# Последняя победа

Андрей Анатольевич Посняков, Александр Дмитриевич Прозоров

Племя могучих магов, известное народам Крайнего Севера как сир-тя, зажгло второе солнце, которое согрело вечную мерзлоту, оживив не только мамонтов и неандертальцев, но и динозавров. Золотые идолы стерегли страну Колдовского солнца, но казачья ватага, присланная Ермаком, нарушила ее границы, вступив с колдунами сир-тя в непримиримую вражду. И началась война сабель и пороха против заклинаний и покорных колдовской воле драконов. Колдуны и казаки не уступали друг другу, но в борьбу вмешалась юная чародейка Митаюки-нэ, которая захотела ни много ни мало – подчинить себе весь мир. До заветной цели девушке осталось два-три маленьких шага…

> © Прозоров А., Посняков А., 2015

> © ООО «Издательство «Эксмо», 2015

## Глава I

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

Природа замерла в предвкушении живого рассвета. Затаились стрекозы, перестали горланить жабы, остановили свой стрекот кузнечики. Только из леса, от которого тягуче расползался острый смолистый аромат, то и дело доносилось вялое чириканье какой-то сонной пичуги. Второе, колдовское, солнце уже давно жарко светило юной чародейке в спину, но Митаюки-нэ словно не замечала его ослепительных лучей. Она неотрывно смотрела на водную гладь под стеной острога – холодную, недвижимую, почти черную, и потому кажущуюся бездонной.

Наконец далекий горизонт зарозовел, потом налился желтизной, яркостью – и из-за него поднялось настоящее, живое солнце, что каждый день покидало небеса, дабы с рассветом возродиться снова. Найдя просвет между темными кронами деревьев, с юга на север стремительно расстелилась сверкающая дорожка – и в тот же миг залив ожил, покрылся рябью, заиграл, заплескался, заголубел и наполнился движением.

– Проснулся… – прошептала Митаюки, зябко кутаясь в меховой плащ.

Девушке нравилось встречать рассвет здесь, на южной башне северного острога, вознесшейся над морскими просторами. Очень нравилось. Но удавалось это далеко не всегда. Ведь летом ночи слишком коротки, чтобы владычица здешних земель успевала выспаться, а зимой… В своих новых владениях ведьма еще не успела встретить ни одной зимы.

Митаюки-нэ невольно передернула плечами, осознав всю невероятность этой мысли. Подумать только: она еще не провела здесь и года! Всего год назад она уломала мужа отправиться в рискованный поход через неведомые земли – лишь бы вырвать его из-под влияния воеводы. А три года назад она была бесправной рабыней, наложницей белолицых дикарей. А четыре года тому – обычной ученицей Дома Девичества, пусть и умелой, подающей надежды. И если бы не набег казаков, если бы не плен, позор, мучения, если бы не испытание унижением и смертью – не стояла бы сейчас она правительницей бескрайних земель и тысяч воинов, не красовалась синим сарафаном тончайшего сукна с переливчатыми пуговицами, не куталась в драгоценную меховую накидку, не жила в огромной крепости из толстых смолистых бревен – в три сотни шагов в длину, две сотни в ширину и четыре человеческих роста высотой. Сидела бы она сейчас в облезлом чуме, в одной лишь набедренной повязке, да радовалась богатству из костяного браслета да ожерелья в два десятка матовых шариков.

Вот и пойми после этого, награждает нас испытаниями судьба наша али наказывает? Беду приносят муки – или великое счастие?

– Лишь одно мерило есть в этом мире, – прошептала юная чародейка наставление древней, как береговой валун, и всем ненавистной злобной ведьмы Нинэ-пухуця. – Лишь прикосновение смерти способно дать понимание того, что важно, а что нет; ради чего стоит бороться, а о чем проще забыть и не беспокоиться. Я приняла смерть, муку, унижение как радость – и смерть воздала мне по вере моей и преданности.

Митаюки-нэ повела плечами. Но уже не зябко, а просто разминаясь, принимая тепло двух солнц, пропитываясь бодростью нового дня и предаваясь мыслям о будущем. О будущем, которое, как она надеялась, наконец-то сделалось ясным и определенным…

Низкий и протяжный гул деревянного била заставил девушку вздрогнуть, стряхнуть мечтания и вернуться в реальный мир. В остроге наконец-то распахнулись двери надвратной часовни, и отец Амвросий принялся созывать многочисленную паству к заутрене. Девушка заторопилась: чародейке следовало явиться туда одной из первых. Новообращенные христиане должны видеть, что Митаюки была, есть и будет самой искренней, преданной и верной служительницей нового, распятого бога, принесенного в земли сир-тя белокожими чужаками из непостижимо дальних краев.

Увы, прошли те блаженные времена, когда юная ведьма была единственной, кто понимал русский язык и мог переводить местным воинам как проповеди священника, так и приказы казаков. За минувшие месяцы тесного общения уже очень многие сир-тя стали понимать слова иноземцев без толмача. Посему теперь ее авторитет держался куда больше на безупречном поведении, на личном примере жены главного белокожего вождя – всегда первой на всех обрядах в честь распятого бога, на всех работах, на всех пирах и во всех походах.

Чародейка покосилась в сторону караульного, замершего в нескольких шагах на углу острога.

Воин сир-тя имел обычные для своего племени одежды: кожаные штаны, пришнурованные к мягким полусапожкам, да куртку из толстой кожи товлынга, усиленную на плечах костяными накладками. Копье в руке, дубинка на поясе, свежая татуировка в виде креста сзади на шее. Страж внимательно вглядывался вниз и вперед, вдоль озерного берега, готовый поднять тревогу при любом подозрении на опасность. Ему явно было не до жены русского атамана Матвея. Караульный не оглядывался на раннюю гостью – он старательно бдил.

Митаюки-нэ тихо вытянула из ножен короткий обсидиановый клинок, срезала с головы прядь волос, пальцами левой руки умело скрутила двойной молельный узел, поднесла к губам и сдула невесомую прядь в сторону солнца:

– Прими мою жертву, могучий Нум-Торум; прими плоть мою, часть тела моего, души моей, моей жизни. Прими дар мой искренний, ответь милостью. Сохрани мне силу мою колдовскую, сохрани мужа от дурного глаза, проведи семью дочерей Сиив-Нга-Ниса мимо земли моей. Избавь меня от гнева своего, всесильный Нум-Торум… А с остальным я и сама как-нибудь справлюсь!

