

Первому кандидату, руководителю небольшой проектной конторы Станиславу Расплетину, он назначил встречу в своем офисе на одиннадцать. Сказал, что хочет заказать его фирме проект дома.

А в час должен был прибыть однокурсник Велихова по имени Федя Федорчук. Его Велихов позвал для разговора о возможной работе в своей фирме.

И тот, и другой едва могли скрыть радость, когда им позвонил Велихов. По нынешним временам, посулив человеку работу, можешь заставить его прийти куда угодно и когда угодно. Хоть в полночь на кладбище.

Велихов не сомневался, что оба прискачут в его офис точно в назначенный срок.

Офис Велихова располагался на первом этаже обычного жилого дома в Строгине. Сам Андрей занимал небольшой кабинет, в котором стояли стол с компьютером и стул для посетителей. В точно таком же располагался его партнер, содиректор американец Крис. В четырех больших комнатах помещались сотрудники.

Без десяти одиннадцать Велихов подошел к окну. На небольшой асфальтовый пятачок перед домом зарулил потрепанный «Опель». Из него вышел проектировщик Расплетин. Велихов внимательно осмотрел его и еще раз порадовался точности своего выбора. Только бы все прошло как надо.

Велихов снял трубку, набрал номер и сказал в телефон несколько слов.

Без пяти одиннадцать секретарша доложила, что Расплетин прибыл.

– Проси!

Велихов обласкал проектировщика, усадил, заказал для него у секретарши кофе.

Тот открыл свою кожаную папочку и принялся демонстрировать Велихову свою продукцию. Велихов представил, как тщательно сотрудники Расплетина подбирали вчера наилучшие образцы, и внутренне улыбнулся. Широким жестом отодвинул к Расплетину проекты:

– Я и так знаю, что ты все сделаешь тип-топ.

Потом достал из ящика материалы и принялся объяснять проектировщику его задачу.

Велихов усадил Расплетина лицом к окну.

Из окна была видна импровизированная автостоянка. И «Опель» дизайнера, стоящий на ней.

– …Надо сделать все скромненько и со вкусом, – вещал Андрей. – Дом – десять на десять, два этажа, мансарда. Водопровод и газ подведены, канализации нет… Участок – десять соток… Сколько примерно будет стоить проект?

– Н-ну… – замялся Расплетин и добавил лживым голосом: – Десять тысяч долларов.

Велихову захотелось рассмеяться: «Ну, ты, брат, хватил!» – цена, названная Расплетиным, была как минимум вдвое выше рыночной. Но вместо этого Велихов с серьезным видом черкнул цифру в свой блокнот.

– Но мы, наверное, что-то сможем сэкономить… – пробормотал Расплетин, сам смутившийся оттого, что его запредельная сумма не вызвала возражений.

И вдруг лицо проектировщика изменилось.

– Что ты делаешь! – вдруг заорал он, вскочил и подбежал к окну.

Велихов повернул голову.

За окном парнишка лет четырнадцати, проходивший мимо стоянки, вдруг ударил чем-то железным в боковое стекло машины Расплетина. Разлетелись стекла. Пацан засунул руку в отверстие, выдернул из машины антирадар и пустился бежать.

– Сволочь! – в голос заорал Расплетин и выскочил из кабинета.

Велихов, подойдя к окну, видел, как тот выскочил на крыльцо и помчался за стремительно убегавшим мальчишкой.

Все вещи Расплетина остались в кабинете.

* * *

Запыхавшийся, раскрасневшийся и донельзя раздосадованный инженер-строитель вернулся спустя пятнадцать минут.

– Ну, догнал? – с участием спросил Велихов. Расплетин развел руками.

– Утек, гад, через стройку убежал!

– Вот мерзавец! – искренне возмутился Велихов.

Затем они вместе с дизайнером повозмущались разгулом преступности вообще, подростковой в частности, а также распоясавшейся, во всех смыслах этого слова, молодежью. Чрезвычайное происшествие, как это обычно бывает, казалось, сблизило их. Андрей, как мог, успокаивал Расплетина. Заставил выпить еще чашечку кофе, а затем вручил сотню долларов наличными в качестве аванса. Долго жал руку и ласково трепал по плечу.

Вряд ли они еще когда-нибудь увидятся.

Вскоре, на полчаса раньше назначенного срока, в приемную Велихова прибыл алчущий работы инженер Федорчук.

– Скажи, что меня срочно вызвали к клиенту, – сказал Велихов секретарше, когда та явилась доложить о посетителе. – Извиняйся перед ним, но меня сегодня больше не будет. А завтра я уезжаю в командировку. Проси его позвонить через две недели. А сама больше никогда с ним не соединяй. Все поняла?

– Конечно, Андрей Евгеньевич, – тонко улыбнулась секретарша.

– Ну и умничка.

Зачем Андрею, в самом деле, теперь был нужен этот Федорчук. У него, может, даже загранпаспорта нет.

Запасной план не пригодился. Основной сработал блестяще.

Во внутреннем кармане у Андрея лежал загранпаспорт на имя Станислава Расплетина, столь опрометчиво оставленный им вместе с другими документами в кабинете Велихова на время погони за мальцом.

Андрей открыл его, внимательно осмотрел фотографию Расплетина и еще раз порадовался ее сходству с его, велиховским, фото. Небольшие погрешности закроют велиховские усы и борода. А так – просто одно лицо.

«Надо встретиться вечером с пацаном и отдать ему обещанные две сотни, – подумал Велихов. – А антирадар пусть оставит себе».

…Наутро Велихов вылетел в Амстердам.

В его багаже, за подкладкой чемодана, имелось два паспорта на имя граждан России: Станислава Расплетина и Михаила Королькова.

## Глава 6

### Наши дни. Москва, 12 августа, 14.40. ТАНЯ

Таня проспала до обеда.

Ни разу в жизни она еще не спала так глубоко.

И ни разу в жизни не просыпалась в таком ужасе.

Сердце бешено колотилось. Ей казалось, что произошло что-то трагическое, отвратительное, непоправимое.

Рывком Таня села на кровати.

В квартире было тихо. Мамочка, Юлия Николаевна, трепетно оберегала Танечкин сон. Она отключила телефон и даже отсоединила дверной звонок – не ровен час, начнет ломиться заполошная соседка. Сама в комнату, где спала Таня, даже не заглядывала.

Возилась на кухне. Поставила тесто. Потом сбегала на рынок за фруктами. Когда тесто взошло, принялась лепить Танюшкины любимые пирожки с абрикосами.

Лишь одного заботливая мама не предусмотрела: в комнате, где отдыхала дочка, осталась газета, которая обвиняла Татьяну в убийстве. Так что когда она – в ужасе, с колотящимся сердцем – проснулась, первое, что она увидела, была та самая, сложенная вчетверо, газетка.

Таня потянулась к ней – в надежде, что, быть может, ужасная публикация ей приснилась. Равно как эта кошмарная тюрьма, где она провела почти сутки.

Заметка была на месте.

Таня еще раз пробежала ее глазами – так человек по какому-то мазохистскому свойству натуры бередит иной раз свою рану. Все слова, разумеется, оказались на тех же самых местах: «Она обвиняется в жестоком убийстве… В припадке ревности Садовникова взяла нож и нанесла Ольге К. несколько жестоких ударов… Садовникова не перенесла измены и убила ни в чем не повинную девушку…»

Оглушенная тяжелым дневным сном и ужасным несчастьем, свалившимся на нее, Таня выползла на кухню. Глаза у нее были на мокром месте.

– Просну-улись, – ласково протянула мама, поворачиваясь к ней от противня с уже готовыми румяными пирожками.

– Ах, мамми, – вздохнула Таня, потом подошла к Юлии Николаевне, уткнулась в ее плечо и зарыдала.

Мамми обняла ее и только ласково приговаривала: «Ну-ну… Ну-ну, маленькая…» В голосе ее тоже звучали слезы. Потом, когда Таня немного успокоилась, Юлия Николаевна чуть отстранила ее.

– Все будет хорошо, – сказала она абсолютно убежденным голосом. – Ты же не виновата? Не виновата. Значит, разберутся. Если следовательша – такая дурочка, значит, Валерий Петрович разберется. Этот детектив – как его там? Паша Синичкин? – разберется. Валера сказал, что лучше детектива нам не найти. Значит, они найдут убийц. И еще перед тобой извинятся. И МУР, и газета. И по шапке еще получат. Поувольняем их всех. Это я тебе обещаю.

Таня засмеялась сквозь слезы. Она хорошо знала способности, которыми обладала мамми в смысле борьбы за справедливость.

– Ну, вот и хорошо, – проговорила мама, заметив, что Таня успокаивается. – Не думай ты ни о чем. Все образуется.

– Зачем я вообще сюда приехала! – в сердцах проговорила Таня. – Долбаная страна! Гребаная Москва! Ну, что я здесь забыла!

– Как что? – деланно изумилась Юлия Николаевна. – А мои пирожки?

* * *

Выпив чашку крепчайшего чая – одной заварки, безо всякого сахара и пирожков, – Таня почувствовала прилив бодрости. «Ровным счетом ничего не потеряно! – подумала она. – Я, в конце концов, на свободе. А значит – могу действовать. Значит – снова моя судьба в моих же руках. Снова жизнь посылает мне испытание. И я снова должнаих всех обыграть…»

Кого– их всех — Таня пока не знала. Но уже чувствовала в себе силы бороться.

Вторую чашку чаю Таня налила уже не такого крепкого и выпила его, уплетая мамины пирожки. «Не все потеряно! – говорила она себе. – Don't give up!»[1]

После полдника (или завтрака? или все-таки обеда?) Таня взялась за телефон.

– А-а-ле? – ответил томный женский голос. То была секретарша детектива Синичкина.

Таня попросила Павла – ей сухо сообщили, что он «в городе на задании». Когда Таня сказала, что она – клиент, голос секретарши стал сладким-сладким. Видать, не так уж густо у Павла с заказами, раз секретутка сразу признала в Тане сегодняшнюю посетительницу, посулившую Синичкину сумасшедшие бабки.

– Оставьте ваш номер, Татьяна Ивановна. Павел Сергеевич перезвонит вам в течение пяти минут, – мармеладным голоском проговорила девица.

Синичкин позвонил Тане через три с половиной минуты. Судя по уличному шуму, он звонил из машины по сотовому. Таня напомнила детективу, что тот обязался перед нею ежевечерне отчитываться. Павел с преувеличенной готовностью воскликнул:

– Да, конечно!

Они договорились встретиться с Татьяной в одиннадцать вечера в его офисе. До того времени, сказал Павел, он будет занят расследованием ее дела.

В последнем Таня не сомневалась. За пятьдесят штук «зеленых» этот парень будет рыть землю.

А кто б на его месте не рыл?

Но этого Татьяне было мало. Она не привыкла, чтобы ее судьба решаласьгде-то и кем-то. Она не любила смотреть со стороны за теми, кто играет. Она предпочитала играть сама. Тем более когда на кону стоит ее жизнь.

И ее доброе имя.

Потому она попросила маму не мешать, уселась в любимое глубокое кресло и глубоко задумалась.

«Что я сама могу сделать, – спрашивала она себя, – чтобы расследовать зверское убийство этой юной потаскушки и таинственное исчезновение Димы?«

Таня вспоминала когда-то читанные детективы, крутила так и эдак – но в голову ничего не приходило.

Все улики были против нее. И деревенская тетка, которую она встретила в лифте на пути к Диме. И ссора, которую прекрасно слышали соседи. И отпечатки ее пальцев на ноже, которым убили Димину подружку…

Неужели она действительно в тупике?

* * *

«Неужели я действительно в тупике?» Андрею так не хотелось в это верить… Проклятый ларек, чтоб ему сгореть!

Впрочем, ларек и сгорел. Вместе с товаром на три штуки баксов. И с трейлером – который обошелся ему еще в пятнадцать кусков. И со всеми взятками, которые он совал в санэпидстанции и в налоговой…

«Эх, дурак я, дурак! Слишком легко мне братки бабки дали», – терзал себя Андрей. Он уже несколько часов без движения лежал на своем диване. Мать, слава тебе господи, отправилась в гости.

Он был должен – вместе с процентами – тридцать тысяч. Да вся их однокомнатная квартира вместе с мебелью меньше стоит. Он и брался за этот ларек в надежде, что встанет на ноги и сможет прикупить себе отдельное от матери жилье – вон, как сделала его соседка Татьяна. Той-то везет, без всяких ларьков себе на хату заработала… Интеллигентка чертова.

Андрей вышел на балкон. Закурил. Его взгляд упал на распахнутую балконную дверь в соседнюю квартиру. Он долго прислушивался – тишина. Потом взобрался на перила – благо невысоко, всего третий этаж – и заглянул в комнату. Андрей не смог рассмотреть все детали – но, кажется, дома никого нет. Ни Татьяны, ни ее мамочки. НИКОГО НЕТ. И БАЛКОН ОТКРЫТ! А МОЖЕТ БЫТЬ…

Он вспомнил неодобрительную мамину фразу: «Она теперь миллионерша…» Миллионерша! Где же соседкины миллионы? На кредитных карточках? На заграничных счетах?

А что, если… Если хоть что-то лежит не в банке, а дома… Посмотреть где-нибудь под постельным бельем в шкафу или под картиной? Все тетки деньги там прячут… Нет, нельзя. Это преступление!

А у него вымогают тридцать штук – это разве не преступление? Десять тыщ одних процентов!

Нет, его увидят. Сейчас, днем, его увидят глазастые прохожие. А вот когда стемнеет… Он попробует это сделать.

### Это же время. ПАВЕЛ

По закону бутерброда Римка позвонила из офиса аккурат в тот момент, когда я запихнул в рот половину чизбургера.

Моя «восьмерка» стояла на стоянке у «Макдоналдса-авто» у метро «Домодедовская». До того гамбургера у меня с утра не было маковой росинки во рту. Однако пришлось судорожно проглатывать канадскую булку с котлетой и перезванивать клиентке. В конце концов, с сегодняшнего дня именно она оплачивала и гамбургер, и пепси-лайт, которым я его запивал, и телефонный звонок по мобильному.

Я постарался не слишком вводить заказчицу в расход и доложил ей ситуацию очень кратко. Подробно условился отчитаться перед ней в 23.00 у себя в офисе.

Одиннадцать вечера – удобное время для доклада. Во-первых, я надеялся до этого времени выполнить намеченный на сегодня план. А во-вторых, время было такое, что я просто обязан был проводить клиентку домой.

Она произвела на меня немалое впечатление. Умна, хороша собой, в брильянтах и растеряна – что еще нужно холостому частному детективу! Я настроился проводить ее – даже если живет она где-нибудь в Митине или на окраине Челябинска.

Вместе с тем я хорошо понимал, что мои шансы покорить сие голубоглазое чудо прямо пропорциональны успехам моего расследования. В идеале было бы, если б нынче вечером я представил пред ее очи исчезнувшего Димочку. А также убийцу несовершеннолетней Ольги Климовой – в наручниках.

Но шансов на это было не слишком много.

Хотя пока мне, безо всяких сомнений, везло. Но то везенье было скорее везением местного значения. Ничем впечатляющим, вроде окровавленного отпечатка пальца подлинного убийцы, похвастать я не мог.

* * *

Утром, распрощавшись с Таней-клиенткой, я сразу оседлал «восьмерку» и порысил раскрывать дело, за которое мне посулили пятьдесят «зеленых» кусков.

Спустя 18 светофоров, одну пробку и два экстренных торможения я припарковался за пару кварталов от здания ОВД Южного округа на Каширском шоссе, 30.

Опером здесь служил старлей Вася Цыганков, мой однокурсник по юридическому.

С дороги я позвонил ему – все равно с сегодняшнего дня мои счета за мобильник предстояло оплачивать клиентке-миллионерше.

Вася оказался на месте.

– Вася, выдашь мне военную тайну? – спросил я, когда он взял трубку.

– Да с удовольствием! – прохрипел Вася. По его голосу я понял, что вчера у него был тяжелый (что-то около 0,75 кг водки) день.

Василий, слава богу, не видел ничего зазорного в том, чтобы делиться со мной информацией, которая в милиции в принципе проходит под грифом «секретно». Наше сотрудничество взаимовыгодно. Симбиоз – так это, кажется, называется в живой природе. Вася снабжает информацией меня, а я – его. Однажды благодаря нашему неформальному информационному союзу нам удалось раскрыть дело об изнасиловании. Вася тогда получил благодарность и премию в половину оклада. Я, кроме компенсации расходов, – полштуки «гринов». (Муж потерпевшей, заказчик расследования, пожлобился тогда заплатить всю первоначально оговоренную сумму. Очень он расстроился оттого, что преступление все-таки, как мы дока-зали, имело место… Потом его, кажется, застрелили. Но мы с Васей к этому никакого отношения не имели.)

С Васей мы встретились на лавочке в тенистом дворе неподалеку от ОВД.

Из соображений гуманности я купил ему поллитровую бутылку ледяного «Очаковского».

– Взятка должностному лицу? – спросил он. – Очень жидко. Наша милиция так дешево не продается.

– Акт гуманитарной помощи. А гонорар будет потом – если помощь ваша, сэр, окажется действенной. И гонорар, замечу, немаленький.

– Ага, как тогда с изнасилованием.

– Сейчас – все будет.

– Твоими бы устами…

Цыганков ловко, тремя пальцами, сорвал пробку с бутылки и сделал затяжной глоток из горла.

– Ну, что тебя интересует?

– Знаешь дело журналиста Полуянова? – спросил я.

– Знаю. Его Петровка забрала.

Вася поскучнел. Ввиду того, что исчезнувший оказался птицей высокого полета – специальным корреспондентом «Молодежных вестей», дело Полуянова, как я и предполагал, передали в МУР. Это означало: от того, будет оно раскрыто или нет, Южному ОВД в целом и Васе в частности – ни холодно ни жарко.

Вася сделал еще один добрый глоток пива.

– Но я в тот день дежурил, – продолжил он. – На квартире у него был.

Я аж подпрыгнул на месте. Вот так везуха!

– Выкладывай.

Вася поморщился. Однако пиво оказало на него благотворное действие. Черты лица разгладились. Он стал способен к членораздельному длительному монологу, а памятью он славился еще со времен института.

– Жилье расположено на восьмом этаже 17-этажного здания по адресу: Новороссийская улица, дом 15, квартира 95, – заговорил Вася как пописаному. – Квартира однокомнатная. Видимых повреждений входной двери, замков и приоконных запоров нет. Осмотр производился в 11 часов 30 минут, при естественном освещении. Комната прямоугольная, примерно шесть с половиной на четыре метра. Снабжена балконом, который пребывал в открытом состоянии…

– Ладно, рассказывай ты по-человечески!

– Ну что рассказывать?.. – сменил тон Вася и вздохнул. – Мамаша этого Полуянова позвонила около десяти утра по «02». Она живет не с ним – приехала ему суп варить. Открыла своим ключом – сыночек должен был к тому времени уже на работу уйти. Входит она, значит, – сыночка нет, зато на его диване лежит труп убитого… Точнее – женщины… Еще точнее – гражданки Климовой-не-помню-как-дальше, 1982 года рождения, временно не работающей… Без следов одежды и признаков жизни…

Вася вздохнул.

Я понимал природу его цинизма. Даже сыщикам тяжело привыкнуть к виду мертвого человека. Тем более – человека молодого и вчера еще полного сил, надежд и любви. Заглушить неприятное чувство от этого зрелища можно только юмором. Черным, конечно.

– А как вы установили, что девушка – это именно Климова, 82-го года рождения и так далее?

– А она в том же доме живет. То есть – жила… Через полчаса после нас на квартиру ее мать примчалась… Девчонка эта дома не ночевала, а тут слух прошел: милиция, убийство…

Я представил себе рядом у тела девушки двух женщин: мать убитой и мать исчезнувшего журналиста… Двух немолодых рыдающих женщин… Да, зрелище так себе… Васе не позавидуешь…

– У нее, этой Климовой, что, с Полуяновым были интимные отношения?

– Да у нее, похоже, со всем кварталом были интимные отношения.

– А в тот вечер половой акт был?

– А зачем еще она была у него голой в постели?.. В шашки играла?.. Хочешь убедиться – звони экспертам на Петровку.

– Как ее убили?

– Зарезали. Кухонным ножом. Перерезали горло. Нож валялся рядом.

– Когда наступила смерть?

– Между двадцатью двумя и двадцатью четырьмя часами предыдущего дня.

– Какие были версии?

– А какие тут версии? Соседка по этажу сказала: примерно в половине восьмого в дверь к Полуянову звонила девушка – не та, что убили. Другая. Такая фифа, как она выразилась. Полуянов открыл ей. При виде посетительницы он был, как она сказала, обескуражен…

– Ишь ты, какая глазастая соседка…

– Да уж. Побольше бы таких свидетелей… Потом она, соседка, слышала звуки ссоры. И женский голос кричал: «Прости меня, Танечка!..»

– Так-таки все-все она слышала?

– Балконы-то открыты… Жарко…

– Ну, а потом?

– А что потом? Коля Ревенко поехал в редакцию к этому Полуянову. Его, естественно, на работе не оказалось…

– Хотя должен был быть?

– Вроде да. Хотя кто их, журналеров, поймет… Но Полуянов в редакции не появился и не звонил. Зато в редакции Коле сказали, что Полуянов в день убийства хвастался: придет-де к нему сегодня вечером некая Таня Садовникова, миллионерша из Парижа… Стали эту Садовникову искать…

– Ну, а потом?

– А потом что? Дело у нас Петровка забрала.

– А у тебя какие версии?

– Да какие там версии! – Вася досадливо махнул рукой. – Дело, по-моему, дохлое. Хорошо, что мы его сбагрили.

– И ты думаешь, что эта Садовникова могла девчонку убить?

– Не знаю. Похоже, что нет… Хотя кто их, баб, поймет? На ножичке-то, говорят, – отпечатки ее пальчиков… А она что, твоя клиентка?

– А как ты объясняешь исчезновение Димы? – ответил я вопросом на вопрос.

– Не знаю… Испугался. Удрал…

– Может, кто-то в квартире побывал? Посторонний? Уже после ухода Татьяны?

– Не знаю. Может быть. Однако пальцевые от-печатки в квартире – только трех человек: этого Полуянова, жертвы и Садовниковой. Следов взлома нет…

– Может, кража?

– Как мамаша говорит, ничего ценного не пропало. На месте – и золотой перстень, и видак, и телефон с автоответчиком… Хотя… Похоже, что в квартире рылись… И вот еще какая странность…

Василий замолчал и сделал последний глоток «Очаковского». Аккуратно поставил бутылку у ла-вочки.

– Ну? – поторопил я его.

– Полуянов ведь – журналист, да?

– Ну!

– Не «нукай», я тебе не лошадь… А журналисты много ведь пишут, правда? Любят они писать, да? И интервью всякие берут, верно?

– Ну, говори, не томи!

– Так вот, – с торжеством посмотрел на меня Вася. – В квартире у Полуянова мы не нашли ни одной бумажки, исписанной его рукой. Ни одного блокнота. Больше того! В ней не было ни одной компьютерной дискеты. И даже ни одной кассеты к диктофону! Хороший журналист, правда?

### Барвиха. БАРСИНСКИЙ

Боже, какая рань! Неужели нужно просыпаться?

Евгений с отвращением стукнул по громкоголосому будильнику. Он нащупал на тумбочке приготовленную с вечера бутылку «Эвиана». Выпил минералку в один большой глоток. И ловким прыжком выскочил из постели. Пора приниматься за дело.

Через пятнадцать минут его босс встанет. Быстро примет душ и побреется. И через полчаса уже выйдет на веранду. При полном параде. В одном из своих восьмидесяти костюмов – и в одном из тысячи, наверное, галстуков.

Как он выдерживает – вставать каждый день в семь часов? Солнце еще еле светит, на веранде играют холодные тени. Спать бы ему сейчас сладко-сладко, пригревшись под боком у красотки-жены… А часиков в десять лениво продрать глаза, потребовать в постель кофе с круассанами и позавтракать – не вставая и не умываясь. И потом только неспешно начинать новый трудовой день.

С его деньгами босс вполне мог бы себе это позволить.

Равно как и не работать вовсе. Евгений подозревал, что шеф уже обеспечил до конца жизни не только самого себя, но и детей своих, и внуков, и пра-пра и так далее правнуков.

Сам Евгений – будь у него столько бабок – ни за что не выбрал бы такой, как у босса, режим работы.

Как только шефу не противно спросонья лезть в душ, а потом – завтракать при полном параде, уже облачившись в костюм? Завтракать без крепкого кофе (босс предпочитал цветочный чай) и даже в галстуке?

«Так потому он – и босс. А ты – всего только начальник охраны», – в который уже раз охолонил себя Евгений Крохалев.

Евгений с отвращением расправил перед зеркалом отвратительный шелковый галстук мертвенного тона – не любил он эти парадные заморочки. А что делать – положение обязывало каждый день одеваться как на похороны. Вышел на лужайку. Надо проверить, все ли в порядке.

Он обошел кругом четырехэтажный особняк – трава покрылась росой, и ботинки тут же промокли. Все было по-утреннему тихо. Даже фонтан горничные еще не включили. Солнце играло в тридцати двух бронированных окнах, раскинувшихся на четыре этажа.

Евгений заглянул в гараж и завел сначала бронированный 600-й «Мерседес», затем «Мерседес»-джип охраны, а после красный «Рейнджровер» хозяйки и точно такой же «Рейнджровер», только стального цвета, предназначенный ее охране. Машины завелись с пол-оборота. Евгений дал двигателям поработать минут по пять – так приказал босс, он все боялся, нет ли бомбы?

Интересно, кто это осмелится подложить сюда бомбу – если дом охраняют восемь «афганцев» и пять питбулей? И чуть ли не миллионная система сигнализации?

Вседействительно было в порядке.

Евгений взглянул на часы: одиннадцать минут восьмого. Ровно в семь пятнадцать он должен быть на веранде – для традиционной утренней беседы с шефом.

Начальник охраны Бориса Барсинского заторопился в дом – шеф не прощал опозданий.

* * *

Борису Сергеевичу Барсинскому никогда не приходило в голову сначала спокойно позавтракать – и только потом включить свои мобильные телефоны. Он врубал их сразу, едва успевал выйти из душа.

Те из его подчиненных, кто имел доступ к заветному номеру, знали: шеф включает аппарат ровно в семь десять. В это время он выходит из душа и начинает одеваться. И в это время он уже готов к работе. Ко всем приятным и неприятным новостям, которые его работа приносит изо дня в день.

И из ночи в ночь.

Барсинский швырнул на пол махровое безразмерное полотенце и вышел из ванной. Дубовый паркет приятно ласкал свежевымытые ступни.

Жена что-то пробормотала и забралась поглубже под шелковые простыни – она никогда не вставала так рано. Вчера она затащила его в свою спальню. Опять бормотала о любви… А сейчас – готова все на свете проспать.

Кажется, уже проспала. Проспала сына – тот из своей Англии о ней и спрашивал-то не каждый раз. И мужа своего проспала – по крайней мере, Бориса давно уже не возбуждали ее тронутые целлюлитом ножки и замутненный мартини взгляд.

Барсинский быстро оделся и скользнул равнодушным взглядом по просторной, но неуютной спальне. Комод был закидан использованными косметическими салфетками. Открытый флакон духов распространял ядовитый цветочный запах. Ваза с белыми розами из их сада валялась на боку, и цветы грустно опустили головки.

«Я женился на идеальной хозяйке», – саркастически подумал Борис. Он с облегчением вышел из комнаты, включил мобильный и отправился на веранду.

Телефон зазвонил прямо в лифте. Барсинский одобрительно взглянул на высветившийся номер – молодец Липка, рано встает. Интересно, добился ли он своего?

Наверно, добился. Липка даже мертвого расколет.

Но через пять минут разговора у Барсинского от его в общем-то благодушного настроения не осталось и следа.

* * *

«О черт!» – отчаянно подумал Крохалев, едва взглянув на босса.

Барсинский хмурился за своим цветочным чаем и всем своим видом показывал, что сейчас начнется гроза. Жестокая свинцовая гроза – несмотря на яркий солнечный день. И несмотря на сладкую улыбку новой горничной Марьяши.

Шеф не поздоровался и даже не кивнул Крохалеву на стул.

– Нас предали, – без предисловий сказал Барсинский. – Помоги Липке разобраться.

* * *

Юлия Николаевна обычно любила делать из мухи слона и шуметь из-за какой-нибудь мелочи.

Дочка явилась домой под утро и даже не позвонила – скандал и корвалол. Татьяна не поела полезных для здоровья блинчиков с творогом и вместо них наелась колбасы без хлеба – разговоров на весь вечер…

Но в серьезных случаях Танина мама умела взять себя в руки. Когда пахло жареным, Юлия Николаевна действовала грамотно, четко и продуманно.

Вот и сегодня она не причитала и не плакала. Юлия Николаевна быстро вымыла посуду и неслышно устроилась в уголке дивана. В руках она держала альбом с семейными фотографиями.

Таня отвлеклась от своих невеселых размышлений и подсела к маме. Они вместе стали смотреть картинки из прошлой – такой веселой и беззаботной – жизни. Вот пухлощекая пятилетняя Танюша с озорным видом сидит на дереве. Вот Таня – в школе, растопырила лохматые короткие косички. Вот она – на посвящении в студенты, стоит с важным видом на Красной площади…

На глазах у дочки опять выступили слезы.

– Мамми, неужели все было так хорошо?!

– Было хорошо. И будет еще лучше.

– Но как, мамми, как?!

Юлия Николаевна захлопнула альбом и сказала решительно:

– Не опускай руки! Ничего страшного не случилось. Вон… Мересьев без ног летать научился! А ты из-за первой трудности так скисла… Привыкла, чтоб все было легко… И университет тебе, и работа, и машина – все без проблем досталось. И даже наследство!.. А в жизни без проблем не бывает… За счастье надо бороться! – закончила она патетически, в духе Николая Островского и Бориса Полевого.

В ответ на гневную мамину речь Таня сначала вознамерилась обидеться. Нет чтобы поддержать ее в трудную минуту… Она уже открыла рот для сердитого ответа – но промолчала.

Таня решительно вскочила с дивана – действительно, нечего зря рассиживаться.

Первым делом она разорвала на мелкие кусочки газету с заметкой о себе, «миллионерше-убийце», и спустила клочки в унитаз.

Через пять минут она уже сидела в такси. «Мамми права. Будем бороться!»

* * *

«Кому нужна эта пропускная система?» – сердито думала Таня. Она уже успела забыть, что в России в газету – тем более в такую известную, как «Молодежные вести», – без пропуска не проникнешь.

Конечно, она могла придумать кучу предлогов для того, чтобы ей заказали пропуск. Прикинуться начинающей журналисточкой, которая принесла материал. Или наболтать про компрометирующую кассету, которую она готова предложить редакции. Но в этих случаях ей пришлось бы показывать паспорт и называть свою фамилию. А этого делать в нынешних обстоятельствах ей совсем не хотелось…

Таня осмотрелась. На площади перед редакцией стояло не меньше пятидесяти машин. В некоторых читали газеты водители. Ничего интересного.

Ладно, подождем. Таня устроилась под чахлой редакционной березкой.

Не прошло и нескольких минут, как на площадь на полном газу влетели новенькие «Жигули»-»десятка». На крыле сияла гордая надпись: «Молодежные вести». Из машины вышел запакованный в ослепительно белые брюки и такую же безрукавку мужчина. Таня мгновенно его узнала еще по прошлой московской жизни: это же Юрий Бойко! Он ведет в газете рубрику для автомобилистов, а также регулярно выступает по телевизору с советами для «чайников».

Он-то нам и нужен.

Таня решительно преградила Юрию путь:

– Извините, что отвлекаю… У меня – профессиональный вопрос. Скажите, ваша «десятка» – инжекторная? Или у нее карбюратор?

Юрий с интересом осмотрел симпатичную девушку… Через пять минут он уже показывал ей салон «десятки»: «Здесь гораздо комфортнее, чем в «девятках»… Анатомические сиденья… Удобная панель».

А через пятнадцать минут они пили кофе в редакционном буфете.

Стоявший на входе мильтон-охранник даже не спросил знаменитого Юрия, что это за девушка идет рядом с ним.

* * *

Таня пробыла в редакции «Молодежных вестей» почти до одиннадцати вечера. В животе бурчало – для поддержания разговоров ей пришлось выпить не меньше семи чашек кофе и выкурить бесчисленное количество сигарет.

Для бесед с Димиными коллегами Таня решила представляться стажершей из прокуратуры. А что, чем она не начинающий следователь? Студентка последнего курса юрфака?..

Она очень надеялась, что никто не попросит ее предъявить документик.

Как Татьяна и предполагала, лучшим «документиком» оказались ее роскошная внешность, заинтересованный вид и халявные кофе с сигаретами, которыми она щедро оделяла журналистов.

Она пообщалась с коллегами из Диминого отдела, построила глазки юным практикантам с журфака, повосхищалась нарядами секретарш и даже угостила чашкой кофе заместителя ответственного секретаря.

Ей открылось множество маленьких секретов из жизни молодого журналиста Полуянова. Дима обещал жениться девчушке из школы юного журналиста – а та, представьте, школьница – ей еще семнадцати нет! Дима заиграл редакционный фотоаппарат стоимостью в тысячу долларов. Дима писал материал о бомжах – и умудрился заразиться от них педикулезом…

Вся эта информация представляла безусловный интерес. Интерес для праздных сплетников и сплетниц. Но совсем не проливала свет на вопрос о том, что же все-таки произошло в Диминой квартире.

– Не вырисовывается у меня путной картины, – важно сказала Таня небритому Диминому корешу Сашке.

Оба они – и Сашка, и Дима – работали разъездными корреспондентами при секретариате, то есть, как поняла Таня, входили в редакционную элиту. Однако Дима был лет на восемь моложе. И, похоже, удачливей – поэтому Саша, как показалось Тане, завидовал Диме.

– Скрываете вы что-то от следствия, – важно повторила Таня.

Спецкор Саша устало закатил глаза:

– Да нас уже менты так достали! Ходили целый день, лезли с вопросами. Теперь тебя вот прислали – все им мало… – Сашка скрипучим голосом передразнил: – «А с кем Дима спал?.. А где Дима работал?.. А над чем он работал?.. А как шел его творческий процесс?..»

– Ну и как он – процесс то есть – шел? – невинно поинтересовалась Татьяна. – С кем Дима спал – я уже знаю…

– В кровати он писал! – заржал Сашка. – В кровати! «Он работает, как вельможа, – он работает только лежа!»

Таня где-то уже слышала эти строки. Кто-то известный из «стариков» их написал – то ли Слуцкий, то ли Мартынов, то ли Евтушенко. Нет, кажется… Анциферов! Был и такой!

– Наш юный гений, – продолжал Саня, – говорил, что между рукой и бумагой должно возникать притяжение, мистическая связь!

Таня знала, что творческих людей хлебом не корми – дай позлословить о коллеге. На это качество она рассчитывала, планируя свою миссию на место работы Димы Полуянова – а также на то, что журналисты будут всячески выставляться перед незнакомой симпатичной девушкой, пусть даже из прокуратуры.

Расчет оправдался вполне.

– Наш герой запасался кофеем и сигаретами и кропал, лежа на диване, – продолжал Сашка ерничать по поводу отсутствующего соратника. – Этакий Некрасов периода «Последних писем»!.. У него и стол-то вон пустой. Одни бутылки и презервативы!

– И что, он вот так, лежа, писал, а потом все это сразу в газете печатали? – прикидывалась дурочкой Татьяна.

– Конечно, нет – он диктовал личной машинистке!

– А у него даже компьютера не было?

– Не было, не было у него этого бесовского ящика!

– Ни на работе, ни дома?

– Нигде! Только личная машинистка! И даже, ходят слухи, – не одна.

## Глава 7

### То же время. ПАВЕЛ

Зависть и некомпетентность правят миром.

Они неотделимы друг от друга – как шерочка с машерочкой, электрическое поле с полем магнитным и кобура с пистолетом.

Некомпетентность вызывает зависть.

Чем больше человек завидует – тем меньше у него времени на самосовершенствование. А раз так – тем сильнее его некомпетентность. И еще мощнее зависть…

Круг замыкается. И все начинается по новой. И с каждым витком – все сильнее и сильнее…

Об этом я думал, следуя из Медведок по Кольцевой назад в Орехово-Борисово.

Какого дьявола, думал я, следовательша из прокуратуры с такой бультерьерской хваткой вцепилась в версию, что несовершеннолетнюю потаскушку зарезала моя клиентка? Отпечатки пальцев Татьяны на рукоятке ножа? Крик: «Прости меня, Танечка!», который слышала соседка?

Не слишком ли несет мелодрамой? Не переела ли следовательница «мыльных опер»?

Хорошо – подозревать Татьяну можно. Но не до такой же степени, чтобы мерой пресечения избирать заключение под стражу! Сразу в ИВС – ее, интеллигентную девушку из хорошей семьи! Миллионершу! Неужели нельзя было обойтись подпиской о невыезде? Хорошо еще, что у Татьяны такие боевые родители – а то куковать бы ей сейчас в ИВС на нарах вместе с бродяжками и проститутками.

Может, дело в другом? Может, следовательнице – судя по рассказу Тани, толстой климактерической тете, – простоне понравилась моя клиентка? Не понравились ее молодость, красота? Следовательница позавидовала ее независимому, богатому виду? И – в рамках своих возможностей и полномочий – просто отомстила ей?

За свою не-молодость, не-красоту и бесталанность?

А что – очень может быть. Очень даже это по-женски.

К тому же как удобно для следователя заключить мою героиню под стражу! «Подержу-ка я ее под замком – глядишь, сознается балованная богачка, что девушку зарезала!» А как же Дима? Как же его исчезновенье? «А может, она и в этом преступлении сознается!»

Так, мысленно дискутируя со следовательницей, я миновал повороты сперва на Щелковское, потом на Горьковское шоссе и приближался к Рязанскому проспекту. Потом оборвал себя: «Возможно, я не прав. Я ж следователя не знаю. И досконально всех обстоятельств дела не знаю. Пока не знаю… Возможно, незнакомая мне работница с Петровки – перл ума, доброты и профессиональных знаний. Что возводить на нее напраслину!..»

Однако чувствовал я, что объяснять исчезновение Димы следует не бытовыми причинами, а скорее его профессиональными обязанностями. Разве мало у нас убивают и похищают журналистов!..

Хотя, конечно, режут собутыльнику горло после бутылки «беленькой» куда чаще…

Разговор с матерью Полуянова пока работал на «профессиональную» версию.

Мать Полуянова, Евгения Станиславовна, проживала в однокомнатной квартире на проезде Шокальского. Сперва она оказалась не более разговорчивой, чем наглый и жирный ее кот Бакс. Исчезновение сына и труп девушки, обнаруженный в его квартире, так подействовали на нее, что она все время плакала. От зрелища слез, почти непрерывно текущих по нестарому еще лицу, щемило сердце.

Евгения Станиславовна недавно вышла на пенсию, поэтому ничем другим, кроме как мыслями о сыне, занять себя не могла.

Разговорилась она только после того, как я прикрикнул на нее:

– Заварите мне, наконец, чаю!

Только тогда она спохватилась, пригласила меня на кухню и принялась потчевать коврижкой, которую, по ее словам, только что испекла. Коврижка оказалась жесткой, как камень. Пекли ее никак не раньше, чем неделю назад. Я понял, что после исчезновения сына все дни для бедной женщины слились в один.

Оставаться ей одной в пустой квартире в таком состоянии никак было нельзя, и я спросил, есть ли у нее в Москве друзья или родственники. Оказалось: только двоюродная сестра, прочие проживают в Петербурге. Я настоял, чтобы Евгения Станиславовна немедленно позвонила сестре. Женщина и сама, как она призналась мне, хотела это сделать, да ей былостыдно рассказывать родственнице о том, что приключилось с Димой.

Кремни, а не люди – эти наши старики!

Пока сестра добиралась до проезда Шокальского, Евгения Станиславовна разговорилась. Вскоре я узнал о Диме даже то, что, как я подозреваю, он никак не хотел бы делать достоянием гласности. К примеру, как маленький Димочка, посетив первый раз детский сад в четырехлетнем возрасте, тут же стал без умолку распевать песенку, состоящую из одного слова: «Б…дь!»

Помимо воспоминаний розового детства (никакой оперативной нагрузки не несущих), я вынес из разговора с Евгенией Станиславовной и полезную информацию.

А именно.

Никаких особых ценностей, а также денег Дима дома не держал.

– Какие могут у него быть деньги, молодой человек! Дима получает всего пятнадцать тысяч рублей ежемесячно! И это – золотое перо редакции, представьте себе!

Про себя я отметил, что Дима на пятнадцать тысяч рублей вполне мог бы делать накопления и приобретать ценности, когда бы не его рассеянный образ жизни. Но вслух этого, разумеется, говорить не стал.

Вместо этого я осторожно спросил, не поступало ли к ней – либо, быть может, в редакцию – требований о выкупе за Дмитрия.

Евгения Станиславовна решительно ответила: «Нет!»

Кроме того, я выяснил, что новую квартиру на Новороссийской улице Дима получил от редакции полгода назад. До этого они с мамой жили вдвоем в этой однокомнатной квартирке на проезде Шокальского.

– Что, согласитесь, молодой человек, не вполне удобно – ведь Дима уже юноша!

Свои журналистские архивы Дима, оказывается, на новую квартиру не потащил.

– Ими здесь забиты все полати. Надеюсь, эти архивы помогут Диме в работе над романом.

– А что, он пишет роман? – поинтересовался я.

– Вы меня удивляете! – с непоколебимой твердостью заявила Евгения Станиславовна. – Пока нет, но когда-то ведь непременно напишет!

– Много ли у него бывает черновиков, блокнотов? – поинтересовался я.

– Дима работает очень вдумчиво. Он тщательно оттачивает каждое слово.

– Но он свои блокноты не выкидывает?

– Да как же можно!

– Вы видели его архив в новой квартире?

– Ну, я в нем, конечно, не рылась…

– Где он лежал?

– На верхней полке в стенке. И в его столе.

– А когда вы приехали к нему вто утро – архив был на месте?

Евгения Станиславовна на секунду замолчала. Мучительная мысль промелькнула на ее лице. Потом она заплакала.

– Нет… Нет… Кажется, его не было… Павлик! Пашенька! – вдруг вскрикнула она. – Пожалуйста, найдите его! Найдите его блокноты! Как же Димочка будет без своих бумаг! Ведь вы же понимаете, как они важны для него! Пашенька! Умоляю вас – вы хороший мальчик – найдите Димочкины бумаги!

Слава богу, что в этот момент раздался звонок в дверь – не то сердце мое при виде горя матери разорвалось бы от сострадания.

Приехала сестра. Нечеловеческим усилием воли Евгения Станиславовна собралась и, попытавшись изобразить улыбку, пошла ее встречать.

В тот момент, когда женщины расцеловывались, я улизнул из квартиры.

Самое главное у Евгении Станиславовны я выспросил.

И теперь она была уже не одинока…

* * *

К вечеру в редакции «Молодежных вестей» оставались только дежурная бригада, ведущая номер, и любители выпить.

Последних было явно больше, чем первых.

Таня примкнула к той компании, которая, как ей показалось, лучше других была осведомлена о работе Димы.

– Когда у Полуянова вышел последний материал? – осторожно поинтересовалась она в тот момент, когда, как ей показалось, алкоголь развязал самые косноязычные уста.

– Вы посмотрите на нее! – вскричал корреспондент Сашка, друг-недруг Димочки. – Шпионы среди нас! Милиция не дремлет!

– Я не из милиции, а из прокуратуры, – поправила Таня.

– Все равно – ваша преданность работе достойна восхищения. Даже воспевания. Хотите, я вас воспою? Немедленно, сейчас?

Саша встал в позу, будто бы готовый затянуть серенаду.

– Лучше вспомните, когда у Димы вышла последняя статья.

– И что я буду с этого иметь?

– Нежный поцелуй.

– О, Мата Хари! – восхитился Сашка.

Другой собутыльник, до того мрачно угасавший в кресле у окна, вдруг пробудился и прервал его:

– Последний материал Полуянова вышел десять дней назад. Был отмечен на летучке. Триста строк с выносом на первую полосу. Репортаж из Петрозаводска. Самоубийство влюбленной пары. «Они шагнули из окна, взявшись за руки».

Таня подошла к памятливому корреспонденту и поцеловала его в губы.

Остальные журналисты огорченно завыли.

– А куда он ездил потом? – спросила Таня. Она понимала, что ковать железо надо, пока горячо.

– Ездил он во Владик. Ну, во Владивосток, – мрачно изрек Сашка.

– Какая тема?

– Что-то там о машинах, которые моряки привозят из Японии.

– Он уже сдал статью?

– Нет.

– Но писал ее?

– Кажется, да.

– А могли его похитить, чтобы не допустить появления этого материала?

– Нас, деточка, – столь же мрачно проговорил Сашка, – похитить могут за что угодно.

«Вас-то похититьмогут, а Диму – похитили», — подумала Таня, однако ничего не сказала, а нежно, по-матерински утешающе, поцеловала Сашку в лоб.

«Это плохо, что он был во Владивостоке, – подумала Таня. – Город портовый – значит, наверняка бандитский, как Южнороссийск. Портовым бандитам человека похитить – легче, чем… мне машину помыть».

– А Диму не пытались подкупить? Или, может, угрожали? – продолжала выспрашивать Таня, нежно поглаживая кудрявые волосы Сашки.

– Я не знаю, – печально ответил Саня. – И никто не знает.

– Теперь уж, наверное, и не узнаем… – горько проговорил парень, угасавший у окна.

– А ну заткнись! – прикрикнул на него Сашка. – Типун тебе на язык! Димка найдется! Слышишь ты, придурок!..

– Конечно, найдется. Мы найдем его, – почти беспечным тоном проговорила Татьяна.

В этом она, однако, вовсе не была уверена. На душе у нее скребли кошки.

### Тот же день. 23.30. ПАВЕЛ

Клиентка опаздывала на срок, неприличный даже для обещанного ею гонорара.

Я откинулся в любимом кожаном кресле и положил натруженные ноги на стол. Я, правда, не пешком прошел сегодня двести километров, а проехал – но все равно ноги горели. Может, это от вечерней прогулки во дворе Диминого дома.

Из окна веяло ночной московской прохладой. Верхний свет я не зажигал. Довольно и лампы на столе.

Римка оставила после себя банановую кожуру в корзине для бумаг и сильнейший запах духов «Органза».

Наконец в дверь офиса постучали. Я спешно убрал ноги со стола.

Вошла клиентша. Выглядела она совсем не так, как сегодня утром. 12 часов назад она гораздо больше походила на особу, обвиняемую в убийстве и похищении.

Теперь же глазки ее лучились. Роскошная грива белокурых волос струилась по плечам. От нее слегка попахивало коньяком.

– Привет частному сыску! – весело воскликнула она. – Доктора Ватсона вызывали?

– Вызывал – на срок, который истек полчаса назад.

– О, извините! Но у меня железное алиби. То есть уважительная причина. Я занималась расследованием нашего дела.

– Я уже уволен?

– Ну что вы! Ну, не сердитесь же! Я опоздала – виновата. Зато я не только выслушаю ваш отчет, но и сама могу кое-что доложить.

– Толпа обратилась в слух. Выкладывайте!

Результаты изысканий Татьяны, которые она исхитрилась провести в редакции «Молодежных вестей», в принципе укладывались в мою картину происшествия. Она сэкономила для меня полдня. Завтра я все равно собирался побывать в редакции и уже прикидывал, под какой «легендой прикрытия» я туда проникну.

Таня меня опередила. И со своей задачей справилась весьма грамотно. Жаль только, что не побеседовала с «любимой машинисткой (-ами)» похищенного. Может, Дима уже успел надиктовать ей (им) что-то крамольное?

Но, видно, Татьяна была из тех, кто легче находит общий язык с особами не своего пола – но противоположного.

Все равно ее инициатива была достойна всяческих похвал.

– Вы молодец, – искренне сказал я, когда она закончила свой рассказ.

– Элементарно, Ватсон! – воскликнула она, явно польщенная, и добавила немного неуверенным тоном: – Еще, Павел, пока я болталась по редакции, мне пришла в голову одна идея… И я ее тут же осуществила. Благо наличные с собой были.

* * *

Чаепитие в отделе рекламы «Молодежных вестей» было в самом разгаре. Сотрудницы с нетерпением ждали появления Вари – она отправилась в туалет примерять новые шортики. Начальница отдела, правда, проворчала: «Не дело это – на работе примерочную устраивать». Но молодые менеджеры в один голос запричитали:

– Ну, Наталь Пална!

Наталья Павловна на самом деле ворчала не сердито – заняться все равно было решительно нечем. На завтрашний номер они поставили только два рекламных модуля – всего-то по одной восьмой полосы, да еще шесть строчных объявлений. Начальница уже предчувствовала очередной нагоняй от главного редактора за «позорно маленькие объемы рекламы» – но только что они могли поделать? И так уже разослали во все рекламные агентства факсы с предложениями летних скидок и обзвонили чуть ли не все фирмы из справочника «Вся Москва»… Но рекламы в газете – даже в такой популярной, как «Молодежные вести», – все равно было мало. Лето, отпуска, деловое затишье… Да к тому же – политическая ситуация нестабильная, скоро выборы, после которых вообще неизвестно что будет… Даже супервыгодные скидки заказчиков не прельщали.

…Входная дверь шевельнулась.

– Давай, Варька, смелей! – подбодрил кто-то. – Представь, что ты на пляже!

Дверь слегка приоткрылась, и в комнату заглянула девушка, по виду – студентка-практикантка с журфака. Сотрудницы, которые не могли дождаться явления Варвары в шортах, торопливо объясняли: «Это рекламный отдел, редакция дальше».

# Примечания

1

Не сдавайся! (англ.)