Энтони Бруно
Грязный бизнес

Моим родителям…

Пролог

Сицилия, 1989

– Ты уверен, это та дорога? – спросил Том Огастин, подавшись вперед с заднего сиденья и вглядываясь сквозь ветровое стекло в жаркую пыльную дорогу, бегущую впереди. – Что-то очень уж долго едем.

Винсент Джордано перегнулся через руль, как будто, прижавшись лицом к стеклу, можно было что-нибудь рассмотреть.

– Да, Немо, не думал, что это так далеко.

Немо опустил стекло и стряхнул пепел с сигареты.

– Эй, Вин, не ворчи и давай рули. Не знал, что вы такие слабонервные. Вы – оба. Да вас кондрашка хватит, если будете так психовать.

Немо забросил руку на спинку сиденья и с усмешкой уставился на Огастина.

– А признайся, Огастин, ты нервничаешь. Ну так, самую малость.

Огастин уставился на неприятного маленького человечка лет тридцати и его ужасную рубаху – черную с желтыми разводами. Черная тенниска под рубашкой с надписью «Джимбо» говорила о принадлежности ее хозяина к какому-то оздоровительному клубу в Бруклине.

– Нет, я не волнуюсь, – сказал Огастин.

Джордано включил понижающую передачу. Машина взревела, поднимаясь в гору.

Усмешка Немо стала еще шире. Он засунул в рот очередную сигарету и прикурил от зеленой пластмассовой зажигалки.

– Нельзя волноваться, когда имеешь дело с большими людьми, Огастин. Будешь психовать, они подумают, что ты дерьмо, и пошлют тебя к черту. Да ты и сам знаешь. Ты же все время общаешься с шишками, так ведь? И почему ты проиграл на выборах в прошлом году этому испашке Родригесу? Почему все влиятельные люди поддержали его? Думаю, он знал, как себя с ними вести. Теперь он конгрессмен, а ты так и пашешь в прокуратуре США. Должно быть, чертовски обидно, а?

Огастин не ответил. Родригес победил потому, что принадлежал к испано-язычной общине. В выборах участвовали трое: двое белых, оба умеренные консерваторы, и один – либерал от испано-говорящих. Он-то и победил, потому что голоса консерваторов разделились. Вот как это было на самом деле.

Он смотрел из окна старого «мерседеса» на высохшие рыжие холмы, на вулкан Этна, мирно дымящийся вдали. Машина воспринимала каждую выбоину на дороге как личное оскорбление, жалобно завывая от любого толчка. Немо, казалось, наслаждался своими сигаретами, не обращая внимания на тряску. Это был щеголеватый карлик – должно быть, не более пяти футов даже на кубинских каблуках – с огромными бицепсами. Фанатик культуризма, этого всеобщего увлечения низкорослых людей. Теперь же появилась еще одна причина, по которой Немо буквально лопался от гордости. Он стал «посвященным» – официальным членом «Коза ностры». Теперь он – большой человек. По протоколу мафии, он как бы получил звание, доступ к вершине. Ну, ладно. Бог с ним, пусть радуется. Огастин-то знает, кто чего стоит. Да и Немо с Джордано тоже знают, кто ключевая фигура в этом деле. Он. Только бы перестала болеть голова. Эти его обычные приступы сейчас особенно ни к чему.

Огастин наблюдал, как Немо медленно подносит сигарету к толстым губам. Интересно, почему в такую невыносимую жару рукава рубашки Немо опущены и застегнуты? Конечно, у этих парней свой собственный стиль, но причина, по-видимому, в другом. Вероятно, Коротышка колется стероидами и, опустив рукава, пытается скрыть следы уколов. Хотя, возможно, это не стероиды. Пожалуй, он принимает что-то другое – слишком уж часто вытирает нос. И у него такой разгоряченный самодовольный вид. С этим он уже сталкивался. Скорее всего Немо употребляет героин. Но, насколько ему известно, мафия категорически запрещает своим членам употреблять наркотики. Что, если они узнают? Как это скажется на их планах? Как отразится на нем самом? О Боже!

Джордано, наоборот, производил впечатление человека, которому доза чего-нибудь подбадривающего явно не помешала бы. Его безобразный костюм пропотел насквозь и походил на средневековое орудие пытки – «железную деву». Неужели он всерьез думал, что хоть сколько-нибудь поможет делу, если вырядится, словно на церемонию по случаю окончания школы? Выглядел он ужасно серьезно. Мелкий функционер, взявшийся за непосильное дело. Счетовод с грандиозными идеями, но без практической сметки. А чего стоит его убийственный одеколон! Этот человек просто жалок. Сколько ему лет? Тридцать пять, тридцать шесть? А ведет себя как студент-первокурсник на летней практике. Мой Бог, ведь этот план, с которым они сейчас, родился в мозгу Джордано. Ему следовало бы держаться посолиднее. Если он будет вести себя так и во время встречи, они рискуют потерять контроль над этим делом. Боже милостивый, как он мог довериться этим двум типам? Почему сам не пошел наверх? Может быть, к нему в и прислушались. А эти двое завалят все дело.

– О чем задумался, Огастин? – опять усмехнулся Немо, обернувшись назад.

– А о чем задумываться?

Немо усмехнулся, точнее сказать, присвистнул.

– Что мне нравится в таких парнях, как ты, так это невозмутимость. Несмотря ни на что.

Огастин приподнял бровь.

– В каких таких?

Немо затянулся и присвистнул погромче.

– Ну, ты знаешь, о чем я говорю. Ты не какая-нибудь дворняжка, не то что мы – я или Вин. Ты – старинная монета. Держу пари, твоя семья – коренные американцы.

– Не совсем.

– Ладно. Но, бьюсь об заклад, ты ходил в какую-нибудь модную школу, а потом в Гарвард. А?

– Ты прав. Сначала в Йель, затем в Гарвард. Изучал право.

– Ну, что я говорил? Это видно даже по тому, как ты одеваешься. Рубашка для поло, штаны цвета хаки. Надень я хаки, все решат, что я собираюсь рыть канаву. А у парней вроде тебя и в хаки такой видик – будто вы решили поиграть в поло или что-нибудь в этом роде.

Неожиданно Немо указал на окно.

– Эй, Вин, сбавь скорость. Вот она.

Счетовод нажал на тормоз, и Огастин резко подался вперед. Налево поворачивала грязная, пыльная дорога. На нее-то и показывал Немо. Дорога упиралась в массивные металлические ворота, которые были открыты.

– Поворачивай сюда, – приказал Немо.

Джордано опять нажал на газ, и старый автомобиль рванулся вперед.

– Въезжай внутрь.

Облако пыли заволокло окно, когда машина проезжала в узкие ворота. Впереди была каменистая крутая дорога. Джордано дважды пришлось переключать передачу, чтобы преодолеть подъем, старый «мерседес», не переставая, стонал. По сторонам дороги простирались виноградники с оросительными установками между рядами.

Когда они преодолевали второй подъем, глушитель ударился о днище. Джордано выругался себе под нос. Через пятьдесят ярдов дорога уперлась в деревенский двор в форме пятиугольника с небольшим, сложенным из грубого камня домом справа и современной сборной постройкой грязно-зеленого цвета слева, прямо впереди виднелся амбар из толстых, побитых непогодой досок. В тени амбара стоял маленький трехколесный итальянский пикап, а рядом с домом был припаркован серебристый «Мерседес-420». Выпуск прошлого или позапрошлого года, прикинул Огастин. В Нью-Йорке у него тоже есть собственный «Мерседес-420», но только более раннего выпуска.

Немо показал на пикапчик.

– Давай-ка стань рядом с ним. – Затем загасил сигарету в пепельнице. Джордано подвел машину к указанному месту, выключил передачу, за ней – двигатель. Немо вынул ключ зажигания и положил в карман брюк. – Вы оба оставайтесь здесь. Я скажу, когда можно будет выйти.

– Я хотел бы размять ноги, – произнес Огастин.

– Нет. – Немо открыл дверцу со своей стороны и вышел. Чертов ублюдок.

Джордано, не сводя глаз с Немо, повернулся боком к Огастину.

– Ты думаешь, они примут наш план?

Огастин ничего не ответил. Головная боль усилилась. Когда Немо был уже на середине двора, открылась дверь каменного дома. Из нее высунулся парень с копной черных волос, огляделся и вышел на крыльцо. В руках он держал пистолет. Это был здоровенный автоматический пистолет с большой обоймой. Грандиозная штука.

Затем из дома появился второй человек. Маленький, коренастый, лысый, с несколькими длинными прядями волос поперек сияющей лысины. Его крошечные глазки прятались в толстых щеках, по лицу блуждала нездоровая улыбка. Он был одет в белую рубашку с открытым воротом и брюки, в которых явно неудобно сидеть.

– Это же сам Уго Саламандра, босс Немо, – с благоговением прошептал Джордано. От волнения он принялся грызть ногти.

Огастин подтянул колени и ничего не сказал. Он всматривался в лицо человека, о котором столько слышал. О Господи, настоящий жирный боров.

Несколько мгновений Немо совещался со своим боссом, затем повернулся и махнул им рукой.

Джордано схватил Огастина за плечо.

– Пошли, нас зовут.

Джордано вывалился из автомобиля и большими шагами направился к тем двоим, по пути поправляя галстук. Огастин заставил себя выждать какое-то время, расправил спину, покрутил головой и только тогда присоединился к остальным. Как говорит Немо, когда имеешь дело с такими людьми, нельзя волноваться.

– Вина вы уже знаете, – обратился Немо к Саламандре, когда Огастин подошел к ним. – Вы встречались раньше в том месте, в Куинс. Помните? А это Том Огастин, юрист из правительства.

Огастин встретился взглядом с Саламандрой, и тот заметил, что Огастин недоволен тем, как Немо представил его.

– Помощник генерального прокурора США по Южному округу, Нью-Йорк, возглавляющий отдел по борьбе с наркотиками. Рад встрече с вами, мистер Саламандра. – Огастин протянул руку.

Саламандра даже не взглянул на нее. Продолжая ухмыляться, он кивал каким-то своим мыслям.

Немо опустил руку Огастина.

– Это тебе не загородный клуб, Огастин.

Огастин высокомерно взглянул на Немо, прикосновение которого, казалось, обожгло ему руку.

