# Год обмана

Андрей Валерьевич Геласимов

Непутевый, но обаятельный Михаил по собственной глупости теряет работу и остается в долгах. Однако его бывшему боссу требуется помощь в одном непростом деле. Он предлагает Михаилу немаленькие деньги, чтобы тот «научил мужской жизни» его инфантильного сына Сергея. Михаил начинает свои занятия. Выпускным экзаменом в этой школе должна стать Марина. Девушка, в которую влюблен Сергей. Но Марина быстро расширяет сферы влияния.

Целый год они обманывают друг друга, врут и недоговаривают в надежде, что это поможет. Любовный треугольник, вписанный в четыре времени года.

© А. Геласимов, 2015

© ИД «Городец», 2024

* * *

## Весна

### Михаил

Потом я стал думать, у кого можно перехватить на недельку. Выходило, что ни у кого. Когда меня взяли в эту фирму, все очень легко давали взаймы. Солидное предприятие. Партнеры в Штатах и по всей Европе, навороченный офис, у босса – свой самолет. Кто знал, что грядут сокращения? Как теперь долги возвращать? Пнули, словно собаку под зад, а ты теперь сиди на бульваре посреди этой раскисшей жижи и мотай сопли на кулак. Пришла, блин, весна, открывай ворота!

* * *

После обеда посидел на Гоголевском бульваре, потом возле храма Христа Спасителя, потом возле памятника Достоевскому на ступеньках библиотеки и, когда задница совсем замерзла, перебрался в Александровский сад. Скамейки здесь были самые удобные. Мягкие, как пух, и даже как будто теплые. К этому времени мой зад уже мог легко отличить скамейку на Тверском от скамейки у кремлевских ворот. Не задница, а профессор. Жаль только, в МГУ таких не берут. Хотя что они там получают, эти профессора.

– У вас не найдется, случайно, зажигалки?

Рядом откуда-то взялась дамочка. Будто из-под земли выскочила. Как это я ее не заметил? Должно быть, тоже скамеечка приглянулась.

– Пожалуйста. – Я круто щелкнул своей «Зиппо». Люблю реальные вещи.

Не похоже было, что ее с работы турнули. Вид счастливый, прикинута от Нины Риччи или от кого там? – я в последнее время как-то почти не слежу.

Так что непонятно, зачем она по скамейкам шарахается.

Я поискал глазами ее жлобов. Рядом с такой счастливой обязательно должен какой-нибудь шофер вертеться.

Эта была одна.

– Сколько? – Она наклонилась ко мне, и я подумал, что духи у нее баксов за двести.

– Сто, – говорю, не задумываясь.

Просто так сказал. Пошутил. Я даже не знал, о чем она спрашивает.

Она открывает сумочку и тащит оттуда два раза по пятьдесят. Зелеными. Прямо как в кино. Сунула их мне в руку.

Я говорю:

– За что?

Она говорит:

– Ты знаешь.

Я посмотрел на нее немного и говорю:

– Не-е-т, я не хочу.

Она говорит:

– Мало, что ли? На еще пятьдесят.

Я говорю:

– Да не хочу я, не надо мне пятьдесят.

А она говорит:

– Ну, тогда давай за двести.

И толкает мне в руку другие баксы.

Я думаю, ну, блин, попал. Бешеная какая-то! А сам ее все время от себя отталкиваю.

Вдруг она говорит:

– Ты что, случайно на эту скамейку сел?

– Ага, – говорю. – На камне попа сидеть замерзла.

Она рассмеялась.

– Ну, дай тогда еще раз прикурить.

Теперь уже нормальным голосом сказала.

Я снова щелкнул «Зиппо», она затянулась, и мы стали сидеть молча. Типа, присели такие на лавочку и отдыхаем. Кому какое дело? Мимо прогуливались туристы. Их теперь много стало на Манежной, после того как лысый под землей эту ерунду построил. Фонтанчики, зверушки – малышня любит.

Она вдруг тихо засмеялась.

– А ты чего все-таки отказался-то?

Я пожал плечами.

– Не знаю… За деньги как-то не так.

– И руку мою так серьезно отталкивал.

Она прыснула от смеха.

– Застеснялся, что ли? Даже побледнел.

– Да нет, – сказал я. – Просто сначала не врубился, в чем дело.

– Ты правда случайно сюда сел?

– А что, здесь просто так посидеть нельзя?

Она затянулась поглубже.

– Ну, это специальное такое место.

– Да я уж понял.

– Догадливый.

Она замолчала и, щурясь от дыма, продолжала смотреть на меня.

– А может, я тебе не понравилась? Старовата, наверное, для тебя?

На вид ей было лет тридцать. Конечно, лучше бы помоложе, но эта была хорошая. Симпатичная, чего говорить. Возраст тут не помеха.

– Да нет, – сказал я. – Возраст тут ни при чем. Просто не могу за деньги.

– Ну, как знаешь.

Она откинулась немного назад и положила руку на спинку скамьи.

– Надо же, вот и весна пришла, – сказала она, глубоко вздохнув. – У тебя все в порядке?

– Да-да, все нормально. А как у вас?

– Чего ты тогда один тут сидишь? Посинел весь от холода.

– Так, ерунда. Просто времени много.

– У кого времени много, те в такую погоду на скамейках не сидят.

– А где они сидят?

– В разных хороших местах.

– Для таких мест бабки хорошие нужны.

Она бросила сигарету и улыбнулась.

– Ты теперь знаешь, где их достать.

– В принципе, конечно… – начал я.

– В общем, если надумаешь, позвони.

Она встала и протянула мне визитку.

– Ты славненький, только весь синий. Иди домой, а то совсем замерзнешь. Тебя как зовут-то?

– Миша.

– Ну, пока, Миша. Смотри – не простынь. И не сиди на этой скамейке, а то сейчас еще кто-нибудь подойдет.

Я держал визитку и думал, что, в принципе, надо было соглашаться. Это и были те бабки, о которых я думал с самого утра. Но как я теперь должен был за ней бежать? Типа – «постойте, давайте поговорим еще»? Вот, блин, всегда так! Вечно вовремя не сообразишь. В который раз одним местом прощелкал.

Я убрал визитку поглубже в карман и решил в самом деле пойти домой. А что еще оставалось?

* * *

На следующее утро выгреб из всех карманов что где лежало, и вышло не очень весело. Чтобы сильно не расстраиваться, я сбегал в булочную и гастроном. Наелся бубликов с маком. Хватило еще на молоко, но оно было вчерашнее. Утешало то, что его можно было растянуть на три дня. Холодильник пока работал. За вычетом пачки «Мальборо» и коробочки «Тик-так» у меня оставалось немного мелочи. Можно было два раза съездить куда-нибудь на метро. Желательно туда, где лежат бабки. Один раз туда и второй раз обратно. Хотя, если там действительно будут бабки, об обратном проезде можно не беспокоиться. Дело было за малым.

Я сел рядом с телефоном и стал думать. В голову не приходило ничего, кроме сердитых друзей и обиженных родственников. Они постоянно дулись на меня, а когда встречали на улице, отворачивались или вообще заходили в какой-нибудь магазин. Что те, что другие считали меня дурным человеком. Их раздражало, что я плохо вел свои финансовые дела и что деньги у меня никогда не задерживались. Больше всего их раздражало то, что у меня не задерживались их деньги. От всех этих мыслей я снова почувствовал голод. Надо было что-то решать. «Вот бы американцы, – подумалось мне, – привозили бабки по телефону 911. В маленьких аккуратных стопочках, обернутых в золотую фольгу. Как в сказке. И пели бы тихими голосами: “Хэппи бёздей ту ю”».

Я наконец вынул из кармана вчерашнюю визитку и уставился на нее. Нельзя, конечно, сказать, что я про нее забыл, но все-таки перехватить где-нибудь деньжат старым проверенным способом было бы как-то… Впрочем, плевать!

Я протянул руку к телефону, но он так резко вдруг зазвонил сам, что у меня чуть сердце не выскочило от неожиданности.

– Да?! – почти заорал я, схватив трубку.

– Приемная генерального директора компании «Ред Стар индастриз». Это квартира Воробьевых?

– Да, это я! – Я закричал еще громче. – В смысле – не квартира… а Михаил Воробьев. Это я!

– Вам сегодня назначена встреча на двенадцать часов. Просьба приехать на пять минут раньше.

– Но… меня уволили по сокращению. Я уже расчет позавчера получил.

«И потратил», – сказал у меня в голове внутренний голос.

– Без пяти двенадцать. Пожалуйста, не опаздывайте. Всего хорошего.

– Подождите, подождите! – завопил я. – С кем встреча-то? Зачем?

– С генеральным директором. До свидания.

В трубке забипало, а я все еще продолжал держать ее у самого уха. За то время, что я проработал в компании, мне никого выше начальника своего отдела видеть не приходилось. Самого главного босса из наших вообще не видел никто.

Мною заинтересовались боги.

«Вот и пригодятся денежки на метро», – подумал я и наконец положил трубку.

* * *

В приемной, кроме секретарши, сидело еще человек шесть. «Тоже, наверное, сократили, – подумал я. – А теперь вызвали, как меня. Может, какая-нибудь ошибка. Вдруг вернут на работу!» Догадка была слишком хороша, чтобы в нее верить. Но я на всякий случай сделал в кармане фигу.

– Моя фамилия Воробьев… – начал я, как вдруг у секретарши на столе заговорил динамик.

– Воробьев не приходил? – спросил он.

– Только что подошел, Павел Петрович.

Секретарша посмотрела на меня.

– Пусть войдет.

– Хорошо.

– Зинаида…

– Я слушаю, Павел Петрович.

– Что у меня еще до обеда?

– Встреча с представителями совета директоров.

– Во сколько?

– В двенадцать тридцать.

– Отмени. Пусть придут завтра.

– До обеда?

– Сама разберись.

– Хорошо, Павел Петрович.

Динамик замолчал, и секретарша опять посмотрела на меня.

– Ну, что вы стоите? Идите – вас ждут.

– Ага, – сказал я.

* * *

Кабинет у босса был не очень большой. Не очень большой, но классный. Я бы от такого не отказался. Пол из светлого дерева.

Босс поднял голову от своих бумаг и внимательно посмотрел на меня. Дольше всего он смотрел на моих «докторов». Я тоже опустил глаза на ботинки. От этих мокроступов на светлом полу тянулась цепочка грязных следов.

У меня в голове мелькнуло – не сбегать ли к секретарше за тряпкой?

– Да, весна уже в самом разгаре, – задумчиво сказал босс.

Помолчав, он встал из-за стола и подошел к окну.

– А зелени еще нет.

– Скоро появится, – вставил я.

Он продолжал смотреть в окно. Мы оба молчали. Прошло, наверное, минуты две. Я уже начал думать, что он о чем-то своем загрузился.

– Сколько вам лет?

Он спросил так неожиданно, что я вздрогнул. Хорошо, что он стоял лицом к окну.

– Двадцать три.

– А сколько вы проработали у меня в компании?

– Четыре месяца.

– Недолго.

Он усмехнулся и наконец повернул голову от окна.

– Меня сократили.

– Да? А что так?

В его голосе прозвучало сочувствие. Меня это воодушевило.

– Сказали, что я не справляюсь с работой.

– А вы?

– А я справляюсь.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Полтора месяца назад компания не выполнила своих обязательств перед итальянцами. Мы недопоставили им сырье. Кажется, ваш отдел этим занимался?

У меня упало сердце. Это был мой косяк. Мы на два дня тогда загудели у одного барбоса на даче, и я не успел закончить пакет документов.

– Но они ведь не стали взимать с нас неустойку.

– Я подарил президенту компании катер для рыбной ловли.

На это я ничего не сказал и стал смотреть на свои ботинки. Вокруг них растекались черные лужицы.

– Две недели назад, – продолжал босс, – у нас возникли проблемы с правоохранительными органами.

Это был самый конкретный косяк. На 23 февраля я собрал бывших однокурсников прямо у себя в конторе. Никто ведь из нашего выпуска не смог устроиться так круто. Вечно, блин, охота подогнуть пальцы.

Когда в два часа ночи сработала сигнализация и вдруг приехали менты, наши почему-то начали отбиваться. Я пробовал их успокоить, но мне так звезданули под глаз, что я очухался только в ментовке. На следующий день, как мне потом рассказали, по всему отделу натыкались на лифчики. Один оказался в столе у заведующего.

– Вы ведь тоже тогда подрались с милиционерами?

– Они первые начали.

– Вообще, часто деретесь?

– Да не так чтобы…

– А все-таки?

Он, прищурившись, смотрел мне прямо в глаза.

– Бывает.

Я опустил голову.

– И пьете?

– Случается.

– И подруг у вас много?

Я понял, что сопротивляться бесполезно.

– Некоторые даже проститутки, – со вздохом признал я.

– Как видите, работник вы никудышный. Сколько я вам платил?

– Девятьсот долларов.

– Многовато за такую работу.

Он опять усмехнулся. Мне стало ясно, что мой поезд ушел. Я глубоко вздохнул, и мы оба надолго замолчали.

Первым снова заговорил он:

– Хотите получать в два раза больше?

Я подумал, что он оговорился. Хотел сказать «в два раза меньше», а сам случайно сказал «в два раза больше». Но даже при таком раскладе для меня выходило просто класс. Четыреста пятьдесят баксов на дороге нигде не валяются.

– Что, простите?

– В два раза больше.

Я на минуту потерял дар речи.

– А кто платит?

– Я.

Мне вдруг пришло в голову, что это сон. У меня иногда так бывает.

– За что?

– Это отдельная тема. Так хотите? Или я найду кого-нибудь еще?

– Нет-нет, я хочу! А что нужно делать?

Он с интересом посмотрел мне в лицо и усмехнулся.

– Расслабьтесь, убивать никого не надо. Присаживайтесь, мне нужно кое-что вам рассказать.

Мы сели за его стол, и он предложил мне такое, от чего у меня челюсть отвалилась до самого пола.

Так бывает у Плуто в диснеевских мультиках, когда он заходит куда-нибудь и видит какой-нибудь крайний беспредел: Микки-Маус там чего-то затеял или злобные бурундуки прибежали. В общем, не важно. Работа, короче, была по мне. Если честно, то просто «не бей лежачего».

Надо было присматривать за его сыном.

Я так понял, босс серьезно расстраивался из-за сынка. Прямо он, конечно, мне ничего такого не сказал, но я догадался, что он подгрузился по этому поводу капитально. Пацан то ли «поехал», то ли вообще был со странностями. Короче, папочка боялся, не голубой ли у него сын, или что его, не дай бог, затащили в какую-нибудь секту. Не то чтобы вокруг вертелись конкретные какие-то извращенцы, но мальчик все равно вел себя не вполне адекватно. Влияние матери – предположил босс. То сидит целыми сутками дома, не общается со сверстниками, не тусуется, никаких девчонок – один компьютер, чего-то там ищет, хрен его знает что, в своем интернете. А то вдруг надолго куда-то уходит, но возвращается всегда трезвый и всегда один. Больше всего папочку волновало, что он возвращается трезвый. Для него это было самое подозрительное.

