Джон Гришэм
Пора убивать

John Grisham

A TIME TO KILL

© John Grisham, 1989

© Перевод. Ю. Кирьяк, 2003

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Глава 1

Билли Рэй Кобб был чуть моложе своего товарища, такой же деревенщины, как и он, но чуть ниже его ростом. Отмотав трехлетний срок в Парчмэне, он в свои двадцать три года мог по праву считаться ветераном главной тюрьмы штата. Посадили его за хранение и попытку продажи наркотиков. Невысокого роста и довольно худой, он мог тем не менее постоять за себя. В тюрьме он умудрился выжить благодаря тому, что получал каким-то образом с воли все те же наркотики. Билли Рэй продавал их сокамерникам, а иногда просто делился ими с чернокожими и охраной, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Выйдя на свободу, он не оставил попыток добиться процветания, и уже через год прежний необременительный бизнес сделал Билли одним из наиболее состоятельных среди подобных ему жителей округа Форд. Билли стал настоящим бизнесменом: у него был штат служащих, были обязательства перед клиентами, он заключал сделки – словом, все как у людей. Вот только налогов он не платил. В Клэнтоне он прославился тем, что за последние несколько лет оказался единственным, кто купил новенький фордовский грузовичок за живые наличные деньги.

Шестнадцать тысяч долларов наличными за роскошный пикап, канареечно-желтый, сделанный на заказ, с приводом на четыре колеса. А шины с шипами, которым была не страшна любая грязь, и пижонские хромированные колпаки на колесах были предметом особой сделки. У заднего стекла кабины болтался конфедератский[1] флажок – Кобб стащил его у пьяного дружка на каком-то футбольном матче. Словом, пикап был любимой игрушкой Билли.

Сейчас Билли сидел на заднем борту с банкой пива, покуривая набитую травкой сигарету, и наблюдал за тем, как его приятель Уиллард – подошел его черед – развлекался с черномазой девчонкой.

Уиллард был на четыре года старше Билли, но все его движения были так медлительны, что выглядел он едва ли не стариком. В общем-то, Уиллард принадлежал к довольно безобидному типу людей, ни разу ему не пришлось побывать в серьезной переделке, ни разу никто не предложил ему настоящей работы. Может, ему и довелось провести пару-тройку ночей в полицейском участке, но в целом – ничего примечательного. Он называл себя резчиком древесины, однако боли в спине не давали ему возможности работать по специальности. Спину он повредил на одной из морских буровых где-то в Мексиканском заливе. Нефтяная компания выплатила очень неплохую страховку, которая почти вся ушла на бракоразводный процесс. В настоящее время Уиллард выполнял кое-какую повременную работу для Билли Рэя Кобба, который платил, может, и немного, зато смотрел сквозь пальцы на такую человеческую слабость, как пристрастие к наркотикам. Впервые за долгие годы Уиллард имел более или менее стабильный заработок. Ведь чтобы жить, ему, помимо всего прочего, постоянно необходимо было нечто особенное – с того самого дня, как он повредил спину.

Девчонка казалась слишком маленькой для своих десяти лет. Она лежала на локтях, стянутых за спиной желтой нейлоновой веревкой. Ноги широко раскинуты в стороны: правая крепко привязана к молодому дубку, а левая – к тронутому гнильем покосившемуся столбу старой ограды. Тонкая веревка впивалась в лодыжки, стирая нежную детскую кожу в кровь. Опухшее лицо тоже в крови, один глаз заплыл и ничего не видел, другой, полураскрытый, смотрел на сидящего на борту грузовика мужчину. У нее не было сил, чтобы повернуть голову и посмотреть на того, кто был сейчас на ней. Человек этот пыхтел, потел и страшно ругался. Он делал ей больно.

Закончив, мужчина шлепнул ее ладонью и громко захохотал. Другой мужчина тоже захохотал. Потом он спрыгнул с борта грузовика, и они оба стали кататься по траве и хохотать как безумные, время от времени издавая нечеловеческие вопли… Она отвернулась в сторону и негромко заплакала, изо всех сил пытаясь сдерживать себя. Ее уже били за то, что она кричала и плакала. Они сказали, что убьют ее, если она не будет вести себя тихо.

Когда мужчинам надоело смеяться, они взобрались на задний борт и уселись. Уиллард принялся стряхивать с себя траву и землю ее пропитавшейся потом и кровью майкой.

Протягивая ему банку извлеченного из холодильника пива, Кобб пожаловался на высокую влажность. Они сидели и смотрели, как вздрагивает в плаче девчонка, издавая негромкие странные звуки. Наконец она успокоилась. Банка в руках у Билли была наполовину пустой, да и пиво уже нагрелось. Размахнувшись, он швырнул банку в девчонку. Банка угодила ей в живот, залив его густой белой пеной и скатившись к другим валявшимся в пыли жестянкам, появившимся из того же холодильника. Из двух упаковок, по шесть в каждой, приятели доставали очередную банку, делали два-три глотка, а затем метали ее в свою жертву. У Уилларда с меткостью было неважно, зато Билли Кобб отличался завидной точностью. Не то чтобы они так уж не любили пиво, позволяя ему течь на землю, просто тяжелой банкой было легче угодить в цель, да и пена летела по сторонам так потешно.

Теплое пиво смешивалось с кровью; струйки бежали по лицу девочки, по шее, натекали в небольшую лужицу у нее под затылком. Но она продолжала лежать неподвижно.

Уиллард спросил Кобба, не кажется ли ему, что маленькая черная сучка уже сдохла. Открывая новую банку, Билли объяснил, что нет, негра обычно нельзя убить, всего лишь избив и изнасиловав. Если нужно избавиться от ниггера, тут требуется нечто более серьезное: нож, пистолет, веревка на худой конец. Хотя ему самому, добавил Билли, и не приходилось принимать участия в таком деле, он делил тюремную камеру с целой сворой черномазых, уж он-то знает о них все. Они все время убивают друг друга, и каждый раз только с помощью какого-либо оружия. Те, кого просто избивали и насиловали, никогда не подыхали. Когда то же проделывали с белыми, то некоторые из них действительно отдавали богу душу. Но только не ниггеры. Они из другого теста.

Уиллард удовлетворенно кивнул и поинтересовался, что Кобб собирается делать теперь, когда девчонка им больше не нужна. Билли затянулся сигаретой, хлебнул из банки пива и не торопясь процедил, что она ему еще пригодится. Спрыгнув с борта, он неверным шагом направился к распростертому на земле ребенку. Остановившись рядом, он начал проклинать маленькую дрянь, приказывая проснуться. Плеснул холодным пивом ей в лицо, зайдясь при этом смехом умалишенного.

Приоткрыв глаз, она смотрела, как он обходит деревце, опускается у нее между ног на колени, не спуская взгляда с низа ее живота. Когда он начал расстегивать брюки, она повернула голову влево и вновь смежила веки. Он опять начал делать ей больно.

Вдалеке, между деревьями, она увидела чью-то фигуру: сквозь кустарник и заросли дикого винограда к ним продирался какой-то мужчина. Конечно же, это был ее папочка, он кричал, размахивал руками и отчаянно спешил к ней на помощь, спешил спасти ее. Она громко вскрикнула, призывая его, но он пропал. Девочка провалилась в темноту.

Когда она пришла в себя, один из ее мучителей спал, растянувшись на земле под кузовом пикапа, другой – на траве под деревом. Руки и ноги у нее совершенно онемели. Пиво, кровь и моча превратили сухую землю под ее маленьким тельцем в отвратительную жижу, которая издавала чавкающие звуки при малейшей попытке двинуться. Бежать, подумала девочка, но результатом почти нечеловеческих усилий было то, что она чуть сместилась вправо. Ноги оказались привязанными так высоко, что ее попка едва касалась земли. Мышцы затекли, и двигаться было практически невозможно.

Медленным взором она обвела заросли кустов в надежде увидеть папочку, негромко произнесла его имя. Подождала. И вновь провалилась в темную бездну.

Очнувшись вторично, она увидела, что двое ее мучителей уже на ногах. Тот, что был повыше, приблизился к ней с небольшим ножом в руке. Склонившись, он перерезал веревку сначала на левой ноге, затем на правой. Совершенно непроизвольно она скрючилась, как младенец в утробе матери, повернувшись спиной к ним.

Взяв кусок прочной веревки толщиной в четверть дюйма, Кобб перекинул один конец через сук дерева и подвижным узлом завязал на нем петлю. Затем, подойдя к девчонке, набросил эту петлю ей на шею. Развернулся, подошел к грузовику, уселся на заднем борту, держа в руке свободный конец веревки. Уиллард жадными затяжками курил травку, с любопытством наблюдая за Коббом. Билли выбирал обвисшую веревку и, когда она натянулась, сделал резкий рывок, который протащил маленькое тело по земле так, что девчонка оказалась прямо под суком. Она задыхалась и кашляла. Кобб заботливо ослабил натяжение веревки, даря этой чернушке несколько дополнительных минут. Спрыгнув с борта, он привязал свой конец веревки к бамперу и открыл новую банку пива.

Так они сидели на борту, прихлебывая пиво, лениво покуривая и не спуская глаз с девчонки. До этого большую часть дня они проторчали на озере, где у Кобба жил приятель с лодкой. Была обещана компания приятных девиц, которые не станут ломаться, однако на деле девушки оказались недотрогами и, несмотря на щедро выставленное Коббом пиво и настойчивые предложения покурить вместе травки, на контакт не шли. Потеряв всякую надежду на ответную пылкость, Билли с Уиллардом решили отвалить и довольно долгое время просто мотались по дорогам, пока совершенно случайно не наткнулись на эту девчонку. Она шла по усыпанной гравием обочине с полным пластиковым пакетом в руке, по-видимому, из овощной лавки. На редкость удачным броском Уиллард попал ей пивной банкой прямо в голову. Девчонка упала.

Сейчас Уиллард смотрел на нее красными остекленевшими глазами.

– Собираешься придушить ее? – спросил он Кобба.

– Нет, я уступлю это тебе, – чуть запнувшись, ответил Билли. – Идея была твоя.

Уиллард сделал глубокую затяжку, смачно сплюнул и проговорил:

– Как же, моя! Кто лучше тебя знает, как расправиться с ниггером? Так что давай.

Билли Рэй Кобб отвязал веревку от бампера, потянул. С толстой ветви вниз на девчонку полетели кусочки содранной коры вяза. Черномазый детеныш опять закашлялся, не сводя испуганных глаз с двух белых мужчин.

Внезапно ей послышался какой-то звук, как будто к ним, сигналя, приближалась машина. Мужчины тоже обернулись к покрытой гравием и высохшей грязью дороге, которая вела к проходившему в стороне шоссе. Выругавшись, они принялись торопливо действовать: закрыли борт, бросились к девчонке. Осыпая жертву и друг друга проклятиями, подтащили ее к грузовичку, на ходу срывая с детской шеи веревочную петлю. Затем ребенка перекинули через поднятый борт в кузов. Кобб вскочил на колесо, перегнулся, ткнул кулаком в измученное тело девочки и пригрозил, что, если она издаст хоть звук или попытается встать, он ее убьет. Правда, тут же чуть ли не ласково добавил:

– Будешь паинькой – отвезем домой, нет – прибьем.

Она услышала, как хлопнули дверцы, машина тронулась. Домой, домой… Она потеряла сознание.

Кобб и Уиллард приветственно помахали руками водителю двигавшегося навстречу «файрберда», глушитель которого не мешало бы привести в порядок. Уиллард обернулся к заднему окошку, желая убедиться, что девчонка ведет себя как надо. Кобб вырулил на автостраду и прибавил газу.

– Ну, и что теперь? – нервно спросил его Уиллард.

– Не знаю, – таким же раздраженным голосом отозвался Билли. – Но что-то делать необходимо, и побыстрее, пока она не замазала кровью мне всю машину. И так пятна уже по всему кузову.

Открывая банку с пивом, Уиллард на мгновение задумался.

– Сбросим ее с какого-нибудь моста, – с достоинством предложил он, явно гордясь своей смекалкой.

– Отличная идея. Чертовски удачная мысль! – Кобб нажал на тормоза. – Достань-ка мне холодненького, – приказал он Уилларду, поспешившему выполнить просьбу своего босса.

– Даже холодильник извозила кровью, – доложил он, когда машина вновь тронулась.

Гвен Хейли чувствовала, что происходит нечто ужасное. Обычно она посылала за покупками кого-нибудь из мальчишек – у нее с мужем было трое сыновей, – однако отец наказал сегодня всех троих за какие-то провинности. Приговор гласил: вырвать на газоне вокруг дома все без исключения сорняки. А Тони еще до этого приходилось бывать в магазине, благо он располагался всего в миле от дома, и ни разу с ней не приключалось никаких недоразумений. После двух часов нервного ожидания Гвен все же решилась отправить мальчишек на поиски сестры. Может, она зашла к Паундерсам повозиться с их малышами? Или отправилась к своей лучшей подруге Бесси Пирсон, жившей за магазином?

Владелец магазинчика, мистер Бэйтс, сказал братьям, что Тони вышла от него с покупками около часа назад. Мальчики отправились дальше. Они удалились на приличное расстояние, когда Джарвис, средний из братьев, увидел на обочине дороги пакет с выкатившимися из него овощами.

Гвен позвонила мужу, работавшему на бумажной фабрике, затем посадила в машину Карла Ли-младшего и начала колесить во всех направлениях по дорогам в районе магазина мистера Бэйтса. Они добрались до небольшого поселка, где в одной из старых рассыпающихся лачуг жила тетка; местность эта называлась Плантация Грэма. Они подъехали к лавочке под гордым названием «Бродвей» – в миле от «Бэйтса». Тони никто не видел. Не оставалось ничего иного, как продолжить поиски.

Билли никак не удавалось найти мост, на котором бы не было ниггеров с дурацкими удочками в руках. На каждом торчали по четыре-пять черномазых, все в соломенных шляпах, – перегнувшись через перила, они пялились на поплавки. Другие их собратья группами располагались под мостами на перевернутых ведрах – в тех же шляпах, с теми же удочками. Сидели неподвижно, как истуканы, только изредка поднималась чья-то рука, чтобы отогнать надоедливую муху или прихлопнуть комара.

Сейчас Билли был уже по-настоящему напуган. От Уилларда помощи ждать не приходилось: его совсем разморило. Перед Коббом стояла необходимость самому решить, как избавиться от девчонки, чтобы она никому не смогла проболтаться. А все время, что грузовик носился по дорогам и проселкам округа в поисках тихого местечка, где можно остановиться и засунуть куда-нибудь эту черномазую куклу без того, чтобы на тебя не обернулась дюжина соломенных шляп, – все это время Уиллард безмятежно похрапывал, развалившись на сиденье.

Билли бросил взгляд в зеркало заднего вида и заметил, что девчонка пытается подняться на ноги. Он резко нажал на тормоз, и она тут же свалилась к стенке кабины. Уиллард тоже сполз с сиденья, но храпеть не перестал. С ненавистью и отвращением Билли прошелся по адресу обоих.

Озеро Чатулла представляло собой гигантский искусственный мелкий пруд. Вдоль одного его берега протянулась покрытая зеленой травой дамба длиной в милю. Вообще-то озеро лежало в самой глуши – в юго-западной части округа Форд, на границе с округом Ван-Бюрен. В весенний период оно считалось самым крупным водным резервуаром штата Миссисипи. Однако к концу лета отсутствие дождей и нещадно палящее солнце превращали озеро просто в лужу. Впечатляющая весной береговая линия отступала, пятилась, образуя в конце концов нечто подобное болотцу с красновато-коричневой, отвратительной на вид жижей. Со всех сторон в озеро впадало бесчисленное количество ручейков, родничков, струек невесть откуда взявшейся воды и пара ручьев побольше. Их размеры позволяли им называться чуть ли не реками. Столь разветвленная водная система потребовала возведения в прилегающем к озеру районе изрядного количества мостов и мосточков.

По ним-то и рыскал желтый пикап, пытаясь отыскать место, где можно выгрузить нежелательного пассажира.

Кобб начал приходить в отчаяние. Он знал, что неподалеку есть еще один мостик – узкий дощатый настил через ручей Туманный. Но еще издалека он и там заметил ненавистные соломенные шляпы с удочками. Не доезжая, он свернул на какой-то проселок, остановил машину. Опустил, выбравшись из кабины, задний борт, вытащил девчонку и швырнул ее в заросшую густым кустарником канаву.

Карл Ли Хейли не спешил домой. Он знал, как легко Гвен теряет голову. Уж сколько раз она звонила ему на работу, будучи в полной уверенности, что кого-то из детей похитили. Поэтому он сунул свой пропуск в устройство, отмечающее время ухода сотрудников не ранее установленного часа. Получасовая дорога домой и на этот раз отняла у него ровно тридцать минут. Беспокойство охватило Карла Ли только тогда, когда он свернул с автострады на посыпанную гравием подъездную дорожку и увидел полицейский патрульный автомобиль, припаркованный напротив парадного крыльца их дома. А вдоль самой подъездной дорожки и по всему двору стояли машины родственников Гвен. Но одну из этих машин Карл Ли никак не мог опознать, у нее из бокового окна еще торчали бамбуковые удилища, а на сиденьях каким-то чудом сидело не меньше семи соломенных шляп.

А где же Тони и ребята?

Он потянул на себя ручку входной двери и тут же услышал плач Гвен. В небольшой гостиной какие-то люди обступили со всех сторон кушетку, на которой лежала маленькая фигурка ребенка. Девочка с ног до головы была завернута в мокрые полотенца. Некоторые из присутствовавших родственников плакали. Когда отец вошел в гостиную, всхлипывания смолкли, люди расступились, открывая проход к кушетке. Рядом с Тони оставалась только Гвен, она нежно водила рукой по волосам дочери. Карл Ли, опустившись возле кушетки на колени, прикоснулся к плечику малышки, заговорил с ней, и девочка попыталась улыбнуться в ответ. Лицо ее представляло собой опухшую кровавую маску – в синяках, царапинах, глубоких ссадинах. Веки заплывших глаз опущены, в уголках – кровь. Отец не мог сдержать слез при виде дочери, чье беззащитное тельце пострадало, по-видимому, еще больше, чем лицо.

Карл Ли повернулся к жене, спрашивая, что произошло. Но с Гвен началась истерика, и ее, трясущуюся и пронзительно вопящую, отвел на кухню брат. Поднявшись с коленей, Карл Ли обвел взглядом толпящихся в гостиной людей и потребовал объяснить, что случилось с его дочерью.

Молчание.

Он задал вопрос в третий раз. Вперед вышел один из двоюродных братьев Гвен, Уилли Хастингс, заместитель местного шерифа, и сказал Карлу Ли, что какие-то люди, возвращаясь с рыбалки на Туманном ручье, увидели лежавшую прямо посреди дороги девочку. Тони смогла произнести имя своего отца, вот они и привезли ее сюда на машине.

Смолкнув, Хастингс уставился на свои ботинки.

Карл Ли стоял и, не спуская с него глаз, ждал. В комнате воцарилась такая тишина, что казалось, люди, все как один опустившие головы вниз, перестали дышать.

– Что случилось, Уилли?! – громовым голосом прокричал Карл Ли.

Глядя в окно, Хастингс заговорил вновь. Он медленно выговаривал слова, повторяя все то, что Тони рассказала своей мамочке о двух белых мужчинах и их пикапе, о веревке, о деревьях, о том, как ей было больно, когда они ложились на нее.

Услышав сирену прибывшей «Скорой помощи», Хастингс замолчал.

Люди стали выходить из дома, они собирались в группки у крыльца и следили за тем, как санитары вытаскивают из машины носилки и спешат в дом к пострадавшей.

Однако, не пройдя и половины расстояния, отделявшего машину «Скорой» от двери дома, они вдруг остановились. Прижимая девочку к груди, Карл Ли сам вышел на крыльцо. Он что-то шептал дочери, а по лицу его катились крупные слезы. Через заднюю дверцу он забрался в карету «Скорой помощи», следом сели санитары, захлопнули дверцу и осторожно забрали из его рук ребенка.

Глава 2

Оззи Уоллс был единственным в штате Миссисипи чернокожим шерифом. Время от времени такое случалось и раньше, однако в настоящий момент на всей территории штата другого шерифа-негра не существовало. Осознание этого факта наполняло Оззи чувством гордости, тем более что семьдесят четыре процента жителей округа Форд были белыми, а те из его собратьев, кто в прошлом удостаивался такой чести, жили в местностях, где процент черного населения был гораздо выше. Чтобы черномазого избрали шерифом в белом округе в штате Миссисипи – да такого не бывало со времен Реконструкции![2] Оззи Уоллс здесь родился и вырос, он приходился родственником чуть ли не каждой черной семье и успел также породниться кое с кем из белых. В конце шестидесятых, уже после десегрегации, в местном колледже в Клэнтоне была создана первая смешанная группа студентов: черным разрешили учиться вместе с белыми. В этой-то группе и учился Оззи. Он сходил с ума от футбола и хотел играть в своей команде, но, поскольку в ней уже играли двое черных, ему пришлось выступать, и причем блестяще, за команду соседей полузащитником, однако поврежденное в одном из матчей колено вынудило его вернуться к занятиям в колледже. В настоящее время Оззи чертовски скучал по футболу, но зато наслаждался положением полновластного шерифа. Особенно остро он чувствовал свою исключительность во время выборов – когда получал «белых» голосов больше, чем его белые противники. Мальчишки из белых семей любили его за то, что когда-то он был футбольной звездой, его показывали по телевидению, а фотографии печатались в спортивных журналах. Их родители уважали Оззи и голосовали за него потому, что он был настоящим крутым копом, которому все равно, стоит перед ним белый бандит или чернокожий, а еще потому, что, после того как Оззи стал шерифом, судебному присутствию нечем было заняться в округе Форд. Ну а черные – черные боготворили его за то, что он был Оззи, он был одним из них.

Отказавшись от ужина, Оззи сидел в своем кабинете, размещавшемся в здании тюрьмы, и ждал доклада Хастингса о событиях в доме Хейли. К этому времени у Оззи появились кое-какие подозрения. Билли Рэю Коббу уже приходилось бывать в этом кабинете. Оззи знал, что тот торгует наркотиками, – просто пока еще не представлялось случая поймать его за руку. Знал он и то, каким подлым может быть Билли.

Дежурный связался с заместителями по радиотелефону, и после того как они закончили свои сообщения, Оззи приказал им установить местонахождение – но не арестовывать! – Билли Рэя Кобба. Заместителей было двенадцать человек: девять чернокожих и трое белых. Все они ринулись на поиски канареечно-желтого фордовского пикапа с конфедератским флажком.

Вместе с прибывшим Хастингсом Оззи отправился в окружную больницу. Как обычно, Хастингс сидел за рулем, а Оззи отдавал по радио приказы.

На втором этаже в комнате для посетителей они застали весь семейный клан Хейли. Тетки, дяди, дедушки и бабушки, друзья и даже вовсе не знакомые люди битком набились в небольшую комнату, а кто-то еще теснился и в коридоре. Люди говорили между собой шепотом, слышался чей-то приглушенный плач. Тони находилась в операционной.

В темном углу, на диванчике из дешевого пластика, сидел Карл Ли, рядом с мужем поместилась Гвен с мальчиками. Карл Ли упорно не поднимал глаз от какой-то точки на полу, не замечая никого вокруг себя. Голова жены покоилась у него на плече, Гвен едва слышно плакала. В строгих позах – руки на коленях, спина выпрямлена – сидели мальчики. Время от времени то один, то другой поглядывал на отца, как бы в надежде услышать от него ободряющее слово.

Оззи пробирался через толпу собравшихся, обмениваясь рукопожатиями, негромкими хлопками по спине, шепотом обещая приветствовавшим его, что непременно поймает подонков. Добравшись наконец до родителей девочки, присел рядом с ними на корточки.

– Как она?

Но и его Карл Ли не увидел. Гвен заплакала громче, мальчики тоже начали шмыгать носами и тереть глаза. Оззи ласково похлопал Гвен по колену, поднялся. Кто-то из ее братьев вывел шерифа и его заместителя из переполненной комнаты в коридор, подальше от толпы. Пожав Оззи руку, он поблагодарил его за приход.

– Как девочка? – вновь спросил Оззи.

– Пока не очень хорошо. Сейчас она в операционной, там ею занимаются. У нее переломы нескольких костей и тяжелое сотрясение мозга. Все тело избито. На шее следы веревки, выглядит это так, будто ее пытались повесить.

– Изнасилована? – спросил Оззи, заранее зная ответ.

– Да. Она сказала матери, что парни делали это по очереди, что ей было ужасно больно. Врачи подтвердили.

– Ну а что Карл Ли и Гвен?

– Похоже, что они еще не пришли в себя. Пока просто в шоке. Приехав сюда, Карл Ли не произнес ни слова.

Оззи уверил его в том, что насильников найдут, что это не займет много времени, что когда их поймают, то запрут в надежном месте, где эти подонки будут в должной безопасности. В ответ брат Гвен предположил, что ради этой самой безопасности их, может, следует отправить в какую-нибудь другую тюрьму.

Отъехав мили на три от Клэнтона, Оззи указал на проселок, идущий чуть в стороне от основной магистрали.

– Сворачивай, – приказал он Хастингсу, который тут же начал выворачивать руль.

Машина вползла в крошечный дворик перед снятым с колес туристским фургоном. Уже почти совсем стемнело.

Взяв с сиденья резиновую дубинку, Оззи со всей силы начал колотить ею по входной двери.

– Открывай, Бампус!

От этих ударов весь фургон заходил ходуном. Бампус бросился в туалет, чтобы спустить в унитаз только что прикуренную сигарету с марихуаной.

– Открывай, Бампус! – послышалось снаружи. – Я же знаю, что ты здесь. Открывай, иначе я выломаю дверь!

Бампус рванул на себя дверь, и Оззи вошел.

– Знаешь, Бампус, каждый раз, как я вхожу к тебе, у тебя чем-то воняет и в унитазе журчит вода. Одевайся. У меня есть для тебя дело.

– Ч-что?

– Объясню на улице, там хоть можно дышать. Одевайся, и побыстрее.

– А если я не хочу?

– Отлично. В таком случае я завтра же повидаюсь с соответствующим чиновником. Тебя ведь освободили условно?

– Я буду готов через минуту.

Оззи улыбнулся и направился к автомобилю. Бобби Бампус ходил у него в любимчиках. Получив двумя годами раньше условное освобождение, он до сих пор вел довольно-таки безобидный образ жизни, лишь иногда не находя в себе сил противостоять соблазну без особого труда заработать несколько долларов на продаже одной-двух доз. Оззи следил за ним ястребиным глазом и знал абсолютно все об этих его сделках, в свою очередь, и Бампусу было известно, что для Оззи это не тайна, вот почему он обычно всегда готов был помочь своему «другу», шерифу Уоллсу. Вообще-то Оззи планировал добыть с помощью Бампуса улики, изобличающие Билли Рэя Кобба в регулярной торговле наркотиками, но теперь это может и подождать.

Через несколько минут Бампус вышел из фургона, на ходу застегивая молнию на брюках.

– И кого же вы разыскиваете? – задал он вопрос.

– Билли Рэя Кобба.

– Так это же совсем не трудно. Обойдетесь и без меня.

– Заткнись и слушай. Мы предполагаем, что сегодня во второй половине дня Кобб стал соучастником изнасилования. Двое белых вдоволь потешились с чернокожей девчонкой, и я думаю, что одним из них был Кобб.

– Это не похоже на Кобба. Вы же помните, шериф, он завязан с наркотиками.

– Заткнись и слушай, что я говорю. Найдешь Кобба и посидишь с ним. Минут пять назад его грузовик засекли рядом с заведением Хью. Угостишь его пивом. Сыграете в пул[3], в кости, черт его знает, во что еще. Выяснишь, что он сегодня делал. С кем был. Куда ездил. Ты ведь знаешь, он довольно болтлив, не так?

– Так.

– Как найдешь его – сразу позвонишь дежурному. Они свяжутся со мной. Я буду где-нибудь поблизости. Понял?

– Конечно, шериф, все ясно.

– Вопросы?

– Есть один. Я на нуле. Кто будет платить за все это?

Оззи сунул ему двадцать долларов и сел в машину. Хастингс погнал ее по направлению к придорожному ресторанчику Хью, в сторону озера.

– Вы уверены, что ему можно доверять? – спросил он своего шефа.

– Кому?

– Этому Бампусу.

– Я верю ему. С тех пор как он оказался на свободе раньше срока, на него можно положиться. В целом он неплохой парень, старается вести себя прилично. Он оказывает кое-какие услуги своему собственному шерифу и всегда делает то, о чем его прошу я.

– Почему?

– Потому что год назад я поймал его с десятью унциями зелья. Он уже около года был на свободе, и тут я засек с одной унцией его брата и сказал, что ему светит тридцатилетний срок. Парень совсем раскис, проплакал всю ночь в камере и к утру уже был готов к беседе. Признался, что наркотики поставляет ему братец, Бобби. Ну я отпустил его и отправился повидаться с Бобби. Когда я начал стучать в дверь, то услышал, вот как сейчас, урчание унитаза. А открывать он не спешил, пришлось выломать дверь. Я нашел его в туалете, в одном нижнем белье. Он пытался перекрыть краны, чтобы остановить воду. Повсюду валялись пакеты с зельем. Не знаю, сколько он успел спустить в канализацию, но, похоже, что-то засорилось, травка плавала в переполненном унитазе, а вода текла на пол. Я напугал его так, что он описался со страху.

– Вы смеетесь?

– Ничуть. Парень действительно уделался. Представь себе картину: он стоит в совершенно мокрых трусах, в одной руке – пакеты с травкой, в другой – ручка от бачка, а в туалете воды уже чуть не по колено.

– И что же вы предприняли?

– Пообещал, что убью его.

– А он?

– Начал плакать. Взахлеб, как ребенок. Кричал что-то о своей мамочке, о тюряге и все такое. Клялся, что никогда больше рукой не прикоснется к этому дерьму.

– Вы арестовали его?

– Нет, мне просто нельзя было этого делать. Я круто поговорил с ним, наобещав кучу всяких гадостей. Провел допрос прямо в сортире. С тех пор работать с ним – просто удовольствие.

Подъехав к Хью, они сразу же заметили пикап Кобба на стоянке, где, помимо него, было еще штук десять других грузовиков. Хастингс остановил машину у негритянской церкви, стоявшей у дороги чуть выше, на холме. Забегаловка, или «торчок», как ее с любовью называли постоянные посетители, была оттуда как на ладони. Другой патрульный автомобиль был скрыт за группой деревьев, а у обочины шоссе на некотором удалении стоял и третий. Через несколько мгновений на стоянку перед «торчком» въехал Бампус. Резко ударив по тормозам, он поднял вокруг себя кучу пыли и пристроился чуть ли не вплотную к «форду» Кобба. Беззаботно посмотрев по сторонам, Бампус скрылся внутри. Через полчаса дежурный сообщил Оззи, что источник обнаружил объект, белого мужчину, в ресторанчике Хью, это заведение на автостраде, неподалеку от озера. Не прошло и пяти минут, как подъехали еще две патрульные машины и заняли свои позиции. Люди настроились на ожидание.

– Почему вы так уверены в том, что это Кобб? – задал вопрос Хастингс.

– Я не уверен. Просто у меня такое ощущение. Девочка говорила, что это был грузовик с блестящими колесами и новыми большими шинами.

– Таких в округе, наверное, не меньше двух тысяч.

– Еще она сказала, что пикап был желтым, выглядел совсем новым и у заднего стекла развевался конфедератский флаг.

– Ну не две тысячи, так двести.

– А может, и того меньше. Кто у нас еще так же отвратителен, как Билли Рэй Кобб?

– А если это все же не он?

– Он.

– А если нет?

– Мы узнаем это очень быстро. У него и так язык с трудом во рту помещается, а уж как он выпьет…

В течение двух часов они сидели, ждали и смотрели, как подъезжают и отъезжают грузовики. Водители, резчики древесины, рабочие с бумажной фабрики, фермеры оставляли свои машины на стоянке и заходили внутрь, чтобы пропустить стаканчик, сыграть партию в пул, послушать и оценить виртуозность местной группы. Но все же большинство из них приходили сюда, чтобы найти себе женщину. Некоторые выходили и направлялись к соседнему бару, владелицу которого звали Энн. Но делали они это, похоже, только для того, чтобы тут же вернуться к Хью. Заведение Энн выглядело мрачнее и снаружи, и внутри, а потом, там не было заманчивых разноцветных флажков с названиями сортов пива, не было и настоящей, «живой», музыки, благодаря которой «торчок» пользовался такой популярностью. Бар Энн был преимущественно известен как место, где всегда можно разжиться дозой, в то время как у Хью посетитель мог иметь все: музыку, женщин, хорошую выпивку и закуску, игровые автоматы, кости, танцы, возможность понаблюдать за то и дело вспыхивавшими драками. На глазах у шерифа и Хастингса из дверей выкатился сплетенный из человеческих тел клубок и на автостоянке начался очередной поединок между деревенского вида парнями, безжалостно осыпавшими друг друга ударами. Выпустив пар, они как ни в чем не бывало вернулись за свой столик, где продолжили игру в кости.

– Надеюсь, они месили не Бампуса, – спокойно заметил шериф.

Туалет у Хью был маленьким и загаженным до невозможности. Большинство посетителей предпочитали выйти облегчиться между машин на стоянке. А по понедельникам здесь по утрам творилась просто какая-то сортирная вакханалия: по воскресеньям с наступлением темноты пивом начинали торговать со скидкой, и это привлекало сюда столько народу, что каждое колесо стоявшего рядом с «торчком» грузовика до самого полудня понедельника неоднократно и весьма тщательно промывалось. Примерно раз в неделю проносящийся мимо ничего не подозревающий мотоциклист рисковал свалиться в канаву при виде того, что происходило между машинами на стоянке. В таких случаях Оззи приходилось вмешиваться, следовал арест злостного нарушителя общественного порядка. Обычно же шерифу не было особого дела до того, что в этих притонах происходит.

Оба заведения постоянно нарушали целую кучу законов и местных постановлений. Азартные игры, наркотики, незаконная продажа спиртного, другие мелкие правонарушения, они отказывались закрываться вовремя и так далее. Вскоре после того, как его впервые избрали шерифом, Оззи совершил большую ошибку: выполняя свои обещания, данные в спешке предвыборной кампании, он закрыл все подобного рода забегаловки в округе. Худшей ошибки он сделать не мог. Преступность резко скакнула вверх. Тюрьма была переполнена. Судебные архивы отказывались принимать на хранение новые дела: не было места на полках. Деревенские работяги караванами машин дружно потянулись в Клэнтон, до отказа забив площадь перед зданием суда. Их тут были сотни. Каждый вечер они занимали площадь, пили, дрались, на полную громкость включали свои магнитофоны и выкрикивали непристойности в адрес объятых ужасом прохожих. Каждое утро площадь являла собой огромную помойку, по которой ветер раскатывал пустые пивные банки и бутылки из-под спиртного. Тогда Оззи приказал закрыть и все точки, где привыкли собираться чернокожие. К концу месяца количественные показатели краж со взломом, грабежей, вооруженных разбоев увеличились в три раза, а в одну из недель случилось два убийства кряду.

В конце концов жизнь в осажденном городе сделалась невыносимой. Вскоре представители местного самоуправления тайно встретились с Оззи. Они умоляли его ослабить введенные им драконовские меры. Шериф вежливо напомнил, что во время предвыборной кампании именно городские власти настаивали на непременном закрытии всех сомнительных заведений. Должностным лицам не оставалось ничего иного, как признать собственные просчеты и просить шерифа дать людям возможность спокойно ходить по улицам. Да, они, безусловно, поддержат его кандидатуру на следующих выборах. Оззи внял мольбам, и жизнь вернулась в нормальную колею.

Оззи был вовсе не в восторге от того, что в его округе процветают заведения столь низкого пошиба, однако он был абсолютно уверен: когда эти притоны открыты, законопослушные избиратели чувствуют себя в гораздо большей безопасности.

В десять тридцать дежурный сообщил по рации, что источник настаивает на личной встрече с шерифом. Оззи дал свои координаты, и через минуту они с Хастингсом увидели, как из дверей забегаловки вышел Бампус и направился к своему грузовику. Пнув пару раз ногой шины, он сел за руль и, взметнув облако пыли, рванул к церкви.

– Да он пьян, – пришел к выводу Хастингс.

Бампус промчался через весь церковный двор и с визгом затормозил у патрульной машины.

– Привет, шериф! – во всю глотку заорал он.

Выбравшись из машины, Оззи подошел к его грузовичку.

– Почему так долго?

– Вы же сами сказали, что у меня в распоряжении вся ночь.

– Ты нашел его два часа назад.

– Согласен, шериф. Но вы когда-нибудь пытались просадить двадцать долларов на пиво, если банка стоит всего пятьдесят центов?

– Ты пьян?

– Ничуть. Просто мне хорошо. Не мог бы я получить вторую двадцатку?

– Ну и что ты выяснил?

– О чем?

– О Коббе!

– А! Он сидит там, внутри, успокойтесь.

– Я знаю, что он там. Что еще?

Улыбка исчезла с лица Бампуса; повернув голову, он смотрел на находящийся неподалеку «торчок».

– Он сидит и смеется, шериф. Говорит, что грандиозно пошутил. Говорит, что наконец-то ему удалось найти негритянку, которая была девственницей. Тут кто-то спросил его, сколько же ей было лет, и Кобб ответил, что восемь или девять. Они там просто зашлись от хохота.

Хастингс прикрыл глаза и опустил на грудь голову. Оззи, глядя в сторону, скрипел зубами.

– Что он еще говорил?

– Он здорово набрался. К утру уже ничего не сможет вспомнить. Говорил, это была прелестная черномазая девчонка.

– С ним кто-нибудь был?

– Пит Уиллард.

– Он и сейчас там с ним?

– Да, они хохочут в один голос.

– Где они сидят?

– Налево от входа, рядом с игровыми автоматами.

Оззи улыбнулся:

– О’кей, Бампус. Сработано неплохо. Можешь проваливать.

Хастингс связался с дежурным и назвал ему два имени. Тот передал информацию Луни, другому заместителю Оззи, сидевшему в кабине автомобиля, припаркованного напротив дома окружного судьи Перси Булларда. Луни тут же устремился к крыльцу и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл сам судья, и Луни вручил ему два аффидевита[4] и два ордера на арест. Буллард подписал ордера и вернул их заместителю шерифа. Луни поблагодарил его честь и побежал к машине. Не прошло и двадцати минут, как ордера уже были у Оззи, сидевшего в патрульной машине возле церкви.

Ровно в одиннадцать музыка вдруг оборвалась, кости со столов исчезли, несколько танцующих пар замерли, не слышен стал перестук шариков в игровых автоматах. Кто-то включил верхний свет. Десятки пар глаз настороженно следили за шерифом, шагавшим вместе со своими людьми по залу к столику в углу, ближе к игровым машинам. За столиком сидели Кобб, Уиллард и еще двое каких-то типов. Вокруг были раскиданы пустые пивные банки.

– Мне очень жаль, сэр, но черномазых сюда не пускают, – сорвалась у Кобба с языка неосторожная фраза.

Все четверо захохотали. Оззи ухмыльнулся. Когда смех стих, он лениво проговорил:

– Я смотрю, у вас неплохое настроение, а, Билли Рэй?

– Было, – процедил Кобб.

– Похоже на то. Страшно не хотелось вам мешать, однако вы и мистер Уиллард должны будете пройти с нами.

– Куда это? – озадаченно спросил Уиллард.

– Прокатимся вместе.

– И с места не сдвинусь, – промычал Кобб.

При этих словах двое других поднялись и отошли в сторону, присоединившись к зрителям.

– Я арестовываю вас обоих, – заявил Оззи.

– И ордера есть? – поинтересовался Билли.

Хастингс вытащил ордера, передал их Оззи. Тот швырнул их на стол.

– Да. И ордера у нас есть. Поднимайтесь.

Уиллард в отчаянии смотрел на Кобба, который, потягивая пиво, выговорил:

– Я в тюрягу не собираюсь.

Луни вручил своему шефу самую длинную в округе Форд полицейскую дубинку. Уиллард был на грани паники. Взяв дубинку, Оззи со всего размаха опустил ее на стол. Во все стороны полетели пустые банки и пивная пена. Уиллард вскочил и протянул Луни руки. Тот защелкнул на них заранее приготовленные наручники. Уилларда выволокли на улицу и засунули в автомобиль.

Оззи легонько похлопывал дубинкой по ладони и смотрел, улыбаясь, на Кобба.

– Имеешь право хранить молчание. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде. Имеешь право воспользоваться услугами адвоката. Если у тебя нет на это денег, с ним расплатится государство. Вопросы?

– Пожалуй. Который сейчас час?

– Самое время отправляться в камеру.

– Убирайся к чертям, ниггер.

Шериф схватил Билли за волосы и вытащил из-за стола. Потянув вниз, заставил Кобба растянуться на полу, уткнуться лицом в плевки и окурки. Затем Оззи уперся коленом ему в позвоночник, а резиновую дубинку просунул под подбородок. Перенося тяжесть своего тела на колено, он стал медленно поднимать вверх один конец дубинки. Кобб захрипел, чувствуя, как резина сдавила его горло.

Потом Оззи за волосы проволок его через весь зал, через усыпанную гравием стоянку и швырнул на заднее сиденье патрульной машины, к Уилларду.

…Весть об изнасиловании быстро распространилась по городу. В комнате для посетителей и в коридорах окружной больницы прибавилось родственников и друзей. Из операционной Тони перевезли в палату; состояние ее было критическим. В коридоре Оззи разыскал брата Гвен и сообщил ему об арестах. Это были именно они, уверенно сказал тот.

Глава 3

Перекатившись через свою супругу, Джейк Брайгенс встал с постели и неверной походкой направился в маленькую ванную, располагавшуюся едва ли не у самой кровати. В темноте он стал на ощупь отыскивать отвратительно затрезвонивший будильник. Он нащупал его там, куда накануне сам же и поставил, и резким, полным ненависти ударом заставил смолкнуть этот чертов механизм. Светящиеся в темноте стрелки показывали пять тридцать. Была среда, 15 мая.

Несколько мгновений он простоял в полной темноте, почти не дыша, охваченный непонятным ужасом. Сердце бешено стучало. Остановившимся взглядом Джейк уставился на вызывавший чувство первобытной злобы циферблат. Ему казалось, что пронзительный звон будильника могла слышать вся улица. Каждое утро, когда этот мерзкий звук выбрасывал его из постели, у Джейка появлялось ощущение, что его вот-вот хватит удар. Иногда – раза два в год – ему удавалось в такие моменты, как бы невзначай, выпихнуть свою жену Карлу из кровати на пол: может, перед тем как забраться вновь под одеяло, она догадается усмирить дьявольское приспособление. Карла шла на это с крайней неохотой. Она считала это сумасшествием – вставать в такую рань.

Часы находились на подоконнике, так что, если Джейку хотелось заставить их замолчать, он должен был встать и сделать несколько шагов. А поднявшись, Джейк уже не позволял себе вновь нырять в теплую постель. Это было его незыблемым правилом. Одно время будильник стоял рядом с кроватью, на тумбочке, и Карла глушила его прежде, чем муж успевал проснуться. В таких случаях Джейк спал до семи или до восьми и весь день летел к черту. Вторым его правилом было приходить в офис к семи утра. Поэтому будильник в конце концов был помещен в ванную и прекрасно исполнял свою функцию.

Джейк подошел к раковине и плеснул в лицо холодной водой. Зажег свет и в ужасе уставился на свое отражение в зеркале. Прямые каштановые волосы стояли торчком, расстояние между ними и бровями увеличилось за ночь по меньшей мере на пару дюймов. Или они катастрофически выпадают, подумал Джейк, или лоб продолжает расти и расти. Веки опухли, во внешних уголках глаз скопилась какая-то белая дрянь. Поперек левой щеки – красный шрам, оставленный швом пододеяльника. Джейк потер его, размышляя, исчезнет ли он к началу рабочего дня. Отбросив правой рукой волосы назад, он внимательным взглядом принялся исследовать свою шевелюру. Дожив до тридцати двух лет, он не имел ни одного седого волоса, и в ближайшем будущем седина ему не грозила. Настоящей бедой было прогрессирующее облысение, оставленное ему в наследство обоими родителями. Он мечтал о пышных, густых волосах, начинавшихся в дюйме от бровей. Правда, Карла говорила ему, что волос у него все еще много. Однако и их хватит ненадолго, если выпадение не прекратится. Она уверяла, что Джейк по-прежнему красив, и он верил ей. Она убеждала его в том, что высокий лоб придает ему более солидный вид, столь необходимый молодому адвокату. И он опять верил ей.

Но как же тогда пожилые, совершенно облысевшие адвокаты? Или адвокаты средних лет, достаточно солидные, но лишенные всяких признаков шевелюры? Ах, если бы волосы могли вернуться к нему тогда, когда лицо покроется морщинами, а щеки украсятся благородными седыми бакенбардами!

Джейк размышлял обо всем этом, стоя под душем. Утренний туалет, бритье и одевание не отнимали у него много времени. В кафе он должен быть ровно в шесть утра – таково было третье правило. Выйдя из ванной, Джейк включил в спальне свет и принялся стучать ящиками и хлопать дверцами шкафа, надеясь разбудить Карлу. Это был обычный ритуал, когда в школе кончались занятия и ей уже не нужно было спешить на уроки. Сколько раз он пытался объяснить ей, что у нее весь день впереди, что она успеет еще отоспаться, что быстротечные утренние мгновения они должны проводить вместе, наслаждаясь друг другом. В ответ Карла только мычала нечто невразумительное и глубже закутывалась в одеяла и простыни. Уже одетый, Джейк вдруг бросался в постель и начинал целовать жену в ухо, в шею – куда придется, – пока она, обиженная, не поворачивалась к нему спиной. Тогда он срывал с нее покрывала и радостно смеялся, глядя, как она сворачивается в клубочек и умоляет накрыть ее чем-нибудь. Он не торопился выполнить просьбу, восхищаясь ее загорелыми стройными, почти совершенной формы, ногами. Коротенькая ночная рубашка спускалась чуть ниже грудей, и представавшее глазам зрелище заполняло его голову тысячью соблазнительных мыслей.

Примерно раз в месяц привычный ход событий нарушался. Она не возмущалась и не протестовала, и покрывала объединенными усилиями сбрасывались на пол. В такое утро Джейк раздевался даже быстрее, чем одевался, и разом нарушал по крайней мере три из своих непреложных правил. Именно так они зачали свою единственную дочь, Ханну.

Однако это утро оказалось совершенно обычным. Он заботливо укрыл жену, нежно поцеловал ее в щеку и выключил свет. Карла задышала ровнее, через мгновение она уже спала.

Пройдя по коридору, Джейк бесшумно открыл дверь, вошел в спальню дочери и опустился на колени у ее кроватки. Девочке было четыре года. Она лежала в своей постели в окружении кукол и любимых мягких игрушек. Он осторожно прикоснулся губами к щечке ребенка. Дочь была такой же красавицей, как и ее мать, она походила на нее и обликом, и манерой поведения. У обеих были огромные голубовато-серые глаза, которые при необходимости могли источать влагу часами. У обеих одинаково уложенные роскошные темно-каштановые волосы – мать и дочь пользовались услугами одного и того же мастера и в одно и то же время. Даже одевались они одинаково. Двух этих женщин Джейк боготворил.

Поцеловав малышку еще раз, он отправился на кухню, чтобы приготовить кофе для Карлы. По пути он выпустил из дома во двор Макса, который тут же, у крыльца, начал совершать свои собачьи дела, а затем принялся рьяно облаивать кошку миссис Пикль, соседки.

Немногие встречали утро так, как это делал Джейк Брайгенс. Бодрым шагом он прошелся по дорожке до почтового ящика, достал для Карлы утренние газеты. Еще не совсем рассвело, воздух был прохладным и чистым, напоенным ароматами быстро приближающегося лета.

Джейк посмотрел в оба конца пустой еще Адамс-стрит, затем повернулся и с удовольствием обвел взором свой дом. В округе Форд было всего два дома, внесенных в Национальный реестр исторических памятников, и владельцем одного из них являлся он, Джейк Брайгенс. Хотя здание было заложено и перезаложено уже неоднократно, у хозяина имелись все основания гордиться им. Это был построенный в викторианском стиле особняк. Лет сто назад его воздвиг какой-то вышедший на пенсию чиновник железнодорожной компании. Однако он не успел даже встретить в новом доме Рождество, умерев в самый канун праздника.

Массивный фасад здания был украшен небольшим изящным портиком, под которым в неглубокой нише находился главный вход. Пять составлявших портик колонн были круглыми, выкрашенными в белый и голубовато-серый цвета. Их украшала затейливая резьба: нарциссы, ирисы, цветы подсолнуха. Резьба же покрывала и перила между колоннами. На небольшой балкон над входом выходили три окна «фонариком», а слева от балкона высилась восьмигранная башенка, в узких бойницах которой поблескивало цветное стекло витражей. Возвышавшуюся над домом башенку венчал кованный из железа флюгер. Под башенкой, слева от ведущих к входу ступеней, располагалась просторная веранда, расписанная снаружи растительным орнаментом. Пространство под ней было отведено под гараж.

Карла разыскала в Новом Орлеане консультанта по малярным работам, и парень выбрал следующую цветовую гамму: голубой, темно-серый, персиковый и белый. Покраска заняла два месяца и обошлась Джейку в пять тысяч, это еще не считая тех бесчисленных часов, которые он вместе с Карлой провел ползая по лестницам и подкрашивая карнизы. И хотя Джейк вовсе не приходил в восторг от этой расцветки, он ни разу не решился предложить Карле перекрасить их собственность.

Как и любая постройка викторианского стиля, их дом являлся зданием уникальным. Были в нем какая-то пикантность, какой-то вызов, некое очарование, таившиеся в сказочном, задиристом, чуть ли не мальчишеском облике. Карла сгорала от желания заполучить этот дом еще до брака, и, когда последний его владелец, живший в Мемфисе, мирно почил в бозе, они с Джейком купили участок вместе с домом за какую-то смешную цену – никого, кроме них, здание не заинтересовало. Двадцать лет оно простояло необитаемым. Само собой, им пришлось влезть в долги: они взяли ссуды в двух из трех имевшихся в Клэнтоне банков и три года кряду работали не покладая рук, чтобы привести свою собственность в надлежащий вид. Зато теперь многие из проезжавших мимо останавливались специально для того, чтобы сделать снимок.

В третьем и последнем по счету городском банке Джейк заложил свою машину – единственный в округе «сааб», да еще красного цвета. Подойдя к нему, Джейк любовно вытер с ветрового стекла выпавшую за ночь росу, открыл дверцу. Макс своим усердным лаем разбудил семейство голубых соек, облюбовавших росший во дворе у миссис Пикль клен. Птицы принялись возмущенно переговариваться между собой, затем взмыли в воздух и уже оттуда прокричали Джейку что-то прощальное. Он свистнул им в ответ и улыбнулся. Сев за руль, он дал задний ход, выехал на Адамс-стрит. Проехав пару кварталов, свернул на Джефферсон-стрит, шедшую в южном направлении и упиравшуюся в Вашингтон-стрит. Джейку часто приходил в голову вопрос: почему это в каждом маленьком южном городке всегда найдется улица Адамса, Джефферсона, Вашингтона, но никогда вам не увидеть таблички с названием Линкольн или Грант-стрит? Вашингтон-стрит шла с запада на восток чуть севернее Клэнтон-сквер.

Вследствие того что Клэнтон был главным городом округа, ему полагалось иметь площадь, и совершенно естественно, что в центре этой площади располагалось здание окружного суда. Основатель города, генерал Клэнтон, планировал его с большой любовью и тщанием. Площадь была просторной, огромный газон перед зданием суда украшали старые дубы, посаженные на равном расстоянии друг от друга. Само строение уже шагнуло во второе столетие своего существования, воссозданное заново после того, как во время Гражданской войны Севера и Юга старое здание суда было сожжено дотла. Величественный дворец фасадом был обращен строго на юг, как бы недвусмысленно предлагая наглецам северянам поцеловать его в зад. Вдоль фасада шел ряд строгих белых колонн, на ночь окна прикрывались черными ставнями. Построенное изначально из красного кирпича, здание впоследствии было выкрашено белой краской, и каждые четыре года местная организация бойскаутов покрывала древние стены новым ее слоем. Осуществлявшийся в последние несколько лет выпуск ценных бумаг давал необходимые средства для поддержания присутственного места в надлежащем состоянии. Аккуратно подстриженный газон поддерживался в безупречной чистоте. Не реже двух раз в неделю его приводил в порядок контингент городской тюрьмы.

В Клэнтоне насчитывалось три кафе: два для белого населения, одно – для всех остальных, – и все три были расположены на центральной площади. Однако никто не видел ничего странного или хотя бы нарушающего традиции в том, что белый человек заходил в кафе «У Клода» – так в обиходе его называли. Там собирались темнокожие жители; оно находилось в западной части площади. С другой стороны, любой негр мог совершенно спокойно чувствовать себя в чайной на южном краю площади или в кафе на Вашингтон-стрит. Тем не менее цветные избегали заходить туда еще с семидесятых, когда им было даровано это право. Джейк с удовольствием ходил по пятницам в заведение «У Клода» отведать жаренного на углях мяса – как и большинство уважающих себя либералов в Клэнтоне. Но шесть раз в неделю он по утрам обязательно показывался в кафе на Вашингтон-стрит.

Оставив «сааб» у входа в офис, он направился в расположенное тремя домами дальше кафе. Заведение открылось часом раньше и сейчас уже было полно посетителей. Разнося кому просто чашку кофе, кому плотный завтрак, сновали официантки, на ходу обмениваясь фразами с местными фермерами, механиками и наладчиками с фабрики, чиновниками – словом, с постоянными клиентами. Народ здесь собирался в основном простой – «белые воротнички» предпочитали чайную, куда они приходили поздним утром, чтобы за едой обсудить вопросы государственной политики, поговорить о последней партии в теннис или гольф, проанализировать курс акций. В кафе же беседа шла главным образом о местных событиях, футболе и рыбной ловле на спиннинг. Джейк принадлежал к тем немногочисленным «белым воротничкам», которым было дозволено стать здесь завсегдатаями. Люди, считавшие кафе своим клубом, хотя и стояли в социальном плане на ступеньку ниже, принимали его с удовольствием: большинство из них бывали в его офисе, когда им нужно было оформить завещание, сделку, может быть, развод, договориться о защите интересов в суде – да мало ли у человека проблем, которые могут привести его в контору адвоката. Конечно, Джейк часто становился объектом их добродушного остроумия, а подчас шуточки бывали и довольно солеными, но он не очень-то страдал от этого, считая себя довольно толстокожим. Неоднократно во время завтрака ему приходилось объяснять и растолковывать какое-нибудь решение Верховного суда или другие новые юридические положения, и ему в голову не приходило требовать какой-то платы за свои консультации в кафе. Это ценили. Может быть, с ним не всегда соглашались, но человек, задавший вопрос, всегда знал, что получит на него прямой и честный ответ. Временами даже вспыхивал спор, никогда, однако, не заканчивавшийся обидой одного из участников.

Джейк вошел в кафе ровно в шесть, и не менее пяти минут у него ушло на приветствия, рукопожатия, хлопки по спине. Кроме того, он успел сказать несколько комплиментов официанткам. Когда он наконец уселся за столик, Делл – девушка, которой он симпатизировал больше, чем ее подругам, – уже поставила перед ним чашку кофе и обычный завтрак: тосты, джем и овсяные хлопья. Она потрепала его по руке, назвала дорогим и душкой и вообще вела себя очень оживленно. Правда, с другими посетителями она была не менее любезна, но в ее отношении к Джейку было нечто особенное.

За одним столом с Джейком сидели Тим Нанли, механик из конторы «Шевроле», и два брата, Билл и Берт Вест, работавшие на обувной фабрике, расположенной в северной части города. Уронив пару капель кетчупа на тост, Джейк артистически намазал на него тончайший слой масла, а овсяные хлопья пошли вместе с клубничным джемом. Затем он попробовал кофе и вплотную занялся завтраком. Все четверо спокойно и деловито откусывали, жевали и глотали пищу, обсуждая проблемы клева карасей.

За столиком у окна, футах в трех от Джейка, сидели, разговаривая между собой, трое мужчин. Самый представительный из них, Маршалл Празер, повернулся к Джейку и громко спросил:

– Послушай-ка, Джейк, не ты ли несколько лет назад был защитником Билли Рэя Кобба?

В кафе внезапно воцарилась тишина, все как по команде уставились на Джейка. Вздрогнув не столько от вопроса, сколько от реакции завтракавших людей, Джейк прекратил жевать, вспоминая имя.

– Билли Рэй Кобб… – так же громко повторил он. – Не помню, что это было за дело.

Все трое сидящих за соседним столиком мужчин были заместителями местного шерифа Оззи Уоллса.

– Наркотики, – ответил Празер. – Четыре года назад он попался на продаже наркотиков. Отсидел в Парчмэне и вышел около года назад.

Джейк вспомнил.

– Нет, я не представлял его интересы. По-моему, у него был адвокат из Мемфиса.

Похоже, Празера удовлетворил ответ, поскольку он вновь занялся своими блинчиками. Сбитый же с толку Джейк сидел и ждал. Наконец он не выдержал и спросил:

– А в чем дело? Что он натворил?

– Этой ночью мы взяли его за изнасилование.

– Изнасилование?

– Да. Арестовали его и Пита Уилларда.

– И кого же они избрали жертвой?

– А ты помнишь Хейли, того ниггера, что ты вытащил из дела об убийстве несколько лет назад?

– Лестер Хейли. Конечно, я помню его.

– Знаешь его брата Карла Ли?

– Само собой. Отлично знаю. Всю их семью. Мне приходилось иметь дело с каждым из них.

– Так вот, это была его маленькая дочка.

– Не может быть!

– Я не шучу.

– Сколько же ей лет?

– Десять.

Аппетит у Джейка пропал, а кафе продолжало жить своей обычной жизнью. Он вертел в руке чашку с недопитым кофе, ухо ловило обрывки разговоров: люди рассуждали о рыбалке, японских автомобилях и опять о рыбалке. После того как оба Веста поднялись и направились к выходу, Джейк пересел за соседний столик.

– Как она сейчас? – поинтересовался он.

– Кто?

– Дочка Хейли.

– Хорошего мало. Она в больнице, – ответил Празер.

– Так что там произошло?

– Пока еще мы не все знаем. Девочка едва может говорить. Мать послала ее в магазин – они живут на Крафтроуд, неподалеку от лавочки Бэйтса.

– Я знаю, где они живут.

– Каким-то образом они заманили ее в грузовичок Кобба, отвезли в рощицу около озера и там надругались над ней.

– Оба?

– Да, и не один раз. К тому же они еще и избили ее, причем до бесчеловечности жестоко. Кое-кто из родственников даже не узнал девочку.

Джейк с отвращением потряс головой:

– Какая мерзость!

– Да уж. С таким я еще не сталкивался. Негодяи хотели убить ее. Оставили посреди дороги, решив, что она уже отдала концы.

– Кто же ее нашел?

– Компания каких-то черномазых. Ловили рыбу на Туманном ручье. Увидели, как она корчилась на дороге со связанными за спиной руками. Она даже смогла что-то сказать – выговорила лишь имя отца, вот они и привезли ее домой.

– А как вы узнали, что виноват Кобб?

– Девчонка рассказала матери, что ее везли в желтом пикапе с конфедератским флажком у заднего стекла. А Оззи другой информации и не требовалось. Примерно в то время, когда ее доставили в больницу, он уже вычислил Кобба.

Празер старался не сболтнуть лишнего. Джейк Брайгенс нравился ему, однако Джейк был адвокатом, которому часто приходилось вести и уголовные дела.

– А кто такой Пит Уиллард?

– Какой-то дружок Кобба.

– И где же вы их нашли?

– В заведении Хью.

– Ага. – Джейк сделал глоток кофе. В голове у него пронеслась мысль о Ханне.

– Мерзость, мерзость, мерзость… – сидел и бормотал Луни.

– А отец? – продолжал Джейк.

Празер вытер с усов капельки кленового сиропа.

– Лично я с ним не знаком, но мне ни разу не приходилось слышать о нем ничего плохого. Все они до сих пор сидят, наверное, в больнице. По-моему, Оззи провел там вместе с ними всю ночь. Он-то их хорошо знает, он вообще знает всех своих собратьев. А Хастингс доводится им даже какой-то родней.

– Когда первичное слушание дела?

– Буллард назначил на сегодня, на час дня. Я прав, Луни?

Тот кивнул.

– Их отпустят под залог?

– Еще не решено. Сначала Буллард намерен провести слушание. Если девчонка умрет, им будет предъявлено обвинение в убийстве, так ведь?

Джейк в знак согласия наклонил голову.

– По обвинению в убийстве под залог не отпускают, правда, Джейк? – спросил Луни.

– Это допускается, но я ни разу не слышал о таком случае. Я уверен, что Буллард на это не пойдет, и, даже если он согласится выпустить их под залог, они не смогут собрать нужную сумму.

– А если она не умрет, то сколько им может светить? – Это подал голос Несбит, третий.

Вся троица внимательно выслушала ответ Джейка.

– За изнасилование они могут получить пожизненное заключение. Полагаю, их также обвинят в похищении ребенка и нанесении телесных повреждений.

– Так оно и есть.

– В таком случае это будет двадцать лет за киднепинг и двадцать лет за телесные повреждения.

– Это понятно, но сколько они будут сидеть? – уточнил Луни.

На мгновение Джейк задумался.

– В общем-то, они могут быть условно освобождены через тринадцать лет. Семь лет за изнасилование, три года за киднепинг и три года за нанесение телесных повреждений. Это, конечно, если их признают виновными по всем трем пунктам и они получат максимум.

– А Кобб? У него ведь уже был срок.

– Да, но пока его не осудили дважды, он не может считаться рецидивистом.

– Тринадцать лет, – повторил Луни, покачивая головой.

Джейк посмотрел в окно. Площадь пробуждалась к жизни: вокруг нее вдоль тротуаров останавливались небольшие грузовики, полные фруктов или овощей, пожилые добродушные фермеры в выцветших куртках откидывали задний борт и раскладывали плоды своего труда: помидоры, огурцы, яблоки и прочее – в аккуратные корзиночки. Флоридские дыни лежали на земле рядом с запыленными шинами. Закончив приготовления к торговле, фермеры неторопливо шагали к монументу ветеранам вьетнамской войны, где рассаживались по скамейкам, чтобы пожевать табак и обменяться, временами изумленно посвистывая, последними новостями. Наверное, и им известно про изнасилование, подумал Джейк. Уже совсем рассвело, пора было отправляться в офис. Подчиненные шерифа тоже уже покончили с завтраком, и Джейк, извинившись, распрощался. Он подмигнул Делл, расплатился по счету, и на мгновение у него мелькнула мысль заехать домой проведать Ханну.

Без трех минут семь он открыл ключом дверь офиса, вошел и включил верхний свет.

Карл Ли провел бессонную ночь на неудобной кушетке в комнате для посетителей. Состояние Тони, по словам врачей, было серьезным, но уже несколько стабилизировалось. Родители смогли взглянуть на девочку только после полуночи. Доктора предупредили, что выглядит она неважно. Так оно и было. Гвен покрывала поцелуями крошечное перебинтованное личико, а Карл Ли стоял в изножье кровати подавленный, недвижимый, без единой мысли в голове, глядя остановившимся взором на маленькую фигурку, обставленную какими-то аппаратами, опутанную трубками, окруженную медицинскими сестрами. Потом Гвен сделали укол успокоительного и отвезли в дом матери, здесь же, в Клэнтоне. Сыновей отвел домой ее брат.

Родственники и друзья разошлись где-то около часа, оставив Карла Ли в одиночестве на кушетке. В два часа ночи пришел Оззи, принес кофе и пончики и рассказал Карлу Ли все, что смог узнать о Коббе и Уилларде.

Адвокатская контора Джейка занимала аккуратный двухэтажный домик, стоявший в ряду себе подобных на северной кромке площади, неподалеку от кафе. Фасад дома смотрел прямо на здание суда.

Дом был построен семейством Уилбэнксов еще в 1890 году, когда они являлись юридическими владельцами округа Форд. С момента постройки дом находился в распоряжении того из Уилбэнксов, кто избирал своей стезей карьеру адвоката, и так длилось вплоть до 1979 года, когда последнего из них лишили права заниматься адвокатской деятельностью.

В соседних домах располагались страховая компания – Джейк судился с ней, защищая интересы Тима Нанли, механика, – и банк, в котором был заложен его красный «сааб». Все здания, окружавшие площадь, за исключением банков, были двухэтажными. Тот, что соседствовал с домом, где находился офис Джейка, тоже строили Уилбэнксы, в нем действительно было только два этажа, зато два оставшихся городских банка – один в юго-восточном углу площади, другой в юго-западном – насчитывали соответственно три и даже четыре этажа.

Джейк практиковал в одиночку с того самого 1979 года. И это было ему по душе, тем более что в Клэнтоне достойных конкурентов себе он не находил. В городке было несколько неплохих адвокатов, однако почти все они работали в фирме Салливана, располагавшейся в здании четырехэтажного банка. Фирму Салливана Джейк презирал. К ней с отвращением относился каждый юрист в городе, кроме тех, само собой, что в ней служили. Их насчитывалось восемь – восемь самых чванливых и высокомерных стряпчих, которых Джейку приходилось встречать на своем веку. Двое были с гарвардскими дипломами. Клиентами Салливана были богатые фермеры, банки, страховые компании, железные дороги – словом, круги наиболее состоятельные. Практиковавшие в округе четырнадцать других юристов довольствовались, так сказать, тем, что оставалось, – они представляли интересы людей – просто людей, у большинства из которых денег было очень немного. Их называли уличными юристами. Именно они приходили на помощь человеку, когда тот попадал в беду. Осознание своей принадлежности к этим «уличным» коллегам служило для Джейка источником профессиональной гордости.

Помещение офиса было весьма просторным. Джейк использовал только пять комнат из десяти имевшихся в здании. Внизу располагались приемная, довольно большой зал для заседаний, кухонька, небольшая комнатка для хранения юридической литературы и документов и кладовка. На втором этаже находились огромный кабинет Джейка и комната размерами поменьше, которую он называл блиндажом. Там не было ни окон, ни телефонов – ничего такого, что отвлекало бы внимание. Тут же, на втором этаже, разместились еще три пустых кабинета плюс еще два – на первом. В прошлые годы все здание было занято престижной фирмой Уилбэнкса, до тех пор пока его не попросили из коллегии адвокатов.

Кабинет Джейка, собственно, его офис, выглядел очень солидно. Размерами тридцать на тридцать футов при десяти футах в высоту, пол и потолок из ценных пород древесины, массивный камин, три стола: его рабочий стол, небольшой стол для заседаний в углу, в другом – бюро с откидывающейся вверх крышкой; над бюро – портрет Уильяма Фолкнера. Сработанной из дуба уникальной мебели было уже не меньше ста лет, так же, впрочем, как и книгам и полкам, на которых они стояли, полностью скрывая под собой одну из стен. Из кабинета открывался великолепный вид на площадь и здание суда, а если еще распахнуть высокие французские окна и выйти на маленький балкончик, нависающий над тротуаром, то от представавшей перед взором картины просто дух захватывало. Офис Джейка, без всяких сомнений, был лучшим в Клэнтоне. Даже фирма Салливана, его злейший враг, не могла с этим не согласиться.

За весь этот простор и роскошь, которые его окружали, Джейк платил четыреста долларов в месяц владельцу здания и своему бывшему боссу Люсьену Уилбэнксу, исключенному из коллегии адвокатов в 1979 году.

Семейство Уилбэнксов десятилетиями правило округом Форд. Это были гордые состоятельные люди, знавшие толк в фермерстве, банковском деле, политике, но прежде всего – в юриспруденции. Мужчины все как один получали юридическое образование в лучших частных школах. Потом они становились учредителями банков, основателями церквей, школ, некоторые шли на службу. В течение многих лет фирма «Уилбэнкс энд Уилбэнкс» была в штате Миссисипи одной из самых влиятельных и престижных.

Потом на свет появился Люсьен. Он оказался единственным представителем сильной половины человечества в своем поколении семьи. Там были еще сестры и кузины, но все, что от них ожидалось, – это удачно выйти замуж. На Люсьена же с самого детства возлагались весьма честолюбивые надежды, однако он, еще будучи третьеклассником, дал родне понять, что из него выйдет Уилбэнкс, мягко говоря, несколько отличный от прежних. Юридическую контору он унаследовал в шестьдесят пятом, когда его отец и дядя погибли в авиакатастрофе. Хотя в то время Люсьену было уже сорок, он только что, за несколько месяцев до их гибели, окончив заочные курсы, получил диплом юриста. Каким-то чудом сдал экзамен, открывавший ему дорогу к адвокатской практике. После того как он взял руководство фирмой в свои руки, клиентура начала медленно исчезать. Страховые компании, банки, фермеры – все они подались к недавно открывшемуся Салливану. До этого Салливан был младшим партнером в фирме Уилбэнкса; Люсьен вышвырнул его вон, не поделившись даже малой долей имущества. Салливан ушел, прихватив с собой и других младших партнеров, а также и большую часть клиентов. Взбешенный Люсьен уволил всех оставшихся сотрудников, секретарш, клерков – за исключением Этель Туитти, любимой секретарши отца.

Годы совместной работы способствовали сближению Джона Уилбэнкса и его секретарши. В конце концов у нее родился сын, до удивления похожий на Люсьена. Бедному мальчишке пришлось почти все детство провести в различных домах ребенка под надзором нянек. В шутку Люсьен называл его своим поздним братом. После авиакатастрофы поздний брат внезапно объявился в Клэнтоне и начал налево и направо рассказывать людям о том, что он является незаконным сыном Джона Уилбэнкса. Этель чувствовала себя оскорбленной, но удержать сына не могла. В городе жили в предвкушении скандала. В суд был представлен составленный Салливаном иск, в котором поздний брат отстаивал свое право на часть имущества Уилбэнксов. Люсьен чуть было не рехнулся от бешенства. Вызванный в судебное присутствие, он мужественно отстаивал свою честь, гордость и доброе имя семьи. С не меньшей отвагой защищал он и целостность отцовского поместья, согласно завещанию, целиком перешедшего в собственность самого Люсьена и его сестры. Присяжные обратили внимание на потрясающее сходство между ответчиком и истцом, который был на несколько лет моложе. Поздний брат умышленно сел как можно ближе к Люсьену. Салливановские адвокаты специально проинструктировали его, что надо ходить, говорить, сидеть так, как это делает сам Люсьен. Копировать его во всем. Его даже одели, как Люсьена, – в точно такой же костюм. Этель и ее муж отрицали всякое родство своего мальчика с Уилбэнксами, но жюри присяжных придерживалось противоположного мнения. Поздний брат был признан законным наследником сэра Джона Уилбэнкса, имевшим право на треть всего наследства, в том числе, значит, и на часть поместья с домом. Люсьен, не выдержав, обложил присяжных, ударом кулака поверг выигравшего иск позднего брата на пол и истошно вопящим был вынесен из зала суда и препровожден в камеру городской тюрьмы. Подав апелляцию, он добился пересмотра и отмены решения присяжных, но никак не смог отделаться от страха перед возможностью новых судебных разбирательств, взбреди только Этель в голову изменить свои показания. Кончилось все это тем, что Этель Туитти продолжала работать в фирме Уилбэнкса.

Потеряв всю клиентуру, Люсьен был только доволен. Никогда в жизни он не собирался стать, подобно своим предкам, практикующим юристом. Больше всего на свете его привлекало уголовное право, так что мало-помалу старая фирма начала обрастать новыми, специфическими клиентами. Люсьену требовались дела об изнасилованиях, убийствах, похищениях детей – словом, нечто такое, от чего все другие с радостью отказались бы. Ему нужно было чувствовать себя защитником гражданских прав и свобод. Но вершиной его честолюбивых устремлений было стать юристом-радикалом, пламенным радикалом, берущимся за самые гиблые и непопулярные дела, с блеском выигрывающим их и находящимся на гребне славы.

Он отрастил бороду, развелся с женой, сменил конфессию, продал кому-то свое членство в местном клубе, зато вступил в ассоциацию юристов, специализирующихся по уголовному праву, вышел из правления банка и в течение очень короткого времени стал для Клэнтона олицетворением всех небесных кар. Он вел изнурительные тяжбы со школами по вопросам сегрегации, с губернатором – из-за местной тюрьмы, с городскими властями – потому что они отказывались подметать улицы в той части города, где проживало темнокожее население, с банком – почему это среди кассиров нет ни одного негра, с судейскими чиновниками штата – полагая, что они склонны к ужесточению приговоров, с фабриками – они, видите ли, не признают организованного труда. Ему и на самом деле удалось выиграть немало уголовных дел, и не только в своем округе. Ширилась его известность среди черного населения, беднейших белых слоев, к нему обращались некоторые профсоюзы из северных районов штата. Репутация упрочивалась. Он провел несколько дел, связанных с нанесением увечий и смертью в результате несчастного случая на производстве. Семьи пострадавших получили очень неплохие компенсации. Фирма, он сам и Этель процветали. Самому Люсьену, однако, деньги были не нужны: он родился с ними и никогда всерьез о них не думал. Всеми финансовыми вопросами ведала Этель.

Борьба за законность стала смыслом его жизни. Не будучи обременен семьей, Люсьен превратился в настоящего трудоголика. Он без остатка отдавал себя своей страсти по пятнадцать часов в день, семь дней в неделю. Других интересов у него не было. Кроме выпивки. В конце шестидесятых он заметил, что более всего ему по вкусу виски «Джек Дэниэлс». К началу семидесятых он стал настоящим пьяницей, а когда в 1978 году взял на работу Джейка, то представлял собой уже законченного пропойцу. Тем не менее он ни разу не позволил зеленому змию вмешаться в ведение какого-нибудь дела. Нет, Люсьен научился работать и пить одновременно. Он постоянно пребывал в подпитии, являя собой адвоката, опасного во всех смыслах. Резкий и неуживчивый по натуре, выпив, Люсьен просто пугал окружающих. В ходе судебного заседания он мог запросто смутить своих коллег, оскорбить судью, наброситься с криками и кулаками на свидетеля, а потом за все это просить прощения у жюри присяжных. Он не уважал ровным счетом никого, и было невозможно ни запугать его, ни шантажировать. Его опасались, потому что он мог сказать или сделать абсолютно все, что ему взбредет в голову. В его присутствии люди предпочитали ходить на цыпочках. Люсьену было это известно. Ему это нравилось. Он становился все более эксцентричным. Чем больше он пил, тем более чудные трюки выкидывал и тем больше о нем говорили, а это, в свою очередь, давало ему новый повод выпить.

С 1966 по 1978 год Люсьен нанял и уволил одиннадцать сотрудников. Он пробовал черных, евреев, испанцев, женщин, однако никто из них не смог с ним сработаться. В офисе Люсьен был настоящим тираном, вечно осыпающим проклятиями своих молодых сотрудников. Некоторые не выдерживали и месяца. Был, правда, один – его хватило на два года. Чудачества делали Люсьена невыносимым. Это нетрудно понять: с такими деньгами он мог себе позволить быть эксцентричным. Его же подчиненные – нет.

Джейка он нанял в 1978 году, когда тот только что окончил колледж. Родом Джейк был из Кэрауэя, расположенного в восемнадцати милях к западу от Клэнтона, городка с населением в две с половиной тысячи человек. У молодого юриста были приятная внешность, консервативные взгляды, искренняя вера в Бога и хорошенькая жена, которой не терпелось завести детишек. Люсьену было интересно, сможет ли он выпестовать из новичка то, что ему нужно. Джейк согласился на его предложение, однако с целым рядом оговорок: просто в тот момент он не мог найти более подходящей работы ближе к дому.

А через год Люсьена лишили права заниматься адвокатской деятельностью. Для тех немногих, кто любил его, это стало настоящей трагедией. Профсоюз обувной фабрики призвал к забастовке. Профсоюз этот был создан самим Люсьеном, он же представлял и его интересы во всех судебных процессах. Руководство фабрики начало нанимать новых рабочих взамен бастующих, пришлось прибегнуть к насилию. Люсьен отправился к пикетчикам, чтобы не дать упасть их боевому духу, выпив перед этим больше обычного. Группа штрейкбрехеров попыталась прорваться через линию пикетов, началась жестокая уличная драка. Люсьена, наиболее рьяного и последовательного защитника интересов рабочих, арестовали и вновь препроводили в тюрьму. В суде его обвинили в нарушении общественного порядка, организации драки и появлении на улице в виде, оскорбляющем достоинство гражданина. Люсьен подал апелляцию, но впустую, подал вторую – с тем же успехом.

За прошедшие годы ассоциация юристов штата уже достаточно устала от выходок Люсьена Уилбэнкса. Ни у какого другого адвоката в штате не было такого количества нареканий, как у него. Ему делали замечания – как в приватном порядке, так и перед лицом коллег, – его на время лишали права работать, но все это не принесло никакого результата. Дисциплинарная комиссия ассоциации уже не могла больше с ним мириться. В конце концов Люсьен «отвратительным поведением, позорящим доброе имя ассоциации, сделал невозможным свое дальнейшее пребывание в ее рядах». Его лишили права заниматься адвокатской деятельностью. И вновь он подал апелляцию – и опять зря. Его не захотели слушать.

Он почувствовал себя совершенно опустошенным. Джейк сидел в кабинете Люсьена на втором этаже, когда до него дошла весть о том, что Верховный суд поддержал решение ассоциации. Об этом Люсьену сообщил по телефону Джонсон. Положив трубку, Люсьен подошел к французскому окну, выходившему на площадь. Джейк не спускал с него внимательного взгляда, ожидая, что босс вот-вот разразится тирадой. Однако Люсьен молчал. Он смотрел некоторое время на плакавшую Этель, а затем поднял голову к вставшему со своего места Джейку.

– Присматривай здесь за порядком. Увидимся позже.

Они бросились к окну, только для того чтобы увидеть, как Люсьен, сев в свой старенький, битый «порше», резко берет с места и скрывается в перспективе улицы. В течение нескольких месяцев о нем ничего не было слышно. Джейк прилежно работал над неоконченными делами, а Этель следила за тем, чтобы здание не производило впечатления, что хозяин его покинул. Кое-какие проблемы Джейк решил к обоюдному согласию клиентов, некоторые передал на решение своим коллегам, а несколько дел рекомендовал нести прямо в суд.

Через полгода, когда Джейк вернулся в свой кабинет после долгого и утомительного дня в суде, он увидел там спящего Люсьена, растянувшегося на персидском ковре.

– Люсьен! – воскликнул он с порога. – С вами все в порядке?

Люсьен бодро вскочил на ноги, прошествовал к большому кожаному креслу, стоявшему за столом, уселся в него. Выглядел он трезвым, загоревшим, успокоившимся.

– Джейк, мальчик мой, – тепло проговорил он, – как у тебя дела?

– Отлично, просто замечательно. А где были вы?

– На Каймановых островах.

– Чем занимались?

– Пил ром, валялся на пляже и заигрывал с местными девчонками.

– Звучит заманчиво. Зачем же было возвращаться?

– Надоело.

Джейк уселся напротив.

– Рад видеть вас, Люсьен, – просто сказал он.

– Я тоже рад встрече, Джейк. Как тут у вас?

– Настоящая карусель. Но в общем, неплохо, по-моему.

– Дело Медли уладил?

– Да. Они заплатили восемьдесят тысяч.

– Недурно. Он остался доволен?

– Да, выглядел, во всяком случае, довольным.

– А Крюгер обратился в суд?

– Нет. – Джейк опустил голову. – Он нанял Фредрикса. По-моему, суд назначен на следующий месяц.

– Мне бы следовало поговорить с ним, перед тем как уехать.

– Он же виновен, разве нет?

– Еще как. Вовсе не важно, кто его представляет. Запомни, тот, кто защищается, почти всегда виновен. – Люсьен подошел к окну, уставился на здание суда. – У тебя есть какие-нибудь планы, Джейк?

– Я бы хотел остаться здесь. А у вас?

– Ты хороший парень, Джейк, и мне бы тоже хотелось, чтобы ты здесь остался. А сам я еще не решил. Подумывал перебраться куда-нибудь в Карибское море, на острова, но потом сказал: нет. Туда хорошо приезжать время от времени, но уж слишком много там стариков. В общем-то, у меня нет никаких планов. Может, проедусь куда-нибудь, чтобы посорить деньгами. Ты же знаешь: я не из бедных.

Джейк согласно кивнул. Повернувшись к окну спиной, Люсьен широким жестом обвел кабинет:

– Я хочу оставить все это тебе, Джейк. Пусть у людей будет впечатление, что старая фирма продолжает жить. Ты переберешься сюда, в этот кабинет, будешь сидеть за этим столом, который мой дед привез из Виргинии после Гражданской войны. Сохранишь архив, дела, клиентов, мои книги – в общем, все.

– Это слишком большая щедрость, Люсьен.

– Клиентура наверняка почти вся разбежится. Но на тебе это никак не скажется – со временем ты станешь весьма преуспевающим юристом. Просто большинство моих клиентов на протяжении долгих лет слишком уж привыкли ко мне.

Большинство его клиентов Джейка и не интересовали.

– А как насчет арендной платы?

– Плати мне столько, сколько в состоянии. Поначалу с деньгами у тебя будет довольно туго, но с этим ты справишься. Мне и моих хватает, а вот тебе они еще понадобятся.

– Вы очень добры, Люсьен.

– Я вообще-то неплохой мужик.

Оба рассмеялись, чуть неловко.

– Как быть с Этель? – оборвал смех Джейк.

– Как хочешь. Секретарь она великолепный. Этель успела забыть законов больше, чем ты когда-либо вызубривал. Я знаю, ты от нее не в восторге, но заменить ее будет довольно трудно. Рассчитай ее, если хочешь. Мне все равно. – Он направился к двери. – Звони мне, если понадоблюсь. Я буду где-нибудь рядом. Я хочу, чтобы ты перебрался в этот кабинет. Здесь работали мой отец и мой дед. Сложи все мое хозяйство в коробки – как-нибудь зайду заберу.

…Когда Кобб и Уиллард проснулись в своей камере, головы их гудели, глаза были опухшими. Разбудили их крики Оззи. В крошечной камере, кроме них двоих, никого не было. За решеткой справа, в соседней камере, сидели осужденные, числившиеся за судом штата и ждавшие своей очереди на отправку в Парчмэн. Дюжина черномазых глазели через прутья решетки на двух белых, протиравших заспанные глаза. Камера слева, тоже отгороженная от них решеткой, была битком набита ниггерами.

– Подъем! – орал Оззи. – И ведите себя потише, не то придется развести вас по соседним камерам.

Самым приятным временем рабочего дня для Джейка были полтора часа: с семи до половины девятого утра, когда в контору приходила Этель. В течение девяноста минут Джейк был сам себе хозяин. Он закрывал центральную входную дверь, не обращал внимания на телефонные звонки и никогда не назначал на это время деловых встреч. Он сидел за столом и тщательно планировал предстоящий день. К половине девятого на диктофон уже бывало записано достаточно распоряжений, чтобы занять Этель работой до полудня. К девяти Джейк либо сидел в суде, либо начинал прием клиентов. До одиннадцати утра он не подходил к телефону. Закончив с посетителями, он сначала отвечал на сделанные ему ранее звонки – на каждый из них, это было очередным его правилом. Работал он систематично, времени впустую почти не тратил. Конечно, он позаимствовал эти привычки не у Люсьена.

В восемь тридцать с присущим ей шумом появлялась Этель. Внизу хлопала дверь, потом она принималась варить кофе и просматривать корреспонденцию, чем занималась изо дня в день на протяжении вот уже сорока одного года. Этель было шестьдесят четыре, но выглядела она на пятьдесят. Пухленькая, однако вовсе не толстушка, хорошо сохранившаяся, хотя и далеко не красавица. Поглощая бутерброды с жирной колбасой, прихваченные из дома, она перечитывала почту Джейка.

Сидя у себя наверху, Джейк услышал два голоса: Этель разговаривала с какой-то женщиной. Он тут же сверился с календарем – раньше десяти сегодня никого не ожидалось.

– Доброе утро, мистер Брайгенс, – приветствовала его по интеркому Этель.

– Доброе утро, Этель.

Она предпочитала, чтобы к ней обращались «миссис Туитти». Ее называли так все, включая Люсьена. Но Джейк, уволив ее вскоре после того, как его босса изгнали из адвокатского сословия, а потом вновь приняв на работу, звал ее исключительно Этель.

– Здесь дама, которая хочет, чтобы вы ее приняли.

– Но ей не назначено.

– Да, сэр, я знаю.

– Пусть приходит завтра, после половины одиннадцатого, сейчас я занят.

– Да, сэр. Но она говорит, что у нее срочное дело.

– Кто она? – рявкнул Джейк. – Всегда у них что-то срочное, когда являются без предварительной договоренности. Как будто здесь похоронное бюро или прачечная-автомат. Наверняка какой-нибудь спешный вопрос по поводу завещания дядюшки Люка или же по делу, назначенному к слушанию через три месяца.

– Некая миссис Уиллард.

– Зовут?

– Эрнестина Уиллард. Вы не знаете ее. Ее сын сейчас в тюрьме.

Джейк всегда принимал своих клиентов вовремя. Пришельцы с улицы – это совсем другое дело. Этель либо отсылала их, либо предлагала прийти на следующий день, а то и через день. Мистер Брайгенс, объясняла она, чрезвычайно занят, но сможет уделить вам время послезавтра. Это производило впечатление.

– Скажите ей, что меня ее дело не заинтересует.

– Но она говорит, что ей совершенно необходим адвокат. Ее сын должен предстать перед судом сегодня, в час дня.

– Посоветуйте ей обратиться к Дрю Джеку Тиндэйлу, общественному защитнику. Он неплохой профессионал и сейчас как раз свободен.

Он слышал, как Этель повторила его слова посетительнице.

– Но, мистер Брайгенс, она хочет, чтобы ее делом занялись именно вы. Ей говорили, что вы лучший в округе адвокат по уголовным делам.

В голосе Этель Джейк услышал явное удивление.

– Скажите ей, что это правда, тем не менее ее дело меня не заинтересует.

Надев на Уилларда наручники, Оззи провел его по коридору в свой кабинет, расположенный у центрального входа в окружную тюрьму. Когда они вошли в комнату, шериф снял с арестованного наручники и усадил его на стоявший в центре тесного кабинета деревянный стул. Устроившись в просторном кресле за рабочим столом, он вперил свой взгляд в обвиняемого.

– Мистер Уиллард, здесь перед вами лейтенант Гриффин из дорожной полиции штата, рядом с ним следователь Рэди, эти двое – мои заместители Луни и Празер, вы познакомились с ними этой ночью, но вряд ли запомнили их имена. Я – шериф Уоллс.

Уиллард в страхе крутил головой. Его окружили. Дверь закрыта. У шерифа на краю стола бок о бок стоят два магнитофона.

– Вы не будете против, если мы попросим вас ответить на несколько вопросов?

– Не знаю.

– Прежде чем начать, хочу быть до конца уверен, что вы полностью осознаете свои права. Прежде всего вы имеете право молчать. Это ясно?

– Угу.

– Вы можете не говорить, если не хотите, но уж если вы заговорите, то все произнесенное вами может быть использовано против вас в суде. Поняли?

– Угу.

– Умеете ли вы читать и писать?

– Да.

– Отлично, в таком случае прочтите это и распишитесь вот здесь. Тут говорится о том, что вы ознакомлены со своими правами.

Уиллард поставил свою подпись внизу листа. Оззи тут же нажал красную кнопку на магнитофоне.

– Вам ясно, что магнитофон включен на запись?

– Угу.

– И вы знаете, что сегодня среда, пятнадцатое мая, восемь сорок три утра?

– Если вам так будет угодно.

– Как ваше полное имя?

– Джеймс Луис Уиллард.

– А кличка?

– Пит. Пит Уиллард.

– Адрес?

– Дом четырнадцать, это по маршруту шестого автобуса, Лейк-Виллидж, штат Миссисипи.

– Улица?

– Бетел-роуд.

– С кем вы живете?

– Co своей матерью, Эрнестиной Уиллард. Я разведен.

– Вы знакомы с Билли Рэем Коббом?

Уиллард заколебался, опустив глаза вниз. Только сейчас он обратил внимание на то, что ботинки его остались в камере. Грязные носки были когда-то белыми, сквозь дыры из каждого торчало по большому пальцу. И вовсе даже не опасный вопрос, подумал он.

– Да, я знаю его.

– И вчера вы были вместе?

– Угу.

– Где же вы были?

– На озере.

– Когда вы оттуда уехали?

– Около трех.

– И какую же машину вы вели?

– Я не вел никакую машину.

– А на чем вы ехали?

Опять сомнения. Уиллард внимательно изучал большой палец правой ноги.

– Что-то мне расхотелось говорить дальше.

Оззи нажал другую кнопку, и магнитофон остановился. Он сделал энергичный выдох, подался к Уилларду:

– Ты когда-нибудь бывал в Парчмэне?

Тот отрицательно покачал головой.

– А знаешь, сколько там сидит черномазых?

Молчание.

– Около пяти тысяч. А белых?

– Нет.

– Примерно тысяча.

Уиллард уронил голову на грудь. Оззи дал ему с минуту на осмысление этой информации, затем подмигнул лейтенанту Гриффину.

– А ты можешь себе представить, что эти ниггеры сделают с белым парнем, когда узнают, что он изнасиловал черномазую девчонку?

Никакого ответа.

– Лейтенант Гриффин, расскажите мистеру Уилларду, как в Парчмэне относятся к белым.

Пройдя через кабинет, Гриффин уселся на край стола шерифа Оззи Уоллса, смерил взглядом сидевшего на стуле Уилларда.

– Лет пять назад белый парнишка в округе Хелена, это в самой дельте, изнасиловал чернокожую девчонку. Ей было двенадцать лет. Когда парнишку привезли в Парчмэн, заключенные уже поджидали его. Знали, кого везут. В первую же ночь на него набросились человек тридцать ниггеров, привязали к огромной металлической бочке, а потом стали трахать его по очереди. Охрана наблюдала за этим и смеялась. Насильников не очень-то жалуют даже в таких местах. Так продолжалось каждую ночь в течение трех месяцев, а потом его убили. Сначала кастрировали, а потом запихнули в ту самую бочку.

От страха Уиллард съежился, затем, чуть придя в себя, откинул голову назад и тяжело задышал в потолок.

– Послушай-ка, Пит, – обратился к нему Оззи, – ты нам вовсе ни к чему. Нам нужен Кобб. Я охочусь за ним с того самого момента, как его выпустили из Парчмэна. Он мне нужен позарез. Ты поможешь нам добраться до него, а я, в свою очередь, помогу тебе, чем только смогу. Не буду ничего обещать, но у меня неплохие отношения с прокурором округа. Так что ты мне Кобба, я же постараюсь, чтобы прокурор не был очень уж зол на тебя. Просто расскажи нам, что у вас там произошло.

– Требую адвоката, – заявил Уиллард.

Оззи опустил голову вниз и издал протяжный стон.

– А чем тебе поможет адвокат, Пит? Не даст ниггерам прикоснуться к тебе? Я пытаюсь помочь тебе, а ты корчишь из себя образованную задницу.

– Ты бы, сынок, послушал шерифа, – вступил Гриффин. – Ведь он хочет спасти твою жизнь.

– У тебя и в самом деле есть шанс получить всего несколько лет и отсидеть их в этой самой тюрьме, – пришел на помощь Рэди.

– А здесь будет поспокойнее, чем в Парчмэне, – вставил Празер.

– Выбирай, Пит, – сказал Оззи. – Либо подохнуть в Парчмэне, либо остаться здесь. Мы бы могли подружиться с тобой, если бы ты хорошо себя вел.

Опустив голову к коленям, Уиллард тер виски.

– Ладно, согласен.

Оззи нажал красную кнопку.

– Где вы увидели девчонку?

– На какой-то покрытой гравием дороге.

– Что за дорога?

– Не знаю. Я был пьян.

– И куда вы ее повезли?

– Я не знаю.

– Вас было двое – ты и Кобб, верно?

– Да.

– Кто из вас ее трахал?

– Мы оба. Первым был Билли Рэй.

– Сколько раз?

– Не помню. Я курил травку и пил.

– Значит, трахали ее оба?

– Да.

– Куда вы ее потом дели?

– Не помню. Клянусь, я не помню.

Оззи нажал другую кнопку.

– Сейчас это перепечатают и дадут тебе подписать.

Уиллард задергал головой.

– Только не говорите ничего Билли Рэю.

– Не скажем, – пообещал ему шериф.

Глава 4

Перси Буллард нервно ерзал, сидя в кожаном кресле за столом из полированного дуба у себя в кабинете, расположенном позади зала суда, где уже собрались люди на слушание дела об изнасиловании негритянской девочки. В небольшой соседней комнате вокруг аппарата для варки кофе сидели юристы и обменивались последними слухами о деталях преступления.

Коротенькая судейская мантия Булларда висела в углу, у окна, выходящего на Вашингтон-стрит. Крошечные ступни его ног, обутые в кроссовки, едва касались пола. Маленький и нервный, он вечно дергался перед первичным слушанием, да и вообще перед тем, как выйти в полный народу зал. Просидев тринадцать лет на судейской скамье, он так и не научился расслабляться. К счастью, он не должен был вести большие судебные процессы – эта обязанность лежала на главе выездной сессии суда.

Буллард был лишь окружным судьей, он уже достиг своей вершины.

В дверь кабинета постучали. Это был Пейт, судебный чиновник, уже одряхлевший на своей должности.

– Входите! – требовательно произнес Буллард.

– Уже полдень, судья.

– Много там черномазых? – отрывисто спросил он.

– Ползала.

– Это же не меньше сотни! Убийства и те собирают меньше народу. Что, интересно, им нужно?

Пейт только покачал головой.

– Видимо, они думают, что сегодня будет разбирательство.

– Наверное, просто взволнованны.

– Это чем же? Я еще пока никого не выпустил на свободу. Сегодня первичное слушание. – Немного успокоившись, Буллард повернулся к окну. – Семья пострадавшей здесь?

– По-моему, да. Я заметил несколько знакомых лиц, хотя родителей ее я не знаю.

– Как насчет мер безопасности?

– Шериф держит всех своих людей рядом. Мы проверяем каждого входящего в зал.

– Нашли что-нибудь?

– Нет, сэр.

– Где парни?

– У шерифа. Он прибудет с ними с минуты на минуту.

Ответ судью удовлетворил. Сделав шаг, Пейт положил перед ним на стол написанную от руки записку.

– Что это?

Пейт набрал воздуху в легкие.

– Телевизионщики из Мемфиса обращаются с просьбой снять на пленку первичное слушание.

– Что?! – Лицо Булларда налилось кровью, он резко развернулся во вращающемся кресле. – Камеры! У меня в суде?! – Разорвав записку в клочки, он швырнул их в сторону пепельницы. – Где они?

– В холле.

– Прикажи им немедленно убраться из здания суда.

Пейт вышел.

Карл Ли Хейли сидел в предпоследнем ряду кресел. Его окружали родственники и друзья, занявшие почти всю правую половину зала. Левая половина была почти пуста. По центральному проходу расхаживали заместители шерифа, при оружии, настороженно поглядывающие на темнокожую аудиторию, и в особенности на Карла Ли, который сидел согнувшись, упираясь локтями в колени и уставившись пустыми глазами в пол.

Подойдя к окну, Джейк бросил взгляд на здание суда. Был ровно час пополудни. Как обычно, он отказался от обеда. В суде у него сегодня никаких дел не было, просто хотелось пройтись по свежему воздуху. И хотя он не испытывал ни малейшего желания знакомиться с деталями изнасилования, тем не менее не допускал и мысли о том, чтобы пропустить первичное слушание. Судя по тому, что вся стоянка перед зданием уже была забита, в зале тоже, наверное, полным-полно, пронеслась у него в голове мысль. Еще Джейк заметил, что у заднего входа топчутся несколько репортеров с фотоаппаратами: через эту простую деревянную дверь должны ввести обвиняемых – Кобба и Уилларда.

Здание тюрьмы находилось в паре кварталов от площади, у автострады, ведущей на юг. Оззи сидел за рулем, на заднем сиденье помещались Кобб и Уиллард. Спереди и сзади их сопровождали патрульные автомобили. Наконец процессия свернула с Вашингтон-стрит во двор здания суда. У задней двери машины остановились. В окружении шести заместителей Оззи арестованные прошли мимо репортеров внутрь. Поднявшись по маленькой крутой лестнице, группа людей оказалась в небольшой комнате, расположенной за стеной зала суда. Здесь им предстояло ждать.

Джейк подхватил со спинки стула пиджак, не обращая внимания на Этель, выбежал из офиса и бросился на противоположную сторону улицы. Воспользовавшись той же дверью и той же лестницей, он попал в коридор, который вел в комнату присяжных, и через боковую дверь, совсем неприметную, вошел в зал заседаний в тот самый момент, когда Пейт подводил его честь к судейской скамье.

– Суд идет, прошу всех встать! – провозгласил Пейт.

Публика поднялась с мест. Буллард подошел к стулу с высокой спинкой, уселся.

– Можете садиться, – разрешил он. – Где обвиняемые? Где они? Введите же их.

Из соседней с залом комнатки ввели Кобба и Уилларда, в наручниках. Были они небриты, помяты и выглядели довольно-таки жалко. Уиллард был не в силах отвести взгляд от заполненной чернокожими правой половины зала. Кобб же сразу повернулся к ним спиной. Луни снял с них наручники и усадил рядом с Дрю Джеком Тиндэйлом, общественным защитником, за длинный стол, где обычно сидела защита. Сбоку помещался такой же длинный стол, над которым возвышался окружной прокурор Рокки Чайлдерс, делавший какие-то записи в блокноте. Вид у него был весьма важный.

Уиллард сделал попытку осмотреться, но тут же снова уставился на безликую для него темную массу. Позади него сидели его мать и мать Кобба, по бокам от них занимали места два заместителя Оззи – следовало обеспечить и безопасность ближайших родственников обвиняемых. Успев краем глаза заметить охрану, Уиллард почувствовал себя спокойнее. Кобб сидел неподвижно.

Футах в семидесяти от него Карл Ли поднял голову, чтобы посмотреть на людей, надругавшихся над его дочерью. Так вот, оказывается, какие они: грязные, шелудивые оборванцы, похожие на бездомных псов. Он прикрыл лицо рукой и вновь опустил голову. Позади него стояли люди шерифа, вжимаясь спинами в стену, следя за каждым его движением.

– А теперь слушайте меня, – громко начал Буллард. – Сегодня у нас только первичное слушание, а не суд, как вы могли подумать. Цель первичного слушания – установить, располагаем ли мы достаточным количеством свидетельств того, что было совершено преступление. Только после этого обвиняемые могут быть переданы в ведение большого жюри присяжных. Обвиняемые имеют право отказаться от первичного слушания, если у них есть такое желание.

Поднялся Тиндэйл:

– Нет, ваша честь, мы не против первичного слушания.

– Отлично. Суд располагает копиями свидетельских показаний шерифа Уоллса, данных им под присягой. В показаниях содержатся обвинения присутствующих здесь Кобба и Уилларда в изнасиловании девочки, не достигшей двенадцатилетнего возраста, в киднепинге, а также в нанесении телесных повреждений. Мистер Чайлдерс, можете вызвать вашего первого свидетеля.

– Ваша честь, шериф Оззи Уоллс.

Джейк сидел за барьером, где обычно располагались присяжные, вместе с несколькими своими коллегами, делавшими вид, что они погружены в изучение каких-то важных материалов. Оззи привели к присяге и усадили в свидетельское кресло слева от Булларда, совсем неподалеку от Джейка.

– Назовите ваше имя.

– Шериф Оззи Уоллс.

– Вы являетесь шерифом округа Форд?

– Да.

– Мне известно, кто он такой, – пробормотал Буллард, листая папку с бумагами.

– Скажите, шериф, вчера во второй половине дня не звонили ли вам по поводу пропавшего ребенка?

– Да, звонок был примерно в полпятого.

– Какие меры вы предприняли?

– Отправил своего заместителя Уилли Хастингса в дом Гвен и Карла Ли Хейли, родителей пропавшего ребенка.

– Где это?

– Они проживают по Крафтроуд, неподалеку от магазина Бэйтса.

– Что же ваш заместитель выяснил?

– Он встретился с матерью девочки. Это она звонила. А до звонка она на машине объездила в поисках дочери прилегающие кварталы. То же самое они проделали еще раз вместе с моим заместителем.

– Удалось ему обнаружить девочку?

– Нет. Но когда они вернулись в дом, девочка была уже там. Ее нашли какие-то рыболовы и привезли домой.

– В каком состоянии был ребенок?

– Девочка была избита и изнасилована.

– Она была в сознании?

– Да. Могла говорить, вернее, бормотать, так, чуть-чуть.

– Что же она сказала?

Тиндэйл вскочил:

– Прошу вас, ваша честь, мне известно, что на таких слушаниях допускаются показания с чужих слов, но в данном случае мы имеем дело с тройным пересказом.

– Возражение отвергнуто. Замолчите. Сядьте. Продолжайте, мистер Чайлдерс.

– Что же она сказала?

– Она рассказала своей матери про двух белых мужчин в желтом пикапе, у заднего окна которого болтался конфедератский флажок. Вот почти и все. Сказать больше она просто не смогла: переломы челюстей, лицо опухло от побоев.

– Что произошло дальше?

– Мой заместитель вызвал «Скорую», и девочку отвезли в больницу.

– В каком она состоянии сейчас?

– Врачи называют его критическим.

– Продолжайте.

– Основываясь на том, что мне к тому времени было известно, я прикинул, на кого бы могло пасть подозрение.

– Что же вы предприняли?

– Обратился к своему информатору, весьма надежному информатору, и направил его в пивной бар неподалеку от озера.

Чайлдерс был не из тех, кто станет копаться в деталях, да еще под носом у Булларда. Джейку было об этом известно, так же, впрочем, как и Тиндэйлу. Буллард абсолютно все дела отсылал на рассмотрение жюри присяжных, так что слушание – любое – было чистой воды формальностью. Вне зависимости от сути дела, от собранных фактов, доказательств, вне зависимости от чего бы то ни было Буллард всегда вручал судьбу обвиняемого в руки присяжных. Если улик оказывалось недостаточно, то пускай его освобождает жюри, а не он, Буллард. Ведь ему предстоит переизбираться на свою должность, а присяжным – нет. Избиратель всегда возмущен и недоволен, если преступник вдруг оказывается на свободе. Большинство адвокатов округа пропускали предварительное слушание дела, если его вел Буллард. Но только не Джейк – он считал, что лучший способ узнать позицию прокурора – побывать на таком слушании. Тиндэйл тоже очень редко пропускал эту процедуру.

– Какой пивной бар?

– Бар Хью.

– Что он там выяснил?

– Он доложил мне, что слышал, как обвиняемые Уиллард и Кобб хвастались там тем, что недурно развлеклись с черномазой девчонкой.

Кобб и Уиллард обменялись взглядами. Кто же их заложил? Оба плохо помнили, что происходило у Хью.

– Каковы были ваши действия?

– Мы арестовали Кобба и Уилларда, а затем разыскали пикап, зарегистрированный на имя Билли Рэя Кобба.

– Что еще вы обнаружили?

– Внешний осмотр выявил множество пятен крови в кузове.

– Еще?

– Была найдена маленькая майка, перепачканная кровью.

– Кому она принадлежит?

– Она принадлежала Тони Хейли, девочке, подвергшейся насилию. Сегодня утром майку опознал Карл Ли Хейли, отец девочки.

Услышав свое имя, Карл Ли выпрямился. Оззи Уоллс смотрел прямо ему в глаза. Джейк повернулся и впервые увидел брата своего бывшего подзащитного.

– Опишите грузовик.

– Новый фордовский пикап желтого цвета грузоподъемностью в полтонны. Хромированные колпаки, шины с шипами. У заднего окна в кабине висит конфедератский флажок.

– Кто является владельцем?

Оззи повернулся и ткнул пальцем в Кобба:

– Билли Рэй Кобб.

– И это совпадает с описанием пикапа, данным девочкой?

– Да.

Чайлдерс сделал паузу, просматривая свои записи.

– А теперь, шериф, скажите, какие еще у вас есть показания, изобличающие обвиняемых?

– Сегодня утром в тюрьме состоялась беседа с Питом Уиллардом. Он подписал признание.

– Что?! – взревел Кобб.

Уиллард в испуге прикрыл голову руками, взглядом взывая о помощи.

– Прошу соблюдать порядок! – Буллард постучал председательским молотком о крышку стола.

Тиндэйл бросился разнимать своих клиентов.

– Вы ознакомили мистера Уилларда с его правами?

– Да.

– И он ясно осознавал их?

– Да.

– И подтвердил это собственноручной подписью?

– Да.

– Кто присутствовал при этом?

– Я, два моих заместителя, следователь Рэди и лейтенант Гриффин из дорожной полиции.

– Признание обвиняемого у вас с собой?

– Да.

– Прочтите его.

В зале стояла полная тишина, когда Оззи читал краткий текст признания Уилларда. Карл Ли остановившимся взглядом смотрел на обвиняемых. Кобб не сводил глаз с Уилларда, который, склонив голову, отковыривал грязь со своих ботинок.

– Благодарю вас, шериф, – обратился к нему Чайлдерс, когда Оззи закончил чтение. – Мистер Уиллард подписал признание?

– Да, в присутствии трех свидетелей.

– У обвинения больше нет вопросов, ваша честь.

– Можете задавать свои вопросы, мистер Тиндэйл, – прокричал Буллард.

– Пока вопросов не имею, ваша честь.

Умно, подумал Джейк. С точки зрения стратегии сейчас, на предварительном слушании, защите следовало вести себя тише. Просто слушать, записывать и не высовываться. В любом случае дело будет передано большому жюри присяжных, так чего же дергаться раньше времени? И ни в коем случае не позволять обвиняемым давать показания. Это совершенно излишне и только повредит им во время суда. Джейк знал, что не услышит показаний обвиняемых, поскольку он был неплохо знаком с Тиндэйлом.

– Вызовите вашего следующего свидетеля, – потребовал судья.

– Других свидетелей у нас нет, ваша честь.

– Хорошо. Можете сесть. Мистер Тиндэйл, у вас есть свидетели?

– Нет, ваша честь.

– Тем лучше. Суд пришел к выводу, что в его распоряжении достаточно свидетельств того, что обвиняемыми совершено несколько деяний, которые могут быть расценены как преступления. Исходя из этого суд в качестве меры пресечения для обвиняемых Кобба и Уилларда назначает содержание под стражей вплоть до заседания жюри присяжных округа Форд, которое должно состояться в понедельник, двадцать седьмого мая. Вопросы?

Тиндэйл медленно выпрямился во весь рост:

– Да, ваша честь. Защита просила бы определить разумную сумму залога, с тем чтобы обви…

– Выбросьте это из головы, – рявкнул Буллард. – Ни о каком залоге и речи идти не может. Пока, во всяком случае. Вы слышали, что состояние пострадавшей критическое. Если она умрет, формула обвинения, безусловно, изменится.

– В таком случае, ваша честь, я буду настаивать на проведении слушания по поводу освобождения обвиняемых под залог до суда. Скажем, через несколько дней, когда, будем надеяться, девочке станет лучше.

Буллард внимательно выслушал Тиндэйла. Неплохая идея, подумал он.

– Принято. Слушание по поводу освобождения под залог назначаю на следующий понедельник, двадцатое мая, в этом же зале. До этого дня обвиняемые будут содержаться в тюрьме округа Форд. Сегодняшнее слушание объявляю законченным.

Ударив молотком по столу, Буллард как-то незаметно удалился. Охрана засуетилась вокруг обвиняемых, на них вновь надели наручники, вывели из зала, провели по лабиринту коридоров, мимо ожидавших на улице репортеров, прямо в автомобиль, который тут же тронулся с места.

Слушание было весьма типичным для Булларда – всего двадцать минут, если не меньше. В этом зале справедливость вершилась быстро.

Разговаривая с коллегами, Джейк стоял и смотрел, как люди медленно покидали зал через огромные дубовые двери. Вот он заметил, как Карл Ли, который не спешил выйти вместе со всеми, сделал ему знак рукой, предлагая присоединиться к нему. Они встретились в просторном холле. Извинившись перед окружавшими его друзьями и родственниками и пообещав увидеться с ними в больнице, Карл Ли подошел к Джейку, и они вместе стали спускаться по винтовой лестнице на первый этаж.

– Я искренне сожалею, Карл Ли, – проговорил Джейк. – Как она?

– Она выкарабкается.

– А Гвен?

– Думаю, уже немного оправилась.

– А ты сам?

Они медленно шли по вестибюлю.

– Как-то не укладывается у меня в голове. То есть я хочу сказать, что двадцать четыре часа назад все было в полном порядке, никто ни о чем и не подозревал. А теперь только посмотри на нас! Моя доченька лежит в больнице, вся в шлангах и трубках. Жена едва не сошла с ума, мальчишки перепуганы до смерти, а сам я думаю только о том, как бы расправиться с подонками своими руками.

– Я был бы рад чем-то помочь, Карл Ли.

– Все, что тут можно сделать, – это помолиться за нее, помолиться за всех нас.

– Понимаю твою боль.

– У тебя ведь тоже маленькая дочка, так, Джейк?

– Да.

Какое-то время они шли молча. Джейк решил сменить тему:

– А где сейчас Лестер?

– В Чикаго.

– Чем он занимается?

– Работает в сталелитейной компании. Неплохо устроился. Женился.

– Шутишь? Лестер женился?!

– Да. Причем на белой.

– На белой! Да на кой же черт ему белая?

– А, ты же знаешь Лестера – просто спесивый черномазый. Сейчас направляется сюда, к нам. Будет позже, к вечеру.

– И зачем?

Они остановились у задней двери. Джейк повторил вопрос:

– Так зачем же он приезжает?

– Кое-какие семейные дела.

– Собираешься что-то предпринять?

– Нет. Он хочет всего-навсего взглянуть на свою племянницу.

– Вам не стоит всем так сильно убиваться.

– Легко тебе говорить, Джейк.

– Пожалуй.

– А что бы предпринял ты сам, Джейк?

– В каком смысле?

– У тебя маленькая дочка. Давай только предположим, что она лежит в больнице, избитая и изнасилованная. Что бы ты стал делать?

Джейк смотрел на окошечко в двери и молчал. Карл Ли ждал.

– Не нужно никаких глупостей, Карл Ли, – попросил он.

– Ответь мне. Что бы ты стал делать?

– Не знаю. Не знаю, что бы я сделал.

– Давай-ка я поставлю вопрос иначе. Если бы это оказалась вдруг твоя маленькая девчушка, а насильниками были бы два подлых ниггера и у тебя была бы возможность добраться до них, как бы ты тогда поступил?

– Убил бы их.

Карл Ли улыбнулся, улыбка его тут же перешла в смех.

– Еще бы, Джейк, еще бы! А потом бы ты нанял какого-нибудь известного адвоката, который убедил бы всех, что ты был не в себе, точно так же, как ты сделал на суде с Лестером.

– Никто и не говорил, что Лестер был не в себе. Я настаивал только на том, что Боуи заслужил смерть.

– Но его же оправдали благодаря тебе, разве нет?

– Да.

Карл Ли подошел к ступенькам лестницы, поднимавшейся от задней двери куда-то вверх.

– Это здесь они поднимались в зал? – спросил он, избегая смотреть на Джейка.

– Кто?

– Те парни.

– Да. В большинстве случаев обвиняемых проводят здесь. Это и быстрее, и безопаснее. Машина останавливается прямо около двери, и отсюда их ведут наверх, в зал, вот и все.

Карл Ли подошел к задней двери и посмотрел сквозь небольшое окошко на улицу.

– Сколько раз ты выступал по делам об убийстве, Джейк?

– Три. Кроме Лестера, было еще два дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Конфедерация – южные штаты в Гражданской войне 1861–1865 гг. –Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Так называлась реорганизация южных штатов после Гражданской вой ны (1867–1877 гг.).

Вернуться

3

Популярная в США разновидность бильярда.

Вернуться

4

Скрепленные присягой письменные показания по делу.

Вернуться