Девушка широко улыбнулась и быстрым летящим шагом сбежала вниз по лестнице.

В сумраке широкого храма с тремя узкими рублеными окнами-бойницами было тесно, душно, пахло дымом и ладаном. Накрыв голову простым зеленым платком, Митаюки-нэ уверенно протиснулась вперед, скромно склонила голову перед священником. Отец Амвросий кивнул ей, протянул преданной послушнице нательный крест. Ведьма поцеловала его, трижды торопливо перекрестилась:

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

– Вознесем же молитву благодарственную Господу нашему! – словно продолжая ее фразу, низким и гулким, хорошо поставленным голосом произнес священник. – Возблагодарим его за дни мирные, что дарует он нам своей милостью! Возблагодарим за хлеб насущный, небо ясное, за победы ратные, за избавление от колдовства черного, от чудищ поганых! За спасение душ наших бессмертных возблагодарим!

Речь священника была страстной, но недолгой. Отец Амвросий напомнил новообращенным христианам о всепрощении и жертвенности, о принятии Иисусом грехов смертных на себя и необходимости быть достойным этого божественного самоотречения, после чего благословил паству и отпустил ее к насущным земным делам.

Ведьма, стоявшая ближе всех к алтарю, вышла, понятно, из церкви последней. Спустилась вниз и, подавая пример неуклюжим воинам, развернулась, трижды перекрестилась на висящую над входной дверью икону, каждый раз отвешивая низкий поклон. Сир-тя тут же скопировали ее поведение, после чего один из незнакомых мужчин, судя по возрасту и краешкам спрятанных под кухлянкой татуировок – бывший шаман, уважительно спросил:

– Ты пользуешься доверием могучего колдуна белых людей, мудрая Митаюки, жена вождя. Ты, верно, хорошо познала учение распятого бога. Подскажи, как правильно чтить Иисуса Христа, дабы добиться его милости? Какие жертвы приносить, чем кланяться, как просить?

Вот так… Сотни сир-тя уверенно говорили по-русски, но никакое знание языка не могло заменить понимания сокровенных смыслов произносимых иноземцами слов, их учения, их мыслей. И здесь по-прежнему не появилось никого, равного юной ведьме знанием.

– Верховному богу Иисусу вообще не нужно молиться, – уверенно объяснила Митаюки-нэ. – Он и без того любит всех смертных, даря всем равное покровительство. У него не нужно ничего просить, его надобно токмо благодарить, как ныне благодарил мудрый отец Амвросий. Просить нужно у его богов-помощников. Коли в охоте, делах мирных, али погоде надобность имеется, то Илье-пророку жертву принести потребно. Его лик в храме по правую руку от распятия начертан – зайдите да гляньте внимательнее. Большой такой, круглолицый, с бородой тонкой и щеками. Ему кровь зверей обычных в жертву приносить можно али мясо запеченное, рыбу он также принимает с благодарностью.

Новообращенный священник кивнул, внимательно слушая и запоминая, даже прикусив губу от старательности. В том, что этот мужчина станет христианским служителем своего племени, чародейка не сомневалась. Кому еще заниматься богослужением, как не шаману?

– Илья-пророк делами мирными при Христе заведует, – продолжила девушка. – Ратным же деяниям Георгий Победоносец покровительствует. Коли на войну, на бой сбираетесь, ему завсегда кланяйтесь, лик его змеиной кровью насыщайте. Иной жертвы, кроме змеиной крови, он не берет, токмо прогневаете. Он и на иконе так изображен, змею копьем протыкающим. Коли болезни тяготить начнут, с детьми неприятности или еще что по женской части, то о милости и помощи просить надобно Параскеву Пятницу. Параскева не токмо животную жертву принимает, но и плодами земными. Ягодами, корнями, сборами душистыми. Коли просьба мала, то и венок цветов обычный принести ей можно.

– Благодарствую за помощь, мудрая Митаюки, – низко поклонился девушке бывший шаман, поймал за руку. Но не поцеловал, как принято у иноземцев, а ловко, одними пальцами сунул что-то в ладонь, сжал ее и отступил.

– Что там, дщерь моя? – неожиданно громко спросил незаметно приблизившийся отец Амвросий, тоже спустившийся во двор.

– Мы говорили о боге, отче, – перешла на русский язык ведьма, размашисто осенила себя крестным знамением, поклонилась в сторону ворот.

Воины сир-тя немедленно последовали ее примеру.

– Господь любит вас, чада, – довольно улыбнулся священник. – Да пребудет с вами милость Иисуса!

– В трапезную идет, – негромко сообщила воинам Митаюки-нэ. – Можете пока в святилище подняться и облик младших богов рассмотреть. Георгий по левую руку от распятия будет, а Параскева напротив, возле двери.

– Благодарю, мудрейшая, – опасливо стрельнул взглядом в спину удаляющегося священника шаман и бесшумно взметнулся вверх по лестнице.

Девушка опустила глаза, раскрыла ладонь. В ней блеснул зеленью довольно большой нефритовый крест, испещренный глубокими золотистыми прожилками. Чуть расширяющаяся к краям перекладина, отверстие колечком наверху, шарик внизу. Невероятная драгоценность – не так-то просто выточить подобное украшение из твердого как сталь камня. К тому же нефрит – очень восприимчивый к заклятиям материал, из него получаются прекрасные амулеты.

Чародейка пожалела, что не спросила имени шамана. Такие подарки требуют ответной награды, достойны долгого покровительства. Впрочем, не последний раз, вестимо, видятся! Встретит она еще этого тотемника, ответит добром на доброту.

Однако дела не ждали. Хозяйке требовалось закончить обход своего дома. Девушка решительно крутанулась и отправилась в затянутый широким навесом из шкуры змееголова угол двора, из которого доносились пряно-мясные ароматы.

Митаюки считала ниже своего достоинства завтракать с прочими, низкородными сир-тя – однако и к хозяйскому столу тоже присоединялась лишь изредка. Казаки относились к жене своего атамана с большим уважением. Они помнили, кто смог так ловко обустроить поход в дикие земли, что после нескольких кровавых битв ватажники не то что не понесли потерь, но и смогли разрастись в огромную армию, ныне насчитывающую больше тысячи копий. Помнили о закопанных на острове у залива многопудовых золотых идолах, о способности ведьмы заморачивать головы, отводить глаза, становиться невидимой… И, конечно же, помнили о подарках: невольницах, украшениях, личных покоях.