Короче, он хотел, чтобы я научил его пить.

«Никаких проблем».

Он хотел, чтобы я научил его драться.

«Легко».

Он хотел, чтобы я научил его ходить по бабам.

«На раз».

В общем, папа хотел, чтобы я сделал из него человека.

– Вот деньги на текущие расходы.

Он положил передо мной штук пятнадцать стольников. Зеленых, естественно.

– Они не будут вычитаться из вашего жалованья. Просто расскажете мне потом, на что вы их потратили.

Это был рай. Седьмой день творения. Все уже есть, но еще никаких косяков со змеем. Все яблоки висят на месте.

– Сейчас спускайтесь в гараж и выбирайте машину. У вас есть водительские права?

– Международные.

– Хорошо. Тогда поезжайте вот по этому адресу. Вас будут там ждать.

Я вскочил из-за стола и помчался к двери.

– Постойте!

Я затормозил, как гончий пес.

– Вы не спросили, как его зовут.

– Кого?

– Моего сына.

– Да? И как?

– Его зовут Сергей.

– Очень приятно!

* * *

Машины стояли в гараже, как лялечки. Я мог взять любую. Просто показать пальцем, и мне тут же должны были дать ключи. «Форды», БМВ, «фиаты» и даже один «мерседес».

До этой минуты я считал, что рай придумали попы. Теперь я видел – такого им не придумать.

– Вот эту, – наконец остановился я, не в силах двигаться дальше.

Это было просто чудо. Оно столько раз являлось мне во снах, что теперь, подобно Жанне д’Арк, я отчетливо услышал голос с неба: «Мишка! Это твоя судьба! Помоги королю, пожалуйста!»

Огромный английский «лендровер» тускло мерцал в полутьме гаража никелированными частями. Это был настоящий зверь. Сухопутный авианосец. Такие делают для сафари в Африке. Для настоящих богатых людей. Даже носорог не сразу перевернет такую машину. Лучше всего с нее охотиться на антилоп. Крейсерская скорость, как у гепарда, и никаких дорог не нужно.

– А бензин? – еле выдохнул я.

– Полный бак, – улыбнулся дежурный механик. – И еще сзади пара канистр.

Можно было отправляться за львами. Не хватало только старинной винтовки Гиббса калибра 0,505 или, на худой конец, винтовочки «Спрингфилд». Зато вместо них справа от сиденья водителя в уютном кармашке лежал шикарный мобильный, а прямо перед ним – телевизор «Сони». Выходило, что мелочь на обратный проезд в метро и вправду была без надобности.

Я повернул ключ, и мотор сдержанно заурчал, как сытая кошка. Он тоже был рад, что мы наконец встретились. На выезде из гаража я с огромным наслаждением облил замешкавшегося идиота с папкой под мышкой, расплескав на него грязную лужу.

Настроение было замечательное. Солнце шпарило изо всех сил. Воробьи орали как угорелые.

«Весна, блин!» – заорал я и врубил радио на всю катушку.

* * *

Дома у босса меня действительно ждали. Встретили, провели, объяснили. Хата была зашибись. Евроремонт по сравнению с тем, что я там увидел, отдыхает. Грустно стоит в уголке и сопит в тряпочку.

Пацан мой сидел у себя в комнате. Чего-то химичил на компике. Пацан как пацан. Нормальный такой. Сидит, смотрит. На вид лет семнадцать. Явно не гомосек. Хотя в последнее время их хрен разберет. Тоже как нормальные мужики многие стали.

– Привет, – сказал я. – Меня зовут Михаил.

– Архангел?

Я не врубился и говорю ему:

– Что-то я не врубился.

А он отвечает:

– Ты не грузись. Все будет нормально.

– По-любому. – Я ему говорю.

И тут он предлагает мне садиться.

Я сел и изложил ему папочкину программу. Пацан мой даже глазом не моргнул. Я закончил, а он говорит: ну, мол, давай, раз папа хочет, типа – с чего начнем? Я так удивился чуть-чуть, думаю – нормальный пацан, нечего сказать, эмансипированный. Ну и молодежь, на фиг, пошла! Я бы на его месте точно бы охренел. А он сидит, на меня очень серьезно смотрит.

– Ты, может, не понял, – говорю, – чем мы с тобой должны заниматься?

– Нет, – говорит. – Все понятно. Когда начнем?

Я думаю, ну, сейчас я тебя удивлю. Посмотрим, какой ты непрошибаемый!

Достал вчерашнюю визитку и говорю ему:

– Где тут у тебя телефончик?

Он вынимает сотовый откуда-то из-за компьютера.

– Умеешь пользоваться?

Это он мне.

Я быстро набрал номер.

– Алло, – на том конце почти сразу ответили.

– Здрасьте. Это я, Миша. Из Александровского сада. Помните, мы с вами вчера там разговаривали?

– А-а, славненький! Как дела у тебя?

– У меня все нормально. Я вам насчет вчерашнего звоню…

– А-а, так ты надумал все-таки? Ну, молодец. Сообразительный…

– Нет, нет. – Я быстро ее перебил. – Это не я. Это еще один человек. Он другой. Не я.

– Какой еще другой?

– Он хороший. Очень славный. Даже еще моложе.

Она помолчала.

– Сколько?

– На вид лет семнадцать.

– Я не об этом.

Теперь я помолчал.

– Стольника, наверное, хватит.

– Договорились. Привози его на то же место. Я заберу его через сорок минут.

– Оки-доки!

Я выключил телефон и повернулся к своему пацану. Он спокойно смотрел мне в лицо.

Ну, ничего, посмотрим, что ты потом скажешь!

* * *

Через полтора часа она привезла его обратно. За это время я раз пять бегал греться в машину, потому что часам к двум погода совсем испортилась. Тем более – по телику показывали убойный сериал. Если бы я не боялся их пропустить, так бы спокойно и сидел у себя в джипе.

В общем, я не заметил, когда они приехали. Наверное, она поставила машину где-нибудь в другом месте. Я их увидел уже на нашей скамейке. Фиг его знает, сколько они там просидели. Когда я подошел, они болтали о чем-то. И ладно, если бы просто болтали. Ощущение было такое, как будто тетя с племянником обсуждают, как у него дела в школе.

– А-а, Миша, – сказала она. – Присаживайся, мы сейчас.

Таким тоном сказала, как будто собачку симпатичную вдруг увидела.

Я сел и стал слушать их, как дурак.

– В общем, тебе надо было сказать ей сразу все, – говорила она. – Ты меня понимаешь?

Пацан мой кивнул.

– И сразу бы все стало ясно, – продолжала она.

«Что здесь происходит? – сидел и думал я. – Или это у меня крыша поехала?»

– Короче, тебе решать. – Она вздохнула и поднялась со скамейки.

– Миша, ты чудо!

Она вынула из сумочки сто баксов. Пацан очень внимательно посмотрел на меня.

– А может, сам надумаешь как-нибудь? Ты такая лапа. Я все мучилась, на кого ты похож.

– И на кого?

– На Джонни Деппа. Такая лапочка.

– Нет, я пас, – сказал я, убирая деньги в карман.

Тем более что я понятия не имел, кто такой этот Джонни.

Пацан по-прежнему не отводил от меня взгляда. Дырку, видимо, хотел во мне проглядеть.

– Как знаешь.

Она нагнулась к пацану, чмокнула его в щеку и потрепала левой рукой в перстнях по голове.

– Пока, Сережа. Подумай о том, что я тебе сказала.

– Хорошо, – ответил он, поправляя волосы. – Я подумаю. До свидания.

– Всего хорошего, мальчики.

Минут десять мы сидели молча, как идиоты. Ноги у меня совсем замерзли.

– Ну, что будем делать с деньгами? – наконец спросил я.

– Сто баксов – это не деньги.

– Кому как.

– Давай их потратим, – сказал он.

– Давай. А на что?

– Сколько стоит проститутка?

Я понял, что мне его сегодня не удивить. Этот пацан был особый случай.

* * *

В общем, девчонку звали Олеся. Ничего такая себе, симпатичная. Правда, болтала много.

– Если хотите, могу сразу с двумя. Но это будет дороже.

– С двумя не надо, – сказал я.

– А с кем?

– Вот с ним.

– А может, лучше с тобой? Ты такой хорошенький.

– Нет, только с ним, – ответил я.

Пацан мой совсем нахмурился.

– А едем-то мы куда?

– Едем ко мне домой.

– Я по домам не езжу.

– Да ты посмотри на него. Он же пацан совсем. Его, что ли, испугалась?

– Нет, не его.

– Да я даже подниматься не буду. В машине вас подожду.

– Знаешь, какие эти пацаны противные. Чем моложе, тем хуже. Дай покурить.

Она жадно затянулась моей сигаретой.

– А может, лучше с тобой? А то он что-то молчит. У него точно все дома? Мне приключений на пятую точку не надо.

– Не бойся. Я сам прибегу, если что. Не бойся, чего ты! Человеку надо наконец с девственностью расстаться?

Пацан посмотрел на меня волком.

Ну вот, думаю, я тебя и достал. А то сидит, будто принц датский. Россия, брат! Какие тут, на хрен, Гамлеты!

Получилось у них по-быстрому. Девчонка спустилась первая и попросила включить телик.

– По «ТВ-центру» сейчас мой любимый сериал показывают. Там как будто все про меня. Ты не смейся, если я буду реветь. Дай сигарету.

– А пацан-то мой где?

– Не знаю. Там остался. Говорит, хочет один посидеть. Странный какой-то. А квартирка, знаешь, у тебя так себе.

– Я знаю. Надолго он там?

– Ты у меня, что ли, спрашиваешь? Говорила тебе, лучше бы ты со мной пошел. С тобой я бы за бесплатно переспала. Красивых мужиков, знаешь, в Москве как мало.

Ну что мне было на это сказать?

Промолчал и включил для нее телевизор.

* * *

После того как отвезли девчонку обратно, пацан мой неожиданно заговорил:

– А ты от чего умрешь, как ты думаешь?

Я понял, что он решил удивлять меня до упора. Видимо, программу на сегодня еще не закончил.

– Посмотри лучше телевизор.

– Люди по разным причинам умирают, – не унимался он.

– Да? – Я отозвался, лишь бы сказать хоть что-нибудь.

Все-таки из-за него я получил такую работу.

– У Маяковского отец умер, после того как палец уколол булавкой.

– Правда?

– А Крылов умер от обжорства.

– Какой Крылов? – Я немного насторожился. Был у меня один знакомый Крылов.

– Который басни писал. Иван Андреевич.

– Это который на Патриарших?

– Да. А Джордано Бруно сожгли живьем.

Тут я подхватил:

– И Жанну д’Арк тоже.

– Точно. А Анакреонт подавился виноградной косточкой.

– Так бывает, – согласился я, притормозив у светофора. – У моих соседей ребенок задохнулся, когда бруснику ел. Родственники из Сибири прислали. Мать потом себе вены резала. Говорила, что ему там плохо без нее. Откачали.

– Вот видишь. – Он замолчал и уставился на меня.

– Что? Что «вот видишь»?

– У всех по-разному.

– Ну и что? Естественно, что у всех по-разному.

– А у тебя как будет?

– Тьфу ты! Никак у меня не будет!

Он отвернулся к окну и тихо сказал:

– Будет… Вот у тебя-то как раз будет.

Еще через минуту он добавил:

– Но ты не бойся. Умереть – это как вернуться домой. Знаешь, к бабушке в деревню. Большой деревенский дом. Вязаные половики и утром парное молоко… Главное, чтобы не из-за какой-нибудь ерунды…

Я уже ничего не сказал. Просто прибавил звук в телевизоре.

Когда он вылез из машины около своего дома, я наклонился над рулем и крикнул ему в спину:

– Завтра в десять утра заеду.

Он повернулся:

– Доложи отцу, что я вел себя так, как надо. Папа будет гордиться мной. Ну и тобой, конечно.

Он не сказал «козел», но я, в принципе, догадался.

* * *

На следующее утро ровно в десять я был у него. Пацан опять сидел у компьютера и чего-то химичил.

– Привет, – сказал я ему в затылок.

Он тут же обернулся и, увидев меня, сразу встал. Я посмотрел на монитор, но он быстро все выключил.

«Начинается», – подумал я.

– Ты знаешь, – сказал он. – Я почти всю ночь не спал.

– Заметно.

– Нет, я не о том. Просто я думал про наш разговор вчера в машине.

«Ну, давай, давай», – сказал я про себя.

Не то чтобы мне было совсем уж без разницы, но я, по крайней мере, знал, что мне за это заплатят. Пусть повыёживается. При его бабках можно.

Вернее, при бабках его отца.

– Я понял, что должен перед тобой извиниться.

– Что? – переспросил я.

– Ты можешь принять мои извинения?

– Что? – еще раз сказал я.

– Давай пожмем руки.

Он протянул свою белую ладонь, и я автоматически взял ее в правую руку.

– Ну вот, хорошо. Ты завтракал?

– Ну да.

– Тогда поехали. Чего еще ждать?

– Куда?

– Я тебе потом объясню.

* * *

Он болтал безостановочно всю дорогу. Сначала про переселение душ, потом про клонирование. Называл какие-то имена, какие-то термины. У него даже лицо покраснело. Как будто и не был с утра бледный как смерть. Надо все-таки запрещать нынешним пацанам шарахаться так много по интернету. Запросто может у кого-нибудь крышу сорвать. Ладно бы они только порнографию там искали. А то читают всякую дребедень.

– Куда теперь? – спросил я, когда мы выскочили на Волгоградку.

– Прямо давай. Я скажу, где повернуть.

– Мы что, в Люберцы собрались?

– Скоро узнаешь.

В Кузьминках он велел свернуть за универмаг «Будапешт» и остановить машину.

– Теперь придется пешком. Пойдешь со мной?

– А как же, – сказал я. – Думаешь, я дурак, чтобы припереться в такую даль и не узнать – зачем?

Впрочем, по нему было видно, что он хотел того же. Что-то ему приспичило мне показать. Видимо, за этим сюда и приехал.

Я закрыл машину, и мы пошли куда-то вглубь пятиэтажных хрущевок. Грязь вокруг была непролазная.

«Нельзя, что ли, на машине было подъехать?» – подумал я.

В этот момент сзади нас кто-то крикнул:

– Сережа!

Мой пацан остановился как вкопанный, и лицо у него стало растерянное, будто у настоящего пацана. Точь-в-точь как у маленького.

Он обернулся и дурацким голосом сказал:

– А, это ты, Марина.

Я тоже посмотрел и подумал: «Вот это Марина так Марина! Классная телка. Мне бы такую – я бы не отказался!»

