# Пляж

Алекс Гарленд

Казалось бы, дебютный роман англичанина Алекса Гарленда вышел совсем недавно. Но за эти годы он успел разойтись по миру многомиллионным тиражом на нескольких десятках языков и был экранизирован Дэнни Бойлом (постановщиком «На игле») с Леонардо Ди Каприо (лауреатом «Оскара»-2016) в главной роли.
Представьте себе, что вы попали в рай. В совершенно классический рай – пальмы, песок, кокосы и не хватает только гамака. Притом об этом рае мало кто знает, а потому чужаков там практически не бывает. Звучит заманчиво, не так ли? Вот и Ричард так подумал, когда увидел на своей двери таинственную карту, ведущую на загадочный пляж. Прихватив двух случайных попутчиков, он отправляется в погоню за своей мечтой.
«Пляж» – это история о том, как бывает страшно, когда мечты оборачиваются реальностью.
Содержит нецензурную брань

> Сюзи, Тео, Лео, Лоре и моим родителям

Alex Garland

THE BEACH


Copyright © Alex Garland, 1996

All rights reserved


© Е. Смирнов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство ИНОСТРАНКА®

Бум-бум

Вьетнам, моя давняя любовь. Ни днем ни ночью – я никогда не переставал любить тебя.

– Дельта один-девять, вас вызывает патруль «Альфа». Мы на северо-восточном склоне высоты семь-ноль-пять, нас обстреливают. Повторяю: нас обстреливают. Нужна поддержка с воздуха, и, черт, как можно быстрее. Как поняли? Прием.

В наушниках только треск.

– Повторяю: это патруль «Альфа». Мы под обстрелом. Нужна поддержка с воздуха. Как поняли? Мы под обстрелом, как поняли? По нам ведут… Мина летит, мина!

Бум-бум.

– Санитара сюда!

Кислота, льющаяся сверху в дельту Меконга; марихуана через дуло винтовки, полет на вертолете, оглушающий рев оперной музыки, следы трассирующих пуль, рисовые поля и запах напалма ранним утром.

Это было давно.

Да, хоть и иду я долиною смерти, не убоюсь я зла, ибо меня зовут Ричард. Я родился в 74-м.

## Бангкок


Бляж

Впервые я услышал о пляже на Кхаосан – одной из улиц Бангкока. Улица Кхаосан – страна пеших туристов. Почти все здания на ней переоборудованы в гостиницы, повсюду стоят телефонные будки с кондиционерами, из которых можно позвонить в любой уголок земного шара. В кафе крутят по видео новейшие голливудские фильмы, и вы не пройдете и нескольких метров, чтобы не наткнуться на лоток с пиратскими кассетами. Улица служит своего рода декомпрессионной камерой для тех, кто только что приехал в Таиланд или собирается покинуть эту страну, лежащую как раз на полпути между Востоком и Западом.

Я прилетел в Бангкок вечером, и, пока добирался до улицы Кхаосан, уже стемнело. Когда я ехал в такси, водитель, подмигнув, сказал мне, что в конце улицы находится полицейский участок. Я попросил его высадить меня на противоположном конце улицы. Я не замышлял ничего незаконного, но захотелось подыграть этому обаятельному заговорщику. На самом деле было не важно, в каком конце улицы останавливаться, полиция там работала довольно вяло. Выбравшись из такси, я сразу почувствовал запах травки. Примерно половина туристов вокруг уже были под кайфом.

Водитель высадил меня около гостиницы с ресторанчиком на открытом воздухе. Пока я внимательно осматривал гостиницу и изучал ее постояльцев, чтобы определить, куда же это я попал, худощавый мужчина, сидевший за ближайшим столиком, перегнулся через него и тронул меня за руку. Он смахивал на одного из тех наркоманов-хиппи, которыми буквально наводнены Индия и Таиланд. Наверное, приехал в Азию лет десять назад и как бы случайно пристрастился к наркотикам. Кожа у него была как у старика, хотя, на мой взгляд, ему не исполнилось еще и сорока. Смотрел он на меня так, будто прикидывал, сколько сможет с меня содрать.

– Чего тебе? – осторожно поинтересовался я.

На его лице отразилось удивление. Он поднял ладони вверх и, сложив большой и указательный пальцы в виде буквы «о», показал рукой в сторону гостиницы: о’кей.

– Хорошее место?

Он кивнул.

Я снова взглянул на сидевших за столиками. В основном это были приятные на вид молодые люди. Одни смотрели телевизор, другие просто болтали.

– О’кей. – Я улыбнулся человеку, вдруг он был не наркоманом, а просто дружелюбным немым. – Уговорил.

Он улыбнулся в ответ и снова повернулся к экрану телевизора.

Примерно через четверть часа я уже расположился в своем номере, который был чуть больше двуспальной кровати. Я не преувеличиваю, в номере как раз стояла такая кровать, и между ней и стеной с каждой стороны оставалось не больше фута свободного пространства. Мой рюкзак едва поместился в эту щель.

Одна из стен номера – наружная стенка гостиницы – была из бетона. Другие были из пластика. Они покачивались от малейшего прикосновения. Я подумал, что если опереться на одну из них, то она упадет, возможно сбив другие, и все внутренние стены номеров тогда обрушатся, как костяшки домино. Стены чуть не доходили до потолка, и это пространство занимала металлическая сетка от москитов. Сетка создавала иллюзию уединенности – до тех пор, пока я не лег. Как только я расслабился и замер, стала слышна беготня тараканов в соседних комнатах.

За стеной у изголовья моей кровати жила молодая французская парочка – красивая, стройная девушка лет двадцати и такого же возраста симпатичный парень. Когда я входил к себе в номер, они как раз выходили из своего, и мы кивнули друг другу в знак приветствия. Номер с противоположной стороны был пуст. Свет в нем не горел, как я видел через сетку, да и будь он занят, я бы обязательно услышал дыхание человека. Это был последний в коридоре номер, и я решил, что он выходит на улицу и там есть окно.

На потолке висел вентилятор – достаточно мощный, чтобы гонять воздух, – включенный на полную катушку. Какое-то время я лежал неподвижно и просто смотрел на него. Он действовал на меня успокаивающе, и под влиянием тепла и легкого ветерка я почувствовал, как погружаюсь в сон. Меня это вполне устраивало. Перелет с запада на восток – самое тяжелое путешествие для человеческих биоритмов, и поэтому я решил, что нужно не откладывая приучаться засыпать по местному времени.

Я повернул выключатель. Проникавшего из коридора света было достаточно, чтобы я по-прежнему видел на потолке вентилятор. Вскоре я заснул.

Раз или два я слышал шаги в коридоре. Мне показалось, что это вернулись французы, а потом снова ушли. Эти звуки не будили меня до конца, и я опять проваливался в сон. Пока я не услышал мужские шаги. Они были совершенно другими – слишком страшными, чтобы, слыша их, продолжать спокойно спать. В них не чувствовалось ни ритма, ни пружинистости – человек с трудом волочил ноги.

До меня донеслись невнятные обрывки английских ругательств, когда он подошел к своему номеру и стал дергать навесной замок. Затем человек глубоко вздохнул, замок щелкнул, и в его комнате зажегся свет. У меня на потолке появилась узорчатая тень от москитной сетки.

Я нахмурился и взглянул на часы. Два часа ночи. В Англии сейчас еще только начинается вечер. Интересно, смогу ли я снова уснуть?

Мужчина тяжело опустился на кровать, и разделявшая нас стена угрожающе задрожала. Он закашлялся, а затем я услышал шелест бумаги – он сворачивал косяк. Вскоре на свету показался голубой дымок, постепенно перебравшийся через сетку ко мне.

Мужчина молчал и лишь изредка с шумом выпускал дым изо рта. Я уже почти заснул…


– Бляж, – послышался голос.

Я открыл глаза.

– Чертов бляж. Обоим нам… – Голос прервался, его владелец закашлялся. – …дец.

Теперь я совсем проснулся и сел на кровати.

– Кораллы… голубая вода… мой бляж. Черт возьми, доконал меня… – продолжал человек.

Он говорил с акцентом, но я спросонок не мог определить с каким.

– Бляж, – повторил он снова, будто выплюнул слово.

Акцент шотландский. Пляж.

Послышалось какое-то царапанье – по стене. Сначала я подумал, что мужчина пытается опрокинуть ее, и представил, как буду зажат между рухнувшей стеной и кроватью. Сквозь сетку появился силуэт его головы.

– Эй! – позвал он.

Я не шевелился. Я был уверен, что он не сможет ничего разглядеть в моем номере.

– Эй! Я знаю, что ты слушаешь. Знаю, что ты не спишь. – Он поднял палец и с силой ткнул в сетку. Она с треском оторвалась от пластика в месте крепления. Человек просунул руку в образовавшуюся брешь. – Держи.