Храбрые белокожие иноземцы Митаюки-нэ уважали, но чародейка предпочитала не перегибать палку. Когда жена атамана присутствует на пирах, иногда хвалит их, говорит здравицы – ей всегда рады. Если она будет сидеть над душой постоянно, напоминая о своем превосходстве, мешая болтать о своих мужских затеях – могут и возненавидеть. Посему ведьма появлялась в трапезной лишь тогда, когда разговор обещал быть важным и интересным. А в обычные дни…

– Завтрак для моего мужа и его воинов готов? – сурово спросила она, входя на кухню.

– Да, госпожа! Да, да… – поспешно склонились перед ней в поклоне стряпухи, набранные в родах тотемников, что первыми примкнули к казачьей ватаге. Они получили в последнем походе больше всего славы и добычи и потому считались самыми преданными из союзников. Подпускать к пище рабынь Митаюки-нэ, понятно, не рисковала. Мало ли – красухи какая-нибудь обиженная сиротка подбросит или желчи гадюки выдавит? Что тогда?

– Все в порядке? Продукты добрые, приправы свежи?

– Да, госпожа!

– Посмотри мне в глаза! – потребовала чародейка.

Женщина распрямилась, и Митаюки хищно впилась взглядом в ее темно-карие очи.

Юная ведьма, увы, не умела читать мысли, как ее учительница, злобная служительница смерти Нинэ-пухуця. Однако эмоции чувствовала очень неплохо. Служанку переполнял страх. Страх без малейшей примеси вины. Первое было нормально: несчастная боялась ее, Митаюки-нэ, повелевающую иноземными воинами чародейку. Второе – хорошо. Значит, продукты не испорчены, с блюдами ничего не напутано, никакой отравы, само собой, не подсыпано. Можно не бояться.

Девушка кивнула, позволяя стряпухе расслабиться, но сама положила ладони на головы ее помощниц, прислушалась к их эмоциям, слабо улыбнулась:

– Показывайте, чем будете угощать наших повелителей?

– Вареное мясо волчатника, товлынга, трехрога, – отступив, торопливо заговорила женщина, – луково-морковный соус с клубнями широколиста, копченый окорок…

– Не спеши, – размеренно остановила ее чародейка, извлекла из ножен клинки: длинный граненый стилет и обсидиановый нож. Подошла к котлам. Наколола край мясного куска, провела черным вулканическим стеклом, отделяя ломоть, отправила в рот, медленно прожевала, кивнула.

– Волчатник нежнее, – забеспокоилась стряпуха. – Поперва его отведай, госпожа. Вот здесь, в крайнем котле. Соус горячий… Коруха, зачерпни ложку и подуй, дабы остыл!

Одна из девушек кинулась исполнять приказание, а Митаюки тем временем двинулась вдоль навеса, снимая пробу по очереди с каждого блюда. И к тому моменту, когда проверила все – соус был уже едва теплым, а сама чародейка – сытой. Чародейка приняла из рук служанки большой черпак, с удовольствием осушила, наслаждаясь остро-пряным соусом, кивнула:

– Я довольна вами, потомки великих нуеров. Вы настоящие мастерицы, достойные похвалы. Отправляйте все блюда в трапезную, казаки уже сбираются за столом. Отложите немного соуса, копченого мяса и кусочек товлынга для моих слуг, чуть позже я пришлю Вэсако-няра или Сай-Меени… Хотя нет, – тут же передумала она. – Пусть белые иноземцы поедят вдосталь, а моим слугам дадите что-нибудь из того, что останется.

– Да, госпожа, – склонились обрадованные похвалой служанки.

Митаюки-нэ еще со времен Дома Девичества усвоила, что доброе слово часто способно заменить награду материальную. А коли так – зачем тратиться на подарки, если можно обойтись несколькими словами и легким воздействием на разум смертных, усиливая в их душах ощущение благодарности и восторга?

Подкрепившись, чародейка пересекла двор и вышла из крепости по подвесному мосту – мимо замерших, втянувших животы привратников, не спеша прогулялась через обширный ратный лагерь, окружающий рубленую твердыню: десятки чумов, костры с кипящими котлами либо просто жарящимся на углях мясом, расстеленные шкуры и кожи, составленные в пучки копья и разложенные тут и там щиты.

Армия!

Как и ожидала юная ведьма, известия о победах племен, примкнувших к белокожим иноземцам, быстро разлетелись по окрестным лесам и рекам, вызвав зависть у откочевавших родов, – побоявшихся крови и сохранивших преданность старым богам. Теперь очень многие из сбежавших воинов, а то и вождей потянулись к русским острогам, надеясь принять участие в новых походах. Или, вернее, – в будущих грабежах.

Но какая разница, с какой целью мужчина взялся за копье, если он сражается на твоей стороне и выполняет твои приказы?

Воины, завидев жену белокожего атамана, еще издалека торопливо вскакивали, склоняли головы, громко желали ей благополучия и хорошего дня, стараясь обратить на себя внимание девушки. И это уважение, преданность, всеобщее почтение ласкали сердце Митаюки, словно поливая ее душу сладким медом.

Кто бы мог подумать, глядя со стороны, что хозяйка всех этих земель и людей по всем законам и обычаям числится всего лишь рабыней северных дикарей?

Однако учению смерти нет дела до людских правил. И потому достойная ученица всеми проклинаемой колдуньи повелевала, а не пресмыкалась!

Чародейка миновала лагерь, миновала стоянку тотемников из селения храброго Торхада, ставших одними из первых казацких союзников, и по узкой тропинке ушла в густой кустарник. Воины многозначительно переглянулись. Они привыкли к почти ежедневным визитам супруги самого главного белокожего вождя, но никак не могли привыкнуть к тому, чем они заканчивались. Правда, Митаюки-нэ попросила их никому об увиденном не рассказывать. И верные соратники честно молчали.

Буквально просочившись через заросли, девушка вышла к самому срезу воды, опустилась коленями в рыхлый песок, глубоко вздохнула и полуприкрыла глаза, чуть разведя руки ладонями вверх.