Эта Марина подошла и смотрит на нас своими глазами. Щеки у нее блестят. Улыбается. Такая классная. Брови черные, глаза хитрые. Я бы такую просто съел. Слопал бы, как волк Красную Шапочку.

– Ты же вчера обещал приехать.

И голос у нее замечательный.

– Вчера я был занят. – Мой пацан начал запинаться. – Делал кое-какую работу… по дому… Мать поручила…

«Врет, – подумал я. – Папина была идейка».

Марина тем временем глазками в меня начала постреливать. Ощутила. Они всегда это чувствуют.

– А это Михаил, – сказал наконец пацан. Потом запнулся еще раз и добавил: – Не ангел.

«Это уж точно, – подумал я. – Скоро ты в этом до конца убедишься».

– Здрасьте. – Я протянул ей руку. – Очень приятно.

– Мне тоже, – сказала она и на несколько секунд свою ручку в моей задержала. – А я собралась в институт. У наших мальчишек сегодня зачет по режиссуре. Думала посмотреть.

«Так мы, оказывается, актрисы», – догадался я.

– Не поеду, – улыбнулась она. – Все равно ни в один отрывок не попала.

Пацан мой как застыл столбом, так и продолжал стоять, пока я не вмешался:

– Ну так что, значит, в гости идем к вам, Марина? Или можно на «ты»?

– Конечно. – Глаза у нее чуть сверкнули. – А как же иначе?

* * *

Квартирка у нее была неважнец, конечно. Прихожая тесная, потолочки низкие, темновато, ну и все такое в том же духе насчет благородной бедности. Или – неблагородной. Пока трудно было сказать. Непонятно, как это мой пацан сюда дорогу нашел. Райончик-то нельзя сказать, что престижный. Да и народ здесь, наверное, не то чтобы супер-пупер. Толкутся какие-то на барахолке около «Будапешта». Не самая навороченная компания для папиного Сережи. Чего это, интересно, ему здесь понадобилось? Медом, что ли, намазали?

Хотя очертания Марининой попы многое объясняли.

– О, Сережа пришел! – появился из комнаты такой очевидно папаша. Эти папаши, видимо, рождаются сразу в спортивках и в майках с длинными лямками. Еще у них пузо и щетина дня примерно за два.

– Здравствуйте, Илья Семенович, – подал голос пацан.

– А мы тебя вчера весь день ждали. Маринка от окон не отходила. Даже в институт не пошла.

Я посмотрел на нее, но она ничего не сказала. Только глаза ее в темной прихожей чуть-чуть заблестели.

– А это… мой друг Михаил. – Пацан мой опять немного запнулся.

– Ну, проходите, будем пить чай, – отозвался папаша.

– Как добрались? – продолжал он, после того как мы все уселись вокруг очень скромненького такого стола.

– Нормально, – ответил пацан. – Как всегда, на метро.

Я посмотрел на него, но он сразу же отвернулся.

Фиг его знает, зачем он врал. Но я решил посидеть, помолчать. Мне-то какое дело? Главное, чтобы платили. За бабки я мог подтвердить, что мы сюда доползли по-пластунски.

Марина тоже помалкивала. Сидела, глазами на нас смотрела. То на меня, то на Сережу этого.

– Долго пришлось идти? – не унимался насчет метро папаша.

– Да нет, – сказал пацан. – Только грязно очень. Весна. Я все ботинки испачкал.

«Так вот зачем он пошел пешком от универмага», – догадался я.

Однако почему он врет, мне все равно было непонятно.

– А вы на какой станции вышли? – настырно продолжал отец.

– Там, где всегда… – начал пацан, но тот быстро его перебил:

– Так «Кузьминки» сегодня закрыты. У них там ремонт.

Я чуть не поперхнулся своим чаем.

– …на «Волгоградском проспекте», – другим голосом закончил пацан.

«Ну и рожа у него теперь! – весело подумал я. – Интересно, как он будет выкручиваться?»

– Я всегда оттуда хожу, – продолжал он. – Это очень полезно… и… и… главное…

Дальше он уже не нашел, что сказать. Видимо, совсем растерялся. Лицо у него стало просто жалким. Я уже еле удерживался от хохота. Тут еще папаша решил его доконать:

– Надо было на «Текстильщиках» выходить. Так было бы гораздо ближе. После «Волгоградского проспекта» идут «Текстильщики», и только потом – «Кузьминки».

Естественно. Откуда этот Сережа мог знать порядок станций на одной из паршивых веток любимого метро? Полный разгром. Десять ноль в пользу бедных.

Как говорил в черно-белом телевизоре Николай Озеров: «Такой хоккей нам не нужен». Еще рассказывали, что он однажды в прямом эфире сматерился, и его за это посадили в тюрьму. Но мне всегда казалось, что врали. Люди вообще любят приврать.

– Я очень часто хожу пешком… по две-три станции…

Он еще пытался держать марку, но папаша уже повернулся ко мне:

– Михаил, вам еще чаю?

И рожа у него была хитрая-прехитрая.

Через десять минут я остался на кухне один. Марина утащила моего пацана к себе в комнату, а папаша решил выскочить за сигаретами. От «Мальборо» он отказался. «Спасибо, жидовских не курим». Заявил, что предпочитает «наши». Больше всего уважает «Яву». Желательно явскую. Ну, что же, у каждого свои приколы. Я остался сидеть и ждать.

* * *

Через минуту примерно, после того как убежал этот папаша, где-то в квартире быстро затопали, и на пороге кухни появился заспанный карапуз. Он стоял, покачиваясь, напротив меня и тер лицо пухлыми кулаками.

– Ты кто? – наконец сказал он, зевнув розовым ртом.

– Я Миша. А ты кто?

– Это я Миша. А ты кто-то чужой.

– Я скоро уйду.

– Хорошо, – сказал он. – А где папа?

– Вышел за сигаретами. Сейчас придет. Сколько тебе лет, Миша?

– Пять. А тебе?

– Мне двадцать три.

– Ты уже взрослый. – Он опять зевнул и задрожал, как котенок.

– Надо штаны надеть, – сказал я. – Где ты их снял?

– Марина сняла. Она всегда меня усыпляет.

– Сейчас она тоже придет. Хочешь чаю?

– С сахаром, – твердо сказал он.

Выпив, не отрываясь, целую кружку, он с интересом посмотрел на меня.

– Знаешь, почему у тебя борода?

– Почему?

– Потому что ты много рыбы ел. Косточки в горле застряли, а потом на лице вылезли.

– Ты думаешь?

– Конечно. У папы тоже всегда так.

Я решил поддержать беседу.

– А ты гречневую кашу любишь?

– С молоком не люблю, – ответил малыш. – Только с сахаром.

– А знаешь, из чего ее делают?

– Нет.

– Ее делают из греков. Ловят их маленькими, пока не подросли, и делают из них кашу.

– А кто такие греки? – спросил он.

Я понял, что проиграл.

– Два ноль в твою пользу, Михаил. Но штаны все-таки надо найти.

Он спрыгнул с табурета и прошлепал из кухни. Через минуту вернулся по-прежнему без штанов, зато принес большую конструкцию, построенную из «Лего».

– Что это за мавзолей у тебя?

– Это дом.

– А кто в нем живет?

Он высыпал на пол штук пять или шесть пластиковых фигурок.

– Солдатики, – сказал я. – Тогда это у тебя не дом, а казарма.

– Это Геракл и Геркулес, – возразил он. – Они не солдатики, а сильняки. Как Шварценеггер.

– Тогда это точно не казарма, – согласился я. – Кстати, помнишь, я говорил тебе насчет греков…

В эту минуту появилась Марина. Волосы у нее были растрепаны. Одной рукой она застегивала халат, другой прикрывала ворот у горла.

– Мы тебя разбудили? – быстро сказала она. – Пойдем, не мешай нашему гостю. Где твои штаны?

– Это не гость, а Миша, – громко сказал малыш. – Я хочу с ним играть.

– Ты не беспокойся, – улыбнулся я ей. – Мы тут управимся. Иди, иди, а то скоро отец придет.

Она внимательно посмотрела на меня и медленно улыбнулась. За ее спиной мелькнуло красное лицо этого Сережи. Он тоже заглянул в кухню, а потом заперся в ванной.

– Не беспокойся, – повторил я. – У меня с детьми хорошо получается.

* * *

На следующий день я решил больше не выпускать инициативы из своих рук. Взялся за бизнес, так надо вести его по-настоящему. «Учиться, учиться и учиться», – как завещал великий папа. По-любому ведь придется ответ держать. Педагогика – вещь серьезная. Требует глубокого научно-методического подхода.

– Сегодня учимся бухать, – сказал я своему воспитаннику, снова оторвав его от компьютера. – Чего ты там все время делаешь?

– Так, ерунду одну, – отозвался он. – А «бухать» я уже умею.

– Нет, – протянул я и загадочно улыбнулся. – Пару раз напиться на какой-нибудь наркоманской вечеринке – это не значит «бухать». С этого дня у тебя начинается новая жизнь. Радуйся, ты попал в руки профессионала. Я чемпион Москвы в полутяжелом весе.

– А почему не в тяжелом?

– Я над этим работаю. Но среди полутяжей мне равных нет.

– Хорошо, – сказал он с улыбкой. – Когда начнем?

– Сперва нужно пройти теоретическую подготовку.

– Да? Это как?

– Нужно ознакомиться с правилами для главбухов.

– Главбухи-то здесь при чем?

– Те, кто бухают не по науке, – это просто любители. Махровая самодеятельность. Главбухи, мой дорогой, – это уже элита.

– Понятно, – снова улыбнулся он.

– Правило номер один: бухать так бухать. Нельзя стать настоящим главбухом, если у тебя остаются сомнения. Главное, чтобы в сердце было искреннее желание стать маленьким пьяным поросенком. Воля здесь ни при чем. Надо по-настоящему захотеть. Тогда у тебя, может быть, получится. Сейчас уже настоящих мастеров почти не осталось, одни любители. Но я тебя научу.

Пацан мой улыбался до ушей, но молчал.

– Правило номер два: главбух должен быть художником. Без поэтического отношения к делу ничего не выходит. Ты любишь море?

– Да.

– Думай о нем, когда пьешь.

– Меня укачает.

– Тогда думай о женщине.

– О Марине?

– О ком хочешь. Лишь бы это была поэзия. Какие стихи тебе нравятся?

– Есенин.

– Отлично. Он тоже бухал. Надо распределить выпивку по поэтам. Есенин пусть будет водка.

– Лучше рябиновая настойка.

– Молодец. Кто еще?

– Пушкин.

– Это шампанское. Еще?

– Байрон.

– Я не читал. Сам придумай.

– Наверное, коньяк…

– Ты должен быть уверен.

– Да, точно коньяк.

– У нас еще остались вина. Сначала красное.

Он ответил не сразу.

– Может, Блок?..

– Откуда мне знать? Я стихов не читаю.

– Нет, Блок – это белое вино.

– А кто тогда красное? – спросил я.

– Франсуа Вийон… – он опять подумал. – Да, точно! Франсуа Вийон.

– Венгр?

– Нет, француз. Его повесили за воровство и разбой.

– Хороший поэт. Дашь потом почитать. Кто у нас будет отвечать за портвейны?

– Я не знаю. Я портвейна не пил.

– Значит, есть пробелы. Ладно, будем ликвидировать. Вот тебе и домашнее задание. Сегодня – портвейн, а завтра ныряй в папину библиотеку.

– У него нет стихов.

– Ну, сходи в Ленинку. В общем, на этом пока все. Всякие виски-шмиски оставим на другое занятие. Нельзя мешать все в одну кучу. Собирай пока этих пацанов, и мы их сегодня проверим.

– Больше нет правил? – разочарованно спросил он.

– Еще как минимум два. Но вначале контрольный вопрос. Кто был самый верный ленинец, на которого всем нам надо равняться?

Его лицо выразило сильное удивление. Потом он задумался и наконец улыбнулся:

– Бухарин?

– Пять баллов. Начинаешь улавливать суть. Следующее правило гласит: никогда не забывай про бухучет. Если ты перестал считать, ты уже не главбух, а просто бухарик. Надо всегда знать, сколько уже выпито. В этом случае ты способен мыслить стратегически и верно распределять остающиеся ресурсы. Это понятно?

– Как божий день.

– И, наконец, золотое правило главбухов. Не блевать. Ни при каких обстоятельствах. Это унижает человеческое достоинство.

Обговорив с ним еще кое-какие детали, я сел на телефон и стал искать подходящую пьянку.

Вариантов, как всегда, было много. Две свадьбы, один мальчишник, встреча бывших одноклассников, презентация в туристической фирме, девичник и несколько попоек без всякого повода. Все это было хорошо, но не хватало стиля. Требовалось внутреннее напряжение всей композиции.

Наконец я наткнулся на то, что искал. Пару месяцев назад четверых знакомых пацанов выперли из университета. Что-то они там напились и набедокурили. Сегодня их всех провожали в армию. Это было как раз то, что надо. Сдержанное мужское горе и проникновенное сочувствие товарищей.

* * *

Когда мы вошли, все посмотрели на нас с неодобрением.

Я представил своего ученика и вынул из пакета три бутылки водки «Финляндия».

Лица сидевших просветлели.

Вслед за этим Сережа достал из своей сумки большую упаковку пива «Карлсберг».

Глаза присутствующих затеплились уважением.

Наконец я сообщил, что в машине еще пять таких упаковок, и со всех сторон к нам потянулись крепкие мужские руки.

Поприветствовав всех собравшихся, мы получили место в углу дивана. Я пододвинул к себе початую бутылку водки, и началась практическая часть нашего занятия.

За столом обсуждалась проблема – как откосить. Двое призывников были уже настолько пьяны, что не принимали участия в дискуссии. Однако двое других живо прислушивались к советам бывалых людей. Громче всех выступал один дембель. Он только что вернулся на гражданку и по привычке считал, что все должны его слушать. Армия портит людей, вселяя в них необоснованные иллюзии.

– Косить надо с умом, мужики, – выкрикивал дембель с таким напряжением, что у него покраснела шея и часть лица.

– Косить надо так, чтобы не было мучительно больно, – проговорил мой сосед слева, заедая водку зеленым луком.

– В штаны прудить и дурочку валять бесполезно, – продолжал орать дембель, не слушая никого. – Я вам как «дед» говорю. Врачи такие мастырки секут на раз. Вломят в учебке по-взрослому – вообще забудешь, где туалет.

После четвертой рюмки моего Сережу повело на разговоры.

– Пойдем, покурим, – ткнул он меня локтем в бок.

Когда выходили в коридор, я видел, как его качнуло.

– Нужно подержать паузу, – сказал я ему.

– Все нормально, – ответил он и плюнул на пол.

– Тошнит?

– Нормально. Дай сигарету.

Мы закурили и постояли молча несколько секунд.

– Знаешь, зачем я тебя вчера с собой взял к Марине? – наконец заговорил он.