Саламандра стоял, скрестив руки на груди и продолжая идиотски улыбаться. У него было исключительно веселое лицо, как у добродушной гориллы. Такое лицо никак не вяжется с образом страшного мафиози, подумал Огастин.

– Как вам Сицилия, ми-и-сте-ер Огастин? Прекрасна, да? – спросил Саламандра с невероятным акцентом.

– Да, мне здесь нравится. Идеальный климат.

– Идеальный для чего? – Улыбка Саламандры стала злой.

Огастин коротко рассмеялся, но так, чтобы не обидеть сицилийца. Он подозревал, что эти люди очень обидчивы.

Немо был чем-то озабочен.

– Послушайте, – сказал он, – может быть…

Но в это время кто-то появился из виноградника, и Немо умолк. Это был маленький худощавый старик в рабочей одежде. В руках он держал гроздь винограда, держал нежно, словно маленького котенка. Его почерневшее от солнца лицо было покрыто морщинами. Старик приближался к ним легким, спокойным шагом. Казалось, ничто, кроме винограда, его не интересует. Он отрывал одну ягоду за другой и осторожно клал их в рот. Огастин посмотрел на крыльцо. Стоявший там косматый парень с пистолетом замер по стойке «смирно».

Старик остановился в десяти футах от них, сплюнул шкурку от винограда и взглянул на Саламандру. У него были яркие, глубоко посаженные глаза, очень черные глаза. Саламандра подошел к нему и мягко заговорил на непонятном сицилийском диалекте, потом начал шептать ему что-то на ухо. Старик медленно кивал.

Огастин был удивлен. Он не верил своим глазам. И это сам Эмилио Зучетти? Пресловутый сицилийский саро di capi, король наркомафии, от которого стонут власти трех континентов, потому что на протяжении вот уже десяти лет он тоннами транспортирует героин. Боже милостивый!

Саламандра позвал Немо, и карлик молниеносно подскочил к ним. Огастину было страшно даже предположить, о чем они толкуют.

Когда Немо коротко изложил суть дела, старик перевел взгляд на Саламандру, сердито нахмурил брови и неодобрительно покачал головой.

– Ма perche? Но почему? Не понимаю. Это же стоящее дело, – заволновался Коротышка.

– Он говорит «нет», – твердо произнес Саламандра. – Нет – значит нет.

Огастин почувствовал, что у него схватило желудок, а голову продолжала буравить дрель – опять этот приступ. Чертов Коротышка прав – это действительно стоящее дело. И принесет кучу денег, которые ему сейчас так нужны.

– Спроси, что ему не нравится? Скажи, мы готовы на уступки. Можем договориться.

Остальные уставились на него, словно он с луны свалился. Ему не положено самому обращаться к боссу. Таков протокол мафии. Да ладно, к черту формальности.

Зучетти положил в рот очередную виноградину, повертел ее на языке, раздавил и сплюнул шкурку.

– Не можем, – сказал он виноградной грозди в руке и указал на Саламандру: – Я доверяю Уго. – Потом указал на Немо: – Уго доверяет Немо. – Затем ткнул пальцем в Джордано: – Немо доверяет Счетоводу. – Он поднял голову и пристально посмотрел на Огастина: – Но никто не доверяет прокурору. Очень плохой план.

– Вы ошибаетесь, мистер Зучетти. Это очень хороший план.

Немо резко оборвал его:

– Заткнись, Огастин. Тут не дискуссионный клуб.

Зучетти опять выплюнул кожицу.

– О-гас-тин, – медленно произнес он. – Похоже на святой Августин. Очень сообразительный человек – святой Августин. Думаю, вы тоже очень сообразительный человек.

– Ну… пожалуй.

– Тогда, Святой Августин, ты понимаешь, что такое цепь. Одно плохое звено – вся цепь плохая. Ты говоришь мне, что ваша цепь хорошая, но я вижу два плохих звена. – Зучетти показал на Джордано и на Огастина. – Два слабых звена: Счетовод и Святой Августин.

– Но почему? Почему мы слабые звенья?

– Заткнись, Огастин! Не возникай! – заорал Немо.

Зучетти поднял руку и жестом приказал карлику убраться.

– Я скажу тебе, Святой Августин, почему цепь плохая. Счетовод? Нет опыта. Мой бизнес – не бухгалтерские книги, не работа в конторе. Мой бизнес – на улице. А Счетовод не знаком с улицей. Нехорошо для моего дела.

Джордано выглядел как оплывающая свеча – болезненно бледный, изнемогающий от изнуряющей жары.

Огастин глубоко вздохнул, собрал в кулак все свое мужество.

– А чем не подхожу я?

Кривая улыбка проползла по лицу старика.

– Ты не сицилиец. Ты не из моей семьи. Полиция схватит тебя – ты все расскажешь. Ты знаешь, что такое omerta?

– Да, я знаю, что такое omerta.

– Ну, и что же это такое?

– Это… – Огастин засомневался, стоит ли произносить слово «мафия» в присутствии этих людей, – это закон сохранения тайны для членов вашей организации.

– Ты прав, это закон для меня, не для тебя. У тебя нет обязательств передо мной. Вот почему я не могу тебе доверять. – Старик повернулся и зашагал прочь.

– Могу заверить вас, мистер Зучетти, – почти закричал Огастин, – что я никому не говорил об этом деле. Ни моим самым доверенным людям, ни даже моей жене. Я всегда считал, что в таких делах лучше действовать в одиночку. – Он повысил голос: – Даже самый надежный друг сегодня, завтра может проболтаться.

Старик остановился и повернулся к нему.

– Браво, Святой Августин. Ты говоришь красиво. Как Шек-спи-и-р. Красивые слова, но за ними – дерево. Все это похоже на выдумку.

Немо и Джордано мрачно смотрели на Огастина, считая, что подобная дерзость с его стороны непростительна.

– Выслушайте меня, мистер Зучетти, пожалуйста.

Зучетти обернулся, кривая улыбка опять появилась на его лице.

– Говори, Святой Августин. Я слушаю тебя. Расскажи мне хорошую историю.

– Я понимаю, сэр, вы намного опытнее меня в этом бизнесе. Если сравнить с теми делами о наркотиках, которые я вел в Нью-Йорке, наш план ничем особенным не отличался. Джордано подобрал солидную клиентуру в Колумбии, которая будет поставлять ему кокаин. Немо будет доставлять его сюда, к вам, а в обмен забирать героин и переправлять его в Соединенные Штаты. В этом нет ничего нового. Контейнером для перевозок будут служить восточные ковры со специальным потайным внутренним слоем из пластика. Я впервые сталкиваюсь с таким дизайном, но, честно говоря, это тоже не революционное усовершенствование технологии контрабанды. Итак, Немо доставляет героин мистеру Саламандре, тот распространяет его через свою сеть парикмахерских и косметических салонов. Весь доход стекается к Джордано, который после отмывания денег переводит их на счет в швейцарском банке. Ничего принципиально нового. Довольно обычная практика. Не так ли, мистер Зучетти?

Немо был вне себя от гнева.

– Огастин, заткнись, с кем ты разговариваешь?

– Aspett![1]– прикрикнул Зучетти на Коротышку. – Продолжай, Святой Августин.

Огастин сделал глубокий вдох. Мучившая его дрель уже добралась до лица.

– Новое то, что выходит за рамки обычного, – это мое участие в деле. Я выступаю в роли гаранта, своеобразного страхового полиса. Основные операции будут проводиться в Нью-Йорке, который находится под моей юрисдикцией. Если кто-то из наших людей будет схвачен полицией или какой-либо другой федеральной службой, дело попадет ко мне на стол, а я всегда смогу прекратить его за недостаточностью улик. Даже если кого-то арестуют, никто не попадет в тюрьму. Таким образом я могу гарантировать вам практически непрерывный бизнес.

Зучетти в задумчивости кивал.

– А что будет, если полиция захватит Немо с пятьюдесятью килограммами героина? Ты сможешь доказать, что это – «недостаточная улика»? Как?

– Надеюсь, Немо будет достаточно осторожен и не позволит, чтобы его схватили с таким количеством груза. Но предположим – так, теоретически, – что это все-таки произошло. В этом случае дело будет передано в суд и мне придется его проиграть.

– И ты сможешь это устроить, Святой Августин?

– Да, это можно сделать. В американской юридической системе масса ловушек. Очень нетрудно допустить небольшую техническую ошибку, которая станет губительной для всего процесса. Это особенно просто, если к этому стремиться.

– И во что обойдется мне содействие Святого?

Огастин распрямил плечи и отбросил назад голову.

– Столько, чтобы стать мэром Нью-Йорка. Миллионов четырнадцать, я полагаю. Если подумать, вполне разумная плата за то, чтобы иметь друга в муниципалитете.

Старик пристально посмотрел на него. Улыбка исчезла с его лица. Затем он повернулся к Саламандре и кивком велел ему следовать за собой. Они отошли к виноградникам. Старик отбросил гроздь винограда, сцепил руки за спиной и стоял, глядя на вулкан, пока его жирный помощник что-то энергично шептал ему на ухо.

Дрель не унималась и все сверлила и сверлила голову.

Немо пребывал в чрезвычайно возбужденном состоянии.

– Говорил я тебе: «Заткнись, Огастин». Нужно было слушаться. А теперь можешь забыть о нашем деле. Просто забыть.

Джордано, наоборот, находился в шоке. Глаза у него вылезли из орбит, нижняя губа отвисла. Он был совершенно растерян. Как все счетоводы, он хорошо знал цифры, а не людей. А люди, в отличие от цифр, непредсказуемы. Если бы они были похожи на цифры!

Затем Саламандра подозвал Немо. Старик молчал, но остальные двое вели оживленные переговоры. Вероятно, подумал Огастин, Саламандра требовал гарантий, а Немо с жаром давал обещания. Карлик и толстяк закончили свое шумное совещание множеством утвердительных кивков, сохраняя при этом исключительно серьезное и торжественное выражение лица. Затем результат переговоров был доложен Зучетти, который внимательно слушал, холодно глядя в их лица. Затем он кивнул. Огастин крепко сжал кулаки.

Немо повернулся на своих высоких каблуках и направился к амбару.

– Идите за мной, оба.

Огастин нахмурился, но повиновался, рядом с ним, уцепившись за его рукав, шагал Джордано, Саламандра и Зучетти замыкали шествие.