Ничто не дается просто так. Даже колдовские способности. И потому каждое утро не меньше часа чародейка посвящала повторению упражнений, которым научила ее старая Нинэ-пухуця. Митаюки-нэ слушала окружающий мир, дышала им, внимала, пропитывалась, пока не становилась его частью; пока не начинала его видеть глазами парящих над деревьями драконов, слышать ушами затаившихся среди ветвей белок, обонять носами роющих землю кротов. Иногда она концентрировала внимание на ком-то из животных и вынуждала их изменить полет или перепрыгнуть с ветки на ветку. Не потому, что чего-то хотела, а просто для развлечения. К тому же чем чаще она так поступала, тем легче ей удавалось овладевать чужим сознанием.

Но главным было не подчинять своей воле глупых зверюшек, и даже не умение сливаться с окружающей природой, водами и ветрами до такой степени, что никто не мог различить девушку в самом прозрачном воздухе, даже стоя в двух шагах. Главным было именно осознание происходящего вокруг как части самой себя. Чувствовать появление опасных гостей – хоть зверей, хоть воинов – еще в полудне пути с такой же легкостью, с какой смертные ощущают прикосновение чужих пальцев к своему запястью; понимать, что за чувства переполняют разум людей или животных, и даже предчувствовать перемены погоды или волнение вод.

Многое, очень многое доступно ведьме, научившейся единению с природой!

Митаюки-нэ покидала уединенную полянку именно в этом, измененном состоянии. Она звучала как слабый утренний ветерок и шелест листвы, она пахла дымком и прелой хвоей, она выглядела… Нет, она была бликами на воде, тенями качающихся веток, мелькающими в воздухе стрекозами и жуками, и потому ее никто не видел.

Девушка вернулась в острог тем же путем, каким вышла из него, скользнула между людьми невесомой тенью через лагерь, подвесной мост и двор, поднялась к себе в покои, осторожно протиснувшись между слугами, и только в спальне тихонько кашлянула, разрывая тонкое чувственное совпадение себя и окружающего мира. Затем вышла и величаво кивнула:

– Вэсако-няр, Сай-Меени, вы мне пока не нужны. Ступайте на кухню, вас накормят.

Она слабо улыбнулась наполнившему слуг изумлению и вернулась обратно в просторную опочивальню, с размаху упав на перину.

Ее очень забавляло это постоянное удивление смертных. Вроде как каждый день они видят, что хозяйка часто выходит из спальни, но редко в нее заходит, и каждый раз этому поражаются. Забавляло и радовало. Ведь не только близкие слуги, но и все остальные сир-тя замечали непостижимые их разуму способности правительницы. Вот пусть и знают о ее тайном могуществе!

– Ты здесь, девочка моя?

Митаюки тихонько простонала.

– Что с тобой, милая?! – Грохнула створка двери, казак влетел в опочивальню, склонился над ней: – Тебе плохо? Мутит? С ребенком что-то?

– Все хорошо, любый. Задремала… – блаженно потянулась чародейка и закинула руки ему за шею. – Как же хорошо видеть тебя рядом при пробуждении!

– А я уж спужался… – Матвей Серьга крепко поцеловал жену, и Митаюки блаженно сомлела в объятиях любимого гиганта, потерлась щекой о его курчавую бороду, попыталась подтянуть ближе. Но белокожий дикарь, похоже, не заметил слабых жениных стараний, чуть отодвинулся, провел ладонью по животу: – Как наш мальчик?

– Что ты заметишь, коли ему и месяца еще не набралось? – рассмеялась юная ведьма. – Но ты можешь попытаться сделать второго. Еще не поздно!

– Девочка моя, – снова обнял жену атаман, и чародейка ощутила колебания в его душе. Матвей и желал ее, и опасался… – Ну, мы тут сговорились на охоту отправиться. Ибо припасы убывают зело быстро, а острог с пустыми амбарами считай что безоружен.

Митаюки поняла, чего именно боится ее непобедимый мужчина. Раз сговорился с сотоварищами – то, задержись он малость, кто-то может заглянуть в комнаты без спроса, помешать их ласкам. И с сожалением отпустила его шею.

– За озеро отплывем и вверх по Репейке на пять верст, – виновато вздохнул Матвей. – Там у болота местные охотники спинокрылов намедни видели. Двух-трех добудем и обратно… В три дня обернемся.

– Три дня без тебя, любый!

– Но ведь надобно, девочка… – развел руками атаман. – Ты глянь, сколько дикарей округ острога собралось! Их ведь не токмо учить, их всех еще и кормить надобно!

– Скорее возвертайся, Матвей, – попросила Митаюки. – Без тебя на душе пусто.

– Мы быстро, – пообещал казак, поцеловал ее еще раз, несколько раз погладил ее животик ладонью и отступил, снял со стены перевязь с саблей, улыбнулся жене, вышел за дверь… и тут же из дальнего темного угла послышалось смешливое карканье:

– Неужели великие белые иноземцы не знают, что куда проще пригнать зверя к своему дому и заколоть его здесь, нежели отправляться за ним на дальние берега, а потом тащить добытое мясо на собственной спине?

– Для казаков это не работа по добыче мяса, мудрая Нинэ-пухуця, – вступилась за русских Митаюки-нэ. – Для них это развлечение. Найти, выследить, добыть, доставить. Они живут на воде, учительница. Загрузить несколько лодок пищей и отвести к острогу для них труда не составляет.

– Коли баловство, то оно и ладно, – согласилась темнота в углу. – Тебе тогда мешаться ни к чему. Ведаю, стараешься ты, чадо, на успехе своем не почиваешь. А коли ученье в пользу, так и силу на него не жаль потратить.

– Ты вспомнила обо мне, чтобы поделиться частью своей мудрости, великая Нинэ-пухуця? – усомнилась юная ведьма.

– Я пришла потому, мое любимое чадо, – старчески закряхтела темнота, – потому, что в верховье Северного Ямтанга кто-то снял поющие обереги. Тебе же, дитя, опасности на таком удалении не ощутить. Да и снимал защиту маг умелый, ни един даже не чирикнул.

– Един маг али с ратью?

– Ну, откуда в наших землях рати, чадо? – опять послышался каркающий смех. – Токмо у тебя, умница моя, единственная и есть.

– Тогда чего мне опасаться, учительница?