«Конечно, знаю, – подумал я. – Похвастаться захотел».

– Чтобы не следили за мной, – продолжал он.

– Не понял, – сказал я. – Ты что, на ЦРУ работаешь?

– Папочка меня без присмотра не оставляет. А когда ты рядом, никто поблизости уже не крутится. Тебя, наверное, достаточно. Я еще в первый день заметил.

«Да? – подумал я. – А в квартиру-то чего тогда потащил? Мог бы и в машине оставить…»

– Я не хочу, чтобы он про Марину узнал.

– Почему? – спросил я.

– Я ее тогда больше не увижу.

– Убьют? – Я слегка усмехнулся.

– Не убьют, – серьезно ответил он. – Но спрячут так далеко, что фиг найдешь.

– Где это?

– Где угодно. В Сибири, в Европе, в Америке.

– В Штаты она бы, наверное, не отказалась поехать, – опять усмехнулся я.

– Скорее всего, – сказал он. – Поэтому я и взял тебя с собой.

– А чего это папа так взъелся?

– Хочет, чтобы я женился на одной итальянке.

– Богатая?

– У нее отец телевизионный магнат…

В эту минуту дверь из квартиры открылась, и на пороге показался пьяный дембель.

– Мужики! – завопил он. – Вот вы где! А мы вас везде обыскались.

– Сейчас придем, – быстро ответил я. – Нам поговорить надо.

– Все нормально, мужики! Вы мне только скажите, где там у вас еще пиво лежало.

Я дал ему ключи и объяснил, где стоит наш «лендровер».

– Дверь только потом посмотри.

– Конечно, – заплетающимся языком сказал дембель и утопал вниз.

– А еще ее отец владеет заводами по переработке руды и двумя футбольными командами, – сказал мой Сергей.

– Какими?

– Не знаю. Кажется, из второй лиги.

– Ну, все равно. – Я уважительно покачал головой. – Это же итальянский чемпионат. Женись. Чего ты раздумываешь?

– Я ее никогда не видел.

– Ну и что! Итальянки просто чума какие красивые.

– А Марина?

– Да хрен с ней, с Мариной! Ты что, дурак, что ли?

– Сам ты!..

Он оборвал себя на полуслове, но я видел, какого труда ему стоило удержаться.

– Пошел ты! – наконец выдавил он и пнул дверь ногой.

Хорошо хоть не меня.

Я остался один в коридоре.

Через минуту на лестнице запыхтел этот дембель. Он тащил все пять упаковок и был абсолютно счастлив.

– Классная у тебя тачка! – заорал он. – Слышь, тебя как зовут-то? Я позабыл.

– Михаил, – отозвался я.

– А! Ну, молодец, Михаил! Отличный из тебя получится воин.

Он, очевидно, решил, что это меня провожают в армию.

Дверь за ним хлопнула, и я снова остался один. Пора было возвращаться.

* * *

За столом все еще продолжался разговор на тему «как откосить».

– Ну, и далеко там зашло? – примирительным тоном сказал я, усаживаясь рядом с Сергеем.

– Где? – спросил он.

– В Италии.

Видно было, что он сначала не хотел отвечать, но потом все-таки раскололся:

– Мой отец подарил ее отцу катер.

Я даже ушам своим не поверил.

– Для рыбной ловли?

– Кажется, да, – ответил он. – Тот итальянец большой любитель. Тебе-то какое дело?

Я не знал, что ему сказать. Из-за этого катера, которым меня два дня назад попрекнул босс, теперь мне вдруг показалось, что я тоже замешан во всей этой истории с итальянской женитьбой. Не зря же он выбрал именно меня. И тогда выходило, что вся эта ерунда насчет «сделать из мальчика человека» была просто отмазкой. А меня наняли, чтобы шпионить. Тем более что они снимали наружное наблюдение, когда с пацаном был я. Наверное, они хотели, чтобы он начал мне доверять. А я потом должен был стукнуть папе.

Интересная выходила схема. Впрочем, я еще ни в чем не был уверен. История с итальянским катером могла оказаться простым совпадением. Папа ведь мог сказать о нем так, между прочим. Оговорился человек, с кем не бывает.

– Тебе-то какое дело? – повторил мой пацан.

– Да так, померещилось. Дай-ка мне бутылку портвейна. Пора заняться исследовательской работой. Водочка уже выветрилась.

В эту минуту дембель заорал громче обычного:

– Кончайте меня грузить! Никто из вас откосить не сумеет! Слушай сюда! Сейчас все будет конкретно. Сломаем руку – и все. Никакой армии!

Один из спавших за столом призывников проснулся и сиплым голосом спросил:

– А кому тут в табло всечь?

– Тихо! – рявкнул дембель. – Кто хочет конкретно на гражданке остаться?

– Я, – сразу ответил проснувшийся.

Глаза у него были совершенно осоловелые.

– Накати еще водки, – приказал ему дембель. – Тогда будет не больно.

– Меня вырвет, – предупредил призывник.

– Накати, говорю. Учись слушать старших.

– Понял.

Ему налили почти стакан, и он в невероятных конвульсиях выпил его до дна.

– Еще? – спросил кто-то из «ассистентов».

Дембель склонился над своим пациентом и, посмотрев ему в глаза, заявил:

– Хорош. Точно попали в дозу. Веди его в туалет.

– А что будем делать-то? – прозвучал недоуменный вопрос.

Дембель с усмешкой посмотрел на вопрошавшего.

– Руку его на унитаз положим, а ты на нее сверху прыгнешь.

– Я?!!

– Очканул? – сказал дембель. – Другану очканул помочь!

– Я прыгну, – предложил другой призывник.

– Тебе тоже ломать будем, – возразил дембель.

– Сначала ему, – ответил доброволец. – Надо посмотреть, как получится.

– Логично, – одобрительно хмыкнул дембель. – Тащите первого в туалет.

Судя по его лицу, первый уже с трудом понимал, что с ним происходит.

Народ поднялся из-за стола. В комнате остались только мы с Сергеем и четвертый призывник, который спал на диване. Про него, очевидно, просто забыли.

Мы сидели, прислушиваясь к тому, что происходит в туалете. Я ждал, чем все это закончится, но, видимо, у них там не очень заладилось. До нас долетали звуки какой-то возни, негромкая матерщина и время от времени смех. Спящий на диване боец застонал и свалился на пол.

– А Марина-то знает? – сказал я.

– Насчет чего?

– Насчет итальянки.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Да она вообще ничего не знает.

– Как ничего? В каком смысле?

– Она думает, что я из Калуги. Учусь в педагогическом. Мама преподает в техникуме. Папа живет с другой семьей.

– Да ты что! – Я не сумел скрыть своего изумления.

– Да. А что?

– Да так, – улыбнулся я. – А на фига тебе это надо?

Он помолчал секунду.

– Ну, мне не хотелось, чтобы она сразу узнала… – Он замялся.

– Какие бабки за тобой стоят? – закончил я за него.

– Не в этом дело. Я хотел, чтобы у нее осталось право выбора. Если она будет все знать, вряд ли она сможет освободиться от мысли…

– Что твои бабки гораздо круче, чем ты сам, – снова продолжил я вместо Сережи.

– Ну, в общем, что-то в этом роде, – усмехнулся он.

– Понятно, – сказал я.

Теперь мне и вправду было понятно. Во-первых, стало ясно, почему он врал ее папаше насчет метро. Во-вторых, зачем прятался от телохранителей. А самое главное, что дело тут было, разумеется, совсем не в Марине. Дело-то было в самом пацане. Право выбора, о котором он говорил, он хотел сохранить отнюдь не за нею. Естественно, он думал о самом себе. Все правильно. Так и надо.

– Ну что, еще по портвейну? – спросил я.

– Да, пожалуй, хватит.

– Определился, кто за него отвечает?

– Думаю, да. Это, скорее всего…

В этот момент в туалете раздался дикий крик.

«Получилось, – подумал я. – Надо вызывать скорую».

* * *

В следующее мгновение в комнату внесли корчащееся тело. Оно издавало жуткие стоны и отборную матерщину. Тело принадлежало дембелю.

– Он сам решил прыгнуть, – объяснил один из «ассистентов». – Валерка уснул, пока мы пробовали, и рука с унитаза упала. А он как раз в этот момент прыгнул. Сказал, что покажет нам всем, как надо Родину любить.

После осмотра, во время которого дембель страшно ругался, мы пришли к выводу, что он сломал себе ногу. Всякий раз, как мы к ней прикасались, он дико выл и обзывал нас ужасными словами.

– Надо снять с него брюки, – предложил кто-то из «ассистентов».

– Пошел ты! – закричал дембель. – Я что, в больницу в трусах поеду?!!

– Тогда придется их резать, – сказал кто-то еще. – Вдруг там открытый перелом.

– Хотя крови вроде не видно, – отозвался третий.

– А вдруг она просто от шока не бежит. Так бывает. Сосуды сужаются.

– Снимайте их, блин, скорее! – испугался дембель. – Чего встали? Подохну тут с вами, придурками!

Никто не знал, как стянуть с него штаны, не потревожив ногу. Посовещавшись, решили держать его на весу и тихонько стягивать. Для этого пришлось вынести из комнаты спавшего на полу бойца. Потом вынесли все стулья. Потом стол. Когда выносили стол, бутылки с него попадали. Он никак не проходил через дверной проем.

– Тут совсем чуть-чуть не хватает, – сказал тот призывник, который вызвался прыгать первым. – Сантиметра два. Может быть, снимем дверь?

– Я подохну, пока вы ее снимете! – в ужасе закричал с дивана дембель. – Вызывайте скорую!

Мы оставили стол у двери и подняли дембеля с дивана. В горизонтальном положении стянуть с него штаны оказалось почти невозможно. К тому же здоровой ногой он очень ловко пинал нас в лицо. Кто-то предложил перевернуть его вверх ногами. Несмотря на то, что где-то внизу он продолжал страшно ругаться, звенеть упавшими на пол бутылками и хватать нас за ноги, дело теперь пошло на лад. Вскоре он лежал на диване в сиреневых трусах и громко матерился. Нога у него распухла, как бревно, однако крови нигде не было видно.

– Слава богу, закрытый, – решили мы, но на всякий случай залили перелом водкой: кто-то сказал, что лучше продезинфицировать.

– Ну, и как я буду теперь здесь лежать? – неожиданно тихо спросил дембель. – Диван, блин, насквозь мокрый.

Через полчаса приехала скорая, и его увезли. Хорошо, что у них оказались с собой носилки.

* * *

Когда мы вышли на улицу, было уже почти утро. Солнце еще не появилось из-за домов, но птицы орали как угорелые. Ночью прошел дождь, и теперь асфальт блестел черными лужами. Сергей шумно втянул воздух и улыбнулся.

– Люблю, когда так пахнет. Свежестью. Москва утром – чистый кайф!

Я тоже вздохнул поглубже.

– Да уж. Особенно когда людей нет.

Он взглянул на меня и засмеялся:

– Ну и видок у тебя!

– Ты лучше на себя посмотри, – вяло огрызнулся я.

– Пойдем пешком, – предложил он. – Тут ведь недалеко.

– Кому как. Мне, например, еще через полгорода тащиться.

– Да пойдем. Останешься у меня ночевать. У нас две комнаты для гостей пустуют.

– Ну, пошли. Все равно дома есть нечего.

– Я тебя накормлю.

– Пошли, пошли. Слушай, а что твоей матери скажем?

– Она живет в другой стране.

– Понятно.

– И приезжать не собирается.

– Я понял. Вопросов нет.

Утро действительно было чудесное. Воздух казался таким легким, что временами мне чудилось – вот-вот и я улечу. Впрочем, скорее всего, так казалось из-за сумасшедшей ночи.

«Нельзя так много курить, – решил я. – Или надо перейти на легкие сигареты».

– Смотри, – сказал Сергей. – Листья на деревьях появились.

– Точно, – отозвался я. – Теперь везде попрут. Весна, блин.

Из-за поворота, позвякивая, выкатился трамвай.

– Ты смотри, как он рано. Ну и жизнь, должно быть, у этих трамвайщиков. Куда он едет в такую рань?

– А знаешь, как я познакомился с Мариной? – сказал Сергей.

– Как? – словно бы нехотя спросил я.

– В трамвае.

– Да ты что? – Я разыграл притворное удивление.

Так иногда делаешь, чтобы ничего не сказать, но все-таки узнать, что будет дальше.

– Правда. Я убегал от своих охранников и прыгнул в трамвай. Он как раз трогался с остановки.

– Чего ты от них все время бегаешь?

Он запнулся и посмотрел на меня.

– А за тобой следили двадцать четыре часа в сутки, когда тебе было семнадцать лет?

Я на секунду задумался и вдруг очень ясно представил себе этот ужас.

– Наверное, ты прав. И что случилось в трамвае?

– Я не знал, как заплатить за проезд. Там были какие-то штучки на окнах, но я не понял, для чего они.

– Постой, ты что, не знал, для чего нужен компостер?

– Нет. Откуда мне было знать? Я в трамвай попал первый раз в жизни.

– Что, никогда не ездил на трамвае?

Я даже остановился.

– Нет, – сказал он. – До этого случая – никогда.

– А на троллейбусе?

– Нет. Раза три на метро в детстве, когда с пацанами убегали с уроков, и все. В доме всегда был специальный шофер, который возил меня всюду, начиная с детского сада. Отец так решил.

«Ни фига себе, поколеньице подрастает, – подумал я. – Что ж это ваши папики с вами сделали?»

– Ну-ну, и что дальше?

– Пришел контролер.

– И это оказалась Марина!

– Нет. Это был дядька в синей спортивной шапке, и у него чем-то воняло изо рта.

– А Марина?

– Она стояла сзади и сунула мне в руку свой проездной.

– Надо же, как угадала!

– Наоборот. Он ее тут же оштрафовал.

– «Есть женщины в русских селеньях…» Чего же она обратно свой проездной не взяла?

– Я не знал, как его передать.

– Застеснялся, – усмехнулся я. – Подставил девочку.

– Я потом ей весь штраф вернул, – тихо сказал Сергей.

– «Потом» не считается. Короче, ты взял у нее адресок, снова убежал от охраны и привез ей деньги, так?

– Нет, – покачал он головой. – После случая с трамваем от них уже было не убежать. Меня привезли в Кузьминки, и я будто бы пошел в «Будапешт».

– Интересно, зачем?

– Мало ли. Им все знать не положено.

– И долго так продолжалось?

– Два месяца.

– Понятно… А потом вдруг я подвернулся. Так, что ли?

Он посмотрел мне в лицо и ничего не ответил.

«Ну, и пошел ты! – подумал я, неожиданно разозлившись. – Тоже мне, крышу себе подыскал. Привык уже, что папа ему людей покупает».

В это время мы подошли к его дому.

– В общем, сегодня сделаем выходной, – сказал я. – А завтра с утра я к тебе заеду.

– Ты же хотел остаться.