Темноту прочертил светящийся красный предмет и в снопе искр упал на мою постель. Косяк, который он курил. Я схватил его, чтобы не загорелись простыни.

– Ага, – сказал мужчина и тихо засмеялся. – Попался. Я видел, как ты поднял окурок.

Несколько секунд я просто не владел ситуацией. А что, если бы я спал? Ведь простыни могли загореться. Я бы сгорел заживо. Паника сменилась раздражением, но я справился с ним. Заводиться из-за какого-то случайного в моей жизни человека?! Я по-прежнему видел лишь силуэт его головы, освещенной сзади.

Я поднял окурок повыше и спросил незнакомца:

– Хочешь его обратно?

– Ты слушал, – сказал он, не обращая внимания на мои слова. – Ты слышал, как я говорил о пляже.

– У тебя громкий голос.

– Скажи, что ты слышал.

– Я ничего не слышал.

– Ничего? – мгновение он помолчал, а затем его голова просунулась в сетку. – Врешь.

– Нет. Я спал. Ты разбудил меня… когда бросил в меня свой окурок.

– Ты слушал, – прошипел он.

– Мне плевать, если ты мне не веришь.

– А я тебе не верю.

– Ну… мне на это наплевать. Послушай, – я встал на кровати, и наши головы оказались на одном уровне, и поднес косяк к проделанной им в сетке дыре, – если он тебе нужен, забирай. Я хочу только одного – завалиться спать.

Когда я поднял руку, он отпрянул и оказался на свету. Лицо у него было плоское, как у боксера, а нос бесформенный – из-за множества переломов. Нижняя челюсть была слишком велика по сравнению с верхней половиной черепа, который выглядел бы устрашающе, если бы не тело. Его шея была такой тонкой, что казалось невероятным, как на ней держится голова. Его майка свободно болталась на плечах, как на вешалке.

Я посмотрел мимо него, в номер. Как я и предполагал, там имелось окно, но он завесил его газетами. А вообще комната была абсолютно голой.

Он просунул руку в дыру и выхватил окурок у меня из пальцев.

– О’кей, – сказал я, решив, что уже в какой-то мере контролирую ситуацию. – А теперь оставь меня в покое, хорошо?

– Нет, – спокойно ответил он.

– Нет?

– Нет.

– Почему? Что тебе… тебе что-то нужно?

– Ага, – ухмыльнулся он. – Вот поэтому-то… – он снова просунул голову в сетку, – я и не оставлю тебя в покое.

Но едва он произнес эти слова, как, по-видимому, передумал. И исчез из поля зрения, скрывшись в углу номера.

Я постоял еще секунду-другую, смущенный, но исполненный желания упрочить свой авторитет – показать, что именно он спустился обратно первым, а не я. Потом я услышал, как он снова зажигает косяк. Ну все, хватит, решил я и снова лег.


Даже минут через двадцать после того, как он выключил свет, я все никак не мог заснуть. Я был слишком возбужден, в мозгу крутилось множество мыслей. Пляжи, бляжи… Я устал и нервничал от переизбытка адреналина. Будь в моем распоряжении хотя бы час полной тишины, я бы наверняка сумел расслабиться, но вернулись французы и занялись любовью.

Слыша прерывистое дыхание и скрип кровати, невозможно было не представлять их в своем воображении. Лицо девушки, которую я мельком видел вечером в коридоре, врезалось мне в память. Изысканная красота. Смуглая кожа, темные волосы, карие глаза. Полные губы.

После того как они закончили, мне страшно захотелось курить (может, от сопереживания?), но я остановил себя. Я знал: если закурю, они услышат шелест пачки или звук чиркающей о коробок спички – и иллюзия уединения для них будет потеряна.

И я решил замереть на кровати и лежать без движения как можно дольше. Оказалось, что я очень долго могу так лежать.

География

Улица Кхаосан просыпалась рано. В пять утра зазвучали приглушенные клаксоны автомобилей – бангкокский вариант утреннего радиосигнала. Под полом сразу же зашумели водопроводные трубы – персонал гостиницы принимал душ. Я слышал, как служащие переговаривались друг с другом: над плещущейся водой парили жалобные звуки тайской речи.

Лежа в кровати, я прислушивался к утреннему шуму, и напряжение минувшей ночи казалось теперь нереальным и далеким. Хотя я и не мог понять, о чем служащие говорили между собой, их болтовня и раздававшийся время от времени смех возвращали смысл происходящему. Люди делали то, что обычно делали каждое утро, а их мысли были связаны лишь с повседневной жизнью. Наверное, они обсуждали, кто пойдет на рынок за продуктами или чья сегодня очередь подметать гостиничные холлы.

Примерно в пять тридцать щелкнуло несколько дверных замков – появились новые постояльцы, ранние пташки, а с улицы Патпонг вернулись неугомонные любители ночных развлечений. Две девушки-немки с грохотом поднимались по деревянной лестнице в противоположном конце коридора – наверняка обутые в сабо.

Я понял, что время, когда мне урывками удавалось забыться сном без сновидений, закончилось, и решил выкурить сигарету, в которой решительно отказал себе несколько часов назад.

Ранняя утренняя сигарета подействовала на меня как тонизирующее. Я лежал, глядя вверх, на животе покачивалась импровизированная пепельница – пустой спичечный коробок, и с каждым колечком дыма, улетающим к потолку, мое настроение немного поднималось. Вскоре мои мысли сосредоточились на еде. Я вышел из номера, чтобы выяснить, можно ли позавтракать в ресторанчике внизу.

За столиками уже сидели несколько путешественников, сонно потягивающих кофе из маленьких стаканов. Один сидел там же, что и вчера вечером. Вчерашний приветливый немой (или все же наркоман?); судя по его остекленевшему взгляду, он провел здесь всю ночь. Садясь за столик, я дружески улыбнулся ему, и человек кивнул мне в ответ.

Я взялся изучать меню, напечатанное на некогда белом листе бумаги и включавшее столько названий блюд, что я быстро понял безнадежность своей затеи что-нибудь выбрать. Неожиданно меня отвлек изумительный запах. Мальчик-официант принес поднос с фруктовыми блинчиками для группы американцев, положив тем самым конец их добродушному спору о расписании поездов на Чиангмай.

Один из американцев заметил, как я смотрю на эти блинчики, и показал на свою тарелку.

– Банановые блинчики, – сказал он. – Что надо.

Я кивнул:

– Пахнут отлично.

– На вкус еще лучше. Ты англичанин?

– Угу.

– Давно приехал?

– Вчера вечером. А ты?

– Уже с неделю здесь, – ответил он и отправил в рот кусок блинчика, отводя взгляд. Я понял, что разговор окончен.

Мальчик-официант подошел к моему столу и застыл в ожидании, глядя на меня сонными глазами.

– Один банановый блинчик, пожалуйста, – сказал я, вынужденный быстро принимать решение.

– Вы хотеть заказать один банана блинчик?

– Да, пожалуйста.

– Вы хотеть заказать напиток?

– Угу. Колу. Нет, лучше «спрайт».

– Вы хотеть один банана блинчик, один «спрай»?

– Да.

Он отправился обратно на кухню, а на меня неожиданно нахлынула теплая волна счастья. Солнце ярко освещало улицу. Какой-то мужчина устанавливал на тротуаре лоток с пиратскими кассетами и укладывал их на столике рядами. Около мужчины маленькая девочка чистила и нарезала ломтиками ананасы. Под ее ножом жесткая кожура превращалась в аккуратные спирали. Позади девочка помладше отгоняла тряпкой мух.

Я закурил свою вторую сигарету за день, но не потому, что мне хотелось курить. Просто я почувствовал – сейчас подходящий момент.


Француженка появилась одна, без своего спутника. И без обуви. У девушки были стройные, коричневые от загара ноги, едва прикрытые короткой юбкой. Девушка грациозно пересекла площадку ресторанчика. Мы все на нее смотрели. Немой наркоман, американцы, мальчики-официанты. Как она идет между столиками, покачивая бедрами и позванивая серебряными браслетами на запястьях. Когда она скользнула взглядом по ресторанчику, мы быстро отвели глаза, а когда она выходила на улицу, мы смотрели ей вслед.


После завтрака я решил прогуляться по Бангкоку или хотя бы по улицам, примыкавшим ко Кхаосан. Я заплатил за еду и направился к себе в номер за деньгами – на случай, если придется взять такси.

Наверху, около лестницы, я наткнулся на старуху, которая мыла окна шваброй. Вода стекала по стеклу прямо на пол. Одежда старухи совершенно промокла. А швабра мелькала угрожающе близко к свисавшей с потолка лампочке.

– Извините, – обратился я к старухе, предварительно убедившись, что нахожусь за пределами постепенно расширявшейся на полу лужи.

Старуха обернулась.

– Вода и электричество – несовместимы.

– Да, – ответила старуха. У нее были черные, гнилые зубы. А может, они были желтыми, как горчица. Казалось, что у нее во рту полно ос. – Горячо-горячо. – Она специально начала тереть лампочку шваброй. Вода на лампочке сердито зашипела, и к потолку устремилась струйка дыма.