В амбаре было прохладно, тонкие лучи света пронизывали полумрак, на полу там и сям валялось сено, вонь – хоть топор вешай.

– Куда идти? – спросил Немо. – Сюда?

– Туда, – ответил Саламандра.

Немо нашел отсек, на который указал Саламандра, и откинул грубое одеяло, закрывавшее вход.

Единственным освещением здесь были слабые лучи света, пробивающиеся сквозь дощатые стены. Когда глаза Огастина привыкли к темноте, он неожиданно увидел у стены мужчину, привязанного к стулу с прямой спинкой, руки его были заведены назад, ноги прикручены к стулу, одежда насквозь промокла от пота, на голове черный холщовый мешок, крепко завязанный на шее. Почувствовав, что он не один, человек стал неистово мычать и биться головой. Ясно, что во рту у него был кляп.

Саламандра встал за спиной пленника. В одной руке он держал кусок грязной веревки.

– Мистер Зучетти пересмотрел свое решение. Он думает, что ваш план можно принять, если вы докажете, что вам стоит доверять. Он должен знать, что ваша преданность крепка как сталь. Он должен знать также, что у вас есть характер, без этого в нашем бизнесе нельзя.

Саламандра швырнул веревку Огастину, тот поймал ее с таким видом, словно это была гремучая змея.

– Я не понимаю, – сказал Огастин, повернувшись к Немо. – Что происходит?

– Ты когда-нибудь слышал об итальянском трюке с веревкой? Нет? Ну, так сейчас узнаешь. И ты тоже, Вин.

Немо взял веревку из рук Огастина и дважды обмотал ее вокруг шеи пленника. Человек задергал головой, как рыба на крючке.

– Смотрите сюда. Ты берешься за один конец веревки, а ты – за другой. Когда я скажу: «Давай», начинайте тянуть.

Джордано не пошевелился, не сдвинулся с места и Огастин. Стоявший у входа старик усмехнулся:

– Ну, что я говорил? Боятся. Кишка тонка.

Огастин взглянул на Зучетти:

– Кто этот человек?

Ответил Саламандра:

– Это судья из Палермо. Глупый молодой человек решил, что он шишка и может надоедать мафии. Наподобие тебя, Огастин.

Огастин уставился на черный мешок, представил лицо мужчины под ним. Они требуют, чтобы он совершил убийство и тем доказал, чего он стоит. Обычная практика мафии, необходимое испытание, через которое проходят все ее члены. Он читал об этом, но никогда не думал, что ему самому придется… Неожиданно он вспомнил, что предстоят предвыборные гонки и что борьба за государственную должность стала для него единственной возможностью решить все проблемы, после того как босс ясно дал понять, что не намерен продвигать его по службе или уступать свое место. Оставалась еще частная практика, но все фирмы, заслуживающие внимания, возглавлялись партнерами-учредителями, а они не брали никого со стороны. Так что последней возможностью сделать карьеру оставалась политика. Но чтобы взобраться по этой лестнице, нужны деньги, много денег. Он взглянул в глаза Зучетти:

– Проблема в названной мною сумме?

Опять за босса ответил Саламандра:

– С этим нет проблем. Это недорого.

Огастин задержал дыхание. Дрель неожиданно начала вращаться быстрее, боль становилась невыносимой. Он взял один конец веревки, обмотал его вокруг руки.

– О'кей! – Он взглянул на Джордано. – Я готов.

У Джордано по-прежнему был испуганный и растерянный вид. Он держал свой конец веревки, но очень слабо.

Огастин прищурился – головная боль не утихала.

– Обмотай ее вокруг правой руки, – тихо приказал он Джордано. – Представь, что это перетягивание на канате, каждый тянет на себя. Ты же наверняка играл в это, когда был маленьким, а, Джордано?

– Да… конечно… – невнятно пробормотал тот.

– Отлично, тогда сделай это.

– Что?

Лицо Огастина стало мокрым.

– Ты же хочешь, чтобы наш план сработал, правда? Они ясно изложили свои условия, Джордано. Они хотят, чтобы мы доказали свою надежность.

– Да-да, я знаю.

Дрель крутилась быстрее, боль становилась невыносимой.

– Теперь слушай меня, Джордано. Просто держи свой конец и не двигайся. Об остальном позабочусь я.

Превозмогая боль, Огастин зажал свой конец и натянул веревку, согнув колени и откинувшись назад. Судья надсадно мычал из-под кляпа. Все должно быть сделано быстро, без колебаний, сделано – и все тут. Огастин взглянул на Немо, готового дать сигнал.

– Подожди. – Старик показал на судью. – У него есть дети? – спросил он Саламандру.

Толстяк отрицательно покачал головой:

– Даже жены нет, только невеста.

Старик одобрительно кивнул:

– Продолжайте.

– Ну давай! – скомандовал Немо.

Огастин потянул, но Джордано по-прежнему стоял как больной, веревка обвисла в его руках. Огастин потянул сильнее. Стул, на котором сидел судья, наклонился и чуть было не упал.

– Тяните же, черт побери! – крикнул Немо.

Но чем сильнее Огастин тянул за свой конец, тем активнее становился судья. Он боролся изо всех сил, мычал, фыркал, вертелся, стараясь сбросить путы.

– Черт бы тебя побрал, Джордано! Что случилось с твоей голубой мечтой? Ты же говорил, что хочешь стать миллионером. Все рассчитал. Так что, ты уже не хочешь этого?

– Видите, – презрительно усмехнулся старик, – слабаки.

Веселый толстяк нахмурился. Глаза Немо горели.

– Если ты опозоришься сейчас, Вин, тебе уже ничего не светит. Ни одна семья тебя не примет. Никогда. Запомни. Я привел тебя сюда. Вин. Не подведи меня.

Огастин сжал веревку, ожидая, пока Джордано придет в себя. Дрель продолжала со свистом вгрызаться в череп. Шансы стать следующим мэром улетучивались. И все из-за этой бесхребетной медузы.

– Возьми себя в руки, Джордано. Одна минута – и все кончено. Это единственное, что стоит между тобой и теми деньгами, о которых ты мне говорил. Ну же, тяни.

Казалось, Джордано очнулся. Идиотское выражение по-прежнему не сходило с его лица, но он попытался взять себя в руки и стал наматывать на руки веревку.

Огастин опять принялся тянуть. Вклад Джордано был минимальным. Огастин посмотрел на других. На лице Немо застыло ожидание, Зучетти был преисполнен самоуверенности и скептицизма, Саламандра злобно улыбался. Огастин понял: все придется делать самому. Как всегда, он расправил плечи и заставил себя не думать об этом как об убийстве. В конце концов, кто этот человек? Еще один грязный даго,[2]и только. Он вспомнил студенческие годы в Йеле, самое прекрасное время своей жизни, занятия греблей, выступления за университетскую команду. Во время регаты он всегда работал с полной отдачей, налегая на весла, заставляя ленивых ублюдков набирать скорость и держаться на его уровне.

Огастин слегка присел и всерьез взялся за дело. Но Джордано держал веревку недостаточно крепко. Стул опрокинулся, и человек с мешком на голове упал на грязную солому. Пытаясь спастись, он бился о землю, как крупная рыба о палубу, когда она изо всех сил стремится вернуться в воду. Нет. Он не должен позволить ей улизнуть. Не дай же ей уйти, Джордано. Сделай хотя бы вид, что ты принимаешь в этом участие.

Для равновесия Огастин уперся ногой в плечо упавшего на пол человека и откинулся назад. Мускулы на его шее напряглись. Он тянул долго, без остановок. Ни одной передышки до тех пор, пока сопротивление не прекратилось. Голова в черном мешке обвисла, став мертвым грузом. Джордано смотрел на него выпученными глазами, он был в шоке.

Огастин уставился вниз, на тело. Дрель остановилась, боль улеглась, отступила. Он сделал это. Он в самом деле сделал это. Он криво улыбнулся. Оказалось, не так уж это и трудно.

– Путь свободен, – произнес Немо с завистливым изумлением в голосе. – Не думал, что ты способен на такое.

– Снимите мешок, – приказал старик.

Немо наклонился и развязал тесемку, стягивавшую мешок. Зучетти шагнул вперед и ударом ноги опрокинул стул на спинку. Убитый судья перевернулся лицом вверх.

– Смотрите на него, – произнес старик. – Все смотрите.

У покойника было синее, искаженное лицо. Распухший язык свешивался набок, глаза полуоткрыты и немного косили.

Старик посмотрел на них, на всех по очереди.

– Это смерть, – произнес он. – Не разочаровывайте меня.

Огастин глубоко вздохнул и, продолжая смотреть на покойника, вытер лоб носовым платком.

– Не беспокойтесь. Я не разочарую.

Глава 1

Манхэттен, два года спустя

Катберт Гиббонс, специальный агент ФБР, стоял в проходе между рядами, перебросив через руку пальто, и осматривал место действия. У зала суда свой особый запах – канцелярских принадлежностей, отточенных карандашей, влажной шерсти, одеколона, пыли, аммиака, чрезмерного высокомерия и едва уловимого страха. Защитники сидели за длинными столами, с головой окунувшись в портфели с бумагами. Ответчики слонялись без дела, собирались маленькими группами, переговаривались друг с другом, стреляя по сторонам глазами – кто во что сегодня одет. Команда обвинителей сгрудилась за своим столом, скромными старомодными костюмами и ясными глазами они напоминали студенческую спортивную команду. Пустующая скамья присяжных заседателей производила пугающее впечатление, и все старались держаться от нее подальше, даже самые нахальные.

Гиббонс перевел взгляд на свидетелей-экспертов: агенты ФБР, сотрудники министерства экономики, офицеры нью-йоркского полицейского управления, отвечающие за борьбу с организованной преступностью, специалисты по надзору. Они занимали два первых ряда, предназначенных для зрителей, и казались сворой беспокойных сторожевых собак, очутившихся в церкви. Самой шелудивой дворнягой в своре, бесспорно, был напарник Гиббонса Майк Тоцци. Он сидел в самом дальнем углу первого ряда, изучал «Пост» и имел вид человека, которому все уже смертельно надоело. Направляясь к Тоцци и присматриваясь к нему. Гиббонс изумился, насколько же все-таки его напарник напоминал собаку – поза овчарки, темные, глубоко посаженные глаза ротвейлера, в лице – что-то от симпатичной гончей. Ни дать ни взять – дворовый пес с цепкими глазами и плохой осанкой. Гиббонс направился к нему.