– Это ты хотел.

– Но ты же сказал…

– Мало ли, что я сказал. Тебе, может, тоже все знать не положено.

Я развернулся и пошел обратно за своим джипом. Дойдя до перекрестка, я посмотрел назад. Пацан мой все еще стоял там, где я его оставил.

* * *

Спать пришлось ложиться на голодный желудок. Поэтому, наверное, приснилась всякая дрянь. Сначала какой-то пароход на коньках, потом дикие лошади, потом почему-то Пушкин, а после него дуэль и стрельба. Потом я ехал на поезде туда, где родился, но мне было страшно оттого, что я не знал, на какой станции надо сходить. В итоге вокруг оказалось море высокой травы, из-за которой ни черта не было видно, и я бежал, задыхаясь, по узкой тропинке, а длинные стебли хлестали меня по лицу. Вдруг из этой зеленой чащи высунулась чья-то рука и схватила меня за горло. Я хотел закричать, но даже просто вздохнуть и то было невозможно. Из травы показалось темное лицо. «Собирайся, – сказало оно. – Мы пришли за тобой». – «Я не хочу!» – подумал я в ужасе, но лицо встряхнуло меня, как тряпку. «Собирайся! Времени нет».

– Собирайся! – ревел чей-то голос.

Я подскочил на кровати как ошпаренный.

– Собирайся, – повторил голос. – Хватит дрыхнуть! Люди ждут.

Я наконец сообразил, что это не сон и что я не один у себя в комнате.

– Давай поднимайся скорей, – сказал человек, который сидел на моей постели и тряс меня за плечо.

Второй стоял у шкафа и, раскрыв дверцу, перебирал мои вещи.

– Одевайся, – сказал он, бросая на кровать джинсы, футболку, рубашку и что-то еще.

– Давай-давай, – подхватил первый. – Времени совсем нет.

– Где у тебя обувь? – спросил тот, что стоял.

Я ничего не ответил.

– Кроссовки твои где? Оглох, что ли?

Он вышел из комнаты.

– Ты его не серди, – сказал первый. – Если он разозлится, нам обоим каюк. Давай, по-быстрому встал, собрался, и мы отсюда отскочим.

Он все еще сидел на моей постели.

– Вы кто? – наконец сказал я.

– Дед Пихто, – ответил второй, входя в комнату. – Где твои кроссовки?

– Я не ношу кроссовки.

– А что ты носишь?

– «Доктор Мартинз».

– Хорошо. Где твои «Доктор Мартинз»? – Видно было, что он разозлился.

– В ванной стоят.

– На фига ты их туда поставил?

– Хотел помыть.

– На том свете помоешь. Давай, быстро вскочил! Долго с тобой тут будем возиться?

– Встань! – сказал он своему напарнику. – Пусть одевается. И шевели булками!

Я откинул одеяло и встал.

– Ты что, без трусов спишь? – заржал первый. – Слышь, – обратился он ко второму, который опять вышел из комнаты. – Он без трусов спит! Лысого гоняет, по ходу.

– Отвяжись от него, – донеслось из ванной. – Пусть спит в чем хочет. У нас времени нет!

Я молча одевался и рассматривал своих гостей. Прежде всего, было непонятно, как они вошли. Я точно помнил, что запер дверь и даже закрыл ее на цепочку.

«Должно быть, порвали», – решил я.

Оба моих визитера были одеты в строгие темные костюмы. Белые рубашки и галстуки выглядели безукоризненно. Они были похожи друг на друга как близнецы.

«Тоже мне, люди в черном», – подумал я.

– Собрался? – сказал главный, входя в комнату с моими ботинками. – Десять баллов! Теперь валим отсюда – и так уже столько времени потеряли!

На выходе из квартиры я специально посмотрел на цепочку. Она была в полном порядке. Ни одно звено не разорвано.

* * *

Внизу мы сели в черный БМВ с тонированными стеклами, и я решил запоминать дорогу. По крайней мере, глаза мне не завязали.

– Ты почему стекло не протер? – спросил главный, едва мы отъехали. – Я же тебе вчера говорил, а ты опять ни хрена не слушаешь!

– Я протирал, – отозвался второй, переключая скорость.

– Когда ты протирал?!! Смотри, сколько грязи! Слякоть везде, а ты не протираешь. Скоро не видно будет, куда едем! Когда ты протирал?

– Я протирал, – повторил тот.

– Когда ты протирал, я тебя спрашиваю?!!

– Позавчера.

– А я тебе когда говорил?

– Не знаю.

– Я тебе вчера говорил! Сколько можно повторять одно и то же? Ты достал меня. С тобой невозможно работать!

– Слышь, – сказал второй, останавливаясь у светофора.

– Ну? – отозвался главный.

– Я же тебе говорил, что у меня весной руки болят.

– Чего они у тебя болят?

– Сам не знаю. Может, от воды. Они, наверное, весной в воду больше хлорки добавляют. Кожа сначала сохнет, а потом лопается. Я крем у своей взял, все равно не помогает. Больно так. Даже к рулю прикасаться трудно.

– Тряпка-то мягкая. Не то что руль.

– А жидкость для стекла? Она, знаешь, как эти ранки разъедает!

– Сходи к врачу.

– Ходил уже. Говорит, ничего нельзя сделать. Надо ждать, пока весна кончится. Авитаминоз. Плохое питание. Прикинь! У меня – плохое питание! Придурок. Вода просто фиговая. Может, минеральной мыть? Возьму ящиков пять, а из крана совсем не буду мыться.

– Ты лучше стекло протри.

– Я же тебе говорю – болят руки. Достала эта весна. На следующий год возьму в это время отпуск. На Кипре, как думаешь, хлорку в воду добавляют?

– Давай уже скорей! Мышьяк они добавляют. Тебе будет в самый раз.

Они оба замолчали, и тот, что сидел за рулем, обиженно сгорбил плечи. Через минуту машина остановилась у большого серого здания.

Это был офис моего босса.

– Дальше дорогу знаешь, – сказал главный, открывая дверцу с моей стороны. – И давай шевели булками. Там уже полчаса как ждут.

* * *

Внутри здания было пустынно. Все коридоры словно вымерли. Я шел по светлому полу, и мои шаги отдавались эхом где-то в дальних комнатах. «Куда все подевались? – думал я. – Время еще пяти нет. Война, что ли?» Двери некоторых кабинетов стояли открытыми, но и там не было никого. «Что-то случилось, пока я спал», – решил я.

В приемной у босса я тоже никого не встретил. Ни секретарши, ни посетителей, ни уборщицы – никого. «Сегодня не мой день, – подумал я. – Жизнь дала трещину».

– Воробьев? – донеслось из открытой двери кабинета. – Это вы?

– Я.

– Проходите сюда. Я вас давно жду.

Когда я вошел, он поднял голову от своих бумаг и устало откинулся на спинку кресла.

– Здравствуйте, Михаил.

– Здравствуйте… – начал я, но вдруг с ужасом понял, что не помню его имени-отчества.

– Павел Петрович, – усмехнулся он.

– Да, конечно, Павел Петрович. Здравствуйте, Павел Петрович.

– Садитесь вот здесь. Впрочем… хотите выпить?

Нельзя сказать, чтобы меня это совсем не удивило.

– Да, я как бы… недавно проснулся…

– Я знаю, – улыбнулся он. – С утра не пьете?

– Какое уж тут утро…

– Тем не менее? – Он вопросительно посмотрел на меня.

– А сока у вас нет?

– Минеральная.

– Хорошо, – сказал я.

Он кивнул мне на кожаный диван у стены, а сам открыл небольшой шкафчик.

– А я все-таки выпью чего-нибудь, – сказал он, вынимая бутылку виски. – Уверены, что не хотите?

Я отрицательно помотал головой.

– Хороший. – Он показал мне бутылку и вопросительно поднял брови.

Я снова помотал головой.

– Как хотите. Настоящий шотландский. У меня в Глазго есть один друг – присылает только элитные сорта.

– Хорошо, – сказал я сиплым голосом.

– Что, простите?

Я откашлялся и повторил:

– Хорошо, налейте чуть-чуть.

– И минералки? – Он улыбнулся.

– Чуть-чуть, – снова сказал я.

После того как мы выпили, он вынул сигареты и бросил их на диван.

– Ну как? – спросил он.

– Да-а, – протянул я.

– Вообще, конечно, виски надо пить в Шотландии. В уютном пабе с камином и за большим деревянным столом.

Я представил себе эту картину. В голове у меня зашумело.

– Классно.

– Что классно? – спросил он.

– Уже добежало.

– А что я вам говорил? Это не виски, а реактивный двигатель. Можно заливать в бак, и выиграешь любые гонки. «Формула-1», а не виски. Еще по одной?

– Давайте.

Теперь, я чувствовал, мне стало гораздо легче. Я совсем не ожидал, что босс окажется таким приятным человеком.

– Ну как? – снова спросил он, когда я проглотил вторую рюмку.

– Значительно лучше.

– Добежало?

– Давным-давно.

Он затянулся сигаретой поглубже, и на его лице появилась мечтательная улыбка.

– А мы в студенческие годы говорили «торкнуло».

– Сейчас тоже можно так говорить.

– А как еще?

– Еще? – Я на секунду задумался. – Можно сказать: «Вставило».

– А еще?

– «Забрало».

– А еще?

– «Плющит».

– «Плющит» как-то тяжеловато, – поморщился он. – «Торкнуло» все-таки лучше.

– Вообще-то «плющит» говорят, когда траву курят.

– Понятно, – протянул он, и лицо его стало задумчивым.

Мы замолчали.

– Еще по одной? – сказал он через минуту.

Я протянул ему свою рюмку.

– А почему на работе нет никого? – наконец спросил я о том, что меня удивило в самом начале. – Еще ведь не поздно.

Вместо ответа он удивленно посмотрел на меня, залпом выпил свой виски и слегка задержал дыхание.

– Сегодня же воскресенье, – еле слышно произнес он на выдохе.

– Воскресенье? – повторил я.

– Ну да. А вчера была суббота. Тоже здесь не было никого.

Я понял, что потерялся во времени, и от этой мысли мне вдруг стало ужасно смешно. Я еле удерживался, чтобы не расхохотаться. Надо же, воскресенье! А я-то подумал! Рюмка у меня в руке дрожала, как от землетрясения.

– Пейте скорей, – сказал он. – А то сейчас прольете. Чего это вы развеселились? Даже лицо покраснело.

– Я не знал, какой сегодня день недели, – давясь от смеха, еле проговорил я.

– Так бывает. Я однажды забыл, какой месяц… Пейте, а то весь диван мне зальете. Нормально?

– Да, спасибо, – сказал я, проглотив виски и вытирая слезы тыльной стороной руки. – Ужасно стало смешно.

– А куда вы ездили с Сергеем все эти дни? – неожиданно спросил он.

Я мгновенно насторожился, поняв, что наступает самое главное.

– Особенно никуда. Так… познакомил его кое с кем… Была одна красивая женщина… Вчера всю ночь просидели с моими друзьями…

– Как у него дела?

– Сергей – молодец… Кажется, понимает уже, что к чему.

– Как он отреагировал?

– Да нормально… Хорошо отреагировал… Как он еще мог отреагировать?.. Нормальный пацан…

– У него кто-нибудь есть?

Я понял, что папа спрашивает про Марину. Не то чтобы конкретно про нее, но, в принципе, про Марину. Откуда-то он про нее узнал. Я подумал: «Интересно, а сколько он вообще знает?» Ведь это могла быть ловушка. Он мог просто-напросто меня проверять. Для этого, может быть, и раскрутился на свою выпивку? Виски-то у него был хороший, базара нет.

– Да нет вроде бы, – сказал я, решив сыграть вслепую. – Я ничего не заметил. Мы знакомы-то всего три дня.

– Ну, хорошо, хорошо. Ладно, – сказал он. – Ведь вы бы мне не солгали?

Он так внимательно посмотрел мне в глаза, что я чуть не отвернулся.

– Видите ли, в чем тут проблема, – продолжил он после небольшого молчания. – На самом-то деле меня очень волнуют все эти семейные дела.

Он глубоко вздохнул.

– Еще сигарету?

– Да, спасибо, – ответил я.

– Пока молодой, на это внимания особенного не обращаешь. А потом становится поздно. Поздно в том смысле, что уже ничего изменить нельзя. Прошлое ведь не изменишь. Вы понимаете? Его нельзя изменить.

– Я понимаю, – сказал я. – Прошлое не изменишь.

– Это вы пока умом понимаете. А когда сердцем начнете понимать, то все уже в прошлом. Все, что хочется изменить. Это какой-то непонятный парадокс. Все на свете можно изменить, но только не то, что ты уже сам сделал. Никакие деньги, никакие связи не помогают. Полный тупик. Дорога назад отрезана.

– Да, – сказал я, понятия не имея, что бы еще такого сказать.

Он замолчал, и мы сидели так, наверное, целый час.

– Лет двадцать пять назад, когда я учился в институте, со мной произошла одна странная вещь. Мелочь, казалось бы, но я никак не могу ее позабыть. Живу с ней, как с неудобным соседом. Хотелось бы от нее избавиться, да вот все никак! Ничего, впрочем, серьезного… Так, семейный случай.

Он замолчал на мгновение.

– У меня мама жила тогда в Сибири и вот как-то собралась на юг. Им тогда оплачивали проезд, тем, кто работал на железной дороге. Им самим и одному члену семьи. Мама взяла мою сестренку, она тогда в первом классе училась, и поехала на юг. Решила позагорать, отдохнуть немного. А пересадку они делали в Москве. У них здесь было часа два между поездами. Мы созвонились и договорились встретиться на вокзале. Я обещал показать им город, про свои дела рассказать. Мы тогда уже года два или три не виделись. В общем, это был хороший случай. Лето, тепло…

Он опять замолчал.

– Я их едва не пропустил. Все уже вышли из вагонов, и перрон почти опустел, и только потом я их заметил. Мама стояла с чемоданом чуть в стороне и держала мою сестру за руку. Наташка ела мороженое, а мама растерянно оборачивалась во все стороны. Она испугалась, что я не приду, а одной в Москве ей было страшно. Я в первую минуту даже не знал, как к ней подойти. Неловко как-то вдруг стало.

Он затянулся своей сигаретой.

– Странно, как это не находишь верных слов для тех, кого любишь.

Я тихонько поставил свою рюмку на маленький столик возле дивана.

– В общем, мы переехали на другой вокзал, гуляли по площади, сидели в кафе, но я все никак не мог сказать того, что было у меня на сердце. Словно какой-то замок мне повесили. А она все смотрела на меня такими глазами, что мне казалось, я вот-вот умру. Чем дольше длилась эта мука, тем больше я понимал свое бессилие. Ломался как дурак, говорил какие-то плоские вещи и с каждой минутой острее чувствовал, что все – я больше не вынесу. До этого я даже представить себе не мог, как может быть тяжело рядом с человеком, которого так любишь. Не знаю, что тогда на меня нашло. В общем, я не дождался отправления их поезда. Объявили посадку, и я ушел. Наврал что-то насчет экзамена и просто-напросто сбежал.