Я вздрогнул:

– Осторожнее! Вас током убьет.

– Горячо.

– Послушайте… – Я сделал паузу, видя, что меня не поняли, а потом решил попробовать еще раз. Оглянулся по сторонам. На лестничной площадке, кроме нас, никого не было. – Хорошо, смотрите.

И я разыграл небольшую пантомиму. Я изобразил, как мою окно, а затем сделал вид, что попал воображаемой шваброй в лампочку. После этого принялся корчиться в судорогах якобы от удара током.

Она положила свою сморщенную ладонь мне на руку, прекращая мои конвульсии.

– Э-э, чувак, – протянула она голосом слишком высоким, чтобы его можно было назвать подобревшим. – Это круто.

Я удивленно поднял брови. Я решил, что ослышался.

– Остынь, – добавила она. – Не напрягайся.

– Ладно, – сказал я, пытаясь не подавать виду, что полностью сбит с толку: тайская карга владеет хипповским жаргоном… Видимо, давно работает на Кхаосан. Чувствуя себя как обруганный, я направился к своему номеру.

– Эй, – крикнула старуха мне вслед. – Тебе пиймо.

Я остановился.

– Что?

– Пиймо.

– Письмо?

– Пиймо! На твой дверь!

Я благодарно кивнул ей, удивившись тому, что она знает, где мой номер, и зашагал по коридору. Действительно, к моей двери был пришпилен конверт. На нем было неразборчиво написано: «Карта». Все еще пребывая под впечатлением от странного сленга старухи, я схватил письмо, даже не задумавшись.

Она наблюдала за мной с противоположного конца коридора, опершись на швабру. Я высоко поднял конверт:

– Письмо у меня. Спасибо. Вы не знаете, от кого оно?

Она нахмурилась, не понимая вопроса.

Я разыграл еще одну небольшую пантомиму, и старуха отрицательно покачала головой.

– Ну, все равно спасибо.

– Не напрягайся, – ответила она и вернулась к мытью окон.

Через минуту-другую я уже сидел на кровати, и вентилятор с потолка дул мне в затылок. В руках я держал карту. Рядом, на кровати, под воздушной струей шелестел пустой конверт. Старуха, звякая ведром со шваброй, поднялась этажом выше.

Карта была очень красивой. Контуры островов были обозначены зеленой шариковой ручкой, а в море плескались нарисованные синим карандашом волны. В правом верхнем углу был изображен разделенный на шестнадцать частей компас со стрелками и верным наименованием сторон света. Сделанная толстым красным маркером надпись вверху карты гласила: «Сиамский залив». Названия островов были выведены красной ручкой потоньше.

Карта была изготовлена с такой тщательностью, что я, глядя на нее, невольно улыбнулся. Она напомнила мне сделанные под копирку домашние работы по географии. Мелькнуло краткое воспоминание об учителе, который раздавал тетради, сопровождая эту процедуру саркастическими замечаниями.

– Кто же прислал ее? – недоуменно пробормотал я и снова заглянул в конверт, надеясь найти какую-нибудь записку с объяснением, но он был пуст.

Затем на одном из скоплений небольших островков я обнаружил черную отметку в виде латинской буквы «X». Я пригляделся повнимательнее. Под отметкой крошечными буквами было написано слово «пляж».

В общем-то, я не представлял, что скажу ему. Меня одолевало любопытство: хотелось знать, что крылось за его разговорами о пляже. А еще я не на шутку разозлился. Похоже, парень собрался испортить мне отдых. То шипит на меня ночью через противомоскитную сетку, то оставляет непонятные карты…

Его дверь была не заперта, висячий замок на ней отсутствовал. Прежде чем постучать, я с минуту прислушивался. Когда я наконец постучал, дверь приоткрылась.

Несмотря на закрытые газетами окна, в комнате было достаточно света, чтобы все разглядеть. Мой ночной знакомый лежал на кровати, устремив взгляд в потолок. Я решил, что он вскрыл себе вены, а может, полоснул себя по горлу… В полумраке, когда вокруг столько крови, трудно определить, откуда именно она вытекла. Но я ни секунды не сомневался в том, что это было самоубийство: в руках у покойного блестел нож.

Я стоял неподвижно и секунду-другую пристально смотрел на мертвеца. А потом вышел из номера, чтобы позвать на помощь.

Этьен

Полицейский весь вспотел. Жара тут была ни при чем: кондиционер в комнате работал хорошо, и я чувствовал себя как в холодильнике. Полицейский вспотел от усилий говорить по-английски. Когда он пытался произнести какое-то трудное слово или большое предложение, лоб его покрывался тысячей морщин и на его коричневой коже выступали маленькие бусинки пота, похожие на опалы.

– Но мисер Дак не ваша друг, – произнес он.

Я отрицательно покачал головой:

– Я впервые увидел его этой ночью. Послушайте, Дак – это вымышленное имя. Прикол.

– Прикол? Кнопка? – переспросил полицейский.

– Ненастоящее имя. – Я ткнул пальцем в записную книжку. – Даффи Дак – это персонаж мультфильма.

– Муфилма?

– Да.

– Мисер Дак – муфилм?

– Как Багз Банни. Или Микки-Маус.

– О, – промолвил полицейский. – Значит, он оставить ненастоящее имя гостиница?

– Так точно.

Полицейский вытер лицо рукавом рубашки. Капельки пота упали на записную книжку, и чернила в некоторых местах расплылись. Он недовольно нахмурился, и вместо старых капелек на его лице выступили новые.

– Теперь я хотеть спросить вас о месте преступления.

– Пожалуйста.

– Вы войти в номер мисера Дак, потому что чего?

Я уже продумал ответ на этот вопрос по дороге в полицейский участок на улице Кхаосан.

– Потому что он не давал мне спать ночью и я хотел сказать ему, чтобы он больше так не делал.

– А, прошлый ночь мисер Дак производить шум.

– Совершенно верно.

– И что вы найти в номере?

– Ничего. Я лишь увидел, что человек лежит мертвый, и пошел сообщить об этом администратору гостиницы.

– Мисер Дак уже был мертвый? А как вы могли знать об это?

– А я не знал. Я лишь предположил, что он мертвый. Там было много крови.

Полицейский понимающе кивнул, а затем откинулся на спинку стула.

– Я думаю, вы сердиться насчет столько много шум прошлый ночь, а?

– Конечно.

– Сильно сердиться на мисер Дак?

Я умоляюще поднял руки:

– Я провел все утро в ресторане за завтраком. С шести до девяти. Меня многие видели там.

– А может быть, он умирать до шесть часов?

Я пожал плечами. Мне не о чем было волноваться. В моей памяти четко запечатлелись слабый свет, проникавший в окно из-под газет, и искрящиеся блики на мистере Даке. Кровь была еще свежей.

Полицейский вздохнул:

– О’кей. Вы еще раз рассказывать мне о прошлый ночь.


Почему я не упомянул о карте? Да потому, что не хотел быть замешанным в расследовании иностранной полиции, тогда бы мой отдых точно накрылся. К тому же меня не особо волновала смерть моего соседа. Таиланд – экзотическая страна с наркотиками и СПИДом, человека в ней повсюду подстерегают опасности, и если Даффи Дак немного перебрал, то это его проблемы.

У меня сложилось впечатление, что полицейского тоже не очень волнует это дело. После еще примерно получасового безжалостного допроса («Можете ли вы подтвердить, что вы есть банана блинчик?») он отпустил меня, предварительно попросив не уезжать с Кхаосан в течение ближайших двадцати четырех часов.


Приятель француженки сидел на ступеньках у входа в полицейский участок, подставив лицо солнцу. Очевидно, парня тоже вызвали на допрос. Когда я спускался по ступенькам, он повернул голову, подумав, наверное, что идет девушка, а затем снова отвернулся.

Обычно я воспринимаю подобные вещи как знак нежелания вступать в разговор. Я много путешествую в одиночку, поэтому иногда ищу разговоров и компаний. Но язык тела для меня немало значит, и, даже если мне одиноко, я не стану набиваться в собеседники человеку, которому не нужно общение. Однако на этот раз я проигнорировал поданный мне знак. Да, мне не хотелось иметь дело с полицией, но смерть придала новому дню необычное начало, и меня просто распирало от желания поболтать.

Я подсел к парню, чтобы он не смог уклониться от разговора. Но оказалось, я неправильно оценил ситуацию. Парень был настроен весьма дружелюбно.

– Привет, – сказал я ему. – Ты говоришь по-английски?Je parle français un petit peu mais malheureusement je suis pas très bоn[1].

Он рассмеялся и ответил с легким акцентом:

– Да, я говорю по-английски.

– Ты здесь тоже из-за того постояльца, который умер?

– Да. Я слышал, это ты нашел его.