– Оторвись, Тоцци.

Тоцци поднял голову от газеты и оскалился:

– А, и тебе тоже доброго утра.

Гиббонс швырнул пальто на скамью и сел:

– В чем дело? Где твое рождественское настроение? Будь паинькой, а то Санта-Клаус не прилетит к тебе.

– К черту Санта-Клауса. Хочу смыться отсюда.

Гиббонс улыбнулся крокодильей улыбкой.

– Думай, что говоришь, Тоц. Вот скажу твоей кузине Лоррейн, что ты плохо себя ведешь, она не положит конфетку в твой чулок.

– Она твоя жена. Вот и засунь что-нибудь в ее чулок.

– Что-то мы сегодня не в духе.

– Должно быть, у тебя терпения побольше, чем у меня, Гиб. Сидеть тут неделю за неделей, ожидая, когда тебя вызовут… Я бы предпочел снова отправиться на улицу, заниматься оперативной работой.

Гиббонс покачал головой.

– Да? Именно это я о тебе и подумал – плохая осанка. Твое отношение к работе дурно попахивает. Ты думаешь, быть специальным агентом – это все равно что весь день играть в полицейских и разбойников? Ты думаешь – арестовал преступника и на том все кончилось? А это только начало, мой друг. Тебе придется постараться, чтобы эти ублюдки в суде упекли его в тюрьму. Это на тот случай, если ты не знаешь, как работает судебная система в этой стране. – Гиббонс любил потрепать Тоцци нервы.

Тоцци сложил газету пополам.

– Как ты можешь называть это системой? Здесь нет никакой системы. Этот судебный процесс – сплошное дерьмо, и тебе это известно.

– Ты уже заделался юристом?

– Послушай, это же что-то чудовищное. По одному делу проходят одновременно восемнадцать обвиняемых. Процесс тянется уже семь месяцев, а обвинение не опросило еще и половины свидетелей.

– А ты-то на что жалуешься? Ты здесь всего две недели.

– А на то и жалуюсь, что весь этот процесс – дерьмо собачье. Судят одновременно тягловых лошадок, парикмахеров из Айовы и главарей с Сицилии. Где тут здравый смысл?

Гиббонс покачал головой.

– Это дело регионального управления. Они хотят доказать наличие преступного сговора.

– Оно дурно пахнет, это дело. У министерства экономики есть верная информация, что в страну прибывает сорок килограммов героина, на восемьдесят миллионов долларов! Но генеральный прокурор США не может ждать. Должно быть, на него здорово давят, они гонят это дело так, словно завтра никогда не наступит. А что в результате? Они начали процесс всухую. Нет нужного количества наркотиков, которое можно представить как улику. Героина вообще нет и только чуть-чуть кокаина, высосанного из багажника автомобиля. С такими уликами нельзя доказать даже факт употребления наркотиков, не то что его распространения. Пленки – вот все, что у них есть. Сотни часов аудиозаписей и тысячи фотографий парней, заходивших в парикмахерские. И много они с этим докажут? – У Тоцци был негодующий вид.

– Пусть обвинители думают об этой ерунде. Твое дело – дать свидетельские показания, рассказать то, что ты видел и слышал. Вот и все.

– Неверно! – Тоцци повернулся к нему и зарычал: – Моя работа – поймать этих ублюдков и помочь упечь их за решетку. Считается, что у меня достаточно возможностей, чтобы довести дело до конца, а не прерывать расследование посередине из-за стада этих ослиных задниц из прокуратуры, которые хотят доказать, что и без улик могут добиться обвинительного приговора – настолько хорошо они владеют законом. Для них это игра, Гиб, а для меня – нет. Мы выполняем грязную работу, а они играют в игры с законом. А когда они проваливаются, то сваливают всю вину на нас.

Тоцци в который уже раз посмотрел на одного из защитников – на женщину-блондинку.

– Ты опять за свое, Тоц?

– О чем это ты?

– Снова уставился на эту дамочку, Хэллоран, кажется.

– Ничего подобного.

Гиббонс усмехнулся и покачал головой.

– Тоцци, ты же знаешь, я вижу тебя насквозь. Последние две недели ты пребываешь в отвратительном настроении, потому что мисс Хэллоран никак не хочет назначить тебе свидание.

Гиббонс указал большим пальцем на женщину, перелистывавшую документы за одним из столом для адвокатов на другой стороне зала.

Лесли Хэллоран была блондинкой невысокого роста, с тонкими чертами лица и высокомерно приподнятыми плечами. Глядя на нее, трудно было представить, что на перекрестном допросе она превращалась в упорную маленькую стерву, с языком острым как бритва и глазами, как у ястреба, высматривающего добычу. Для женщины небольшого роста у нее были на редкость красивые ноги. Очень красивые. Тоцци хорошо разбирался в женских ножках.

– Ты не соображаешь, что говоришь. Гиб. Я абсолютно равнодушен к Лесли Хэллоран.

Гиббонс улыбнулся. Лицо Тоцци выдавало его. Когда он упомянул ее имя, глаза Тоцци приняли на миг трогательное, почти скорбное выражение. Оно быстро исчезло, но Гиббонс его заметил.

– Не знаю, что ты ко мне с ней привязался, Гиб. С чего ты взял, что она мне нравится? Она же защищает Уго Саламандру, этого чертова Севильского Цирюльника. Как она может мне нравиться?

Гиббонс вытянул нижнюю губу и пожал плечами.

– Ну и что с того? Какое это имеет значение?

– Саламандра на этом процессе самый большой мешок с дерьмом. Как это может меня не касаться?

Гиббонс посмотрел на Саламандру. Тот сидел за Лесли Хэллоран, развалившись на своем стуле и прикрыв глаза. Севильский Цирюльник – это прозвище дали ему журналисты. По слухам, он распространял наркотики через сеть салонов красоты и парикмахерских в девяти штатах. Он не был похож на бандита, скорее на чьего-нибудь толстозадого дядюшку, из тех, что всегда рассказывают сальные анекдоты, когда женщины выходят из комнаты, и храпят у телевизоров после праздничного обеда в День Благодарения.

– Ты ведь знаешь, Тоц, адвокаты обычно не приятельствуют со своими клиентами.

– Но из всех людей в Нью-Йорке, нуждающихся в защите, она выбрала Саламандру. Почему?

– А ты сам не догадываешься? Эти ребята платят хорошие деньги.

– Но обычно она не защищает крупных мафиози. Это не ее амплуа.

– Именно поэтому Саламандра и нанял ее. Посмотри на нее. Разве она похожа на тех жирных стряпчих, что обычно ведут такие дела? Хорошенькая скромная ирландская школьница-католичка. Как раз то, что и нужно Саламандре, чтобы обелить его. Кроме того, на ней написано, что она не вылезет с таким бешеным счетом, как другие адвокаты, защищающие мафию. Это еще раз подтверждает его версию – он всего лишь простой невинный бизнесмен, которого приняли за крупного торговца наркотиками только потому, что он родом с Сицилии.

Тоцци был раздражен.

– Знаешь, сейчас ты сам выступаешь как адвокат. У тебя на все готов ответ.

– Да брось. Я просто объясняю тебе что к чему. Такие процессы – как кино. Каждый играет свою роль.

– Пожалуй, так оно и есть.

– Не стоит мрачно смотреть на мир только потому, что у тебя нелады на любовном фронте. И не говори мне, что мисс Хэллоран первая женщина в твоей жизни, которая обошла тебя своим вниманием.

– Что ты прицепился ко мне со своей мисс Хэллоран? Я же сказал, она мне не нравится.

– Конечно же она тебе не нравится. Но только потому, что ты ей не нравишься. Если бы ты думал, что нравишься ей, так уж точно влюбился бы. Я не прав? Судя по всему, это у вас давно началось. Ты, кажется, говорил, что вы вместе учились в школе или еще где-то? И что же произошло? Она отвергла твое предложение?

Тоцци наклонился вперед, уперся локтями в колени. И косо взглянул на своего напарника.

– Нет, в одну школу мы не ходили. Она жила на другом конце улицы, в Вейлсбурге.

– Ага! Но ты знал ее.

– Нет, не знал. Не по-настоящему.

– Что значит «не по-настоящему».

Тоцци засопел – он начал раздражаться.

– Я знал, кто она такая, и, возможно, она знала, кто я. Она ездила автобусом в какую-то новомодную школу для девочек в Саут-Орандж. У них была своя форма и все такое. Ее старик был капитаном полицейского управления в Ньюарке, потому-то им и пришлось туда переехать. Но она мнила себя чем-то особенным, гораздо выше всех обитателей Вейлсбурга.

– Правда?

– Правда. Она вела себя так, словно явилась из Бернардсвилля или из какого другого действительно приличного места. Помню, как она шла домой от автобусной остановки – ножки в ботиночках, нос кверху, книжки прижаты к груди, волосы стянуты толстым жгутом на затылке, – настоящая воображала. Она была единственным ребенком в округе, ходившим в эту школу. Все остальные учились кто в обычной, кто в церковной школе. Помню эту ее пижонскую походочку. Шла, будто она совсем из другого теста, не такая, как все.

Она определенно нравилась Тоцци. И он ненавидел ее за это. Гиббонсу было знакомо это чувство. Большинство парней сталкиваются с этим рано или поздно.

– Гиб, посмотри, кто здесь!

Тоцци смотрел в сторону обвинителей.

– Уж не твой ли старый приятель Джимми Мак-Клири?

– Кто?

– Джимми Мак-Клири.

Гиббонс вслед за Тоцци посмотрел в сторону стола обвинения. Он пытался украдкой рассмотреть лицо человека в коричневом твидовом спортивном пиджаке. Да, это был он, чертов ирландец Джимми Мак-Клири. Он стоял, сложа на груди руки, и, как всегда, нес какую-то чепуху одному из молодых ясноглазых обвинителей. Удивительно, что молодой человек слушал его и не падал с ног. Обычно от Мак-Клири так разило виски, что и лошадь бы не выдержала. Но некоторые находили в его речах особое очарование. Вот сукин сын.