Он прикурил вторую сигарету от первой. Я сидел молча.

– А потом, когда я уже спустился в метро, у меня вдруг в сердце как будто что-то оборвалось. Я вдруг подумал: «Это же моя мама!», и мне так стало стыдно, что я чуть не завыл на всю станцию. Я выскочил из вагона и побежал наверх. Поезд уже должен был отправляться. Я бежал вдоль него и молился, чтобы его задержали. У них вагон был в самом дальнем конце. Когда я заскочил в него, проводница уже никого не впускала. Я протиснулся мимо нее и побежал по коридору, заглядывая в каждое купе. Где-то в середине я их нашел. Какие-то люди заталкивали чемоданы на верхние полки, Наташка прыгала у окна, а моя мама сидела около самой двери и плакала. Никто на ее слезы внимания не обращал. Человек уезжает – мало ли…

Он смолк. Я поднял голову, и мне показалось, что у него самого в глазах… Точно, конечно, я не могу сказать, но мне так показалось. Хотя, скорее всего, я ошибся.

– Короче, все эти семейные дела, – наконец заговорил он, – сплошная мука. Теперь это все повторяется с Сергеем… Мне очень хочется… В общем, я не хочу потерять его. Надеюсь, вы мне поможете. Ведь вы бы точно не стали мне лгать?

Он снова посмотрел мне прямо в глаза.

– Конечно, – сказал я. – Конечно, я врать не буду. Какой смысл?

* * *

Домой пришлось возвращаться на метро. Естественно, эти жлобы на своем БМВ не стали меня дожидаться. Я ехал в пустом вагоне и смотрел на черное стекло прямо перед собой, в котором маячила только одна физиономия. Волосы торчат дыбом, белое лицо, черные провалы вместо глаз. Тень отца Гамлета. Причем покачивается, когда вагон трясет.

Я сидел и думал о том, что со мной случилось за эти последние три дня. В голове у меня все так перепуталось, что я соображал уже с очень большим трудом. Все эти отцы, деньги, пьянки и проститутки вертелись у меня перед глазами, и я никак не мог уловить в этой толкотне чего-то самого важного. То я начинал думать, что надо вернуть долги родственникам и друзьям, а то вдруг вспоминал сумасшедшего дембеля, или внезапно откуда-то выплывала дамочка со скамейки из Александровского сада, а следом за ней Сережин папаша со своими жлобами. Зачем он все это мне рассказал?

Я закрывал глаза и тряс головой, стараясь избавиться от этих назойливых мыслей, но они возвращались, лезли в мой череп, сплетались друг с другом и завершались всегда одним и тем же. Каждый раз из-за всей этой толкотни, совсем неизвестно почему, выплывало лицо Марины. Оно улыбалось мне глазами и хитро подмигивало. В принципе, ничего странного в этом, наверное, не было. Вот только я почему-то чувствовал, что мне это нравится.

* * *

В следующие две недели ничего нового не произошло. Мы продолжали ездить в Кузьминки, а я врал своему боссу насчет познавательных экскурсий по злачным местам столицы. Всякий раз, когда мы приезжали к Марине, ее папаша снова убегал за сигаретами, а я играл с Мишей на кухне. Правда, бывали моменты, когда малыш не просыпался от того, что происходило в соседней комнате, и тогда я подкарауливал ее на пути в ванную и улыбался, а она улыбалась мне. Поправляла в полутьме волосы и улыбалась. Похоже, ей нравился этот наш небольшой секрет. Потом выползал юноша, возвращался с сигаретами заботливый папа, мы пили чай и уезжали. Все было просто чудесно.

Но вдруг этой сказке пришел конец.

* * *

Началось, впрочем, вроде бы ни с чего. Пустяк, сущая безделица. Я, как всегда, заехал за этим Сережей в десять утра, а он, как всегда, при моем появлении выключил компьютер.

– Ты спать-то ложишься хоть иногда? Или опять всю ночь просидел в своем интернете?

– Я спал, – сказал он.

– На каком сайте?

– Правда, спал. Я только полчаса назад загрузился. Болтал с одним пацаном из Штатов.

– Чего говорит?

– Погода, говорит, отличная.

– Это где?

– Во Флориде.

– Купаются уже, небось?

– Легко. Там круглый год лето.

– А у нас дубак, – сказал я, падая в огромное кожаное кресло.

– Правда?

– Ага. Заморозки ночью пришли. Даже лужи везде замерзли. Кончилась весна.

– Вот блин! – чертыхнулся мой Сережа.

– Ты чего?

– Обещал Марине свозить ее кое-куда. Вместе с маленьким Мишкой.

– В другой раз съездим, – лениво протянул я в ответ. – Делов-то!

– Да я и так уже раза три откладывал. Сегодня пообещал сто процентов.

– Пообещай в четвертый раз. Главное, что ты не отказываешь. Скажем, что у меня нет времени. Машина-то, типа, моя. Ты у нас из Калуги!

Я засмеялся, но он продолжал стоять посреди комнаты с хмурым лицом.

– Ты чего, Серега? Да фиг с ним, с морозом! Поехали, если так. Куда собрались-то?

– Я сам все равно не смогу.

– О чем тогда мы базарим?

– Говорю тебе – обещал.

– А почему не сможешь?

– Отец только что позвонил. Говорит, чтобы ты меня к нему привез в офис.

– Значит, не поедем сегодня «чик-чик». Надолго?

– Говорит, на весь день. Он хочет, чтобы я сидел на его переговорах с итальянцами. Достал уже!

Он резко швырнул в стену теннисный мяч. Я еле увернулся, когда тот отскочил обратно.

– Ну, давай я ее без тебя отвезу. Скажу, что ты заболел, а у меня как раз день свободный.

– Блин! – заорал он изо всех сил.

Я раньше и не видел, чтобы он так заводился.

– Он достал меня! Чего он ко мне лезет?!

Я молча сидел и смотрел на этого юношу. «Мне бы его проблемы», – мелькнуло у меня в голове.

– Ты не грузись. Говорю, давай вместо тебя съезжу. Фиг с ними, с заморозками. Куда ехать-то?

Он неожиданно быстро успокоился. Сел в кресло напротив, зажал руки между колен и через минуту был уже в полном порядке.

«Папина школа, – отметил я про себя. – Далеко мальчик пойдет. Перебесится и пойдет, куда надо».

– Заберешь ее из института в двенадцать часов, а потом отвезешь в Лыткарино – она там на лошадях катается.

– На лошадях? А где это?

– За Люберцами. Первый поворот направо. Там, кажется, написано «Чкалово» на указателе.

– Прикол! Ты-то откуда знаешь?

– Знаю! – Он опять чуть не сорвался, но тут же взял себя в руки. – Ездил с ней на автобусе. Из Кузьминок идет 348-й и еще «Автолайн» – маршрутка. На автобусе – полчаса, на маршрутке – минут двадцать.

– Уау, – протянул я. – Впечатляет! Мы уже, оказывается, знакомы с жизнью народа. Прикинь, что любовь с людьми делает. Тебя скоро и вправду от нормального человека нельзя будет отличить!

– Перестань, – поморщился мой Сергей. – Не забудь, в двенадцать у нее кончается зачет по танцу.

Он на мгновение задумался.

– Как думаешь, что лучше надеть для переговоров?

* * *

Приехав в театральный институт, я немного растерялся. Полутемное фойе, обклеенное афишами, было до отказа забито народом. Меня со всех сторон толкали, мяли, тянули и стукали. Поплыв по течению вместе с толпой, я очутился где-то в подвале. Вскоре выяснилось, что это буфет. Выбравшись оттуда, на лестнице между первым и вторым этажом я нашел расписание. Разобраться в нем самому оказалось просто невозможно. Какая-то добрая девушка объяснила мне, где находится танцкласс. У девушки были в джинсах такие ноги, что я даже чуть-чуть растерялся. Приглядевшись, я понял, что тут почти у всех такие ноги. Это место начинало мне нравиться. Правда, вели они себя как заполошные. И гомосеков, по ходу, было хоть отбавляй.

В танцклассе их тоже оказалось полно. Ходили вдоль стен, делали ручками и отставляли попы. Народу вообще тусовалось порядочно. Какие-то пузатые дядьки с бородами и в пиджаках кричали друг на друга, размахивая руками. У входа, куда я втиснулся через обшарпанную дверь, столпилось человек двадцать. Половина из них держали видеокамеры. Впрочем, там было что поснимать.

Я, наверное, приехал слишком рано, и зачет у них еще не закончился. Видимо, это был перерыв. В дальнем углу, там, где было больше всего зеркал, как раз и тусовались все эти девчонки. Одни стояли с прямыми спинками, другие раздвинули ножки и уселись прямо на полу, третьи подняли ножки на эти перила и гнулись так, что дух захватывало. Некоторые, как лошадки, просто стояли на месте и переступали с ноги на ногу. На всех были одинаковые черные купальники, какие-то тапочки и ленты вокруг головы. «Ну что же, – подумал я. – Выходит, не зря приехал».

Один из бородатых мужиков кинулся к ним и начал что-то объяснять. По ходу он так увлекся, что начал лапать их одну за другой. Сначала вроде бы незаметно, а потом уже в полный рост. Девчонки хихикали, но терпели. Наверное, это был какой-нибудь танцевальный босс. А может, им это нравилось. Так или иначе, он точно был опытный козел.

– Так, все приготовились! – закричал вдруг один из голубых. – Начинаем!

Откуда-то вынырнула старушка в мужском костюме. Погасив сигарету, она уселась перед роялем. Девчонки вспорхнули с места, и я увидел Марину.

Она стояла, как лапочка, во втором ряду и, сморщив лоб, смотрела прямо на меня. Я улыбнулся, поднимая руку, но в этот момент заиграла музыка.

«Интересно, как это человек может быть до такой степени не похож на самого себя, – думал я, глядя, как она танцует. – Вот ведь всего-то – надень купальник, убери волосы – и совсем другая Марина! Такая новая, строгая и чужая. Откуда только что взялось? И, главное, как хорошо она танцует».

Я вдруг поймал себя на ощущении, что мне не нравится присутствие всей этой толпы зрителей. Переступив с ноги на ногу, я будто нечаянно толкнул стоявшего слева пацана с камерой.

– Осторожней! – зашипел он.

– Простите, пожалуйста. Я случайно.

– Я ведь снимаю!

– Конечно, конечно, – прошептал я и снова наступил ему на ногу.

Пока мы так перешептывались, старушка закончила играть. Все оживились. Бородатый опять бросился к девчонкам, а я воспользовался неразберихой и нашел себе местечко на скамейке возле стены. Едва я присел, решив подождать, пока все закончится, как из этой толкотни вынырнула Марина.

– А где Сергей? – спросила она, склоняясь ко мне и хмуря брови.

От нее повеяло таким теплом, что я задержал дыхание. На лбу у нее блестели капли пота.

– Где он?

– Он… заболел… – медленно сказал я, обалдевший от ее запаха.

– Заболел?

Она прикусила нижнюю губу и сморщила лоб.

– Не расстраивайся… – начал я, но она резко выпрямилась и исчезла в толпе.

– …на фига он нам вообще нужен? – договорил я в пустоту.

Правда, это был скорее риторический вопрос. Сережа явно нужен был нам обоим.

* * *

В машине она еще некоторое время хмурилась, о чем-то думая и постукивая ботинками в пол. Наконец встряхнула головой и посмотрела на меня.

– Тебе хоть понравилось?

– Да я поздно приехал. Не видел почти ничего.

– А то, что видел?

– То, что видел, понравилось. Только голубых многовато.

– Они не все голубые. Некоторые просто так выглядят.

– Да? А зачем?

– Ну, не знаю. Сейчас модно.

– Педерасты?!

– Ну, да. У нас в институте некоторые мальчишки специально прикидываются.

– Чтобы выглядеть педерастами?

– Да. А чего ты удивляешься? Сейчас модно. Элтон Джон – голубой, Джордж Майкл – голубой, Киану Ривз – тоже. Рикки Мартин. У них там сейчас все голубые. Поэтому у нас тоже считается круто.

– Нет уж, спасибо, – сказал я, выворачивая руль до отказа.

На дорогах был такой гололед, что машину то и дело бросало в стороны. Хорошо хоть у меня все колеса были ведущие.

– А что с ним все-таки приключилось? – спросила она.

– С кем? – Я как-то не сразу врубился.

– С Сергеем. Почему он не пришел?

– Он… – Я понял, что она застала меня врасплох. – Он… плохо себя почувствовал… Сегодня утром… Я заехал, а он лежит.

– А где он живет?

– Где живет? Ну, как тебе сказать…

Мне даже пришлось сбавить скорость.

– А ты разве сама не знаешь?

– Нет! – Она с вызовом посмотрела мне в лицо.

Хорошо, что мне надо было смотреть на дорогу.

– Он меня к себе ни разу не приглашал.

В ее голосе звучало явное возмущение.

– Да там ничего интересного нет, – пробормотал я, усиленно переключая скорости. – Так, снимает квартирку с мамой… Однокомнатную… Без ванны… и без туалета…

– И без воды? – зло добавила она.

– Да, кажется, воды тоже не бывает часто… Отключают…

– Ну надо же, какой бедненький! А где ты с ним познакомился?

– Я-то?

– Ты-то!

– Мы с ним… ходили в один Дворец пионеров… Клуб «Шуруп».

– Понятно. Значит, ты тоже из Калуги?

– Я?

– Конечно, ты! Кто же еще? Сергей-то ведь из Калуги. Не мог же он в Москву ездить во Дворец пионеров!

– У меня… бабушка там живет. Меня родители каждое лето туда отправляли…

– На каникулы?

– Точно. Пить парное молоко.

– И ходить во Дворец пионеров, – уточнила она.

– Сто пудов!

– А как он назывался, ты можешь мне сказать? – Она хитро прищурилась.

– Кто?

– Дворец пионеров в Калуге.

– Это допрос?

– Еще не знаю. Смотря что ты ответишь.

– Я не помню, как он назывался.

– А я знаю!

– Да? – Моему удивлению не было границ. – И как?

– Имени Циолковского.

– Откуда ты можешь знать? Я, например, не помню.

– Балда! Он там жил. Циолковский всю жизнь прожил в Калуге!

Она засмеялась, откинув голову, а я не знал, что и подумать. Похоже было, что на этот раз пронесло. Я все-таки не облажался.

Она тем временем перестала смеяться, потерла пальцем стекло и вдруг очень серьезно сказала:

– Ты ведь не врешь мне, Миша?

Я чуть не потерял управление. Машину повело боком, и мне пришлось газануть, чтобы не удариться о высокий бордюр.

– Конечно, я тебе не вру. С чего ты взяла?

Она ничего не ответила. Просто отвернулась к окну и смотрела на улицу. Минуты две ехали молча.

– А что такое клуб «Шуруп»? – наконец тихим голосом сказала она.

– Это такой кружок, – бодро начал я, – где собирают конструкторы. Нас еще называли «шурупистами»…

Впрочем, я видел, что она меня уже не слушает.

* * *

Когда подъехали к ее дому, она вышла из машины, ничего не сказав. Даже не кивнула, как будто меня и на свете не было. Просто хлопнула дверцей и вошла в подъезд. Я даже засомневался – надо ли ее ждать. Может, она решила вообще никуда не ездить.

Тем более неожиданной оказалась в ней та перемена, которая случилась, пока я сидел как дурак в машине и не знал – то ли домой поехать, то ли еще подождать. Ее не было минут двадцать, но для нормального человека столько времени явно не хватит, чтобы настроение поменялось так сильно. Она ушла в таком подавленном состоянии, что мне казалось, она этого Сережу никогда не простит, но лишь только она выскочила из подъезда, я понял, что она уже все забыла. Словно и не было ничего. Наоборот, она даже напевала, когда подходила к машине. А возле джипа она остановилась, присела на корточки перед маленьким Мишкой, поправила ему шапочку, что-то шепнула и сама же рассмеялась во весь голос. Я слышал, что Мишка пытался ее перекричать, но смех у нее был слишком звонкий.

– Принимай хомяка, – еще задыхаясь от смеха, сказала она мне, открывая заднюю дверцу.

– Привет, Михаил! – сказал я.

– Привет, – сердито буркнул тот, заползая в машину.

– Ты должен называть дядю Мишу на «вы», – сказала ему Марина.

– Сама называй, – огрызнулся малыш.

– Какой ты противный!

Она захлопнула дверцу и пошла вокруг машины. В зеркало я видел маленького Мишку, который сердито скрестил на груди руки и нахмурил лицо. У Марины в институте, я вспомнил, было точно такое же.

– Чего ты надулся, Михаил? – спросил я.

В этот момент Марина постучала пальцем в мое окошко.

– Открой-ка, пожалуйста.

Я открыл дверцу, а она отступила на шаг назад и распахнула куртку.

– Посмотри, у меня вот тут на свитере было пятно. Сильно заметно? Я так-то вроде бы отстирала.

Она поворачивалась передо мной из стороны в сторону в своем абсолютно белоснежном свитере, который так плотно обхватывал ее тело, что я едва удержался как бы не протянуть руку и не потрогать эту упругую белизну.

– Ну что? Что-нибудь видишь?

Она продолжала вертеться, все выше поднимая куртку и открывая обтянутый джинсами зад. Передо мной вращалась такой красоты попа, что я просто слова не мог сказать.

– Ну, что ты молчишь? Там есть что-нибудь? Мне ведь самой не видно.

Я вдруг подумал, что, может, она играет со мной. Если так, то это были опасные игры.

– Миша, проснись!

– Нет, – наконец сказал я. – Никакого пятна не видно.

– Отлично, – улыбнулась она. – Надо же, как хорошо отстиралось.

Когда она села рядом со мной, я ощутил запах духов, которыми она раньше не пользовалась. Во всяком случае, при Сереже от нее всегда пахло иначе.

* * *

Поплутав немного в окрестностях этого Лыткарино, мы наконец нашли нужную дорогу, и дело вроде бы пошло на лад. До лошадей, по словам Марины, оставалось минут десять – пятнадцать. Она почти всю дорогу молчала и время от времени чему-то загадочно улыбалась. Мишка на заднем сиденье просто уснул. Завалился в угол к окну и теперь громко сопел. Вскоре мы подъехали к очень крутому подъему. Я притормозил.

– Чего ты остановился? – спросила Марина, очнувшись от своих грез.

– Я здесь не заберусь. Дорога подмерзла. Сплошной лед. Есть тут какой-нибудь объезд?

– Да нет, кажется. Только прямо. Здесь вокруг одни деревья.

– Сам вижу. Ладно, попробуем.

Я сдал назад и, разогнавшись, заскочил до середины горы. Потом мы плавно соскользнули обратно.

– Как на коньках! – чертыхнулся я.

– Давай еще раз.

Я снова попробовал, но опять безрезультатно.

– Ну что за блин! – воскликнула Марина.

– Придется возвращаться, – сказал я.

В это время проснулся маленький Мишка.

– Попробуй скажи это ему, – усмехнулась она.

– В смысле?

– Он сейчас такой скандал устроит, что мы сами эту машину затолкаем наверх.

– Такой крутой?

– Ты даже не представляешь.

– Миша, – протянул я вкрадчивым голосом. – Хочешь в «Макдоналдс»?

– Лучше не надо, – предупредила Марина. – Ты даже представить себе не можешь, какой он бывает злой.

– А когда на лошадках пойдем кататься? – сонным голосом сказал малыш.

– Ты уверена? – спросил я.

– Сто процентов, – ответила она.

– Хорошо, тогда пойдем пешком. Сколько еще осталось?

– Да вообще-то далековато. Полчаса, может быть. Или больше.

– Но зато по лесу. Никогда не был так рано весной в лесу.

Она посмотрела на малыша и нерешительно пожала плечами.

– Ну ладно, пошли. Только он устанет.

– Он же сам хотел кататься на лошадях. Правда, Михаил?

– Да! – закричал малыш и запрыгал на сиденье.

* * *

– Надо же, как холодно, – сказала Марина, когда мы все выбрались из джипа.

– Если быстро пойдем, не замерзнем.

– Мы быстро не сможем. Мишка медленно ходит.

– Если что, я его на руках понесу.

– Вот так, да? Любим носить чужих детей на руках?

Я даже немного растерялся от ее слов.

– Ну… не знаю… Я просто так сказал…

– Короче, пошли, – махнула она рукой. – А то мы тут замерзнем совсем.

Я в самом деле раньше не был весной в лесу. Только летом, на шашлыки с друзьями. Сейчас здесь все было по-другому.

– Ты чувствуешь, какой воздух? – сказала Марина, взяв меня под руку и заглядывая мне в лицо.

– Да, – ответил я коротко.

Не мог же я сказать, что гораздо сильнее чувствую, как она ко мне прижимается.

– Смотри, вон там уже трава зеленеет.

– Ага, – сказал я, приноравливаясь к ее шагу.

Маленький Мишка тем временем убежал далеко вперед.

– Ни фига себе медленно ходит, – сказал я.

– Надо было шапку надеть, – сказала она, встряхнув головой. – Уши замерзли.

От ее волос исходил такой чудесный запах, что у меня то ли от него, то ли от свежего воздуха закружилась голова. А может, давление упало.

Через полчаса мы действительно были на месте. Марина с ясным лицом и сияющими глазами подвела меня к какому-то одноэтажному бараку, наверное, в сто метров длиной. Мишка был уже там и с хитрым лицом выглядывал из окошка.

– Пойдем, я тебя с ними познакомлю.

Внутри оказалась небольшая комната, в которой за столом сидели две молодые женщины. Они приветливо поздоровались. Марина вынула из своей сумки большой пакет.

– Вот. То, что заказывали. Правда, маленьких уже не было. Пришлось взять две больших.

– Спасибо тебе. Садитесь вот сюда. Кофе только что сварили.

Это были волшебные слова. Ничего приятнее я в своей жизни не слышал. Так как ни перчаток, ни шарфа я уже недели две не носил, то после этой прогулки в морозном лесу отогреть меня мог только горячий кофе.

Над огромным кофейником посреди стола поднимался густой пар. Чашка, которую мне вручили, источала такой аромат, что голова моя опять закружилась.

«Заболею, на хрен, менингитом, – подумал я. – Какой тогда будет смысл во всех этих деньгах? Я ведь, в конце концов, на работе».

Марина с красными щеками держала свою чашку возле лица и посматривала на меня из-за ее края.

«Надо же, как ей идет вся эта ерунда, – продолжал я размышлять. – Свитерочки, мороз, джинсы в обтяжку. Щеки от холода горят. Просто взял бы да съел, как волк Красную Шапочку: бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие глазки? От удивления, внученька, от удивления. А зубки тогда тебе на фига такие?»

Сегодня она была особенно хороша. И, видимо, она это знала. Сидела, улыбаясь, хитренько на меня поглядывала.

– Ну что, Михаил, – наконец обратилась она ко мне. – Поедем на конях кататься? Или ты не умеешь?

В ее голосе звучал явный вызов.

– Да, конечно, не умеет, – отозвалась одна из хозяек. – Откуда ему, городскому, уметь-то?

– Городские некоторые хорошо ездют, – подала голос вторая.

– Ну, почему не умею… – начал я и тут же понял, что совершил роковую ошибку.

– Тогда седлайте ему Рыжика, – весело сказала Марина, поднимаясь из-за стола. – Я на белой поеду. А маленький пусть катается во дворе на своей тележке.

– Я с вами хочу! – закричал Мишка.

– Будешь орать, сразу – домой! Понял?

Я отметил, что она умела говорить решительным тоном.

* * *

Через десять минут я оказался один на один с коричневым гигантом, который явно возненавидел меня, как только его вывели из теплой конюшни. «Это, наверное, гибрид со слоном», – грустно подумал я. В голове у меня зашевелились нехорошие предчувствия.

Марина тем временем легко взлетела на симпатичную белую лошадку, сделала несколько кругов вокруг меня и весело крикнула:

– Смотри, как она красиво несет голову!

Я оторвался от созерцания своего коричневого чудовища.

Честно говоря, мне больше нравилась всадница. Впрочем, лошадь тоже была ничего. Насколько я в этом разбираюсь.

– Ну, что ты? Давай садись, – снова крикнула Марина. – Ему нельзя долго стоять на морозе. Он должен двигаться.

Из ее слов я заключил, что в нашем дуэте ключевым звеном был конь. Обо мне тут не беспокоились.

Я задрал левую ногу едва не выше своей головы, вставил ее в стремя и, ухватившись за седло, полез на эту громадину. Конь тревожно переступил с ноги на ногу и обернулся. Наверное, чтобы посмотреть, что это такое по нему ползет. Поняв, что это всего лишь я, он сильно завернул голову и щелкнул зубами у самого моего колена. «Кусается, блин, – тоскливо подумал я. – В собачьем питомнике вырос, что ли?»

– Сел? – сказала Марина, подъезжая ко мне. – Ну, тогда поехали. Здесь такие красивые места! У тебя просто дух захватит.

Я хотел сказать, что уже захватило, но она, развернув лошадь, быстро умчалась по дороге в лес. Я дернул поводья, и мой гигант не спеша тронулся следом за нею. Судя по его шагу, он хотел показать мне, что делает огромное одолжение. На мои манипуляции с поводьями он явно чихал с высокой башни. Просто он шел туда, куда убежала его лошадка. Фиг его знает, может, у них тут была любовь.

Я сидел на самом верху этого чудовища и озирался в поисках Марины. Даже стука копыт нигде не было слышно. «Вот ускакала! – подумал я. – Носится как угорелая».

Неожиданно этот Рыжик перешел на рысь. Меня начало трясти, как мешок с картошкой, и, чтобы не упасть, я ухватился за выступ седла. Через минуту этой трамбовки мне пришло в голову, что я теперь буду заикаться всю свою жизнь и подпрыгивать при ходьбе, а если к тому же свалюсь сейчас с такой высоты, то навсегда останусь хромым калекой. «Долбаный Сережа! – мелькнуло у меня в голове. – Сам бы приезжал сюда и подпрыгивал! Ой, блин, как попу больно!»

Из-за того что увеличилась скорость, стало заметно холодней. Перчаток-то у меня не было. Откуда-то вдруг подул ветер, и через пять минут мои руки, которыми я цеплялся за седло, покраснели и скрючились, как паучьи лапки. «Теперь не отцеплюсь, – тоскливо подумал я. – Ну надо же было в такую байду подписаться! Аристократ долбаный! Интересно, куда эта зверюга бежит?»

После того как я проклял всех любителей верховой езды, из-за деревьев показалась Марина. Вихрем промчавшись нам навстречу, она развернулась у нас за спиной, и через секунду ее смеющийся рот вынырнул откуда-то сзади возле самого моего лица. Я лично поворачивать головой уже не мог. Конь этот мой сразу остановился. Только этого, наверное, и ждал, скотина.

– Ну, ты где? – закричала она. – Я уже вокруг озера обскакала!

От ее лошадки поднимался пар. Она сама говорила, задыхаясь. Волосы разлетелись. Лицо горело от счастья.

– Ты как? – спросила она, уловив, очевидно, что-то в моих глазах.

Ее лошади явно не стоялось на одном месте.

– Если хочешь, поедем обратно. Скоро уже стемнеет. Стоять!

Она укоротила поводья своей танцующей кобылки. Та крутнулась вокруг себя и встала на дыбы.

– Да нет, – сказал я. – Когда еще выпадет такая возможность?

– Тогда давай наперегонки!

– Наперегонки?!!

– Галопом!

– Галопом?!!

Я понял, что надо было соглашаться, когда она предлагала вернуться назад. Теперь было уже поздно. Впереди меня ждала трагическая смерть.

– Когда он перейдет на широкий шаг, – говорила она тем временем, – ты должен привстать на стременах и ни в коем случае не садиться.

– Не садиться, – повторил я.

– Иначе ты сломаешь ему спину.

– Ему. – Мой голос звучал как эхо.

– Ты должен все время стоять на полусогнутых коленях, позволяя ему свободно двигаться у тебя между ног.

– Между ног.

– Ты будешь как будто висеть над ним. Но помни, что скорость очень большая.

– Какая?

Она на секунду задумалась.

– Километров сорок – пятьдесят.

«Будет больно», – мелькнуло у меня в голове.

– И как только он перейдет в галоп, – продолжала она, – начинай делать движения тазом.

– Какие? – заинтересовался я.

– Как «какие»? – Она неожиданно смутилась. – Тазом. Я тебе говорю – движения тазом.

– Вот так? – Я привстал и повилял задницей из стороны в сторону.

– Да нет! – разозлилась она и показала: – Вот так!

– Какие интересные движения, – протянул я.

Надо же, у меня еще оставался юмор в этой ситуации. Впрочем, движения и в самом деле были замечательные.

– Ты понял или нет?!!

– Я все понял. А скажи… Я где-то читал, что женщинам нравится верховая езда, потому что… ну, это… вроде как секс?

– Ну и что?

– Так это правда?

Она подъехала вплотную ко мне и улыбнулась.

– Правда.

– А скажи… – начал я.

– Догоняй!

Она рывком развернула лошадь и с места умчалась прочь.

– Подожди! А за что тут держаться?!!

Впрочем, я запоздал с этим вопросом. Подо мной вдруг ожил вулкан.