Слухи уже расползлись…

– Да, – подтвердил я, вытаскивая сигареты из кармана. – Я нашел его сегодня утром.

– Похоже, у тебя из-за этого проблемы.

– Все в порядке. Куришь?

– Нет, спасибо.

Я закурил.

– Меня зовут Ричард, – сказал я, выпуская дым изо рта.

– Этьен, – представился он в свою очередь, и мы обменялись рукопожатием.

Вчера вечером я дал ему лет восемнадцать. Однако днем он выглядел старше – все двадцать или двадцать один. С виду типичный житель Средиземноморья – короткие темные волосы, стройный. Я представил себе его через несколько лет: поправившимся килограммов на десять, стакан «Рикара» в одной руке и занесенный для броска стеклянный шарик – в другой.

– Все это так странно, – сказал я. – Я прилетел в Таиланд только вчера вечером, хотел оттянуться в Бангкоке, и тут на тебе…

– Мы здесь уже месяц, но это происшествие даже для нас совершенно непонятная вещь.

– Ну, думаю, любая смерть всегда немного непонятна. А где вы были за этот месяц? Наверное, не только в Бангкоке.

– О нет, – энергично замотал головой Этьен. – На Бангкок вполне хватит нескольких дней. Мы были на севере.

– В Чианграе?

– Да, ходили в поход. Спускались на плоту по реке. Скучно. – Он вздохнул и, подавшись назад, прислонился к верхним ступенькам.

– Скучно?..

Этьен улыбнулся:

– Плоты, походы. Мне хочется чего-то другого, как и всем остальным. Но все мы делаем одно и то же. Никакого…

– Приключения?

– Я думаю, что ради приключений мы и приезжаем сюда. – Он показал куда-то за угол, мимо полицейского участка, на улицу Кхаосан. – Мы приезжаем в поисках приключений, а находим вот это.

– Облом.

– Да. – Этьен минуту помолчал, слегка нахмурился, а затем произнес: – Этот парень, который умер, он был очень странным. Мы слышали, как по ночам он разговаривал сам с собой и кричал… Стены в гостинице такие тонкие.

К собственной досаде, я покраснел, потому что вспомнил, как Этьен и его подружка занимались сексом. Я глубоко затянулся и уставился на ступеньки лестницы, на которых мы сидели.

– Неужели? – наконец сказал я. – Я так устал вчера, что заснул…

– Да. Иногда мы специально возвращались в гостиницу попозже, чтобы он уже спал.

– Теперь он уже не помешает.

– Мы часто не понимали его. Я знаю, говорил он по-английски, потому что я разбирал некоторые слова, но… это было нелегко.

– Мне тоже было трудно понять его. У шотландцев такой акцент…

– Да? Ты слышал, как он кричал прошлой ночью?

Теперь Этьен залился краской. Я сделал вид, будто поглощен своей сигаретой. Мое замешательство из-за этого только усилилось. Странно, конечно, но если бы его подружка была некрасивой, то все происшедшее лишь развлекло бы меня. Но она была очень красива, и поэтому мне казалось, будто у меня с ней что-то было. У меня с ней действительно что-то было. В моем воображении.

Мы краснели, глядя друг на друга, пока неловкое молчание не стало слишком угнетающим.

– Да, – нарочито громко сказал наконец я. – У него был сильный шотландский акцент.

– Вот как, – отозвался Этьен, тоже более уверенным голосом. – Теперь понятно.

Он задумчиво погладил свой подбородок, будто разглаживая бороду, хотя редкая поросль на его щеках красноречиво свидетельствовала о том, что до своей бороды ему еще очень далеко; а потом Этьен сказал:

– Он говорил о пляже.

Парень посмотрел на меня в упор, проверяя мою реакцию. Я кивнул: мол, продолжай.

– Обычно он говорил о пляже всю ночь. Я лежал на кровати с открытыми глазами, потому что не мог заснуть от его воплей, и гадал – о чем он там говорит. Мне очень хотелось решить эту головоломку. – Этьен рассмеялся. – «Черрртов бляж», – произнес он, довольно ловко подражая голосу умершего. – Понадобилось три ночи, чтобы понять, что он говорил про пляж. Настоящая головоломка.

Я снова затянулся, создавая тем самым паузу в разговоре и предлагая Этьену заполнить ее.

– Я люблю головоломки, – сказал он, обращаясь уже как бы не ко мне. А потом погрузился в молчание.


Когда нам с другом было по семнадцать лет, мы отправились в путешествие в Индию. Шутки ради решили пронести на борт самолета, следовавшего рейсом из Шринагара в Дели, по три грамма гашиша. У каждого из нас был свой план действий. Я поместил дозу в пластиковый пакетик, обмотал его для маскировки лентой, сбрызнул дезодорантом, чтобы отбить запах, а потом засунул в бутылочку с таблетками от малярии. Предосторожности были излишними: офицеры-таможенники не проявляли интереса к внутренним рейсам. Но я все равно хотел подстраховаться.

В аэропорту я здорово испугался. Я действительно испугался: глаза у меня лезли из орбит, я весь дрожал и потел как свинья. Страх страхом, но я сделал одну совершенно непонятную вещь. Я рассказал абсолютно незнакомому человеку, которого случайно встретил в зале ожидания, что у меня в рюкзаке спрятаны наркотики. Он не вытягивал из меня клещами эти сведения – я сам рассказал ему. Перевел разговор на наркотики, а затем признался, что я курьер.

До сих пор не понимаю, зачем я это сделал. Ясно ведь, что это чудовищная глупость, но я все равно ее совершил. Мне просто нужно было хоть кому-нибудь рассказать, что я затеял.


– Я знаю, где этот пляж, – сказал я.

Этьен удивленно поднял брови.

– У меня есть карта.

– Какая карта? Карта пляжа?

– Этот парень нарисовал ее для меня. Я нашел ее сегодня утром. Она была пришпилена к двери моего номера. На ней показано, где находится пляж и как туда добраться. Карта лежит у меня в номере.

Этьен присвистнул.

– Ты сказал об этом полиции?

– Нет.

– Может быть, это очень важно. Может, это имеет отношение к тому, почему он…

– Может. – Я стряхнул пепел с сигареты. – Но я не хочу быть замешанным в это дело. Решат еще, что мы знали друг друга раньше и все такое, а мы с ним даже не были знакомы. Я впервые увидел его сегодня ночью.

– Карта… – тихо сказал Этьен.

– Круто, а?

Этьен неожиданно встал:

– Можно мне взглянуть на нее? Ты не против?

– Ну, вообще-то нет, – ответил я. – Но ты ведь тут ждешь?..

– Франсуазу? Она знает дорогу в гостиницу. Нет, я хотел бы взглянуть на карту прямо сейчас. – Он мягко положил мне руку на плечо. – Если можно, конечно…

Я удивился такому проявлению дружеских чувств от незнакомого человека. Мое плечо резко дернулось, и его рука упала.

– Конечно можно, – сказал я. – Пошли.

Немой

По дороге в гостиницу мы молчали. Трудно вести разговор, когда лавируешь среди сотен туристов, минуешь торговцев, предлагающих пиратские кассеты, проходишь мимо дискотек, ускоряя шаг под одну мелодию и замедляя его под другую. Группа «Криденс» призывала нас ринуться в джунгли. Как будто мы нуждались в подобном призыве! Динамики трещали технобитом, которого вдруг сменял Джими Хендрикс.

Взвод. Джими Хендрикс, наркотики и стволы винтовок.

Я принюхался, пытаясь уловить запах травки, – чтобы все звенья соединились в единую цепь. И почувствовал его, несмотря на вонь сточных канав и липнувшего к подошвам гудрона. Я решил, что запах идет сверху – с балкона, полного голов в косичках, тел в грязных майках. Сгрудившиеся на балконе перегнулись через перила и наслаждались происходящим внизу.

Внезапно откуда-то вынырнула коричневая рука и схватила меня. Торговец-таиландец, сидевший у своего лотка, худенький человечек со шрамами от прыщей, крепко держал меня за руку. Я поискал глазами Этьена. Он не заметил, что произошло, и продолжал шагать по улице. Вскоре он затерялся среди покачивавшихся голов и загорелых шей.

Торговец, не ослабляя хватки, начал плавно и быстро поглаживать свободной рукой мое предплечье. Рассердившись, я попытался освободиться. Он вновь потянул меня к себе и прижал мою руку к своему бедру. Мои пальцы сжались в кулак, костяшки вонзились ему в кожу. Прохожие шли мимо по тротуару, задевая меня плечами. Один из них поймал мой взгляд и улыбнулся. Торговец перестал гладить руку и начал поглаживать мою ногу.

Я взглянул на него. Его лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым, а взгляд его был устремлен мне на живот. Торговец последний раз погладил мою ногу, повернув кисть таким образом, что его большой палец на мгновение проскользнул под мои шорты. Затем выпустил мою руку, погладил меня по заду и повернулся к своему лотку.