– Я слышал, что Мак-Клири ушел из ФБР. Говорят, он работает сейчас в прокуратуре США в качестве следователя по особым делам, – сказал Тоцци.

– Мак-Клири не годится и улицы подметать. Непонятно, как ему удалось стать агентом ФБР. Слава Богу, что он, наконец, ушел.

Тоцци покачал головой.

– Не могу понять, что ты против него имеешь?

– Он – самое последнее дерьмо. Для меня оскорбителен сам факт его существования.

– Помнится, вы как-то работали вместе, пока я был в отпуске. Когда я вернулся, он всем говорил, что работать с тобой – все равно что провести пару недель в аду. Ты никогда не рассказывал мне, что же произошло.

Гиббонс молчал, мрачно уставившись на Мак-Клири.

– Эй, Гиб, ты где? Ответь мне.

Гиббонс посмотрел на свои часы.

– Какого черта они так задерживаются? Суд должен был начаться десять минут назад.

– Ты уходишь от ответа, Гиб.

Гиббонс свирепо посмотрел на него.

– Ты прав, я на самом деле ухожу от ответа.

– Господа!

Главный прокурор на этом процессе, Том Огастин, стоял у деревянного заграждения, повернувшись лицом к своре.

– Господа, прошу внимания. – Хозяин, золотисто-красный сеттер, обращался к дворняжкам. – Мы вынуждены на некоторое время отложить процесс. Не знаю, надолго ли. Я понимаю, у всех вас есть и другие дела, но прошу все-таки не расходиться далеко, пока не выяснится, когда мы сможем начать слушание дела. Спасибо.

Огастин вернулся на свое место. Дворняги заворчали, стали скрести когтями.

– Вот черт, – пробормотал Тоцци. – Проклятые законники.

– Брось, Тоц. Огастин неплохой парень. С ним работать проще, чем с большинством ослов из его конторы.

– Законник – это законник. Все они ни на что не годятся. Огастин не исключение. Посмотри на него. Сама респектабельность: квадратный подбородок, румяные щеки, густые светлые волосы. Стопроцентный янки. Такие вот и нравились всегда Лесли Хэллоран.

Гиббонс усмехнулся.

– И ты еще скажешь, что в твоем отношении к Огастину нет ничего личного?

Тоцци сердито на него посмотрел.

Гиббонсу хотелось засмеяться. Этот парень ничего не может скрыть.

– Всем встать! – неожиданно прокричал судебный пристав, заглушая гул голосов. – Суд идет. Председательствует его честь, судья Ирвин Е. Моргенрот.

Судья Моргенрот в черной мантии, шуршащей за ним, вывернул из своих апартаментов. Он взлетел на ступеньки, ведущие к судейской кафедре, запрыгнул в большое кожаное кресло и окинул взглядом свой суд. Это был маленький, абсолютно лысый человек в очках с толстыми стеклами, с бледной, желтоватого оттенка кожей. Пожалуй, он похож на чихуахуа. И, как у большинства маленьких собачек, у него был пронзительный голос и острые зубы.

Судья пробежал глазами по адвокатским столам, пересчитывая головы адвокатов и кивая при этом.

– Не все на месте, – резко произнес он. – Где мистер Джордано и его защитник, мистер Блюм?

– Ваша честь?

Все повернулись назад, чтобы увидеть того, кто только что ворвался в зал суда.

– Ваша честь, могу я сделать заявление?

Это был Марти Блюм. Он с трудом переводил дыхание.

– Делайте ваше заявление, мистер Блюм. Вы опаздываете.

– Я постараюсь сделать его как можно скорее, ваша честь.

Марти Блюм, прихрамывая, заковылял вдоль центрального прохода. Портфель и пиджак он держал в одной руке, книги и бумаги были зажаты под мышкой, очки сползли набок, рубашка торчала из брюк. Несмотря на свою изрядно поредевшую седую курчавую шевелюру, Блюм, несомненно, играл роль овчарки в этом представлении. Свалив все свои вещи на стол, он подошел к судейской кафедре. Моргенрот наклонился к нему, и несколько минут они тихонько переговаривались. Косящий взгляд чихуахуа становился все более недоверчивым и раздраженным.

Затем судья поднял голову и указал костлявым пальцем на Тома Огастина:

– Подойдите к столу. Это касается вас.

Блюм и Моргенрот вводили главного прокурора в курс дела, тот внимательно слушал, кивая и при этом поглаживая подбородок. Сеттер держался очень прямо, высоко подняв голову, – превосходный образчик своей породы. Пожалуй, Тоцци прав – было что-то даже слишком уж величественное в облике Огастина. Но что поделаешь, так уж этот парень воспитан. Везунчик с самого рождения. Наверняка Огастин всегда на правильной стороне, но он все равно хороший малый. И что с того, что он принадлежит к высшему обществу?

– В чем дело? – прошептал Тоцци.

Гиббонс пожал плечами.

– Откуда я знаю?

Судья подозвал остальных защитников. Восемнадцать недоверчивых псов окружили маленького чихуахуа и слушали. Затем послышался ропот. Он быстро нарастал. Стоявшие сзади адвокаты начали громко выкрикивать свои возражения через головы тех, кто был впереди. Моргенрот быстро навел порядок – он стучал своим молотком до тех пор, пока не установилась тишина.

– Прошу всех собраться в моем кабинете через десять минут. Суд распускается до двух часов.

Он еще раз ударил молотком, сложил свои бумаги и соскочил с помоста.

– Ну и что теперь? – недовольно спросил Тоцци.

– Господа! – Огастин вновь был у заграждения. – Вы можете идти. Сегодня вы нам не понадобитесь. Сожалею, что не имел возможности предупредить вас заранее.

Дворняжки зарычали.

Огастин пожал плечами.

– Сожалею, но мы не располагали информацией.

Он уже повернулся, собираясь уйти, когда Гиббонс остановил его, взяв за рукав.

– Что все это значит?

Огастин посмотрел по сторонам, наклонился и прошептал:

– Этот негодяй разговорился. Винсент Джордано собирается выступить против своих дружков-мафиози в обмен на смягчение приговора.

– Звучит довольно обнадеживающе.

– Очень даже обнадеживающе. Пару дней защитники будут вопить и топать ногами, требовать прекращения процесса против своих подзащитных, искать всевозможные нарушения закона и т. д. Но, насколько я знаю Моргенрота, он на это не пойдет.

Огастин выпрямился и задрал вверх подбородок. Сеттер позволил себе слегка улыбнуться.

– Я думаю, мы здорово в них вцепились – прямо в горло.

Гиббонс усмехнулся.

– Отлично.

– Теперь я должен бежать. Нельзя заставлять судью ждать. – Огастин направился к прокурорскому столу, чтобы собрать свои вещи.

Гиббонс повернулся к Тоцци.

– Слыхал? Похоже, этих ребят прижали.

– Да?

Тоцци не слушал. Он был поглощен наблюдением за Лесли Хэллоран.

Гиббонс сложил руки на груди и покачал головой. Этот парень – весь как на ладони.

Гиббонс повернулся, чтобы рассказать остальным о разговоре с Огастином, и неожиданно поймал свое отражение в очках мужчины, сидевшего за его спиной. Словно вдруг увидел старую знакомую фотографию. Бульдог.

Сразу за этим в поле его зрения появился Джимми Мак-Клири. Гиббонс следил, как спина Мак-Клири вместе с толпой плыла вверх по проходу к выходу из зала. Гиббонс оскалил зубы.

Глава 2

Уже стемнело, когда водитель высадил Огастина у его особняка на Восточной Шестьдесят шестой улице. Пятая и Медисон были еще забиты машинами. Продолжался час пик. Люди остались в городе после работы, чтобы сделать покупки к Рождеству. Когда его машина отъехала от тротуара, он поставил портфель на землю и поднял воротник. Ему захотелось полюбоваться георгианским фасадом своего дома. С двумя колоннами по бокам от входа – очень редкий архитектурный стиль для Манхэттена. Его дед купил этот дом в 1907 году, и даже при теперешнем снижении цен на недвижимость он все еще был в цене. Однако сама мысль о его продаже приводила Огастина в уныние и казалась невозможной. Он глубоко вздохнул, размышляя, что же ему теперь делать.

Джордано, это бесхребетное убожество, запаниковал. Он готов расколоться, дать показания против остальных. Ни мужества, ни выдержки. Ведь Огастин обещал добиться прекращения процесса. Неужели Джордано думает, что это можно сделать в один присест? Это же необычный процесс. Требуется время. А что же Джордано? Готов дать показания против Саламандры, чтобы спасти свою шкуру. Неужели он так наивен, что надеется на защиту властей от своих сицилийских дружков? Будь он проклят. Добиться прекращения процесса и без того чрезвычайно трудно, а вот теперь, спасибо Джордано, это стало почти невозможно.

Огастин взял портфель и направился к парадному входу. Тут есть над чем подумать – необходимо выработать хороший план действий, иначе придется забыть о четырнадцати миллионах на предвыборную кампанию. Сейчас ему нужно выпить и остаться одному, чтобы все основательно продумать. Нужно…

– Эй, мистер Огастин!

Огастин обернулся на крик, и внутри у него все сжалось.

– Сюда, хозяин.

За рулем фургона, припаркованного во втором ряду в нескольких метрах от его дома, сидел черный толстяк и махал ему рукой. Фургон стоял с включенными фарами, но Огастин только что заметил его; Обычный фургон, какие часто встречаются накануне Рождества. Человек посасывал что-то через соломинку из огромного бумажного пакета. Огастин насторожился. Откуда этот негр знает его имя? Он не кинозвезда, хотя его имя и упоминается в газетах. А может, узнал по его адресу? Весьма вероятно.

– Чем могу быть полезен? – произнес он, уже поставив ногу на нижнюю ступеньку крыльца.

– У меня тут есть кое-что для вас.

Человек засунул соломинку обратно в рот и движением головы показал: то, о чем он говорит, находится внутри фургона.

Огастин не сдвинулся с места.

Чернокожий хмуро посмотрел на него.

– Кое-что, что вам пригодится, хозяин. Подождите сзади.

Огастину не понравился раздраженный тон этого человека, но он почувствовал, что лучше последовать его совету. Возможно, это какая-то посылка, а толстяку лень самому внести ее в дом. Он направился к фургону, и негр кивком еще раз показал, куда нужно идти.