– Будущего, чадо мое, будущего… – Темнота наконец-то дрогнула, и из нее соткалась невысокая щупленькая старуха, не столько одетая, сколько замотанная в шкуру товлынга. На голове спутались седые патлы, мало отличимые от покрывающей шкуры шерсти, ноги были сунуты в смотанные куски кожи. Единственное, чего в гостье было молодого и горячего, так это глаза. Но разве кто-нибудь заглядывает в глаза ветхим морщинистым бабкам?

Митаюки-нэ, проявляя уважение, торопливо поднялась с постели и поклонилась могучей служительнице зла. А когда выпрямилась – перед ней стояла стройная черноглазая казачка Елена в полотняном сарафане. Через плечо красавицы свисала толстая русая коса.

– Как ты это делаешь, мудрая Нинэ-пухуця? – не сдержала возгласа восхищения девушка. – Научишь?

– Коли научилась ты незаметной становиться, то прочее несложно, – пригладила волосы казачка. – На пустоте ужо все, чего ни пожелаешь, рисовать можно. Хоть зверя лесного, хоть красавицу писаную, хоть камень бездушный. Надобно лишь представлять ясно, чего округ ощущаться должно… И ни на миг образа сего из разума не упускать.

Казачка вытянула руку, и та на глазах Митаюки обратилась в сосновый сук, покрытый лохматой коричневой корой, с двумя мохнатыми от иголок ветками на конце.

– Научи… – сдавленно выдохнула юная чародейка.

– Не о том беспокоишься, чадо, – покачала головой казачка. – В порубежье обереги сгорают, а у тебя баловство одно на уме.

– И что мне до них? – отмахнулась Митаюки, провела пальцами по шелушащейся коре. – Она и на ощупь шершавая.

– А каким еще дерево быть может? – недовольно буркнула служительница смерти, и сосновый сук снова обратился в девичью руку. – Все же ты размякла, чадо. Вовсе опасности не чуешь.

– В верховье Ямтанга? – Митаюки мотнула головой. – Одинокий колдун? Какая от него может быть опасность?

– Крохотный родник, бьющий в лесной чаще, через сотню верст становится полноводной рекой, – назидательно ответила обернувшаяся казачкой ведьма, – а тоненькая стрела, удачно попавшая в тушу, способна свалить огромного дракона. Тебе не о том беспокоиться надобно, как облик менять, а в будущее научиться заглядывать. Дабы чуять, каковая из бед мелкая и сама рассосется, а каковая лавину с места своего сталкивает.

– Ты раскроешь мне сию тайну, мудрая Нинэ-пухуця?

– Для того, чадо, и пришла, – степенно кивнула казачка. – Ибо поняла, что без сего умения тебе далее не управиться. Единственная ты у меня ученица. Коли ты пропадешь, то и учение мое сгинет. Тебе надобно побеждать.

– Я готова, мудрая Нинэ-пухуця!

– Верю, чадо, – кивнула казачка. – Но сегодня нет времени на уроки. Маг уже вошел в верховье. Гадание говорит, что он разрушит твою страну. Я слишком ценю тебя, чтобы не предупредить о таком будущем.

– Проклятье! – Митаюки мгновенно забыла и о чудесных способностях могучей гостьи менять по своему желанию внешность, и об обещанных уроках. – Кто это?! Что задумал?! Кому служит?! Как нападет?

– Это очень сильный, но невероятно глупый и самовлюбленный колдун, – ответила Нинэ-пухуця. – Ты с ним встречалась, его зовут Енко Малныче. Служит он белым дикарям, зла им не желает. Плану сложному и опасному в его тупой деревянной голове взяться неоткуда. Но беду он несет с собой страшную. Уж не знаю, откуда она возьмется, но случится. Страна сия твоя, тебе ее и спасать.

– Благодарю тебя за предупреждение, учительница… – Митаюки в задумчивости прикусила губу.

Первым порывом правительницы было послать на перехват отряд из новообращенных воинов, поймать дурного колдуна и спалить на костре, как бесовское порождение… Однако неприятной особенностью всех пророчеств всегда является то, что они предсказывают не просто события, но и результат противодействия им. Уж в скольких, легендах и сказаниях рассказывалось, как предреченное убийство отца сыном случалось только потому, что отец доводил сына до бешенства необоснованными подозрениями, как армии терпели поражения из-за того, что вождь бросал удачную позицию, испугавшись предсказанного разгрома, как бежавшие от предсказанной гибели племена вымирали, откочевывая с мест безопасных в места эпидемий. Рубанув сплеча, можно запросто снести собственную голову. Чтобы не навредить, следовало определить источник опасности и аккуратно устранить именно его, а не крушить все подряд.

Вот только кто способен выполнить столь важное поручение, требующее ума и решительности?

Митаюки-нэ подняла взгляд на старуху и увидела свое отражение: юную узкоглазую курносую красавицу с лицом цвета полуденного песка; большегрудую, широкобедрую, одетую в роскошное платье и укутанную в беличий плащ.

Ну да, само собой… Больше такого дела поручить просто некому.

– Не беспокойся, никто не заметит разницы, – кивнула поклонница смерти. – И если ты управишься за три дня, то мне даже не понадобится подменять тебя на супружеском ложе.

– Я потороплюсь, – пообещала юная чародейка и решительно вышла из спальни.

## Глава II

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Северный Ямтанг

Три длинные и узкие лодки, сделанные из кожи нуера, натянутой на каркас из упругих ивовых стволов и сшитой сосновыми корнями, стремительно скользили по глади полноводной реки, укрытой от глаз летучих разведчиков кронами плакучих ив и склонившихся к самой воде берез. Пять воинов в каждой, пятнадцать широких лопастей, пятнадцать копий, пятнадцать мечей с обсидиановыми лезвиями, пятнадцать смертоносных палиц с тяжелым навершием из отточенных речным перекатом красных, черных и белых камней.

Законы и обычаи сколько угодно могли считать Митаюки-нэ пленницей, наложницей, рабыней. Однако законы исполняются людьми. Люди знали, кто именно договаривался с вождями рода нуеров от имени белых дикарей, а с дикарями от имени народа сир-тя; люди знали, кто доносил племенам Ямтанга учение о новом боге, совершенно непонятное в устах отца Амвросия, но простое и ясное в пересказе девушки; люди знали, кто проводит долгие ночи в одной постели с великим белокожим атаманом и способен в любой миг поведать ему о каждом что-то хорошее либо что-то плохое. И потому, когда девушка пришла к стоянке рода Тархад и сказала, что ей нужны три лодки и твердые в вере воины, то единственной сложностью стало выбрать нескольких самых крепких бойцов из доброй сотни добровольцев.

И вот теперь чародейка сидела на корме, опустив в воду указательный палец, и прислушивалась к слабому шипению разрезаемой им глади.

Назад утекали излучины и перекаты, омуты и отмели, проплывали лесные заросли и луга, камышовые поля и вцепившиеся узловатыми корнями в обрывы сосновые боры. Время от времени путникам встречались поселки тотемников. И каждый раз с завидной неизменностью между хижинами и водой, словно защищая людей от прячущихся в реке опасностей, на утоптанных полянах возвышались величавые кресты – пахнущие свежим деревом, все еще влажные и белые.

Новая вера распространилась далеко, очень далеко окрест – и Митаюки испытывала законную гордость от понимания столь великого успеха. Ведь это сделала она, только она, превратив обитателей завоеванной земли в преданных слуг собственных поработителей! А поработителей – в своих личных воинов.

Юная чародейка полуприкрыла глаза и отпустила сознание, перестав размышлять и только лишь слушая, вдыхая и выдыхая, обоняя, пропитываясь миром вокруг, привычно растворяясь в нем, и вскоре стала частью этой природы, этих лесов, кустарника, земли и ручьев. Это было блаженство: шелестеть среди ветвей, синеть глубоким небом, переливаться отблесками в болотных окнах, отъедаться листвой, выклевывать червяков, таиться в засаде, отдыхать в траве на просторной, залитой солнцами поляне…

Мир вокруг был счастлив, привычен и уравновешен. Все естественно, все на своих местах, все правильно и неизменно, кроме одного маленького тревожного пустяка. Небольшого пятна, что двигалось строго на восток, не проявляя интереса ни к пище, ни к теплу; излучавшего беспокойство, а не безмятежность.

– Правьте к берегу, – открыла глаза Митаюки. – Справа должен быть ручей. Поднимитесь по нему, сколько получится. Дальше пойдем пешком.

Ручей обманул ожидания девушки – его глубины хватило для лодок всего на несколько сотен шагов. Однако он стал неплохой тропинкой, позволив воинам пройти по руслу, словно по тропе, в самую гущу непролазных зарослей. К сумеркам они вышли на край заросшей рогозом топи, над которой стелился слабый сизый дымок.

– Наш гость совсем рядом, – полушепотом предупредила колдунья. – Помните о вере своей, братья во Христе! Коли тревожно на душе станет, крестик нательный в кулаке сожмите и молитву читайте, какую помните. Близко не приближайтесь, приказа ждите. Но коли кликну, не медлите!

Она двинулась дальше, к огню, на ходу растворяясь в воздухе. Но когда до костра одинокого путника и топчущегося среди кустарника ящера, шумно пожирающего свежую зелень, оставалось с десяток саженей, сидящий спиной к ней мужчина внезапно громко сказал:

– Я чую твою вонь, прислужница смерти. Твои потуги на чародейство смешны и нелепы.

Митаюки скрипнула зубами от злости – Енко Малныче был силен. И даже глупость изгнанника ничуть не ослабляла его врожденного колдовского дара. Однако ответила девушка с показной небрежностью:

– Чуешь меня или двадцать моих воинов? – Громкие слова разорвали ее единение с миром, и юная ведьма, больше не скрываясь, вышла к костру.

– Мне открыто все, порождение зла, – ответил колдун сир-тя, но девушка отлично уловила неуверенность в его словах и чувствах.

Еще бы! Ведь Енко улавливал присутствие только пятнадцати людей. Того, что Митаюки-нэ его обманывает, бродяга своей тупой башкой сообразить не смог.

– Что за нужда принесла тебя в мои земли, Енко Малныче? – остановилась за костром напротив колдуна девушка. – И зачем ты попортил порубежные сторожевые обереги?

Ощутить исчезновение амулета на удалении в три дня пути мог только очень сильный шаман, и Митаюки не преминула намекнуть гостю на свои способности.

– Вот мы и свиделись, рабыня, вообразившая, что может повелевать мужчинами, – поворошил палкой угли в костре Енко.

– Свиделись, великий колдун, ничего не добившийся в своей жизни, – ответила комплиментом на комплимент девушка. – Я спросила тебя, зачем ты пришел в мои земли?

Енко Малныче рывком выпрямился во весь рост – сильный и высокий, плечистый мужчина, разменявший четвертый десяток. До Матвея Серьги ему было, конечно, далеко, но тоже неплохой воин. И притом – бездомный бродяга. Так что слова ведьмы попали точно в цель.

– Дело у меня к казакам на восточном берегу, а не к бабам, которых они со скуки тискают! – повысил голос колдун. – Не лезь не в свое дело, жалкая глупая девка!

– Ты знаешь, что у нас общего с тобой, Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка. – Мы чужие для родного племени. На свое я обиделась за то, что оно не смогло меня защитить, подвергнув муке и позору, и не желаю в него возвращаться. Ты же изгнанник, приговоренный к сдиранию кожи, и ненавидишь Совет колдунов, не признающий твоего таланта. А знаешь, чем мы различаемся? Следуя своей обиде, я отомстила тем, что завоевала половину родных земель и разрушила святилища обманувших меня богов. Чем же проявил свою ненависть ты, как отплатил за позор и изгнание? Слышала-слышала… – ухмыльнулась Митаюки-нэ. – Ты испортил одному из колдунов пиво! И тому пришлось пить кислую брагу. Ужас-ужас-ужас…

У мужчины заиграли желваки на щеках, зашевелились крылья носа, округлились от бешенства глаза.

– Подумай хорошенько, прежде чем произнести хоть слово, Енко Малныче, – улыбка исчезла с губ чародейки. – Ведь я могу обидеться. И если после твоей обиды мне грозит разве что в кусты лишний раз сбегать, то после моей тебя порежут на куски собственные друзья и будут уверены, что сделали это по твоему желанию.

– Ты угрожаешь мне, потомку древнейшего и могучего из колдовских родов сир-тя?! – прошипел гость.

– Веруешь ли ты в Господа нашего, Иисуса Христа, Енко Малныче?! – повысила голос Митаюки-нэ, и тут даже тупоголовый бродяга почуял, что следующие слова властной девушки могут оказаться для него последними в жизни.

Он запнулся, потом вскинул ладони:

– Я не хочу убивать тебя, поклонница смерти! Вы, злые ведьмы, везде несете смерть и разрушения, гибель и страдания, муки и ужас, доставляя Совету колдунов неимоверную кучу проблем. Зачем облегчать им жизнь, избавляя от врагов? Присаживайся к моему очагу, чародейка, раздели со мной кусок жареного мяса. Я могу подманить сюда молодого длинношея, чтобы твои воины тоже хорошенько подкрепились.

– Так зачем ты пришел в мои земли, Енко Малныче? – в третий раз спросила Митаюки, не отвечая на приглашение.

– Да говорю же, я не враг тебе, женщина. Если меж нами и есть разногласия, мы разберемся с ними потом, после исчезновения Совета и гибели его членов. До тех пор, пока существует главный враг, клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, я готов не только не искать ссор, ведьма, но и помогать тебе в твоих делах и планах, коли тебе понадобится моя поддержка!

Юная чародейка поняла, почувствовала, что мужчина не врет. Ему не нравились ведьмы, он презирал женщин, не испытывал к ней дружелюбия. Но колдунов – колдунов он бешено ненавидел. И потому готов был даже унижаться – лишь бы причинить им вред. А уж ради шанса уничтожить Совет – согласился бы на все что угодно.

– Поверь мне, Митаюки-нэ, мы друзья, – затянувшееся молчание обеспокоило гостя. – Я помогаю твоему мужу, помогаю воеводе с острога. И иду к Матвею Серьге с важным поручением…

Девушка вопросительно вскинула брови. Енко Малныче вздохнул и продолжил:

– Большая лодка, на которой белые дикари приплывали к вам минувшим летом, утонула. Посему вождь ихний, Иван Егоров, дабы связи больше с сотоварищами не терять, задумал от Троицкого острога, что на западном берегу, к острогу твоему, восточному, торный путь проложить. Вот с сим посланием я и иду. Кто еще без опаски сквозь земли сир-тя скоро проскользнуть способен? Я даже слуг своих не прихватил, на берегу оставил, так поспешал. Видишь, верхом скачу. А они бы пешком плелись. Втрое дольше путь бы получился…

– Дикари задумали проложить дорогу через весь Ямал?! – не поверила своим ушам юная чародейка. – Через все леса и топи?

– Все куда проще, чем кажется, – снисходительно усмехнулся Енко Малныче. – Варанхай почти до середины земель сир-тя дотягивается, до его истоков отсель всего три дня пути. Ямтанг тоже от центра земель течет. Между верховьями от силы полдня неспешной прогулки. Вот и полагает воевода Егоров путь весь по рекам разметить, а между истоками волок прорубить. Дабы на лодке до него скоро подняться, там за день али два по суше переволочь и снова на воду спустить. Вот и вся недолга! И не будет никакой нужды через окиян ледяной пробиваться, берега холодные огибать. Весь путь через теплые земли проляжет!

Колдун рассказывал об этом плане с такой гордостью, словно придумал его сам, а не услышал от русского атамана.

– Тарсай-няр, становитесь на отдых, – распорядилась в темноту чародейка. – Наш гость поможет вам с добычей. Но дозорных выстави обязательно! Места здесь неспокойные, и даже я могу что-нибудь не заметить.

– Нам вовсе незачем ссориться, Митаюки-нэ, – с облегчением выдохнул Енко Малныче. – Ведь мы добиваемся одной и той же цели! Нам нужно помогать друг другу, а не враждовать. Вы, я полагаю, на лодках?

– Ты можешь отпустить своего пернатого скакуна, – поняла его мысль юная ведьма. – Ломиться через чащобы верхом слишком долго. Дней пять, не меньше. На веслах же спустимся к острогу уже завтра. И да, ты прав. Нам нет смысла ссориться. Пока существует Верховный Седэй, Совет колдунов – давай попытаемся дружить.

## Глава III

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

– Видеть будущее несложно, чадо мое. – Казачка Елена, сидя на корявом корне по колено в воде, приглаживала сплетенные в тугую косу волосы и то превращалась в низкую и седую дряхлую старуху, то обратно оборачивалась – статной высокой девушкой. Ведьма словно колебалась, в каком виде ей удобнее вести урок – в своем истинном обличье либо в приятном глазу образе.

Митаюки это было совершенно все равно – ведь их никто не видел. Ради познания новой мудрости девушка специально отплыла от острога на небольшой каменистый остров, поросший густым ивняком, а преданные слуги, оставшись на противоположной стороне, следили, чтобы их госпожу не потревожили случайные рыбаки или путники.

– Ты поняла, чем опасен Енко Малныче твоему царствию? – внезапно спросила старая ведьма.

– Нет, мудрая Нинэ-пухуця, – пожала плечами девушка. – Он искал моей дружбы и старательно служит казакам. У него нет желания вредить нашим планам. Мне пару раз хотелось приказать воинам убить его, но я подумала, что как раз смерть гонца может вызвать ссору между русскими и междоусобицу, и оставила все как есть.

– И где он сейчас?

– В бане, учительница. Белокожие дикари любят париться и пировать по каждому поводу. Пока они веселятся, у тебя есть время рассказать мне о хитростях пророческого мастерства.

– Ты знаешь, какие у него планы?

– Да, мудрая Нинэ-пухуця, – кивнула девушка, – знаю. И постараюсь их расстроить. Тебя что-то беспокоит?

– Да, чадо, – покачала головой старуха. – Меня беспокоит, что грядущее зависит от столь жалкого и никчемного существа, как глупый Енко. И что на него совершенно не способна повлиять даже такая умная девочка, как ты.

– Совсем? – насторожилась Митаюки.

– Есть будущее предопределенное, неизбежное. – Старуха провела ладонями по морщинистому лицу. – Такое, как смена дня и ночи либо наступление зимы. Есть то, на что ты способна повлиять. Например, размер поленницы возле твоего дома. Самое сложное для смотрящей в будущее ведьмы – это отличить одно от другого. Ибо к первому можно только приспособиться, а второе несложно поменять для своего удобства…

– Но увидеть-то как?! – не выдержала долгого пустословия Митаюки.

– А ты дыши, дыши, – посоветовала старуха. – Слушай, обоняй, становись частью. Ибо тому, кто не видит настоящего, грядущее тем паче не откроется. Никак не откроется… Никому не откроется… Лишь легконогой стремительной Кальм, дочери Нум-Торума, посланнице его, дано обежать и прошлое, и настоящее, и будущее, оставив свой след и там, и возле нас. Что она в грядущем увидела, то от глаз ее в настоящем отразилось. Посмотрит она на воду, посмотришь ты на воду – ан одно и то же и различили. О ней думай, чадо мое юное, о ней думай, о ней пой, в такт шагам ее качайся… О быстроногая Кальм! Беги-лети, легок твой шаг, беги-лети, беги-лети, легок твой шаг… – монотонно завыла Нинэ-пухуця, раскачиваясь вперед и назад.

Митаюки-нэ старательно повторяла странную однообразную молитву, точно так же раскачиваясь и тоже полуопустив веки. Вскоре она стала испытывать странное наваждение, словно бы не сидела на берегу, а пребывала в неком полусне; сидела на берегу – и одновременно мчалась над землей легким стремительным шагом.

– Где он?.. – вкрадчиво прошептала над ухом поклонница смерти, и внезапно девушка увидела совершенно голого Енко Малныче, стоящего с ковшом над большим бочонком с чем-то пенистым. Волосы его были влажными, по лицу и телу стекали струйки пота.

– Переход там длиною с ваше озеро, – говорил колдун не менее мокрому, но прикрытому простыней Гансу Штраубе. – Воевода сказывал, проще всего пару воротов поставить. Да острог небольшой срубить, дабы припасы под присмотром оставались и сесть на пути внезапно никто бы не смог…

– Фу, какая гадость! – тряхнула головой девушка, и наваждение исчезло.

– О чем помыслы, то и созерцаешь, – ответила Нинэ-пухуця.

– То не мои помыслы, а твои! – недовольно буркнула девушка. – Ты меня колдуном сим заболтала!

– Можно заболтать, можно по крови али волосу след взять, можно самой захотеть. Хоть в будущее заглянуть, хоть в прошлое, – наставительно ответила злая ведьма. – О том тебе и поведала. Теперь на предмет попробуй… – Казачка Елена кинула ей влажный сучок. – Что с ним через пять лет станется?

Митаюки, зажав палочку между ладонями, запела, закачалась, с легкостью провалившись обратно в полудрему, пошла по следу Кальм в поисках сучка и… И увидела лишь снежные поля, вьюгу, ледяные торосы.

– Вестимо, в море унесет, – открыла глаза юная чародейка. – На север куда-то, в вечные льды.

Казачка многозначительно усмехнулась, расковыряла пальцем ноги песок возле берега и закопала палочку в него.

– А если я поступлю так?

– Так… Не унесет… – неуверенно сказала Митаюки, и по ее коже пробежал неприятный холодок. – Ты изменила будущее?

– Или? – склонила голову набок казачка.

– Или торосы будут здесь независимо от нашего желания… – одними губами прошептала чародейка. – Неужели это сделает глупый Енко?

– Я гадала на перо сойки и рыбью кровь, – пожала плечами Нинэ-пухуця. – Искала начало кошмара. Духи показывают на него.

– Может, его все-таки убить? – предложила девушка.

– Зачем? – не поняла казачка. – Наше учение почитает смерть как начало всего. Глупый колдун стал ее орудием. Я лишь хочу понять, как именно он принесет нам победу?

– Ты говорила, он разрушит мою страну! – напомнила Митаюки. – Но я увидела смерть всего живого!

– А ты полагаешь, твое царствие способно уцелеть среди всеобщей смерти? Или ты не считаешь эти земли своими?

Девушка потерла виски:

– Прости, мудрейшая. Кажется, я неправильно тебя поняла. Но что нам теперь делать?

– Не позволить тупоголовому Енко Малныче присвоить нашу победу! – решительно отрезала казачка.

– Как?

– Перво-наперво понять надобно, в чем опасность оного чародея. А опосля от него избавиться, дело же в свои руки прибрать. Ты девочка умная, ты сию загадку раскусишь.

Митаюки-нэ внезапно сообразила, что старая ведьма появилась в остроге вовсе не потому, что вдруг обеспокоилась судьбой своей ученицы и ее завоеваний, и не потому, что остро возжелала передать ей еще одну толику своих знаний. Нинэ-пухуця пришла к девушке потому, что не смогла разгадать тайну Енко Малныче сама. Поклонница смерти ощущала грядущие перемены и желала оказаться во главе событий. И собиралась воспользоваться для своих целей умениями юной чародейки.

Митаюки поняла, но не обиделась. Так уж устроен мир, что всем друг от друга чего-то нужно. Хочешь чего-то добиться – умей делиться своими богатствами, дабы получать в ответ толику чужих сокровищ. Нинэ-пухуця хочет узнать через девушку секрет колдуна – пускай. Юная чародейка ей поможет. Но в ответ пусть учит – учит умению проникать взглядом в будущее и прошлое, вытягивать нити событий, смотреть через стены и расстояния. Мудрость прислужницы смерти велика и совершенно не похожа на учение Дома Девичества, на уроки старых колдуний из селения Митаюки-нэ. Родовые ведьмы заставляли своих учениц зубрить заклинания и руны, полагаться на амулеты и выпадающие на пути приметы. Нинэ-пухуця учила полагаться на себя, на внутреннюю силу и изменяться, чтобы либо раствориться в природе – либо, вслед за собой, изменить и незыблемый, казалось бы, внешний мир.

Может быть, именно поэтому чародейка верила смерти куда сильнее, нежели заветам могучих предков, зажегших в небесах второе солнце?

* * *

Казаки гуляли с гостем три дня. Первый день «раскручивались», на второй еле шевелились, хмельные до изумления – причем пирушки не прерывали! На третий – страдали похмельем, обжорством и усталостью.

Понятно, что все это время Митаюки-нэ своими мыслями и вопросами их не беспокоила – за полной бесполезностью бесед с пьяными или похмельными мужиками. Она терпеливо ждала, пока дикари придут в себя, время от времени осторожно прощупывая сознание мужа и ближайших его сотоварищей.