Я пустился трусцой к Этьену. Он, подбоченившись, стоял на тротуаре метрах в двадцати. Когда я приблизился, он вопросительно вскинул брови. Я нахмурился. Мы пошли дальше.


Молчаливый наркоман сидел на своем обычном месте в ресторанчике при гостинице. Увидев нас, он провел пальцем по запястьям. «Жаль, а?» – хотел сказать я, но мои губы слиплись, и я едва смог разжать их. Из горла вырвался звук, похожий на вздох.

Франсуаза

Этьен минут пять молча рассматривал карту. Потом сказал: «Подожди-ка» – и выскочил из моего номера. Я слышал, как он за стеной роется в своих вещах. Вскоре он вернулся с путеводителем.

– Смотри, – показал он мне на открытую страницу. – Вот те острова, которые обозначены на карте. Национальный морской парк к западу от Ко-Самуи и Ко-Пхангана.

– Ко-Самуи?

– Да. Все острова охраняются. Видишь, они закрыты для туристов?

Ну как я мог это увидеть? Путеводитель был на французском языке. Тем не менее я утвердительно кивнул. Этьен помолчал, читая про себя, а затем продолжил:

– Так. Туристам разрешено посещать… – Он взял карту и ткнул пальцем в крупный остров небольшого архипелага, расположенный на три острова южнее отметки «X» на карте. – Вот он. Ко-Пхелонг. Туристы могут поехать на Ко-Пхелонг по спецтуру, который организуют на Ко-Самуи, но там можно оставаться лишь одну ночь. При этом покидать остров запрещается.

– Значит, этот пляж – территория национального парка?

– Да.

– И как туда добраться? – Я лег на кровать и закурил. – Все ясно. Эта карта – дерьмо собачье.

Этьен отрицательно покачал головой:

– Нет. Она вовсе не дерьмо. Ну, подумай сам, зачем этот человек оставил ее тебе? Он так над ней трудился! Ты только взгляни на эти маленькие волны.

– Он называл себя Даффи Дак. Он был сумасшедший.

– Я так не думаю. Послушай. – Этьен взял путеводитель и начал с ходу переводить: – Самые смелые путешественники… отправляются на острова за пределами Ко-Самуи в поисках… в поисках… спокойствия. Их излюбленная цель – Ко-Пханган. Но даже Ко-Пханган в настоящее время… – Этьен запнулся. – О’кей, Ричард, здесь написано, что путешественники активно осваивают новые острова за пределами Ко-Пхангана, потому что Ко-Пханган сейчас – это то же самое, что и Ко-Самуи.

– Что ты имеешь в виду?

– Остров испорчен. Слишком много туристов. Правда, это книга трехлетней давности. Может быть, сейчас некоторые путешественники считают, что острова за Ко-Пханганом тоже испорчены. Вот и нашли себе этот совершенно нетронутый остров в национальном парке.

– Но ведь на него никак не попадешь.

Этьен поднял глаза к потолку:

– Совершенно верно! Поэтому они и стремятся туда. Там нет других туристов.

– Тайские власти выгонят их оттуда.

– Посмотри, сколько здесь островов. Попробуй найди тут кого-нибудь. Заслышав шум катера, они наверняка прячутся. Так что их можно обнаружить, только когда точно знаешь, что они – там. Но мы это знаем. У нас есть вот это. – Он бросил мне карту. – Слушай, Ричард, я найду этот пляж.

Я улыбнулся.

– Нет, правда, – сказал Этьен. – Можешь поверить мне на слово.


Я верил ему. Я узнал этот взгляд. В подростковом возрасте я и двое моих друзей, Шон и Дэнни, прошли через это – через тягу к мелкому хулиганству. Рано утром по уик-эндам (потому что по будням приходилось посещать школу) мы патрулировали улицы нашего квартала и крушили все на своем пути. Самой любимой нашей игрой была «Бутылка». Она начиналась с похищения пустых молочных бутылок, стоявших на ступеньках у входных дверей. Затем мы подбрасывали бутылки высоко вверх и пытались их поймать. Забавнее всего было, когда бутылка падала на асфальт. В воздух взметался целый фонтан серебряных осколков, которые приятно хлестали по джинсам. Еще одним приколом был побег с места преступления. В идеальном случае нам вслед неслись крики разгневанных взрослых.

Взгляд Этьена напомнил мне, как мы перешли от битья молочных бутылок к битью автомобильных стекол. Мы сидели у меня на кухне, весело обсуждая эту идею, когда Шон сказал: «А давайте просто сделаем это». Сказал как бы между прочим, но по его глазам было видно, что он настроен крайне серьезно. По глазам было видно, что мысленно он все уже совершил и теперь слышал звон разбитого лобового стекла.

Этьен, наверное, уже слышал звук прибоя на этом таинственном пляже. Или прятался от охранников парка на пути к острову. Воздействие его слов было таким же, как и слов Шона: «А давайте просто сделаем это». Абстрактные фантазии неожиданно уступили место конкретным мыслям. Идея отправиться по маршруту, обозначенному на карте, имела серьезный шанс воплотиться в жизнь.


– Думаю, – сказал я, – мы сможем нанять какого-нибудь рыбака, чтобы он отвез нас на остров.

Этьен кивнул.

– Да. Туда, наверное, трудно добраться, но все-таки возможно.

– Нужно сначала добраться до Ко-Самуи. Или до Ко-Пхангана.

– А может, попробовать попасть туда из Сураттхани?

– Или с Ко-Пхелонга?

– Надо будет порасспрашивать людей.

– Кто-нибудь обязательно возьмется нас туда отвезти.

– Конечно…

И тут появилась Франсуаза. Она только что вернулась из полицейского участка.

Если Этьен сделал идею поиска пляжа возможной, то именно Франсуаза воплотила ее в действительность. Самое странное заключалось в том, что у Франсуазы это получилось почти случайно – просто она приняла как само собой разумеющееся, что мы едем.

Я не хотел, чтобы она заметила, какое впечатление производит на меня ее красота, поэтому, когда Франсуаза заглянула в дверь, я лишь на мгновение поднял глаза, бросил «привет» и снова углубился в изучение карты.

Этьен подвинулся на кровати и жестом пригласил девушку сесть рядом. Франсуаза осталась стоять в дверях.

– Я не подождал тебя, – начал Этьен по-английски, чтобы я тоже поучаствовал в беседе, – мы тут познакомились с Ричардом…

Она не приняла эстафеты и в ответ затараторила на французском. Я ничего не понимал из их разговора, за исключением отдельных слов и своего имени, однако скорость и выразительность их речи наводили на мысль, что Франсуаза разозлилась, поскольку он ушел, не дождавшись ее. Или ей не терпелось рассказать ему о том, что с ней произошло в участке.

Через несколько минут их голоса смягчились. Затем Франсуаза обратилась ко мне по-английски:

– Ричард, у тебя не найдется сигаретки?

– Держи. – Я протянул ей сигарету и с готовностью поднес зажигалку.

Когда девушка попыталась защитить руками пламя зажигалки от вентилятора, я заметил у нее на запястье небольшую татуировку в виде дельфина, наполовину скрытую ремешком часов. Место казалось неподходящим для татуировки, и я едва удержался, чтобы не высказать свое мнение, – это было бы слишком фамильярно. Шрамы и татуировки. Нужно очень хорошо знать человека, чтобы задавать ему вопросы об их происхождении.

– И что, эта карта правда от мертвеца? – спросила Франсуаза.

– Я нашел ее сегодня утром у себя на двери… – начал было объяснять я, но девушка перебила меня:

– Да, Этьен уже все рассказал. Дай лучше посмотреть.

Я передал Франсуазе карту, и Этьен указал девушке на пляж.

– Ого, – промолвила она, – да ведь это же недалеко от Ко-Самуи.

Этьен с энтузиазмом кивнул:

– Вот именно. Совсем немного проплыть на лодке. Но с Ко-Самуи нам стоит взять тур на Ко-Пхелонг, потому что туристы могут ехать туда на сутки и он еще ближе.

Франсуаза ткнула пальцем в остров, помеченный значком «Х»:

– А откуда вы знаете, что там вообще что-то есть?

– А мы ничего и не знаем, – ответил я.

– Но если там ничего нет, как мы вернемся на Ко-Самуи?

– Мы вернемся на Ко-Пхелонг, – сказал Этьен. – Подождем катер с туристами. И скажем, что заблудились. Это не проблема.

Франсуаза изящно затянулась, едва втягивая дым в легкие.

– Ясно… Да… Ну, когда едем?

Мы с Этьеном переглянулись.

– Я устала от Бангкока, – продолжала Франсуаза. – Мы можем отправиться на юг сегодня вечерним поездом.

– Да, но… – выдавил я, изумленный быстротой развития событий. – Дело в том, что нам придется немного подождать. Этот парень, покончивший с собой… В общем, в течение ближайших двадцати четырех часов мне нельзя покидать гостиницу.