Пока Огастин пробирался между припаркованными у обочины машинами, ему вдруг пришла в голову мысль – уж не послание ли от сицилийцев привез этот человек. У него пересохло в горле. Он мысленно постарался убедить себя, что они не станут причинять ему зло: от него зависела свобода Саламандры.

Дверца фургона была приоткрыта примерно на фут. Когда он приблизился, она неожиданно открылась со страшным грохотом, заставившим Огастина вздрогнуть.

– Привет, Огастин, давненько не виделись.

Огастин перевел дыхание. Немо, омерзительный карлик, одной рукой придерживал дверь, самодовольно улыбаясь при этом.

– Прошу в мой офис.

Огастин замешкался, стараясь заглянуть внутрь через его плечо.

Улыбка исчезла с лица Немо.

– Быстро! Залезай!

Огастин залез в фургон, и Немо отпустил дверь, которая с грохотом захлопнулась.

– Ну, и как же ты поживаешь, Оги? – проговорил Немо, усаживаясь на синий пластмассовый ящик из-под молока. Он был одет в черный кожаный пиджак и голубую тенниску, расписанную какими-то буквами.

– Ты не должен был сюда приходить. Чего ты хочешь?

Немо зубами извлек сигарету из пачки «Мальборо».

– А как ты думаешь, чего я хочу?

Прикуривая от зажигалки, Немо посмеивался характерным для него свистящим смешком. Это неожиданно напомнило Огастину об их поездке на ферму в Сицилии. Огастин попытался взять себя в руки и незаметно осмотрел внутреннее помещение фургона. От висевшего на стене фонаря исходил мягкий теплый свет, не соответствующий ситуации. В окошко между кабиной и кузовом было видно, как негр досасывает остатки своего питья. На полу валялись бумажные мешки и пластмассовые коробки – такое впечатление, будто бы кто-то здесь жил. Он обернулся и увидел небрежно свернутый ковер, лежащий вдоль стены. Очень большой ковер. Кровь ударила Огастину в голову и застучала в висках. О Господи…

– У нас возникли некоторые проблемы, – сказал Немо.

– Да, я в курсе. – Огастин кашлянул в кулак.

Немо покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Тогда почему ты ничего не делаешь? Похоже, до тебя не доходит, что происходит на самом деле. Потому ты и ходишь вокруг да около.

Огастин нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

Немо кивнул в сторону ковра.

– Я сижу на куче товара. И не могу его сдать, потому что все на крючке. Они не притронутся к нему, пока идет процесс. Я даже не могу поговорить со своим парикмахером. Ты знаешь, о ком я.

Конечно же он имеет в виду Саламандру, Севильского Цирюльника. Огастин кивнул.

– Ничего не делается. Все стоит на месте. Я черт знает сколько уже сижу на этом ковре. Они могут подумать, что я их надуваю. А есть еще и тот парень с фермы – ты знаешь, о ком я говорю. Если он не получит свои бабки, то здорово разозлится. А мы этого не хотим.

Парень с фермы – это Зучетти. Огастин покачал головой. Разумеется, он не хочет, чтобы Зучетти разозлился. У того ключи от всех сундуков с деньгами, он всем платит.

– Так вот, Оги, у меня есть такие варианты. – Немо затянулся сигаретой и выпустил дым уголком рта. – Прежде всего, ты должен сделать то, что обещал. Придави этот процесс, чтобы все перестали суетиться и занялись делом.

– На это уйдет время. Это трудный случай. Я не могу…

– У нас больше нет времени, – прервал его Немо. – Вин – продажная крыса. Он очень уж расчирикался, собирается всех заложить. Это не должно случиться. Понимаешь, о чем я говорю?

– А что я могу сделать? Я не могу заставить Джордано замолчать.

Немо пожал плечами.

– Возможно, тебе придется над этим поработать. Придется по-настоящему попотеть. Ясно, что я имею в виду?

– Уж не предлагаешь ли ты, чтобы я его?.. – Огастин не мог даже произнести это слово.

– Ты обещал тому парню с фермы, что можешь загасить процесс, если до этого дойдет. Я не собираюсь учить тебя, как делать твое дело. Делай его как знаешь – любыми средствами.

– Но это уже не мое дело. Предполагалось, что меня не коснется эта сторона предприятия. – Он показал на ковер. – И я не собираюсь Джордано… Ты понимаешь, о чем я говорю.

Немо подался вперед, упираясь локтями в колени, зажав в зубах сигарету.

– Ты же обещал, а для нас обещание – штука серьезная. И не вешай мне лапшу на уши, что это вроде не твое дело. Это – твой бизнес. Так и займись им. Делай что угодно, но только быстро.

– Но ты говорил, что есть и другие варианты. Может, найдется что-нибудь другое? – Пот струился по спине Огастина.

Немо кивнул и еще раз затянулся.

– Верно. Есть еще сицилийский вариант.

– Что это?

– Это когда мы похищаем твоих детей и возвращаем их тебе по частям, пока ты не сделаешь то, что от тебя требуется.

Огастин тряхнул головой, отказываясь верить, что все это происходит с ним.

– Теперь давай проверим. Томми Четвертый сейчас в Провиденсе в «Брауне», а Мисси под Филадельфией, в этом, как его, в «Брайн-Мауре»?

– "Брин-Море".

– Ну что? – Немо посмотрел на него снизу вверх и усмехнулся. – Ты неважно выглядишь, Огастин. Почему бы тебе не присесть? Давай садись на ковер, я не возражаю. Попробуй, каково сидеть на восьмидесяти миллионах баксов.

Огастин отклонил предложение. Ему не хотелось даже смотреть на ковер.

– Наверняка есть еще какой-нибудь выход. Уверен, мы найдем приемлемое решение.

Немо рассмеялся.

– К черту приемлемое решение. Мы здесь не переговоры ведем. Я тебе напоминаю – ты должен сделать, что обещал, и кончим с этим.

– Пожалуйста, если у тебя есть другая, разумная альтернатива, скажи мне.

– Хорошо, мы можем оставить твоих детей сиротами и разделаться с тобой. Как, подходит?

Огастин почувствовал резкую боль под левым глазом. Господи, нет, только не сейчас. Не хватало еще головной боли.

– Ты шутишь?

– Что значит – шутишь? Мы прикончим тебя, и процесс уж точно будет прекращен. Главный прокурор схлопочет несколько пуль, об этом узнают присяжные, и этот старый ублюдок – судья – вынужден будет все прикрыть. Запугивание обвинения, доведение до сумасшествия присяжных или как вы, юристы, все это называете? Что, разве не так?

К несчастью, карлик был прав.

Немо затянулся в последний раз и бросил окурок на пол, растерев его ногой.

– Сказать по правде, Оги, нам бы не хотелось так поступать. Зачем нам дурная слава? Ты ведь понимаешь меня? Для всех будет лучше, если ты просто возьмешься за дело и выполнишь то, что от тебя требуется.

Огастин закрыл глаза и кивнул. Начинается – в кость под глазом медленно входил длинный гвоздь.

Немо встал с ящика из-под молока и открыл дверь.

– Лучше приступай к работе, Огастин. У тебя мало времени. – Он кивнул на ковер. – Помни, груз не должен лежать. Теперь вперед, действуй.

Ноги не слушались Огастина, когда он спустился из фургона на землю. Как только он вышел, дверь тут же захлопнулась, и Огастин услышал, как Немо рявкнул черному громиле за рулем:

– Вперед, двинули!

Мотор взревел, и фургон выкатил на дорогу, дождался зеленого света на углу Медисон и исчез за поворотом, направляясь в сторону города.

Огастин побрел по тротуару к своему дому. Подойдя к воротам, он еще раз взглянул на фасад особняка – фасад как фасад, ничего особенного.

Огастин медленно поднялся по ступенькам, не обращая внимания ни на темноту, ни на холод, щурясь от бегущих огней машин, поворачивающих с Пятой улицы за угол. Рубашка под пиджаком промокла насквозь. Гвоздь проник еще глубже, разворачивая череп. Надо войти и лечь. Надо подумать. Господи, как ему надо подумать…

Глава 3

– Ваша честь, я вынужден присоединиться к просьбам моих коллег о прекращении судебного процесса в связи с недостаточной убедительностью предоставленных мистером Джордано сведений. Мистер Джордано намеревается свидетельствовать о так называемой деятельности моего подзащитного и в то же время заявляет, что незнаком с моим подзащитным, что знает о нем в лучшем случае понаслышке…

Та-та-та-та…

Тоцци с трудом сдерживал зевоту, глядя на маленького бородатого адвоката, который без перерыва говорил вот уже двадцать минут. Он чем-то напоминал Зигмунда Фрейда. Наклонившись, Тоцци прошептал Гиббонсу:

– Кто это? Я забыл.

– Кажется, Костмейер.

Гиббонс выглядел так, словно он внимательно следил за происходящим.

– Кого он представляет?

– Одного из владельцев салонов красоты. Не то из Буффало, не то из Кливленда. Не могу вспомнить.

Судья сидел, облокотившись на стол, подперев лицо руками. Процедура продолжалась уже целый день. Защитники вставали один за другим и произносили речи в пользу прекращения процесса против, своих подзащитных, все восемнадцать. Они прекрасно понимали, что это бесполезно – судья с самого начала ясно дал понять, что не допустит прекращения процесса, и не только потому, что Джордано раскололся. Однако адвокаты имели право высказаться, и они использовали это право, все восемнадцать.

– Мистер Костмейер, – пронзительный голос судьи неожиданно заполнил зал, словно воздушная сирена, – вы не сообщили мне ничего такого, чего я бы уже не знал. Рискуя показаться таким же скучным и надоедливым, как вы и ваши коллеги, я хочу ещё раз повторить совет, который дал вам всем вчера в моем кабинете. Если вы чувствуете, что интересы вашего клиента пострадают в результате последнего поворота событий, всегда можно прибегнуть к такой старой, выдержавшей испытание временем американской традиции, как соглашение защиты и обвинения о признании вины в наименее тяжком из вменяемых обвиняемому преступлений. Если вы действительно опасаетесь, что присяжные повесят вашего подзащитного, то вовремя прекратите невыгодное дело и пойдите на сделку с обвинением. Благословляю вас всех.

Адвокат обернулся и посмотрел на своего подзащитного, сидевшего за одним из адвокатских столов, – очень худого человека болезненного вида с аккуратно подбритыми усиками. Взгляд клиента переметнулся на Саламандру, сидевшего за другим столом. Он нахмурился и едва заметно покачал головой. Худой подзащитный взглянул на Костмейера и тоже покачал головой. Адвокат посмотрел на судью и пожал плечами.

– Мой клиент не хочет соглашения с обвинением, ваша честь.

Тоцци внимательно посмотрел на Саламандру. Этот тип всем здесь заправляет. Остальные обвиняемые без его одобрения и чихнуть не смеют. Жирный ублюдок оказал бы всем услугу, если бы получил сердечный приступ.

Взгляд Тоцци переместился на Лесли Хэллоран, адвоката Саламандры. Он пытался понять, какова ее роль в спектакле: марионетка, девочка на побегушках, сообщница? И одновременно удивлялся, почему, черт возьми, это его так волнует. Да, она нравилась ему в школьные годы, но это давняя история. Он должен был давно забыть о ней, уж она-то точно его не помнила. Даже не знала, кем он стал.

Неожиданный удар молотка заставил Тоцци вздрогнуть и привел его в замешательство – он не сознавал, что все это время смотрел на Лесли.

– Перерыв двадцать минут. Суд соберется в одиннадцать часов.

Судья встал и расправил спину.

– Но, ваша честь, – возразил Костмейер, – я еще не высказал и половины моих аргументов. Я хотел бы иметь возможность закончить свое выступление, чтобы не нарушить его целостность, если суду будет угодно.

Судья Моргенрот поморщился и сердито посмотрел на маленького «Зигмунда Фрейда».

– Суду надо сходить в туалет, мистер Костмейер. Вот что угодно суду.

Судья собрал свои бумаги, спрыгнул с кафедры и исчез в своем кабинете.

– Да, – произнес Гиббонс, скрестив на груди руки, – есть вещи, нам неподвластные. Уходя – уходи.

– Что? – Тоцци наблюдал за Лесли Хэллоран. Она объясняла что-то Саламандре.

– Я сказал, что если тебе необходимо выйти, то тут уж ничего не поделаешь.

Тоцци оторвался от объекта своего наблюдения и покачал головой.

– Это не совсем так. Люди способны на невероятное, если чего-то очень захотят. Я читал об одном индийском свами, который так контролировал свое тело, что мог по своему желанию менять естественное направление пищеварительного процесса.

– Представляю, какой смех он вызывал на приемах.

– Ты смеешься, а у таких ребят можно многому поучиться. Координация работы ума и тела. Умение дополнять одно другим. Это ключ к наиболее оптимальному использованию своих возможностей.

– Пожалуйста, не надо мне лекций по айкидо. Я это уже слышал.

– А я бы не отказался послушать.

Тоцци поднял голову и увидел Тома Огастина, стоявшего у свидетельской скамьи. Он явно слушал их разговор, подлый ублюдок.

– Не хочу вмешиваться, но, если я правильно расслышал, ты занимаешься айкидо, Майк?

– Да, занимаюсь.

– Очень интересно. Я много читал об этом. Айкидо сильно отличается от других видов воинского искусства. Требует больших умственных усилий. Мне бы хотелось когда-нибудь себя в нем попробовать. Где ты этим занимаешься?

– Есть одно место в Хобокене. Называется Хобокен Коки-Каи, школа айкидо, на Вашингтон-стрит.

– Когда у вас занятия?

– Мы собираемся по понедельникам и средам в семь тридцать вечера и по субботам в три часа дня.

Огастин вынул свой электронный карманный календарь и занес в него информацию.

– Хочу к вам заглянуть. Спасибо, что рассказал мне об этом, Майк.

– О чем речь? Мы всегда рады новеньким. Приходите, пожалуйста.

Потому что я очень хотел бы потаскать твою задницу по мату, Огастин.

Гиббонс откинулся назад и сцепил пальцы на коленях.

– Эй, советник, – обратился он к Огастину, – скоро кончится вся эта канитель с прекращением процесса? Почему бы не отпустить нас? Мы здесь только штаны протираем.

– Я бы очень хотел отпустить вас, несовершенно не представляю, как долго продлится изложение аргументов. Мы могли бы покончить со всем к полудню, но, возможно, это продлится до конца недели. Все зависит от того, насколько красноречивой окажется защита. Так что не могу сказать.

Тоцци заметил Лесли Хэллоран, стоявшую около своего стола с «Зигмундом Фрейдом» и еще каким-то адвокатом и заразительно смеявшуюся. На мгновение она положила руку на плечо «Фрейду», и он прикоснулся к ней лбом. Они все над чем-то от души хохотали. Тоцци пришла в голову мысль, уж не спит ли она с этим мелким шибздиком.

Его бросило в жар.

– Знаете что? – сказал он, глядя на Огастина. – Весь этот процесс – чушь собачья. Надо поступать в духе мафии. Подписать контракт на восемнадцать обвиняемых вместе с их продажными защитниками. Просто стер бы их всех с лица земли. Небольшая потеря, будьте уверены. Ей-богу, я бы даже взял нескольких на себя. Ведь они же все виновны. Ясно как Божий день. Каждый это знает.

Лесли опять прислонилась головой к плечу «Фрейда», умирая от смеха.

Неожиданно поведение Огастина изменилось. Он напрягся, резко выпрямился и посмотрел куда-то через плечо Тоцци. Тоцци обернулся и увидел человека, склонившегося над блокнотом и что-то яростно строчившего в нем. Он был одет в черное кожаное пальто военного покроя, черные брюки, черные итальянские туфли, белую с расстегнутым воротом рубашку, на носу – темные очки. Желтовато-бледная кожа, длинный изогнутый нос в сочетании со скошенным подбородком делали его похожим на большую крысу. К лацкану его пальто была приколота карточка представителя прессы.

– Не могли бы вы подробнее рассказать, как вы собираетесь расправиться с обвиняемыми и их адвокатами, агент Тоцци? – произнесла крыса гнусавым голосом с сильным бруклинским акцентом.

Тоцци с удивлением посмотрел на нее.

– Это не для печати.

– Это не интервью, – оскалилась в ответ крыса. – Вы сказали – я услышал. Имею право подать это как информацию.

– Кто вы?

Крыса проигнорировала вопрос и продолжала строчить.

– Не хотите добавить к вашему заявлению что-нибудь еще?

– Приятель, я же сказал, это не для прессы. Если это появится в печати, я буду все отрицать.

Крыса оторвалась от своего блокнота. У нее была кривая улыбка и маленькие яркие глазки.

– Дыма без огня не бывает.

– А тебе известно что-нибудь о клевете, приятель?

– Заткнись, Тоцци, – прервал его Гиббонс. – Ничего больше не говори.

– Но…

– Заткнись. – Гиббонс повернулся к крысе. – А ты двигай отсюда. Ты уже получил, что хотел.

Крыса пожала плечами, фыркнула и поспешно удалилась.

– Кто это такой, черт его побери? – вскипел Тоцци.

Огастин выглядел очень недовольным.

– Марк Московиц, репортер из «Трибюн». Занимается уголовными делами.

– Замечательно, – простонал Гиббонс.

У Тоцци заболел желудок.

– Но не может же он это напечатать? Я ведь говорил не в буквальном, а в переносном смысле. Неужели неясно?

Огастин сложил руки и оперся на них подбородком.

– Очень даже может. Может преподнести это как картинку из зала суда. Поскольку ты не давал ему интервью, то не можешь и утверждать, что это не для печати. Впредь советую быть осмотрительнее и думать, что говоришь, особенно здесь, в суде.

Тоцци не понравился тон Огастина. Он говорил с ним свысока, как с нашкодившим школьником.

– А можно как-то остановить этого парня? Законным образом. Может быть, мне пойти поговорить с ним?

– Нет, – отрезал Огастин. – Если ты пойдешь к нему, он решит, что ты пытаешься что-то скрыть, и станет еще любопытнее. Держись от него подальше. Если нам повезет, его редактор увидит нелепость подобного заявления и не пропустит его. А если его все-таки напечатают, что ж, нам придется стерпеть неприятности, которые он вызовет, если таковые последуют. Впрочем, я бы не стал об этом беспокоиться. По крайней мере сейчас.

– Хорошо, не буду с ним разговаривать.

Лицо у Тоцци пылало. Да, это было неосторожное высказывание, и он сожалеет о нем, но ни один человек в здравом уме не примет его всерьез. И нечего Огастину так выставляться по этому поводу. Сволочь.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – произнес Огастин. – Очень сожалею, но не могу вас отпустить, ребята. Надо посмотреть, как будут развиваться события.

– Какая разница, – пожал плечами Гиббонс.

Огастин развернулся на каблуках и зашагал вдоль прохода, выставив вперед подбородок, его длинные прямые волосы развевались при ходьбе.

Глава 4

Тоцци стащил с себя пальто и бедром закрыл дверь.

– Я же говорил, что вернусь вовремя. Не стоило волноваться.

На кухне сидела его кузина Лоррейн, ее пальто висело на спинке стула. Одета она была в джинсы и свитер тускло-фиолетового цвета с большим воротником. Длинные темные волосы убраны назад с помощью гребней. Жестяная коробка с печеньем, на крышке которой были изображены рождественские сценки, лежала перед ней на столе. Тоцци поставил бумажный пакет на стол, уверенный, что, пока он отсутствовал, она произвела тщательную инспекцию его кухни, проверив пальцами пыль на пластмассовой поверхности столов, осмотрев пустые шкафы и портящиеся продукты в холодильнике. Он редко здесь ел и убирался тоже редко. Лесли Хэллоран здесь бы не понравилось. Она, как и все девочки из католической школы, одета с иголочки и такая чистенькая, что хотелось ее съесть.

– Ты всегда идешь в угловое кафе, когда хочешь выпить кофе? – спросила Лоррейн, стараясь, чтобы ее голос звучал не слишком осуждающе.

– Да… гм.

Он залез в бумажный пакет и извлек оттуда два больших бумажных стакана с кофе. Она неодобрительно покачала головой.

– Ты такой же, как Гиббонс.

– Я никогда не смогу быть таким плохим, как Гиббонс, даже если очень постараюсь. Гиббонс приготовил бы тебе растворимый кофе на водопроводной горячей воде. И все-таки давай не будем говорить о моем напарнике в его отсутствие.

– Он мой муж, и я буду говорить о нем, когда захочу.

Она заправила волосы за ухо. Они были длинные, темные, с проседью.

Тоцци сел и снял крышку со своего стакана.

– Ты сказала, что собираешься что-то мне сообщить? Так что же случилось?

Лоррейн глубоко вдохнула и медленно выдохнула, прежде чем заговорить.

– Сегодня утром умер дядя Пит.

Хорошо.

– О… – сказал Тоцци, мешая свой кофе пластмассовой палочкой. – Я огорчен.

– Нет, ты не огорчен. – Лоррейн осуждающе подняла брови. – Ты никогда не любил дядю Пита.

– Это он никогда не любил меня.

– Но послушай, Майкл…

– Нет, не перебивай меня. Он никогда никого не любил.

– Об умершем так не говорят, Майкл.

– Нет уж, Лоррейн, послушай. Я ничего против него не имею. Просто он никогда меня не любил, вот и все. Он не любил меня, когда я был маленьким, он не любил меня, когда я вырос. Когда мои родители приходили навестить его – я был тогда ребенком, – он всегда запирал меня одного на заднем дворе. Там было такое количество всякого хлама – странно, что я не погиб. Помню, там было два старых холодильника с исправными дверьми. Ты знаешь, дети часто залезают в холодильники и там задыхаются. Я не говорю, что дядя Пит хотел, чтобы я умер в холодильнике, но он ни разу не побеспокоился о том, чтобы расчистить это место, сделать его немного безопаснее, а ведь у него время от времени бывали племянники и племянницы. Нет-нет, ты послушай. Поскольку он был крестным моего отца, мы к нему приходили, по крайней мере, раз в месяц, так что именно я был тем ребенком, чья жизнь находилась в постоянной опасности. Понимаешь, что я имею в виду? Дядя Пит не любил меня. Это очевидно.

Жалкий старый осел.

– Это не так, Майкл.

– Сколько ему было, Лоррейн? Девяносто три, девяносто четыре? Ей-богу, он хорошо пожил. – Тоцци поднес стакан к губам. – Если, конечно, это можно назвать жизнью.

– Майкл!

– Давай будем честными. Малый жил как нищий, без всякой на то необходимости. Его дом был оплачен, он получал хорошую пенсию плюс социальное пособие. Но он предпочитал жить как бродяга. Это его право. И ненавидеть меня он точно имел право.

– Майкл, дядя Пит не ненавидел тебя. Я могу это доказать.

– Как? – Тоцци извлек из коробки сдобное печенье – рождественское деревце с зелеными искорками.

Она залезла в карман своего пальто и вынула связку ключей.

– Дядя Пит назначил тебя своим душеприказчиком. Вот ключи от его дома.

Она положила ключи на стол и подтолкнула их к нему. Тоцци посмотрел на ключи, печенье застыло у его рта. Он вздохнул и положил печенье. Вот черт.

– Ты разыгрываешь меня, Лоррейн?

Она отпила кофе и покачала головой.

– Нет, не разыгрываю.

Он уставился на ключи. Мне это нужно, как дыра в голове.

Лоррейн рассмеялась.

– Майкл, сейчас ты напоминаешь моего соседа, когда он находит собачье дерьмо на своем газоне.

– Я рад, что ты находишь это веселым. – Он снова взял рождественское деревце и откусил половину. – А кстати, откуда у тебя эти ключи?

– Адвокат дяди Пита звонил тебе в офис, но ему сказали, что ты занят в суде, поэтому он позвонил мне. Дядя Пит включил меня второй в список родственников – после тебя.

– Но почему же он не назначил своим душеприказчиком тебя?

Лоррейн пожала плечами.

– Потому что тебя он любил больше, – произнесла она с улыбкой Моны Лизы, посасывая кофе из стаканчика.

– Нет, нет и нет. Должно быть, это потому, что мой отец его крестник. Вот он и выбрал меня.

– Тогда почему он не назначил душеприказчиком твоего отца?

– Потому что он ненавидел мою мать. Никогда ей не доверял.

– Ради Бога, Майкл, перестань.

– Но это правда. Он не доверял ей, потому что она не итальянка. Возможно, поэтому он и меня не любил. Я – полукровка.

– Тогда почему же он все-таки выбрал тебя?

– Месть.

Тоцци выудил еще одно печенье – колокольчик с красными крапинками, отправил его в рот и машинально стал жевать, потом осознал, что сделал это в состоянии крайнего раздражения: он никогда не ел окрашенного в красный цвет. Все красные красители содержат канцерогенные вещества. Вот черт.

Лоррейн порылась в коробке и вытащила печенье, на котором ничего не было.

– Ты не переработаешься, Майкл. Быть душеприказчиком – не такое уж сложное занятие.

– Ты думаешь? Я бы предпочел стать генеральным секретарем ООН. Посуди сама. Ничего хорошего, кроме неприятностей, это не принесет. Сразу обнаружится огромное количество двоюродных братьев, о которых я раньше и слыхом не слыхивал. Они пронюхают о завещании и тут же примутся за дело. Начнут клятвенно утверждать, что были близки к дядюшке Питу и потому имеют какие-то особые права. И на кого они набросятся, когда не получат того, на что рассчитывали? Против кого затеют судебные разборки? А? Против душеприказчика, то есть против меня. – Тоцци извлек гладкое печенье с грецким орешком посередине. – Кроме того, именно сейчас у меня нет на это времени. Я пригвожден к этому процессу по делу Фигаро. – Он сжал печеньице, и оно рассыпалось в его руке. – Черт.

– Ну и не надо лезть из кожи. Университет до конца января на зимних каникулах. В следующем семестре я веду всего один курс. Весь лекционный материал сохранился у меня от прошлого года, так что много готовиться к занятиям не придется. Поэтому часть дел я смогу взять на себя.

– Правда? А я думал, ты разрисовываешь квартиру Гиббонса, делаешь ее более пригодной для жизни. Теперь, когда ты там поселилась.

Лоррейн очень серьезно посмотрела на него. Она не улыбалась.

– Вот уже две недели я воюю с Гиббонсом из-за цвета. Ему не нравится ничего из того, что я предлагаю. Он говорит, что мой вкус слишком домашний, слишком сусальный.

– А ты не можешь пойти на компромисс?

– Знал бы ты, что он предлагает в виде компромисса, – вздохнула Лоррейн. – Грязно-розовый. И можешь себе представить почему? Так окрашены стены в помещениях для допросов в полиции. Предполагается, что этот цвет умиротворяюще действует на допрашиваемых. – Она взяла очередное печенье – колокольчик с красными канцерогенными крапинками.

– А разве не выпускается розовая краска, которая понравилась бы вам обоим?

– Ненавижу розовый цвет. А этот ужасный синий палас в прихожей? Гиббонс утверждает, что он ему нравится, и ни за что не хочет, чтобы я его поменяла.

Тоцци нахмурился и пожал плечами.

– Не так уж он и плох.

Тоцци вспомнил этот синий палас. Такого же цвета были плиссированные юбочки из шерстяной ткани, которые Лесли Хэллоран обычно носила вместе с блейзерами-матросками. Это была ее школьная форма. Он вспомнил также синюю джинсовую мини-юбку и белую кружевную блузку, которые были на ней на танцевальном вечере студентов-второкурсников в канун Дня всех святых. В тот вечер он едва не пригласил ее танцевать.

– Майкл, ты меня слышишь?

– Что?

Лоррейн сердито покачала головой.

– Ты так же ужасен, как Гиббонс. У вас в голове только ФБР.

– Не надо, Лоррейн. Ты же знаешь, что это не так.

– Тогда, возможно, причина во мне самой. Я привыкла не обращать внимания на эксцентричность Гиббонса, но сейчас, когда мы поженились, она беспокоит меня значительно сильнее. Я изо всех сил стараюсь избегать стереотипов. Ну знаешь, есть женщины, которые, пока за ними ухаживают, скрывают свое недовольство, надеясь, что после свадьбы им удастся изменить своего мужчину. Я не хочу походить на них. И все-таки с ним ужасно трудно.

– О какой эксцентричности ты говоришь? Я работаю с Гиббонсом уже одиннадцать лет и ничего эксцентричного в нем не замечал. Я хочу сказать, он, конечно, изрядный стервец и сукин сын и может быть чертовски язвительным, но никогда не изображает из себя пуп земли. – Тоцци усмехнулся, ожидая ее реакции.

– Ну нет, время от времени очень даже изображает. Иногда он такое выкидывает, что… – она сжала губы и потрясла кулаком, – что мне хочется как следует вправить ему мозги.

– Мне тоже. Как сегодня, например. Весь день он был в отвратительном настроении. Каждый раз бил меня по башке, когда я поворачивался, и все потому, что не выносит парня, которого встретил в суде, – одно время он был агентом ФБР.

– Как его зовут? – Лоррейн прищурилась.

– Джимми Мак-Клири.

Лоррейн поморщилась.

– Так вот почему он был так груб прошлой ночью. О Боже. – Ее глаза неожиданно широко раскрылись, она выхватила из коробки зеленую елочку. – Почему я должна это терпеть?

– Ты знаешь Мак-Клири?

Какое-то мгновение она молча смотрела на него, словно сомневаясь, стоит ли ему говорить.

– Да, – наконец произнесла она. – Я его знаю.

Тоцци поставил свой стакан с кофе.

– И ты его хорошо знаешь?

Она скорчила гримасу.

– Не то чтобы так хорошо. Мы несколько раз встречались, и только.

Тоцци был в шоке.

– Когда это было?

– Давным-давно. Джимми тогда только что появился в отделении на Манхэттене. Мы с Гиббонсом как раз серьезно повздорили, наговорили друг другу кучу гадостей, и я заявила, что не желаю его больше видеть. Ни один из нас не желал идти на попятный, и мы перестали встречаться. Через некоторое время я остыла и хотела помириться с ним, но ты же знаешь Гиббонса. С ним все непросто. Он еще не был готов к примирению. И тут на рождественской вечеринке я встретила Джимми. Я сразу поняла, что Гиббонс не выносит людей такого типа, и, чтобы привести его в чувство, воспользовалась предложением Джимми уйти с вечеринки вместе с ним.

– Ты встречалась с Джимми Мак-Клири? