# Крылья черепахи

Александр Николаевич Громов

Являемся ли мы, люди, хозяевами планеты Земля? Нет ли у нее других хозяев – могущественных, мудрых, неторопливых? Которые, посмотрев однажды на то, как люди обращаются с их имуществом, могут сказать нам: «Вы не нужны, подите вон!»

Интересно, куда мы уйдем? У черепахи нет крыльев. Пока еще нет. Но гонят уже сейчас. Как быть, если гонимые даже не понимают, что происходит, и воспринимают гнев хозяев как стихийное бедствие? Кто из людей имеет шанс уцелеть в глобальном катаклизме?

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ЛУННОМ СИЯНИИ СНЕГ СЕРЕБРИТСЯ… События, рассказанные Виталием Мухиным

### Глава 1

Дом.

Самый обыкновенный дом, не большой и не маленький, еще не дряхлый, но уже далеко не новый. Сосновый брус, из которого сложены стены, давно почернел бы от времени, не будь он выкрашен снаружи веселенькой кремовой краской. В июле, когда на небе ни облачка и солнце нещадно палит, сквозь неприметные трещины в слоях краски то здесь, то там начинают проступать янтарные капли смолы, будто дом говорит хозяевам: «Смотрите! Я честно служу, я держусь молодцом, я еще совсем не стар, я почти молод…». И хозяева улыбаются, зная: это правда, так оно и есть.

Дом думает, что он один. Он никогда не видел себе подобных. Он стоит в большой, плоской, как стол, долине, со всех сторон окруженной грядами холмов. Других жилых строений поблизости нет. По узкой прямой полосе асфальта, проложенной через долину прямо перед домом, изредка проносятся металлические эрзацы домов, снабженные колесами. И, хотя они гораздо меньше дома, хотя от них неистребимо несет бензиновой вонью, дом снисходителен к ним, как к непутевым младшим братьям.

Дом у дороги.

Лохматая собака прячется от жары в тени сарая, где стучит дизель-генератор, и, вывалив на сторону длинный язык, часами ждет очередную машину только для того, чтобы поднять уроненную на лапы голову, проводить взглядом промчавшееся мимо четырехколесное чудище и, может быть, поворчать ему вслед. Такое развлечение случается не каждый час. Еще реже какой-нибудь водитель остановит автомобиль около дома и зайдет промочить горло холодным лимонадом или слабоалкогольным пивом, купить сигарет, а то и просто спросить, не ошибся ли он случайно дорогой и действительно ли Дурные земли начинаются уже вон за теми холмами. Тогда навстречу гостю выходит хозяин, если в данную минуту он не работает в поле, и радушно предлагает недолгий, но приятный отдых и небогатый выбор полезных в дороге товаров. Цены у него вполне умеренные.

Случайный проезжий может получить и ночлег, но только в том случае, если он чем-либо симпатичен хозяевам. Деньги никому не мешают, но превыше всего хозяева ценят свободу. Поэтому две комнаты, предназначенные для гостей, как правило, пустуют.

Хозяева – муж и жена. Ему около сорока, он здоров, крепок, с сильными натруженными руками и упрямым загорелым лицом, но в его глазах иногда проглядывает что-то безмятежно-детское. Он был почти вдвое моложе, когда пришел в эту долину и сам построил свой дом. Она – чуть моложе его, миловидная, с добрым сердцем и спокойным характером. Еще у них есть дети: сын семнадцати лет и шестилетняя дочь. Семья имеет трактор с набором приспособлений для различных полевых работ, маленький комбайн и редко используемый автомобиль в гараже. Скота они не держат, но у них есть две верховых лошади, для которых построена специальная конюшня, утепленная брикетами соломы, потому что зимы в долине бывают настолько холодными, что выпавший снег иногда не сходит по три дня. Животные ухожены, постройки крепкие, а работы в поле всегда производятся тогда, когда нужно.

На стене в гостиной висит магазинная гладкостволка на пять патронов. Сейчас она, естественно, не заряжена. Осенью и весной над долиной пролетают гуси, и тогда мужчина, взяв собаку, уходит пострелять. Ему не очень нравится убивать птиц, и он не огорчается промахам.

Мужчина и женщина почти никогда не выезжают за пределы своей долины, да и зачем? Они счастливы и тут – можно даже сказать, что они счастливы именно потому, что отгородились от окружающего шумного мира цепочкой холмов. С детьми – сложнее. Сын добросовестно помогает отцу, но хочет уехать в город учиться на врача или адвоката, и родители знают, что скоро так и произойдет. То, что для старших свобода, для младших – клетка. Юноша вполне самостоятелен и согласен принять деньги для оплаты первого семестра лишь в долг – он собирается учиться и подрабатывать. Для родителей дело, конечно, не в деньгах: они подозревают, что птенец, покинувший гнездо, никогда уже не вернется в него. Им немного горько, но до отъезда сына еще почти целый год, а за это время многое может произойти.

Дочь пока еще не ходит в школу (вернее, ее пока туда не возят – до школы в ближайшем городишке полчаса езды), но уже умеет читать и писать. И еще она очень любит кататься на настоящей лошади и играть с котенком. Полосатый котенок сам прибежал откуда-то, наверное, из Дурных земель, голодный и жалкий. Поначалу он очень боялся лохматого пса, но теперь подрос и уже не боится. Он с удовольствием играет с девочкой, но еще больше любит охотиться на мышей, что шуршат на сеновале, и верит, что когда-нибудь поймает хотя бы одну.

Вот такой дом стоит у дороги, такие люди живут в нем. Их жизнь спокойна, размеренна и в общем безмятежна, хотя в ней иногда случаются и радости, и огорчения. Но огорчения со временем забываются.

Жена – романтик в душе. Она ничуть не чурается работы по дому и вместе с тем готова любоваться и первым снегом, и первым весенним ростком, проклюнувшимся из почвы, и первым шмелем, с гудением севшим на первый цветок. Иногда солнце, садясь за холмы, устраивает настоящее цветовое шоу, и тогда она зовет мужа полюбоваться вместе с ней. Вот и сегодня она говорит:

– Посмотри, как красиво. Красиво и страшно…

– Да, – отвечает муж, обнимая ее за плечи. Ему совсем не страшно.

– Какое зарево. Как будто Дурные земли горят…

– Да, – отвечает муж. – Это к перемене погоды. Завтра-послезавтра пойдет дождь.

– Кровавый дождь? Ты посмотри, небо, как кровь. Знаешь, по-моему оно разгорается…

– Оно не может разгораться. Солнце село. Тебе показалось.

– Нет, разгорается. Мне страшно…

Муж молчит, но крепче обнимает жену. Успокойся, родная, ничего страшного нет. Это только цвет, только небесные краски, необычные, очень красивые, немного грозные и совершенно безвредные. Успокойся, разве что-нибудь плохое может случиться с нами, с тобой и мной?..

И женщина успокаивается.

* * *

Я уже всерьез задремал, сдвинув набок шапку и создав таким образом амортизирующий буфер между головой и дребезжащим оконным стеклом, и даже успел просмотреть обрывок сна о доме в солнечной долине, когда водитель дал по тормозам. Автобус развернуло и повело юзом. Позади кто-то охнул на вдохе и загремела выпавшая в проход детская раскладушка. Меня приподняло и уронило животом на спинку переднего сиденья. Съеденный на станции пирожок запросился наружу, но не был выпущен.

Несколько секунд мы ползли вниз по шоссе, по укатанному снегу, по грязному ледку замерзших к ночи луж, встав к оси шоссе ортогонально, или, как говорят моряки, лагом. Заняв все пространство от кювета до кювета – благо, машин на дороге не было никаких, ни попутных, ни встречных. Затем шофер ухитрился выправить свой самобеглый костотрясный агрегат и заставить его остановиться. Автобус не доскользил туда, куда ему хотелось, но осветить – осветил.

Первая ассоциация – впереди в кромешной тьме заливали каток. Такая же вода, такой же клубящийся пар над нею. В следующую секунду я подумал, что мы чуть было не заехали в незамерзающий пруд, согретый промышленными сбросами, но и это предположение не выдержало самой поверхностной критики.

Шоссе уходило прямо в воду. Мелкая рябь у кромки подъедала уезженный снежок.

Водитель матюкнулся и полез из кабины. Окутанный туманом, подошел к самой воде, поскользнулся, замахал руками и избежал купания. Вернувшись назад, взгромоздился на свое сиденье – сыч сычом. Злобно хлопнул дверцей.

– Блин, оттуда ехал – не было этого…

– Совсем сухо было? – спросил я, не поверив.

– Лужа была. Большая, но лужа, а не эта хрень…

– Наверное, трубу какую-нибудь прорвало, – высказала предположение сухонькая бабуля, подобравшая свою раскладушку и крепко в нее вцепившаяся.

– Может, и трубу, – хмуро согласился шофер. – Ну вот что: я туда не поеду. Кранты. Как хотите.

– А может, проскочим? – бодро предложил я. – Ложбина вроде неглубокая.

– «Вроде»! – передразнил водитель. – Кому лучше знать, мне или тебе? Тут по уши. Зальет карбюратор – что тогда? Ждать, покуда вытащат? До утра? Это тебе не проспект.

В его словах был резон. В России, как известно, одна беда – дороги строят дураки. Я повертел головой туда-сюда. Чернота, и нигде ни одной фары. Потом сквозь лобовое стекло посмотрел на неуместный водоем, нагло преградивший нам путь. Или мне показалось, или кромка темной воды и впрямь мало-помалу приближалась к нам.

– Что делать-то будем?

– А что делать? Возвращаться в Радогду, и всех делов. Может, завтра доедете. Или на шоссе выходите, а там ловите частника.

– Значит, объехать это можно? – с деланой небрежностью вопросил я.

– Через Юрловку.

– Так в чем дело? Поехали.

– Сорок километров, и дорога дрянь. Двести рублей, – проявил водитель деловой подход. – Хотите – скидывайтесь, хотите – нет.

– Ох… – поморщилась бабуля. – А подешевле?

– Двести, – отрезал безжалостный шоферюга.

Четверых пассажиров (не считая меня и одного ребенка неплатежеспособного возраста) вполне хватило бы, чтобы устроить громкую бесполезную склоку на тему «раз рейсовый, значит, обязан», и весь народный гнев разбился бы без толку о кровососа-водилу и форс-мажор местного значения. Не люблю склок.

Со вздохом я полез в бумажник.

* * *

– Так вам непременно в «Островок»? – недоверчиво спросила меня дежурная за застекленным барьером. Музицирующая радиоточка за ее спиной доверительно-хрипло сообщала, что ей нравится быть гитарной струною. Врешь, не выйдет.

– Непременно, – подтвердил я, протягивая в окошечко заполненную анкету, путевку и синюю книжицу Гильдии Беллетристов. В позапрошлом году Гильдия выбила в «Островке» одно постоянное место для своих членов, и меня специально предупредили, чтобы я ни под каким видом не соглашался ни на что другое. Референции об «Островке» были самые благоприятные.

Спрятав рот за ладошкой, дежурная дама зевнула затяжным зевком с легким прискуливанием.

– Пораньше приехать не могли?

Вопрос меня взбеленил. По своей, что ли, воле припозднился? Да и не так поздно еще было, часов одиннадцать.

– Пораньше не мог, – сказал я как можно суше.

– Ну, давайте ваши бумаги, – смилостивилась дежурная и раскрыла синюю корочку. – Хм, Мухин… Не слыхала. Вы известный?

– Маститый, – буркнул я.

Вокальный надрыв насчет гитарной струны смолк, и после малой паузы из радиоточки начал извергаться Киркоров. К этому моменту я был готов вызвонить Мишку Зимогорова по мобильнику и прямо сказать ему, что я думаю о нем и о разрекламированном им «классном местечке» среди такой-то и сякой-то природы. Всякое терпение имеет предел.

Зря я рассчитывал попасть в санаторий засветло. Поезд опоздал. Не имею представления, какие препятствия встретились ему на пути – снежные ли заносы, экстренные ли составы с левым мазутом, пущенные по встречной колее, озлобленные ли неплатежами местные работяги, устроившие посиделки на рельсах, – но только последние километров двадцать до Радогды он тащился, как издыхающий червяк. Дернется, протянет немного и снова встанет. Отдохнет перед очередным поползновением, содрогнется – и опять…

К мелким превратностям жизни можно и должно относиться философски – но только в том случае, если после одной бутылки «Гжелки» на двоих с соседом по купе ты не влил в себя пару пива. Разумеется, проводница успела закрыть оба туалета еще до предсмертных конвульсий поезда и имела вид торжествующей добродетели. Жизнь, мол, не должна казаться пассажиру медом, и вообще здесь пригородная санитарная зона – да мало ли, что лес кругом! Все равно зона. Спорить и канючить, теряя лицо, я не стал – пока терпелось.

А когда железная дорога решила, что уже вволю натешилась над пассажиром, поезд вдруг заскрипел, взвыл и в густеющих лесных сумерках, сбивая воздушной волной снег с еловых лап, рванулся вперед с такой прытью, будто увозил золотой запас от колчаковской конницы. Через десять минут я уже выпрыгивал на низкую платформу, зорко высматривая: «где тут у них». «Тут у них» оказалось неподалеку, и это обстоятельство на время примирило меня с действительностью.

Ненужные, несущественные личные подробности, скажете вы – и ошибетесь. Мне лучше знать, что существенно, а что нет. Вот когда я, как мы договорились, передам слово другому – тогда он, другой, и будет решать, о чем поведать миру, а о чем и умолчать. Его право. Иное дело, что многое при всем желании не удастся скрыть или исказить – дополнят и подправят. Причем с большим удовольствием.

Что до меня, то в опоздании поезда я подозреваю некий предварительный симптом, а справедливо ли – не мне судить. Просто подозрение, не больше.

От Мишки Зимогорова, лечившего в прошлом году в «Бодрости» свою экзему и действительно вернувшегося менее шелушащимся, чем обычно, я знал, что от Радогды до санатория час езды рейсовым автобусом. Судя по криво висевшему расписанию, я имел все шансы успеть на предпоследний рейс, не опоздай поезд. Теперь приходилось ждать последнего – пятьдесят минут. Как ни удивительно, ни одного частника поблизости не наблюдалось, а впрочем, чего еще ждать от такой дыры, как Радогда? Тут и поезд-то стоит одну минуту – надо думать, исключительно из уважения к почтенному возрасту городка да к его знаменитым народным промыслам, среди которых, как выяснилось, напрочь отсутствовал частный извоз.

Небо было черное. Провинциальные немигающие звезды устрашающей величины не смотрели оттуда – таращились. Во все зенки. Что мороз крепчал – это уж как водится. Март мартом, а ночью прихватит – не обрадуешься.

Дважды я бегал в станционный буфет отогреваться, выпил стакан кофе и съел пирожок, однако все равно закоченел. Хмель вытянуло морозом начисто. Много ли надо озябшему для счастья? Только лишь увидеть, как, ломая хрусткий ледок примороженных луж, на крохотной привокзальной площади разворачивается давно не мытый «ПАЗик», украшенный надписью «Радогда – сан. Бодрость», и, достигнув остановки, визгливо распахивает дверь. Одну. Но разве мне надо больше?

Водила-кровосос, конечно, врал. Дорога через Юрловку оказалась вполне сносной. Во всяком случае, мой пирожок остался при мне.

* * *

По освещенной фонарями дорожке, сначала полого, а потом все круче спускающейся к речке Радожке, по дорожке, кое-где посыпанной песочком, к счастью, без соли, а кое-где скользкой, мимо вышки над скважиной для добычи местной минеральной воды, мимо двухэтажных белокирпичных корпусов санатория (так когда-то строили корпуса пионерлагерей, стандартный проект), мимо двухэтажной же столовой с пристроенным кинозалом (наверное, занятым под хозяйственные нужды – кто сейчас ходит в кино!) я дошел до горбатого мостика. Река была еще подо льдом, протока между правым берегом и островком, разумеется, тоже. А мост был знаменитый: деревянный, с резными загогулинами на перилах и без всяких там ледорезов перед сваями. Говорили, что толстенные дубовые стволы были вбиты в дно метров на десять, если не больше, отчего мост выдержал уже три десятка ледоходов и выдержит еще два раза по столько. За мостом светились окна «Островка» – тоже деревянного и тоже с архитектурными выкрутасами привилегированного корпуса санатория.

Когда-то вокруг расстилались охотничьи угодья, хвойный бор был гуще, и где-нибудь поблизости, может быть, на месте столовой или буровой вышки, егеря выгоняли под выстрел кабанов и лосей. С началом перестройки местное областное начальство струхнуло и отдало одну из своих охотничьих баз под санаторий, о чем, вероятно, пожалело впоследствии. Видимо, построить корпуса да провертеть в земле скважину успели до разгула рынка, и санаторий начал действовать. Нервная система, эндокринная и гастроэнтеро… тьфу, забыл, как это называется… милости просим!

Холл в привилегированном корпусе был интересный: в два этажа, опоясанный балконом с балюстрадой. Никакого столика дежурной по корпусу, равно как и самой дежурной, я в холле не углядел. Углядел я там телевизор (работающий) и громаднейший камин с кованой узорчатой решеткой – бездействующий, ибо всяким-разным фендрикам простого звания, сменившим чиновных гостей с их обслугой, нельзя доверять дрова и спички, это вам всякий администратор скажет. Грейтесь у батареи и радуйтесь жизни.

Помимо телевизора и камина в холле имелись: большой красный ковер на полу, сильно потертый и запачканный возле входной двери, черный кожаный диван, несколько кресел, журнальный столик и три человека. Наверное, нехорошо прежде людей обращать внимание на обстановку помещения, но тут уж я ничего не могу с собой поделать – это у меня профессиональное. В детективе – особенно если он не современная чернуха о разборках среди «братвы», а именно детектив, – самое главное внимание к мелочам. Видавший многие виды телевизор породы «Горизонт» показывал старый фильм «Ураган» – на экране кошмарные волны смывали живописный островок и вторгшийся на бывшую сушу эсминец бодал форштевнем каменную церковь.

– Здравствуйте, – сказал я, поправляя ремень сумки, натерший плечо, и нашаривая в кармане ключ с биркой. – Не подскажете ли, где тут десятый номер?

– Комната, – неожиданно теплым и звучным голосом поправил меня мужчина, откинувшийся в кресле, и чуть всхохотнул. – Тут у нас не номера, а комнаты. Или даже покои. Держим марку, обстановка обязывает. – Он обвел критическим взглядом потолок, оббитое деревянное панно на стене, узкие, очень пыльные окна в виде бойниц, продавленную казенную мебель и поправился: – То есть остатки обстановки. Но все равно надо соответствовать хотя бы остаткам…

– На второй этаж и направо, – перебил его бегемотоподобный вьюнош необычайной толщины, не помещавшийся в кресле и потому занявший половину дивана. Голос у него был странный: клокочущий, как бы пробулькивающий басок явно покровительственного оттенка. Третий зритель, а точнее, зрительница – немолодая тетка, тоже толстая, но все же разместившаяся в кресле, – ограничилась тем, что сурово поджала губы. Лоснящаяся собака у ее ног (французский бульдог, если я что-нибудь понимаю в собачьих породах) подняла на меня морду и задышала. Привет, псина.

По деревянной скрипучей лестнице (одной из двух, и обе винтовые) я поднялся на второй этаж, отпер десятый ном… ну хорошо, десятую комнату, поставил сумку, осмотрелся и остался доволен. В первом приближении Мишка не соврал: в «нормальном» санаторном корпусе в этакую кубатуру впихнули бы двоих, если не троих постояльцев. Мебель – не та, конечно, что стояла здесь при чиновных рылах, но все же добротная. Ковры на стенах – видимо, еще те, порченые молью, потому и избежавшие расхищения. Просторный санузел с душем – в номере. Чего еще желать?

Я вышел в коридор и, опершись на балюстраду, оглядел холл сверху. Телевизор показывал то немногое, что осталось от злополучного островка, а вне телевизионного ящика народу прибавилось. Сухонькая, очень подвижная пожилая женщина, та самая, что высказала предположение насчет прорвавшейся трубы, когда автобус едва не въехал в невесть откуда взявшийся пруд, влекла куда-то чемодан, раскладушку и нахохлившегося мальчишку лет десяти. Поня-а-атно… Юркая старушка выбила в собесе бесплатную путевку в санаторий для поправки ревматизма, а детки тут же подсунули ей внука, дабы бабуля не заскучала в отрыве от родных....

Тут я почувствовал, что мой дедуктивный метод дал сбой. Если через собес, то почему в фешенебельный «Островок»? А, не все ли равно, какое мое дело! Лиц вновь прибывших я сверху не разглядел и заниматься физиономическим анализом не стал.

Вместо этого я вернулся в свой но… тьфу, в свои покои и стал смотреть в окно, выходящее, если я правильно сориентировался, на реку, противоположный берег и прочий ландшафт, все равно невидимый в черноте. Река, похоже, там все-таки была – ущербный огрызок луны вовсю старался заставить заискриться снежную крупу на льду, что ему отчасти и удавалось. Обстановка располагала предаться грезам о тишине и душевном равновесии, в особенности о благодатном душевном равновесии, хотя тишина – вещь, для работы обязательная. Вопреки тому, что было написано в моих бумагах (легкий невроз, общее переутомление), я приехал не отдыхать.

Совершенно не понимаю тех, кто может работать над текстом при шуме, того же Мишку, к примеру. Сам он на «Островке», по собственному признанию, не просыхал все двадцать четыре дня, зато в поезде, прямом и обратном (на круг чуть больше суток), нашлепал повестуху, которая пошла на «ура» в «Современном детективе», а теперь, переработанная в роман, вот-вот выйдет отдельной книгой в серии «Абсолютное убийство». Говорит, будто стук колес что-то там ему навевает – если не врет, конечно. Я так не могу. Мне подавай тишину, письменный стол и розетку, куда можно воткнуть шнур ноутбука. Впрочем, вместо письменного стола вполне сойдет и диван.

Положим, сегодня я работать не собирался, а намеревался осмотреться, согреться да и залечь баиньки, зато завтра прямо с утра…

Спустя минуту я без всякого удивления осознал, что думаю уже о сюжете нового романа, начатого с середины, и о его герое Гордее Михееве, человеке, гасившем звезды. Взглядом. Такая вот у него необычная способность, от которой ему самому тошно. А человек он импульсивный, самоконтроля никакого, к порядку в мыслях не привычен, взглянет на звездное небо не в добром духе – и считайте потери, господа астрономы. Полярную уже погасил. Да что Полярная! Обыкновенный белый гигант, явно не колыбель никакой цивилизации, если я правильно понял детскую астрономическую энциклопедию. Светило чисто эстетического назначения, уже давно практически не используемое в навигации, словом, не велика потеря. Зато как взглянет мой Гордей Михеев в очередной раз на небо, не понравится ему чем-либо некая тусклая звездочка – и привет. Он-то еще понять не успел, что натворило его подсознание, а звезда – пшик – и погасла. Безвозвратно. Зажечь ее вновь Гордею не под силу. А звездочка-то была желтым карликом, вроде Солнца, и вполне могла согревать обитаемые планеты…

И Гордей это понимает. Вспыльчивый, но совестливый. Нравственные муки. И не с кем поделиться отчаянием, разве что с любимой женщиной… Тут тоже пока непонятно, какой она должна быть: преданной герою и в нужную минуту бесстрашной а-ля стандартная героиня американских боевиков – или наоборот, приближенной к «правде жизни», то есть заурядной неумной пустышкой, поначалу высмеивающей Гордея, а потом бегущая от него, как брезгливый ангел от запаха серы, и в конце концов предающая его с потрохами. Вопрос. Пора садиться и гнать текст, а я еще не знаю, что у меня получится, боевик или драма. А тут еще, во-первых, на Землю прибывает маэстро Тутт Итам, замаскированный под человека засланец чужой цивилизации разумных ракошампиньонов, озабоченный энтропийной деятельностью Гордея и настроенный очень решительно, вплоть до испепеления Земли, если понадобится, а во-вторых, Гордей попадает в разработку к нашим родимым спецслужбам, причем сразу к нескольким… и действие начинает напоминать любезный мне детектив, пусть и фантастический…

Мешанина, вяло подумал я. Ирландское рагу с крысой. И тут в дверь постучали.

– Простите, к вам можно?

– Можно, – сказал я, едва ли не обрадовавшись помехе. Еще немного – и я включил бы ноутбук, скорее всего, напрасно. Не было у меня ощущения, что текст сегодня «пойдет». Нет, хватит мыслей о работе. Сегодня – отдых.

– Великодушно извините за вторжение, – расшаркался тот самый мужчина из холла. – Думал, устроитесь – спуститесь вниз, ждал вас, ждал… Я вам не помешаю?

– Нет, отчего же, – дипломатично-настороженно ответил я.

* * *

Посуда для коньяка была, конечно, неподходящая – чайные стаканы, ладно еще, тонкостенные, не граненые. Коньяк – далеко не «Наполеон», но керосином не вонял, и на том спасибо. Феликс Ильич Бахвалов наливал на самое донышко, уверяя при этом, что грубые дефекты любого напитка в микродозах не проявляются, зато скрытые достоинства так и норовят обратить на себя благосклонное внимание гурмана. Я не возражал. Он рассказал, как однажды в целях эксперимента растянул на десять дней бутылку портвейна «Кавказ» и получил истинное удовольствие. Я усомнился, и он порекомендовал мне попробовать. Продолжая пить гомеопатическими дозами, мы понизили уровень коньяка в бутылке на две трети, высосали несколько долек лимона, съели полшоколадки и остались на «вы», но он был уже просто Феликсом, а я просто Виталием. Дружелюбие без амикошонства – это я всячески приветствую и одобряю.

А внешность у него была замечательная. Нет, если анфас, то ничего особенного, нормальный русский мужик, но вот если повернуть его в профиль – чисто оживший истукан с острова Пасхи, разве что уши не оттянуты до плеч. Я чуть было не брякнул это вслух, но вовремя поймал себя за язык и подумал, что пьянею. Э нет, это мы пресечем, то есть не пьянство, конечно, пресечем, а хамство. Во избежание.

Перешли на личности – в смысле, кто чем занимается. Феликс заявил, что с первой фразы определил во мне москвича – по акценту. Я насторожился было, но быстро успокоился – в Феликсе не было ни капли провинциального чванства, успешно произрастающему почти повсеместно в противовес реальному или мнимому чванству столичному. Потом я рассказывал ему литературные анекдоты, а он мне медицинские. По-моему, медицинские были смешнее и как-то рельефнее, зримее, что ли. Я запомнил парочку и позднее записал, чтобы не забыть. Пригодятся в работе.

Нет, я не Плюшкин и не сорока-воровка, но позволить хорошей байке или просто талантливой словесной конструкции пропасть без дела выше моих сил. И можете сколько угодно называть меня плагиатором, мне от этого ни жарко, ни холодно. Вот так вот.

Потом мы забыли о гомеопатических дозах, и коньяк быстро кончился. Феликс похвалил висящие на стене оленьи рога и сказал, что у него в комнате к стене привешена кабанья морда. Я полез в баул и добыл бутылку «Смирновской» и баночку маринованных моховиков. Все-таки я был хозяином, и на мне лежала обязанность кормить и поить гостя. Водку Феликс одобрил, сказавши, что его гастриту она не повредит и в этом ее громадное преимущество перед коньяком, но предложил обождать и выйти пока в холл перекурить. Я ответил, что можно курить прямо в но… пардон, в покоях, если открыть форточку. И это решение мы скрепили торжественным пожатием рук, слегка посетовав на бездушие санаторной медицины, не предусмотревшей пепельниц в комнатах. Ведь если человеку, приехавшему лечить нервное расстройство, запретить курить, он же озвереет. Для курильщика курение не роскошь, а способ существования белковых тел, верно я говорю?

Феликс, затянувшись, заметил, что говорю я верно, но не все так думают. Вот, например, Милена Федуловна так не думает… да-да, это та самая дама с собачкой… то есть это племенной производитель Кай Юлий Цезарь, по национальности – бульдог… Если уж она торчит в холле, а по вечерам она всегда там торчит, то непременно выскажет педагогическую нотацию. Что?.. А она и есть учительница. Заслуженная. Русский язык и литература. Еще и завуч, кажется. Больные почки. А тот парень с эндокринными проблемами – Леня. Пофигист и вообще странный. Он ее пару раз до белого каления довел, по-моему, из чистого интереса, теперь она его опасается…

Потом мы ненадолго замолчали. За стеной, как видно, разворачивался скандал местного значения. Приличная звукоизоляция съедала слова, мне удалось разобрать только трагически-визгливое женское «ты меня в могилу вгонишь». Кто вгонит, кого – непонятно. Но кричала явно не Милена Федуловна.

– Этот Леня – он что, с мамашей приехал? – кисло поинтересовался я. Если такие концерты будут здесь ежедневно – поработаю я, пожалуй!

– Нет, он один… – Феликс замотал головой и прислушался. – А, это в девятом, по соседству. Он двухместный. Инночке опять жить мешают.

– Кто мешает? – спросил я.

– Мать, естественно. Надежда Николаевна, милейшая дама с язвой желудка. Впрочем, и неудивительно… У вас, Виталий, дети есть?

– Нет. А у вас?

– Думаю, нет. Я холостяк. А вы?

– А я разведенный.

Мы чокнулись и выпили за холостяков и разведенных. Потом Феликс долго и витиевато извинялся, что забыл мою фамилию, и просил повторить. «Мухин», – ответствовал я. – «Давно детективы пишете?» – «Двенадцать книг уже». – «Ого! Странно, не помню вашей фамилии». – «Никто не помнит». – «У нас в больнице есть санитар, так он, как выпадет свободная минута, так и читает. И все детективы. Я у него иногда беру почитать, но вашей фамилии, вы извините…» – «Не извиняйтесь, я издаюсь под псевдонимом». – «А-а… А каким?» – «Колорадский». – «А почему?» – «Да так, тоже, знаете ли, насекомое… Но звучит лучше. Что это за фамилия для литератора – Мухин? Смех один. «Ваша фамилия Мухин, вы пролетаете…» Это цитата. Редактор один сказал, давным-давно». – «Понимаю… Да, Колорадского видел, точно помню. На лотках. Вот только не читал, вы уж извините». – «Не извиняйтесь. Я же не извиняюсь, что не лечил у вас ногу». – «Не отчаивайтесь, у вас еще все впереди». – «Вот тогда и заставлю вас прочесть».

На том мы и порешили. В смысле – порешили вторую бутылку, а заодно поговорили о том, у кого какие бывают фамилии, имена, псевдонимы, прозвища и кликухи. Вспомнили, естественно, Даздраперму. Я рассказал о человеке по имени Кратер, что означает Красный Террор. Феликс напомнил, что он Ильич, и признался, что получил от родителей имя в честь Дзержинского. «А отчество – в честь Ленина?» – брякнул я, и только когда Феликс заржал, понял, что сострил. Плохо дело. В разговоре я предпочитаю тонкий юмор, такой, чтобы собеседник через раз немного недопонимал и проникался уважением к глубине моего интеллекта. Настораживает, когда наоборот: вокруг покатываются, а ты сам еще не понял, что сказал. Впрочем, до роли Арлекина мне еще далеко, и на том расслабимся…

Странно, почему среди моих многочисленных друзей, приятелей и просто знакомых до сих пор не было ни одного ортопеда? И я подумал: как хорошо, что теперь он появился. Еще я подумал, что у моего Гордея Михеева что-то уж больно гладкая жизнь, хорошо бы ее осложнить, чтобы навек запомнил, подлец, как гасить взглядом звезды! Пусть за эту вредную привычку ему отстрелят мениск на левой, нет, на правой ноге. Крупнокалиберной пулей. Во время прыжка или, нет, лучше падения героя с моста. Пусть Гордей и его мениск упадут в воду порознь. Все это я изложил вслух и потребовал от Феликса медицинской консультации. Моя идея лишить героя мениска привела Феликса в восторг, и мы со вкусом обсудили сцену, где Гордея подстреливают влет, при этом Феликс сыпал медицинскими терминами, я порывался записывать, а он меня останавливал, уверяя, что завтра повторит все на бис.

«А грибки-то еще остались», – констатировал он, когда сцена была обсосана во всех криминально-медицинских подробностях. Я сказал, что понял, и достал еще одну «Смирновскую», сопроводив свое действие дельным замечанием насчет того, что вредно пресекать естественные желания организма. Феликс подтвердил, что вредно, если они действительно естественные, и мы налили по новой.

Крику за стенкой прибавилось. Теперь кричали двое.

– Как давно они здесь? – вопросил я, имея в виду неизвестную мне Надежду Николаевну, ее Инночку, а главным образом педагогические проблемы. С тихими проблемами, обретающимися по соседству, я еще готов мириться, с шумными – нет.

– Им еще неделя осталась или около того, – подумав, сказал Феликс. – Я тут десятый день, а они дольше. Старожилы.

– И каждый день крик?

– Ну почему каждый день? Каждую ночь. Днем Инночка спит, а вечером у нее гормоны штормят. Студентка-первокурсница, молодой организм.

– А-а, – сказал я. – И жить, значит, торопится, и чувствовать спешит. Ну ладно. А кто здесь еще обитает? Склочники, дебоширы, оперные басы? Я за тишиной приехал.

– В третьей комнате живет Борис Семенович, фамилии не знаю, – ответил Феликс. – Завтра увидите, если воздухом подышать решится. Он обычно тихий. Только с ним вот так вот, как с вами, не посидишь.

– Не употребляет, что ли? – попытался уточнить я.

Феликс хмыкнул.

– Употребляет побольше нашего, но в одиночку. Или с телохранителями. Их у него двое, Коля и Рустам. Оба во втором живут, он двухместный.

– Телохранители?

– Думаю, да. Тс-с! – Феликс приложил палец к губам. – И вообще он странный. Ходит – оглядывается. Я не психиатр, но, по-моему, у него вялотекущая шизофрения с манией преследования. Ждите обострения – весна на носу.

– Вялотекущая шизофрения – советский диагноз, – отбрил я, пристукнув для убедительности ладонью по стакану и едва не повалив его набок. – Слыхали, знаем.

– Может, и советский, – легко согласился Феликс. – Пусть хоть феодальный, нам-то что, пока пациент тихий. Не кусается, ну и слава Богу.

Оспаривать этот тезис я не стал, а потом, без всякого перерыва, мы за каким-то дьяволом оказались в холле, не забыв прихватить с собой уполовиненную бутылку, банку с остатками моховиков и одну вилку на двоих, причем спуск с винтовой лестницы начисто выпал из моей памяти. Поскольку у меня нигде не болело, я сделал вывод, что спустился все-таки своими ногами, а не скатился кубарем и не спрыгнул с балкона. Не исключено также, что я научился левитировать. Почему бы нет? Если уж честный детективщик настолько сдурел, что начал писать фантастику, сюрпризы ему обеспечены. Помимо ядовитого брюзжания критиков насчет суконного рыла и калашного ряда. Но это еще как посмотреть – у кого там он суконный, а у кого калышный…

В холле давно уже не было ни толстой Милены Федуловны с ее сарделькоподобной псиной, ни толстого Лени. Вмурованные в камин часы показывали половину третьего, но, по-моему, не шли. На свои наручные часы я и не глядел – мало ли что может померещиться спьяну. А Феликс, неизвестно откуда добывший пластмассовый стаканчик, уже наливал мою водку какому-то сморщенному мужичку в громадном обтерханном тулупе и валенках с большими галошами, совершенно неуместному на этих руинах обкомовского аристократизма, и по-свойски называл мужичка Матвеичем. Разговор у них, насколько я сумел уловить, шел о ловле налима, каковую рыбу Матвеич и тщился выудить посреди ночи из Радожки, а в «Островок» зашел погреться, оставив где-то в кромешной черноте посреди реки свои донки, ледобур и пенопластовый ящик. Ну, раз так, другое дело. Погреться – это не квартировать. Гостям завсегда рады. Но если Феликс сей момент не нальет и мне – это будет свинство и сепаратизм…

Хорошо помню, как я обрадовался, когда понял, что Феликс начисто лишен сепаратистских устремлений. Не люблю думать о людях плохое. Да здравствуют хорошие люди! И хорошая рыба, говорите? Да-да, и хорошая рыба для хороших людей с острова Пасхи. Ах, у налима только печень хороша, а сам он так себе? Тут я затруднился, пытаясь изобрести подходящий тост, и мне сказали, чтобы я пил скорее, потому что стакан один, а коллектив в нетерпении. Я выпил и стал расспрашивать Матвеича, на какую приманку идут налимы. Ах, на живца? Лучше всего на пескаря? А сомы здесь водятся? А еще кто? Феликс тут же рассказал анекдот про русалку – бородатый, но смешной. Я похихикал. Любопытно знать, на что могла бы клюнуть русалка? Втроем мы обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что в это время года, пожалуй, только на водку – холодно им там подо льдом…

Нет, Матвеич был мне решительно симпатичен. И Феликс, конечно, тоже, и какой-то шустрый не то малец, не то гном, неизвестно откуда взявшийся, которому Феликс с жаром объяснял, что ортопед – не педик, а понятие, педику ортогональное. И педагогу тоже. Орто-пед. Прекрасные люди! Я подумал о том, как правильно я поступил, приехав сюда. Весь свет состоял из прекрасных людей, но здесь их было больше, и здесь они были ближе. Я всех их любил и всем признавался в любви. Даже чьему-то локтю, что поддерживал меня на пути вверх по винтовой лестнице. Голова кружилась, но это ровным счетом ничего не значило.

Потом, уже после очередного провала в памяти, меня рвало в ванной. Припоминаю, что я жутко стеснялся, думал о том, что звукоизоляция в номерах, пардон, в покоях все же недостаточна, и вроде бы даже старался приглушить звук, для чего вертел пальцами воображаемый верньер, а кончил тем, что действительно нащупал какую-то ручку и ошпарил себе загривок горячей водой из-под крана. Любовь ко всему сущему как-то подувяла. Вместе с любовью пропал и всякий интерес к этому миру. Зачем он? Весь мир сосредоточился во мне, единственном, он был чрезвычайно энтропиен, задыхался, отмирал и распадался на части. Противостоять энтропии я не мог, а мог только, влача себя к кровати, наблюдать конец жизни по совету какого-то грека и посылать ему проклятия за то, что сам вот, наверное, наблюдал, гад, а не поделился с человечеством результатами наблюдений и вынуждает без конца повторять эксперимент…

Дотащив себя до неразобранной койки, я сковырнул с ног ботинки и окончательно умер.

### Глава 2

Зарево над холмами не гаснет до самого рассвета, заставляя меркнуть звезды на западе, но взошедшее солнце обращает его в ничто. С утра мужчина занят в конюшне, женщина хлопочет по дому. Оба нисколько не устают от этой работы, она им нравится. Вычистив стойла и поменяв солому, мужчина долго, с удовольствием чистит лошадей. Лошади довольно фыркают: у хозяина всегда найдется в кармане кусочек сахара или ломоть хлеба с солью. Лошади косят умными глазами и коротко, вполсилы ржут: а может, хозяин, сегодня прокатимся по долине? Нет? Ну что ж, побегать в загоне тоже неплохо…

Женщина готовит завтрак и накрывает на стол. Ей кажется, что фарфоровые чашки с китайским рисунком – старинные, теперь таких не делают даже в Китае – плохо вымыты, но она не сердится, а, подавив досаду, моет их как следует водой и пеной. Одновременно она успевает напомнить сыну, чтобы тот заправил постель и покормил собаку, а кроме того, следит за дочкой, чтобы та не слишком баловала приблудного котенка сметаной и другими лакомствами. Дочь не спорит с мамой, но насчет диеты для котенка имеет собственное мнение. Котенок, кстати, тоже.

Я прекрасно понимаю, что вижу сон, но мне все равно нравятся эти люди с их домом, лошадьми, старой умной собакой и юным своевольным котенком. Когда я проснусь, то забуду о них, но сейчас они для меня живее всех живых. Я не вмешиваюсь в их жизнь, я наблюдаю.

Странно только, что я вижу этот сон уже во второй раз.

И уже точно знаю: что-то должно случиться.

Текут лучшие утренние часы: солнце еще невысоко, до полуденного жара, когда стиснутая холмами долина раскалится, как сковородка, еще далеко, легкий ветерок приятно холодит. По дороге, проходящей мимо дома, со стороны Дурных земель, поднимая пыль, дребезжа и завывая слабосильным мотором, на полной скорости несется древний грузовичок. В открытом кузове горой навалены стулья, столы, чемоданы, большие узлы с вещами, кадка с пальмой и зеркальный шкаф с треснувшим зеркалом. Водитель не останавливается возле дома, а старая собака, подняв голову от миски, провожает грузовичок недоумевающим взглядом, нюхает пыльный выхлоп и укоризненно чихает.

Проходит не более получаса, и низко над долиной, держа курс на запад, пролетают два вертолета в камуфляжной раскраске. Они летят на большой скорости, низко опустив носы, чем-то напоминая двух бегущих по следу собак, и уже через минуту скрываются за холмами.

Два необычных события в день – до странности много для уютной мирной долины. Заканчивая завтрак, муж и жена обсуждают грузовичок, вертолеты и предположение сына о том, что в Дурных землях что-то случилось. Диспут заканчивается консенсусом: в Дурных землях может случиться что угодно, и нормальным людям незачем там жить.

Беспечный застольный разговор окончен, но события продолжаются: после полудня, в самое пекло, на дороге вновь виден пыльный хвост. На сей раз в сторону Дурных земель движутся два пятнистых армейских джипа и легкая бронемашина. Они спешат, но не чересчур: молоденький лейтенант спрыгивает с притормозившего джипа, чтобы купить лимонад и жевательную резинку. Что случилось? Нет, ничего, обычные маневры. Дурные земли самой природой превращены в идеальный полигон, но по эту сторону холмов, разумеется, ничего такого не будет, нет ни малейших поводов для беспокойства…

Семья вполне удовлетворена объяснением (правда, разговоров о маневрах хватит на несколько дней), а лейтенант прыгает в джип, тот стартует с места, подобно гоночному болиду, и резво уносится догонять второй джип и бронемашину.

В поле сегодня работы нет. Сын прилежно, хотя и с молчаливым неудовольствием, помогает отцу чинить сеялку, затем следит, чтобы сестренка, канючившая весь день и добившаяся своего, не упала с лошади. Сестренка каталась бы еще и еще, но брат говорит, что ему пора готовиться к экзаменам. Наступает вечер. Хозяйка то и дело поглядывает на дорогу, однако та остается пустынной до самой темноты. Это странно: редко бывает так, чтобы за полдня мимо дома не проехала ни одна машина. Но жизнь устроена так, что иной раз допускает и странности.

Нет поводов для беспокойства. Нет.

Самый обычный вечер. И утро – можно поспорить на что угодно – будет таким, как всегда…

* * *

А утром я казнил себя казнью египетской – морально, в то время как алкогольные токсины расправлялись со мной физически. Не человек, а отравленная амеба, умирающая в сточном коллекторе. И почему у меня отчетливо пульсирует в голове, если сердце не меняло своей дислокации? «Яду мне, яду» – это мы проходили. А вот как быть, если яд подействовал вполсилы?

При мысли о предстоящих мне телодвижениях я замычал в знак жалобного протеста. Во-первых, мне предстояло подняться с постели и довлечь себя до стола. Во-вторых, взять стакан, сходить в ванную, сполоснуть его и наполнить водой (никакой водки на опохмел в рабочий день, да и нет ее уже). В-третьих, я должен был накопать в своей сумке аптечку с обычным набором для поездок, а в ней найти упаковку янтарной кислоты (не перепутать!) и принять две таблетки сразу и одну – чуть погодя. Может быть, после завтрака, если я до него доживу.

И я дожил. Постанывая и временами пугаясь возможной потери сознания с последующим ударом виском о какой-нибудь твердый угол, я проделал все намеченные телодвижения и даже сверх того: обулся и умылся («а немытым паразитам – стыд и срам!»). Не мешало бы побриться, но не было сил.

Вкус местной минералки ассоциативно напомнил о выпитой вчера водке. Ну да, верно, минералкой же ее и запивали… Справившись с тошнотой, я некоторое время убито смотрел на стол, избегая останавливать взгляд на тарелке, наполненной раздавленными окурками, и гадал, откуда на нем взялись две пустые бутылки из-под пива. Пива я не помнил и так и не разрешил эту загадку.

А в окно, отражаясь в замерзшей Радожке, играя пылинками на стеклах, валилось солнце, похожее на желток в яичнице. Прямо от «Островка» на основательно осевший и затвердевший блестящей коркой снег на речном льду спускалась лыжня и исчезала в березняке на том берегу, пологом и приплюснутом, как лоб анацефала. Правее лыжни блестящая корка нарушалась многочисленными вдавлинами, там же, наверное, были насверлены лунки. Геройского рыбака Матвеича не было, и только крупная серая ворона не спеша ревизовала истоптанную гололедь в надежде найти не пошедшего в дело живца или еще что-нибудь съестное. По свойственной мне поутру, особенно с похмелья, тяге к черной меланхолии я представил, как Матвеича, замерзшего ночью насмерть, поутру обнаруживает стая ворон и начинается пиршество… Хотя нет, воронам такое не под силу. Уж тулуп бы точно остался. Разве что волки…

Не было здесь волков, это точно. Был лес – нетронутое березовое густолесье на левом берегу Радожки и попорченный хвойный бор на правом. В меру, впрочем, попорченный. Никогда в этом лесу не устраивали свалок, ни бытовых, ни промышленных, не хоронили тайком зловредных отходов, не добывали живицу и деловую древесину, не пытались затопить его очередным водохранилищем, никогда через него не проходила линия фронта и не перли сквозь него, давя подлесок, дыша смрадом и смертью, пятнистые панцеркампфвагены. Да и кабанов сюда, наверное, завозили специально – на отстрел вельможным рылам. Свин, бедняга, и шансов-то не имел: сплохует рыло, так егерь спокойненько куда надо жакан влепит, и все дела. Тоже дарвинизм. Интеллектом-де зверя берем, интеллект у нас цельносвинцовый, без оболочки, повышенного останавливающего действия…

Что до моего личного интеллекта, то его текущее состояние я честно признавал плачевным. Бесспорно, за работу я сегодня сяду, но не раньше, чем после обеда. И желательно после часа-другого послеобеденного сна. Гор не сверну, но хоть наколочу для затравки десяток килобайт, и то хлеб.

Вернее – на хлеб. На масло и остальное наколочу завтра.

Нацепив куртку, заперев номер и в очередной раз вспомнив, что это не номер, а покои, в крайнем случае комната, я проследовал к винтовой лестнице. Лестница была классическая, из рыцарского замка, вынуждающая атакующего бедолагу перекладывать меч из правой руки в левую. Наверное, в мрачном средневековье особенно ценились бойцы-левши и служили за повышенное жалованье.

А впрочем, вторая лестница была завита в обратном направлении – наверное, на тот случай, если какой-нибудь хитроумный барон укомплектует штурмовой отряд одними левшами.

Периодически зажмуриваясь, чтобы не вызвать головокружения, и не отпуская гнутых перил, я свинтился по лестнице в холл. Кожаный диван был пуст, а в одном из кожаных кресел сидел крепкий стриженый парень в хорошем костюме и смотрел телевизор. Я пожелал им обоим доброго утра, и парень настороженно ответил мне тем же. Уже в спину. Простите, мне некогда. На воздух! На воздух!

Воздух был прекрасен. Как нашатырь. Как противоядие от этанола (при мысле об этиловом спирте в желудке у меня бултыхнулось). Воздух был упоен… тьфу, то есть напоен чем-то таким… Весна, словом. Я осторожно вдохнул поглубже и задышал размеренно, как стайер. Полезно. Вот позавтракаю и до обеда благовоспитанно погуляю, подышу. Мишка говорил, что где-то здесь можно без проблем взять напрокат лыжи – но это не сегодня. Сегодня будет моцион, предписанный старикам и выздоравливающим. И самое главное – не думать до обеда о тексте, иначе головная боль не пройдет никогда, несмотря на две таблетки янтарной кислоты. Я себя знаю.

Можно было и не ходить в столовую. Кое-что из съестного еще оставалось в недрах сумки, но еда – тлен… Не ради еды я шел, а нес бренное тело на свою персональную Голгофу, на пологий, но высокий бережок… ничего, в качестве искупления сойдет и такое восхождение, а на Эверест за искуплением я не полезу, каков бы ни был грех, и не просите. Превыше всего – что? Правильно, мера. Эти древние мудрецы знали толк в похмелье.

При дневном свете резные выкрутасы перил горбатого мостика не производили впечатления. Вдобавок под настилом были проложены две толстые трубы, обмотанные чем-то серым и лохматым. Из одной выбивался парок, на лед капало.

Скользя, я перешел мост и одолел Голгофу не кратчайшим лобовым путем, а по ступеням, которых вчера не заметил. Нормальные герои всегда идут в обход. Особенно если наверху – завтрак, отнюдь не желанный, но необходимый. Чего только ни вытерпишь ради литературного процесса. Было без пятнадцати десять, и если утренний корм здесь задают в девять, мне следовало поторопиться.

Сухонькая старушка в пальто и пуховом платке, зорко пасущая мальчишку плутоватого вида, попалась мне навстречу и поздоровалась, как с добрым знакомым. Я механически ответил. Кто такая? А, ну да, это та, с раскладушкой. Та, что явно обрадовалась, когда я заплатил за всех кровососу-шоферюге. Интересно, зачем я это сделал? Альтруист хренов. И почему ее все-таки поселили в «Островке»? Теперь не отделаешься: будет всякий раз выказывать мне свое расположение, то есть заговорит меня до умопомрачения – о внуках и болячках. Оно мне надо?

Кашу-размазню в полупустой уже столовке я, разумеется, брезгливо отверг, а творожок со сметаной – съел и, запив молоком еще одну таблетку, почувствовал себя несколько более пристойно. Теперь – моцион до упаду.

Первый упад случился очень скоро – скользкая дорожка, неловкий взбрык, попытки эквилибристики и, сами понимаете, полное фиаско, ноги выше головы и в растопырку. Оверкиль. В черепе злорадно отдалось болью. Ну что за сволочи – не могли везде песочком посыпать! Больные же ходят. И старенькие. И отравленные.

Держась малоутоптанных тропинок, я обошел территорию санатория по периметру. Никаких впечатлений. Стандарт. Корпуса да сосенки. Угрюмая котельная с железной трубой. Робкая лыжня, варварски истоптанная чьими-то гигантскими ступнями, – не иначе по следам лыжника прошел обутый йети. Воздух – стерильный, без запаха. По-над рекой хотя бы весной пахло, теплой речной сыростью.

Я отколупнул от соснового ствола немного присохшей смолы, сунул в самый нос. Нормально. Зимой в лесу скучно без запахов и лес не лес.

Через час я знал территорию вдоль и поперек, изучил топографию дорожек, подавил приступ дурноты при взгляде на ряды бутылок в местном магазинчике, выпил стакан бесплатной минералки в амбулаторном корпусе, иронически похмыкал над больными, чинно сидящими в очереди на лечебные ванны и погруженными в захватывающее чтение собственных медицинских карт, изучил зачем-то расписание всевозможных процедур и прочитал, какие фильмы привезут на этой неделе (кинозал все-таки действовал). Я оживал. Я подставлял солнцу лицо, лепил, посмеиваясь, снежки из подтаявшего снега, швырялся ими в деревья и все время мазал. Я высматривал фигуристых медичек, но не высмотрел ни одной пригодной для флирта. Интересно, они сменами работают или как? Завтра будет смысл половить шансы?

Возвращаясь, я специально остановился на мосту, чтобы полюбоваться «Островком» при дневном свете. Корпус был деревянный, на мощном каменном фундаменте (натуральный дикий камень, не пошлый бетон, исчерканный надписями). По-моему, строители тщились гармонично совместить в одном здании комфортабельный охотничий домик для избранных гостей, генеральскую дачу и расписной терем-теремок – и не преуспели в задуманном. Как ни крути, получалась эклектика. На кой ляд они прилепили к краям фасада две жутко тесные и явно нежилые восьмигранные башенки под островерхими крышами, увенчанными ржавыми флюгерами в виде ландскнехтов с алебардами, – оставалось только гадать. На фоне вполне старорусского, хотя и немного слащавого резного крыльца, рыжей металлочерепичной крыши «под терем» и загогулистых оконных наличников эта псевдоготика производила странное впечатление.