Франсуаза вздохнула:

– Сходи в участок и объясни, что тебе нужно уехать. У них есть номер твоего паспорта?

– Есть, но…

– Значит, тебе разрешат покинуть гостиницу.

Франсуаза бросила окурок на пол и затушила его, как бы говоря тем самым, что разговор окончен. И правда, говорить было больше не о чем.

Местный колорит

В тот день я еще раз сходил в участок. Как и предсказывала Франсуаза, у меня не возникло никаких проблем. Мне даже не пригодился тщательно продуманный предлог для отъезда – встреча с другом в Сураттхани. Полицейских беспокоило лишь то, что у мистера Дака не было при себе паспорта и они не знали, в какое посольство сообщить. Я сказал, что он, по-моему, был шотландцем, и это сообщение их очень обрадовало.

Возвращаясь в гостиницу, я вдруг подумал: а что дальше будут делать с телом мистера Дака? С этой картой я совсем забыл, что на самом деле кто-то умер. Без документов полиции было некуда отправить тело. Наверное, он пролежит в бангкокском морозильнике годик-другой или его кремируют. Передо мной возник образ его матери – там, в Европе, – не подозревающей о том, что ей предстоит провести несколько тяжелых месяцев в поисках ответа на вопрос, почему от ее сына нет никаких известий. Казалось несправедливым, что я знаю обо всем, что произошло, а она – нет. Если только у парня была мать.

Эти мысли вывели меня из равновесия. Я решил пока не возвращаться в гостиницу, где Этьен и Франсуаза обязательно заведут разговор о пляже и карте. Мне захотелось немного побыть одному. Мы собрались ехать на поезде, который отправлялся на юг в восемь тридцать вечера, поэтому я мог смело по крайней мере еще часа два не возвращаться в гостиницу.

Я повернул с улицы Кхаосан налево, прошел по аллее, обогнул одетое в леса недостроенное здание и вышел на оживленную главную улицу. Неожиданно я оказался в толпе таиландцев. Находясь среди туристов, я почти забыл, в какой стране нахожусь, и мне потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к перемене.

Вскоре я подошел к невысокому мостику через канал. Его едва ли можно было назвать красивым, но я остановился, чтобы рассмотреть свое отражение в воде и понаблюдать за игрой волн и бензиновыми пятнами. По обоим берегам канала над водой угрожающе нависали бедняцкие хижины. Солнце, скрывавшееся утром за дымкой, теперь палило вовсю. Около хижин кучка детей спасались от жары в воде, прыгая друг на друга и поднимая фонтаны брызг.

Один из них заметил меня. Я понял, что когда-то белые лица вызывали у него интерес, но это было давно. Несколько секунд он смотрел на меня с пренебрежительным, может, даже скучающим видом, а затем нырнул в черную воду. Он сделал искусное сальто, и друзья наградили его восхищенными криками.

Мальчик вынырнул и, снова посмотрев на меня, начал выбираться на берег. Руками он развел в стороны плывущий по воде мусор – обрезки полистирола, на мгновение показавшиеся мне похожими на мыльную пену.

Я одернул рубашку. Она была мокрой от пота и липла к спине.


В результате я отошел от Кхаосан мили на две. Взглянув еще раз на канал, я отправился в придорожное кафе, где поел супа с лапшой, затем пробрался через несколько пробок, миновал пару небольших храмов, зажатых между грязными бетонными зданиями. За время прогулки я не увидел ничего такого, что заставило бы меня пожалеть о столь быстром отъезде из Бангкока. Я не любитель достопримечательностей. Задержись я в городе еще на несколько дней, сомневаюсь, чтобы я выбрался куда-нибудь за пределы узких улочек, примыкавших к улице Патпонг.

Но я забрел так далеко, что уже не мог отыскать обратной дороги в гостиницу. Пришлось ловить такси. В каком-то смысле это была самая лучшая часть экскурсии. Машина с пыхтением везла меня сквозь голубую дымку выхлопных газов, и мне представилась возможность уловить детали, которых не замечаешь во время ходьбы.

Этьен и Франсуаза сидели в ресторанчике. Возле них лежали собранные вещи.

– Эй, – окликнул меня Этьен, – а мы уж решили, что ты передумал.

Я сказал, что это не так, и он вроде успокоился.

– Тебе, наверное, надо собираться. Думаю, нам лучше пораньше приехать на вокзал.

Я пошел к себе, чтобы забрать рюкзак. Поднявшись на свой этаж, я столкнулся с немым наркоманом, который спускался вниз. Меня ждал двойной сюрприз: во-первых, он покинул свое обычное место, а во-вторых, оказалось, что он вовсе не немой.

– Уезжаешь? – спросил он, когда мы поравнялись друг с другом.

Я кивнул.

– Белые пески и голубая вода манят?

– Вроде того.

– Тогда удачного путешествия.

– Буду стараться.

Он улыбнулся:

– Не сомневаюсь. Но я желаю, чтобы тебе онодействительно удалось.

Такова жизнь, Джим, хотя нам она казалась другой…

Вечером мы сели в вагон первого класса поезда, отправлявшегося на юг от Бангкока. Официант принес и поставил на столик перед нами недорогую, но вполне приличную еду. На ночь столик складывался и появлялись чистые двухъярусные полки-кровати. Мы сошли в Сураттхани и доехали на автобусе до Донсака. Оттуда на пароме «Сонгсерм» мы добрались прямо до причала в Натхоне.

Так мы попали на Ко-Самуи.


Я понял, что могу расслабиться, лишь после того, как задернул занавески на своей полке, отгородившись от всех остальных в поезде. Но главное, я отгородился от Этьена и Франсуазы. После отъезда из гостиницы все шло как-то нескладно. Не то чтобы они действовали мне на нервы – просто все мы вдруг осознали реальность нашего предприятия. Кроме того, я вспомнил, что мы совсем не знакомы друг с другом. Я совершенно забыл об этом из-за возбуждения, охватившего меня от столь быстрой смены событий. Я был уверен, что они чувствовали то же самое. Именно по этой причине они (так же как, впрочем, и я) практически не делали попыток завязать разговор.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, и с радостью сознавал, что скоро засну, – меня убаюкивали приглушенный стук колес и покачивание вагона.

Большинство людей засыпают в поезде без труда, ну а для меня это вообще раз плюнуть. Я просто не могу не спать в поезде. Я вырос в доме, рядом с которым проходила железная дорога, а именно ночью особо обращаешь внимание на проносящиеся поезда. Моя колыбельная – это поезд в ноль десять с вокзала Юстон.

Ожидая, пока сработает павловский рефлекс, я исследовал хорошо продуманную конструкцию полки. Освещение в вагоне было слабым, но сквозь щели по краям занавески проникало достаточно света. Вокруг было множество всяческих сеток и отделений, которые я постарался должным образом использовать. В небольшой ящик в ногах я засунул майку с брюками, а ботинки положил на эластичную сетку, растянутую над животом. Прямо над головой была лампа для чтения с регулятором яркости. Она не работала, но рядом с ней ободряюще светилась маленькая красная лампочка.

Засыпая, я начал фантазировать. Я вообразил, что поезд – это космический корабль и я направляюсь к какой-то далекой планете.

Не знаю, может, не только я размышляю о подобных глупостях. Я на эту тему ни с кем не говорил. Дело в том, что я еще не покинул мир детских игр и вряд ли когда-нибудь мне это удастся. У меня есть одна тщательно продуманная ночная фантазия – гонки на суперсовременных болидах. Гонки не прекращаются в течение нескольких дней или даже недели. Когда я сплю, машиной управляет автопилот, несущий меня к финишу. Автопилот – это рациональное объяснение тому, как я могу лежать в постели и одновременно быть действующим лицом в собственной фантазии. Логическое обоснование в виде автопилота – очень важная вещь. Бесполезно фантазировать насчет гонок «Формулы-1» (как бы мне удалось поспать в такой машине?). Надо быть ближе к реальности.

Иногда я побеждаю, а иногда проигрываю гонки. В последнем случае я утешаю себя тем, что у меня всегда есть какой-то козырь про запас – кратчайший путь к финишу… или я умею проходить повороты быстрее, чем другие участники. Как бы то ни было, я засыпаю с чувством уверенности в себе.

Я думаю, что катализатором фантазии о космическом корабле стала маленькая красная лампочка. Как известно, подобными лампочками оснащен любой космический корабль. Все остальное – навороченные купе, шум и рывки поезда, ощущение приключения – было удачным дополнением.

Когда я заснул, мои сканеры уже изучали формы жизни далекой планеты. Скорее всего, это был Юпитер. Над планетой висели облака, напоминавшие кислотную майку шестидесятых.


Уютная оболочка моего космического корабля исчезла. Я снова лежу в кровати на улице Кхаосан и смотрю вверх, на вентилятор. В комнате жужжит комар. Я его не вижу, но, когда он пролетает рядом, его крылья гудят, как лопасти вертолета. Возле меня сидит мистер Дак. Простыни, в которые он закутан, красные и мокрые.

– Сверни мне, Рич, – обращается ко мне мистер Дак, протягивая наполовину свернутый косяк. – Никак не получается. Руки слишком липкие. «Ризла»…[2] «Ризла» не склеивается.

Когда я беру у него косяк, он с виноватым видом смеется.

– Это всё мои запястья. Изрезал их, и кровь никак не остановится. – Он поднимает руку, и на пластиковую перегородку брызжет кровь. – Видишь? Вот черт!

Я сворачиваю косяк, но лизнуть не могу. На сигаретной бумаге – красный отпечаток пальца.

– А! Не напрягайся насчет этого, Рич. Я не заразный. – Мистер Дак смотрит на свое промокшее одеяние. – Хотя и не очень чистый…

Я лизнул «ризлу».

– Подожги сам. А то я его только намочу.

Он протягивает мне зажигалку, и я сажусь на постели. Под моей тяжестью матрас оседает, и кровь стекает в образовавшуюся выемку. Мои трусы намокают.

– Ну как? Реальное дерьмо, а? Давай через ствол винтовки… Это круто, Рич.

– Ну, дунь мне.

– Да-а… – говорит мистер Дак. – Вот это мальчик! Хорош малыш…

Он ложится на кровать. Закидывает руки за голову – запястьями вверх. Я делаю еще одну затяжку. Кровь хлещет с лопастей вентилятора и поливает все вокруг, будто дождь.

## Ко-Самуи


Зона отдыха

Путешествие от железнодорожного вокзала в Сураттхани до Ко-Самуи прошло как в тумане. Я смутно помню, как поднялся вслед за Этьеном и Франсуазой в автобус, следовавший в Донсак. Единственное воспоминание о паромной переправе – это как Этьен орал мне в ухо, перекрывая шум двигателей парома:

– Смотри, Ричард! – И показывал рукой в направлении горизонта. – Вон он, морской парк!

Вдалеке что-то голубело и зеленело. Я послушно кивнул. Куда важнее было найти место помягче на рюкзаке, чтобы использовать его в качестве подушки.


Мы добирались из порта Ко-Самуи до курорта Чавенг на большом открытом джипе «исудзу». Слева от дороги сквозь ряды кокосовых пальм мелькало голубое море, а справа тянулся покрытый джунглями крутой склон горы. За кабиной водителя сидели десять путешественников – между колен зажаты рюкзаки, на поворотах головы поворачиваются как по команде. Один прижимал к плечу бейсбольную биту, другой держал в руках камеру. В окружающей зелени мелькали коричневые лица.

– Дельта один-девять, – бормотал я, – это патруль «Альфа».

Джип оставил нас перед пляжными домиками, весьма приличными на первый взгляд, однако неписаный кодекс пешего туриста требовал, чтобы мы поискали место получше. Через полчаса утомительной ходьбы по горячему песку мы вернулись к домикам.

Отдельный душ, вентилятор около кровати, прекрасный ресторан с видом на море. Наши домики стояли в два ряда по сторонам дорожки, посыпанной гравием и обсаженной цветами.

–Très beau[3], – сказала Франсуаза, счастливо вздохнув.

Я был с ней согласен.

Закрыв за собой дверь домика, я первым делом подошел к зеркалу в ванной и посмотрел на свое лицо. Я уже дня два не видел себя в зеркале и хотел удостовериться, что выгляжу нормально.

Результатом я был несколько ошеломлен – находясь среди загорелых людей, я почему-то решил, что тоже загорел, однако привидение, смотревшее на меня из зеркала, вносило поправки. Белизну моей кожи подчеркивала щетина такого же угольно-черного цвета, как и мои волосы. Но помимо потребности в ультрафиолетовых лучах мне было необходимо срочно принять душ. Моя футболка стала твердой, как панцирь, пропитавшись потом и высохнув на солнце, и снова пропитавшись потом и снова высохнув, и так далее. Поэтому я решил не откладывая пойти на пляж и искупаться. Так я убивал двух зайцев – мог и позагорать, и помыться…

Чавенг походил на фотографию из рекламного проспекта. Гамаки в тени изогнутых пальм, песок слепящей белизны, водные мотоциклы, оставляющие за собой белый след, похожий на тот, что оставляют в ясном небе реактивные самолеты. Я устремился навстречу прибою, отчасти потому, что песок обжигал, отчасти потому, что всегда вбегаю в воду. Когда вода начала мешать моему продвижению, я подпрыгнул и по инерции пролетел вперед. В воздухе я повернулся, упал на спину и погрузился на дно, выдыхая воздух. Я лег на воду и расслабился, чуть приподняв голову, чтобы дышать носом, и стал прислушиваться к звукам моря – мягким щелчкам и шелесту подводных течений.

Я плескался в воде уже минут пятнадцать, когда ко мне присоединился Этьен. Он тоже пробежал по песку и нырнул в воду, но затем с воплем вынырнул.

– Что случилось? – крикнул я.

Этьен потряс головой и устремился к берегу – прочь от того места, куда нырнул.

– Это животное! Это… рыба!

Я начал пробираться к нему:

– Что еще за рыба?

– Я не знаю, как она называется по-английски… Ай! Ай! Тут еще и другие! Ай! Они же могут ужалить!

– Ах вот оно что, – сказал я, приблизившись к нему. – Медузы! Замечательно!

Я обрадовался, увидев плывущие в воде бледные создания, похожие на капельки серебристой нефти. Мне нравилась их явная необычность, они привлекали меня уже тем, что занимали странное положение между растительной и животной жизнью.

От одного паренька-филиппинца я узнал интересную вещь о медузах. Он был едва ли не единственным моим ровесником на острове, где я однажды жил, поэтому мы подружились. Мы провели вместе много счастливых недель, перекидываясь на пляже летающей тарелкой и купаясь в Южно-Китайском море. Он объяснил мне, что медуза не ужалит, если взять ее ладонью. Потом, правда, нужно как следует вымыть руки, потому что, если потрешь рукой глаза или почешешь спину, осевший яд проникнет под кожу и боль будет невыносимой. Мы проводили медузьи бои, бросая друг в друга желеобразные лепешки. В тихую погоду медузьи «снаряды» можно пускать по воде, подобно плоским камешкам, хотя, если швырнуть их слишком сильно, они «взорвутся». Он также рассказал мне, что медуз можно есть сырыми, как суши. Не вопрос. Конечно, их можно есть сырыми, если только вы готовы потом несколько дней стойко переносить рвоту и боли в животе.

Я посмотрел на медуз, окружавших нас. Они были похожи на филиппинских, поэтому я решил, что стоит рискнуть и подставить руки под яд. Авантюра оправдала себя. Когда я быстро вытащил дрожащий шарик из воды, глаза Этьена чуть не вылезли из орбит.

–Mon Dieu! – воскликнул он.

Я улыбнулся. Мне не верилось, что французы действительно говорят«Моn Dieu». По-моему, это все равно что ожидать от англичан слова «что?» в конце каждого предложения.

– Тебе не больно, Ричард?

– Ни капельки. Нужно знать, как ее правильно держать, вот и все. Это как с крапивой. Попробуй.

Я протянул ему медузу.

– Нет, я не хочу.

– Ничего не будет. Давай не бойся.

– Правда?

– Да-да. Сложи руки, как я.

Я стряхнул медузу в подставленные им руки.

– Ого, – промолвил он. На его лице проступила широкая ухмылка.

– Но ее можно касаться только ладонями. Если ты прикоснешься к ней другим участком кожи, она ужалит тебя.

– Только ладонями?.. А почему?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Таковы правила.

– Может, кожа в этом месте толще?

– Может. – Я вытащил из воды еще одну медузу. – Странные они, правда? Сквозь них можно смотреть. И у них совсем нет мозгов.

Этьен энергично кивнул.

Некоторое время мы молча разглядывали наших медуз, а затем я заметил Франсуазу. Она шла по пляжу, направляясь к воде, – в белом купальнике. Увидев нас, помахала рукой. Когда она подняла руку, купальник ее натянулся, и тень от полуденного солнца обозначила груди, впадинку под ребрами и мышцы живота.

Я взглянул на Этьена. Он все еще рассматривал медузу, заставив ее выпустить щупальца из-под колокола, и она лежала на его ладони, как стеклянный цветок. Близость с Франсуазой, вероятно, притупила в Этьене способность восторгаться красотой девушки.

Когда она подошла к нам, наше занятие не произвело на нее впечатления.

– Терпеть их не могу, – бросила она. – Не хотите искупаться?

Я показал рукой на воду – мне по грудь. Франсуазе вода доходила до плеч.

– А мы что, не купаемся?

– Нет, – сказал Этьен, оторвавшись наконец от медузы. – Она имеет в виду заплыв. – Он махнул рукой в открытое море. – Вон туда.


Во время заплыва мы играли в такую вот игру. Примерно через каждые двадцать метров мы ныряли на дно и выныривали с горстью песка.

Мне такие игры не нравятся. На глубине одного метра тропическое море внезапно становится холодным, так что, болтая в воде ногами, можно было почувствовать границу между теплом и холодом. Когда ныряешь, сначала стынут кончики пальцев, а затем холод быстро распространяется по всему телу.

Чем больше мы удалялись от берега, тем чернее и мельче становился песок. Вскоре вода внизу сделалась слишком черной, чтобы в ней можно было что-нибудь разглядеть, и я лишь бил ногами и слепо шарил руками, пока мои пальцы не погружались в ил.

Холодная вода вселяла в меня страх. Я торопливо зачерпывал горсть песка и старался как можно быстрее оторваться от морского дна, хотя в легких оставалось еще полно воздуха. Дожидаясь на поверхности Этьена с Франсуазой, я поджимал под себя ноги, держась на воде только при помощи рук.

– Куда мы плывем? – поинтересовался я, когда люди, загоравшие на пляже, превратились в муравьев.

Этьен улыбнулся:

– Хочешь назад? Устал? Можно развернуться.

Франсуаза высунула руку из воды и разжала пальцы. Комок песка выскользнул из ее руки и погрузился в воду, оставив после себя расплывшееся серое пятно.

– Ты устал, Ричард? – спросила она, выгнув брови.

– Со мной все в порядке, – ответил я. – Поплыли дальше.

Как меня дурачили

К пяти вечера температура понизилась, небо почернело и пошел дождь. Внезапный и оглушающий. Тяжелые капли падали на пляж, образуя на песке все новые и новые воронки. Я сидел на невысоком крыльце домика и смотрел, как на песке появляется миниатюрное море Спокойствия. На крыльце своего дома, через дорожку, на миг появился Этьен и торопливо схватил сушившиеся на улице плавки. Он крикнул мне что-то, но его слова потонули в раскатах грома, после чего Этьен нырнул обратно в свой домик.

У меня на руке расположилась маленькая ящерица. Она была длиной около трех дюймов, с огромными глазами и просвечивающей кожей. Сначала ящерица минут десять сидела на моей пачке сигарет. Когда мне надоело наблюдать за тем, как она выбрасывает язык и ловит, будто арканом, мух, я протянул руку и взял ее. Вопреки моим ожиданиям она даже не попыталась убежать, а лишь устроилась поудобнее на новом месте. Удивленный ее отвагой, я позволил ящерице сидеть, где она сидела, несмотря на то что руку приходилось держать в неестественном положении, ладонью вверх, отчего вскоре мышцы в районе локтя заныли.

Мое внимание отвлекли двое бежавших по пляжу парней. Они приближались, их вопли слышались все отчетливее. Когда они поравнялись с моим домиком, то свернули с пляжа и в один прыжок оказались на соседнем крыльце.

– Ну и ну! – крикнул один, светлый блондин с козлиной бородкой.

– Вот это гроза! – откликнулся другой, чисто выбритый золотистый блондин. – Клево!

– Американцы, – шепнул я ящерице.

Они постояли у своей двери, потом выбежали обратно под дождь и устремились к пляжному ресторану, прыгая из стороны в сторону, пытаясь увернуться от дождевых струй. Через минуту-другую они вернулись и снова бросились к своей двери. И тут светлый блондин, по-видимому, впервые заметил меня.

– Проклятье, ключ потеряли! – объяснил он, а потом ткнул большим пальцем в сторону ресторана. – И они тоже! Не можем попасть внутрь.

– И мокнем, – добавил золотистый блондин. – Мокнем под дождем.

Я понимающе кивнул:

– Не повезло. Где же вы потеряли его?

Светлый блондин пожал плечами:

– Где-то на этом чертовом пляже, дружище! За много-много миль отсюда! – Он подошел к деревянным перилам, разделявшим два наших крыльца, и заглянул ко мне. – Что это у тебя? – спросил он.

Я поднял ящерицу повыше.

– Ой! Она что, дохлая?

– Нет.

– Великолепно! Можно, я перелезу к тебе? Соседи все-таки, познакомимся.

– Валяй.

– У меня косяк есть, покурим?

– Покурим.

– Отлично!

Оба парня перемахнули через перила и представились. Светлого блондина звали Сэмми, а золотистого – Зеф.

– Зеф – странное имечко, а? – спросил меня Зеф, пожимая мою левую руку, чтобы не потревожить ящерицу. – Знаешь, от какого имени это сокращение?

– От Зефана, – уверенно ответил я.

– А вот и нет, чувак. Оно вообще никакое не сокращение. Меня назвали Зеф, а все думают, что это от Зефана. Круто, да?

– Точно.

Сэмми начал сворачивать косяк, вытащив из водонепроницаемого полиэтиленового пакетика, лежавшего у него в кармане, бумагу и травку.

– Ты англичанин? – спросил он, разглаживая «ризлу» пальцами. – Англичане всегда кладут в косяки табак. Как видишь, мы этого не делаем. Много куришь?

– Боюсь, что да, – ответил я.

– А я нет. Вот если бы я клал в косяки табак, то тоже привык бы. А траву я курю весь день напролет, как в той песне. Как там поется, Зеф?

Зеф запел: «Не зажимай косяк, приятель», но Сэмми оборвал его:

– Не эта. Другая.

– Какая? «Два косяка утром ранним»? Эта?

– Да.

Зеф прокашлялся.

– Ну, в ней такие слова: «Два косячка утром ранним, два косячка перед сном, два косячка жарким днем, и жизнь моя… пом-пом-пом…» Потом: «В мирное время два косячка, два – военной порой, два косячка, потом еще два…» – и все такое, что-то опять с утра. Дальше я не помню. – Он потряс головой.

– Это не важно, дружище, – сказал Сэмми. – Дошло, Рикардо? Я много курю.

– Похоже на то.

– Вот так.

Пока Зеф пел, Сэмми скрутил косяк, зажег его и протянул мне.

– Я знаю еще одну вещь о сумасшедших англичанах, – прошипел он, выпуская дым изо рта небольшими порциями. – Вы целую вечность не можете оторваться от косяка. Мы, американцы, делаем одну-две затяжки и передаем его дальше.

– Это правда, – согласился я, затягиваясь.

Я собрался было извиниться за плохие манеры своих соотечественников, но неожиданно закашлялся.

– Рикстер! – по-отечески сказал Зеф, похлопав меня по спине. – Да тебе нужно лечиться.

Через секунду-другую над морем сверкнула ослепительная молния. Сэмми сказал полным благоговения голосом:

– В высшей степени великолепно, дружище!

Зеф быстро подхватил:

– Ну, просто чудесно,compadre!

Я уже открыл было рот, но тут меня охватили сомнения.

– Великолепно, дружище… – задумчиво пробормотал я.

– Великолепно, – повторил Сэмми.

Я застонал.

– Что такое, Рикардо?

– Ребята, вы надо мной глумитесь.

Сэмми и Зеф переглянулись, а потом посмотрели на меня:

– Глумимся? Над тобой?

– Вы морочите мне голову.

Сэмми нахмурился:

– Выражайся по-английски, дружище.

– Это все… штучки в духе Кеану Ривза, как в фильме «Необычайное приключение Билла и Теда». Вы просто прикалываетесь. Ведь обычно вы говорите по-другому, правда?

Последовало непродолжительное молчание, а затем Зеф выдавил:

– Нас раскусили, Сэмми.

– Да, – отозвался тот. – Перебор.


Они оказались студентами Гарварда. Сэмми изучал право, а Зеф – афроамериканскую литературу. Их неподражаемая игра была формой протеста против высокомерия европейцев, с которыми они постоянно сталкивались в Азии.

– Это протест против стереотипов, – объяснил Зеф, пытаясь пальцами расчесать свою спутанную золотистую гриву. – Европейцы думают, что все американцы тупые, поэтому мы и ведем себя глупо, чтобы подтвердить их мнение. А потом мы превращаемся в умников и тем самым опровергаем предрассудок эффективнее, чем если бы демонстрировали свой интеллект с самого начала, что обычно вызывает лишь смущение, сменяющееся в конце концов возмущением.

– Правда? – сказал я, все еще находясь под сильным впечатлением от разыгранного спектакля. – Круто придумано.

Зеф рассмеялся:

– Ерунда. Это так, шутка.

Они продемонстрировали и другие свои любимые приколы. Зеф обожал изображать спасателя Малибу, а Сэмми выступал в роли друга ниггеров. Уже одно название говорило о том, что этот образ порискованнее, чем спасатель Малибу.

# Примечания

1

Я говорю по-французски, но, к сожалению, очень плохо(фр.).

2

Марка сигаретной бумаги по названию компании-производителя.

3

Очень красиво(фр.).