Огромными прыжками это чудовище бросилось за Мариной, а я начал взлетать в воздух, как воздушный шарик, размахивая руками и пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Мои инстинкты искали руль, но, кроме небольшого выступа на передней части седла, они находили лишь пустоту. Я в полном смысле слова летел. Парил над землей, как беркут. Скромный, испуганный до смерти беркут, который машет руками и беззвучно разевает рот.

Наконец я уцепился за гриву. Ощущение было такое, как будто схватил кого-то за волосы. Мне даже стало на мгновение неловко. Однако я тут же вспомнил, как эта зверюга обошлась со мной, и впился ему в загривок, как клещ. Ему это, видимо, не очень понравилось, поэтому он прибавил ход. Седло стало колотить мою задранную вверх задницу. «Вот, блин, собака! – подумал я. – Специально меня по заду бьет!»

Впрочем, я не сдавался. Движения, которые показала Марина, в самом деле оказались тут к месту. Очень скоро я почти приноровился и довольно сносно начал двигать задницей взад и вперед. На секс это точно не было похоже ни капельки. Проще было бы пристроиться к работающему экскаватору, чем ерзать по этому зверю на таком ходу.

«Убьюсь! – думал я, пытаясь разобрать, куда мы несемся. – Точно, блин, убьюсь!»

О том, чтобы управлять этим монстром, не могло быть и речи. Он мчался туда, куда считал нужным. Сегодня был его праздник.

Очевидно, поняв, что так легко от меня не избавиться, он вдруг прижался к линии леса, которая с бешеной скоростью улетала назад слева от нас. Неразделимая стена деревьев нависла над моей головой темной массой. Самые длинные ветки начали хлестать меня по лицу. «Тварь!» – чертыхнулся я, выплевывая изо рта прошлогодние листья. Некоторое время мне еще удавалось уворачиваться от крупных веток, но конь оказался хитрее.

Я увидел этот огромный сук одновременно с ним. В принципе, если бы я мог рулить, все было бы нормально. Но главным тут был не я. Заметно прибавив ходу, он еще сильнее прижался к деревьям, и я понял, что сопротивление бесполезно. Единственное, что мне оставалось, – как можно сильнее изогнуться вправо и надеяться, что эта дубина не треснет меня по башке. Собирать после этого было бы уже нечего. Я представил свои мозги, развешанные по деревьям, и в тихом ужасе просто закрыл глаза. Конь догадался, что жить мне осталось совсем недолго, поэтому наддал еще сильнее.

Удар пришелся в левый бок. Меня как обухом саданули по ребрам, и я взмыл в воздух.

«Лечу! – молнией пронеслось у меня в голове. – Я лечу, мама!»

Это было ужасно долго. Мне казалось, я парил целую вечность.

«Все!» – запищало у меня где-то внутри, и я тяжело рухнул на землю.

* * *

Вокруг была полная тишина. Я открыл глаза, потряс головой, но все равно не услышал ни звука. Ни стука копыт, ни шелеста ветра, ни крика птиц – ничего. Только глухими ударами, как барабан, билось мое сердце. Я лежал без движений, открыв глаза, и видел перед собой какие-то корни, куски замерзшей земли, прошлогоднюю траву, мертвые засохшие ветки. Дышать вдруг стало неимоверно больно. Я закрыл глаза и проглотил слюну. В ушах колоколом било сердце. Меня затошнило. Я застонал и снова открыл глаза. Рядом появились ноги моего Рыжика. Потом подбежали ноги белой лошадки. Спрыгнули Маринины ноги. Потом появилось ее лицо. Лицо было бледное. Огромные черные глаза и белое как снег лицо. Она открыла рот и что-то сказала.

– Я упал, – сказал я, но сам себя не услышал.

Она еще что-то сказала, но я слышал только, как бьется сердце.

Она закричала, а я старался вздохнуть поглубже. Ноги Рыжика и белой лошадки подошли друг к другу. «Вот этого они и хотели, – подумал я. – Надо было дать им побыть вместе».

Марина склонилась ко мне и продолжала что-то кричать. Я видел, как у нее напрягалась шея. На висках выступил пот.

И вдруг я ее услышал.

– Дыши! Дыши! – повторяла она. – Старайся дышать! Ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – ответил я. – Чего ты орешь? Я тебя очень хорошо слышу.

Она на секунду застыла, а потом без сил опустилась на землю рядом со мной. Легла и затихла. Мне показалось, что она плачет.

Я глубоко вздохнул и почувствовал боль в боку.

Марина приподнялась на локте.

– Ты такая красивая, – прошептал я. – Весь день хотел тебе сказать.

– Не болтай. Лучше полежи спокойно.

– Знаешь, я обманул тебя насчет Сергея.

– Я знаю. Лежи, не вставай. Это может быть опасно.

– Как – знаешь?!!

– Лежи, я тебе говорю. Знаю, и все. Лежи, не дергайся.

Я хотел еще о чем-то ее спросить, но вдруг позабыл о чем. В ушах у меня зазвенело, перед глазами завертелись яркие точки, и я, наверное, отрубился.

* * *

Когда я открыл глаза, Марина стояла на коленях, склонившись надо мной, и пыталась убрать падавшие ей на лицо волосы. Я понятия не имел, сколько прошло времени и что тут происходило, пока я валялся без сознания. Самое первое, что я увидел, был ее белый свитер. Прямо перед моим лицом.

Больше я уже не мог сдерживаться. Я не виноват, что она так удобно склонилась. Обняв ее, я припал к ее губам, чего она явно не ожидала. Я почувствовал, как она вздрогнула всем телом, однако оттолкнуть меня не решилась.

Она на мгновение замерла, а потом я ощутил, что она мне отвечает. Я подумал, что не зря все это затеял.

– Так ты прикидывался, что потерял сознание? – сказала она, отрываясь от меня и чуть-чуть задыхаясь.

– Попробовала бы сама так полетать.

Я скривился от боли.

– Лежи, не шевелись. Вдруг у тебя сломан позвоночник.

Я приподнялся на правом локте.

– Чтоб он сдох, этот твой Рыжик! Пристрелите его. Или отправьте на живодерню.

– Подожди, не вставай! Я лучше кого-нибудь приведу.

– Да пошли они все!.. Вместе со своими конями!

– Не вставай, говорю тебе! Что ты делаешь?!!

Я оперся на дерево и медленно выпрямился во весь рост.

– Миша!

– Тебе за меня страшно? – улыбнулся я и тут же сморщился от резкой боли.

– Где болит? – быстро спросила она.

– Вот здесь. – Я показал на свой левый бок.

– А спина или шея?

Я повертел головой.

– Вроде бы нормально. Только вот лоб…

– У тебя там ссадина и еще шишка.

– Большая?

– Ничего себе.

Я тихонько вздохнул, проверяя, не станет ли больно, и потом медленно опустился вдоль дерева на землю.

– Дурак ты, – сказала Марина. – Это правда могло быть очень опасно.

– Не опаснее, чем летать с твоего Рыжика.

– Он что, сбросил тебя?

– Нет, я сам с него соскочил. Кстати, ты мне скажи, лошадей едят или нет?

– Не знаю… Я не ем.

– А я теперь, кажется, буду. Интересно, у нас в Москве можно достать жеребятины?

– Перестань. – Она улыбнулась и опять склонилась ко мне. – Не злись. Обошлось ведь, слава богу.

Она снова заправила ту непослушную прядь за ухо и, встав передо мной на колени, сама поцеловала меня.

– Ого, – сказал я, когда все кончилось. – С чего бы это?

– Приз победившему на скачках.

– Ни фига себе победил.

– Не важно. Не всегда нужно приходить первым… Ты сам-то сможешь идти? Или я подсажу тебя на кого-нибудь из них? Хочешь, на мою садись.

– Я лучше на четвереньках поползу!

– Не будешь больше на конях ездить? – усмехнулась она.

– Если захочется вдруг покончить с собой, я просто прыгну с девятиэтажки. Во-первых, быстрее. А во-вторых, наверняка.

– Я слышала, один мужик свалился с двенадцатого этажа и только сломал ногу.

– Может, его тоже потом кто-нибудь целовал.

– А ты что, специально для этого с коня прыгнул?

– Нет, не специально. Но получилось здорово.

– Ладно, пора идти, а то скоро стемнеет, – сказала она. – Обопрись на меня. Как-нибудь дохромаем.

Всю обратную дорогу обе лошади бок о бок шли сзади нас. Когда мы останавливались, чтобы передохнуть, они клали головы на спину друг другу и смотрели на нас коричневыми глазами. Я видел, как в их зрачках отражались деревья и небо, Маринино лицо и моя разбитая физиономия. Им нравилось смотреть на нас. Когда мы целовались, они одобрительно всхрапывали и трясли гривами.

* * *

Я проснулся от яркого света, который лился мне прямо в лицо. Открыв глаза, я чуть не ослеп. Передо мной что-то искрилось, переливалось и слепило меня такими потоками света, что у меня на глаза навернулись слезы. Прищурившись, как только мог, и закрыв глаза рукой, я разглядел большое зеркало, в котором отражалось солнце. Его лучи падали на срез зеркала, и от этого оно горело всеми цветами радуги, разбрасывая по комнате оранжевые, фиолетовые, синие и зеленые зайчики.

Я некоторое время тупо смотрел на всю эту радость, пока не сообразил, что у меня такого зеркала в доме нет. Есть одно небольшое, но оно в ванной. Я перед ним бреюсь.

Комната тоже, по ходу, была не моя. Я повернул голову и увидел под своим одеялом Марину. Впрочем, одеяло тоже было не мое. Это вообще был чужой дом. Я проснулся в чужом доме.

«Так-так, – подумал я. – Угораздило меня в эту постель забраться. Чего я теперь скажу маленькому Сергею? А его папе? Вот, блин, сымпровизировал… Но какая она красивая!»

Марина лежала, закинув левую руку под голову, и солнечные зайчики дрожали у нее на груди и на лице. Странно, но они совсем не мешали ей спать. Очевидно, она привыкла. На окнах даже не было штор.

Я понятия не имел, сколько сейчас времени. Наверное, очень рано. Солнце едва взошло. Комната при свете выглядела совсем иначе. От утренних лучей солнца она как будто светилась. Стены были выкрашены в мягкий сливочный цвет. Даже ковер на полу был бледно-желтый.

Лежа в этой кровати рядом с Мариной, разглядывая ее комнату, куда я раньше никогда не входил, я чувствовал себя очень странно. Как будто мир вокруг сошел со своего места и тихими шагами перебрался на другое. Не так чтобы очень далеко, но, в принципе, на другое.

«А ему-то здесь нельзя ночевать, – злорадно подумал я. – Папочка не велит. Отругает и поставит в угол».

– Мне нравится солнце, – неожиданно заговорила Марина.

Я вздрогнул и повернулся к ней. Фиг ее знает, сколько времени она уже так на меня смотрела. Я, например, не слышал, как она проснулась.

– Что?

– Я люблю солнце, – повторила она. – Специально жду весну каждый год, чтобы оно меня по утрам будило. А сегодня ты на моем месте лежал.

– Я чуть не ослеп.

– Я всегда ложусь на тот край. Каждое утро как праздник.

– Это когда солнце?

– Да. Только в последние годы оно бывает уже не так часто. В детстве было почти каждый день. Даже такое ощущение, что зимой. Теперь как-то намного меньше.

– А я, блин, чуть не ослеп.

– Надо не торопиться открывать глаза.

– Как это? – спросил я.

– Сначала подставляешь лицо свету, чтобы он проник внутрь головы. Лежишь и ждешь, пока веки станут прозрачными. Потом открываешь узкие щелочки.

Она показала как.

– Потом снова зажмуриваешься изо всех сил, чтобы искорки побежали, а после этого…

– Открываешь глаза, – договорил я за нее.

– Нет, залезаешь под одеяло, – рассмеялась Марина.

Мы помолчали немного.

– Как-то у нас быстро все с тобой получилось, – сказал я.

Улыбка исчезла с ее лица.

– Разве? – Она пожала плечами. – По-моему, нормально.

– Не знаю. Мне кажется, что быстро.

– Ты же сам все время за мной подглядывал.

– Я? Когда я за тобой подглядывал?

– В коридоре. Каждый раз, когда приезжал со своим Сережей.

– Он не мой.

– А чего ты с ним все время таскаешься? Нянька, что ли? Бэбиситтер?

– «Бэби…» кто?

– Я тебе потом объясню. Давай лучше вставать. Скоро отец вернется. У него ночь любви тоже подошла к концу. Вставай! Чего развалился, как король?

Я уже хотел встать, как вдруг увидел на ковре свои трусы. Не знаю почему, но мне стало неловко. Не то чтобы я раньше перед женщиной голым никогда не ходил… Так-то вроде ходил… И, в общем, не один раз… Но тут как-то не по себе стало. Типа – встану с голым задом, за трусами пойду… Короче, заменжевался.

– Ну, ты встаешь или нет? – сказала она и ткнула кулаком прямо в бок.

Больно, блин, ткнула.

Я сказал:

– Чего ты так больно бьешь? Меня туда веткой вчера, знаешь, как садануло?

– Прости, – ответила она. – Я не хотела. Просто ты загрузился чего-то, а время идет. Мне в институт пора. У тебя, наверное, тоже работа. Ты ведь работаешь где-нибудь? Или все время со своим Сережей болтаешься?

– Он не мой.

– Я уже слышала. Так где ты работаешь, если не секрет?

– Секрет.

– Дурак ты. У голых мужчин не бывает секретов от голых женщин. Ты встаешь? Скоро маленький Мишка проснется.

– Да-да, – говорю. – Уже встаю. Сейчас вот… только…

А сам лежу как дурак.

– Что «только»?

– Полежу чуть-чуть…

– Слушай, ты точно больной. Я тебе говорю, вставать надо. Сейчас отец придет.

– Мне нельзя… это… резко вставать… Я должен так чуть-чуть полежать сначала…

– Почему?

– Врач сказал.

– Да? – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Какой врач?

– Врач?.. Ну… этот…

– Какой?

– Ларинголог.

– Ухоларинголог?

У нее в глазах уже прыгали такие смешные чертики.

– Ага. Именно этот.

– Или горлоларинголог?

Я понял, что она меня расколола.

– Носоларинголог, – сказал я.

– Ты что, меня стесняешься, что ли? – улыбнулась она.

– Да нет. Чего я буду стесняться? Не маленький уже. Просто мне хочется полежать.

И в это время раздался звонок в дверь.

– Доприкалывались, – сказала Марина. – Папа пришел. Теперь мы с тобой точно попались.

– Может, я спрячусь под одеялом? А потом, когда он к себе в комнату уйдет, я потихоньку отсюда выберусь.

– Перестань.

Она откинула одеяло и, ничуть не стесняясь, пошла через всю комнату за халатом. За тем самым, в котором выходила отсюда, когда я с Сережей к ней приезжал. Я смотрел на ее спину как завороженный. По дороге она подхватила с пола мои трусы и, не оборачиваясь, кинула их мне.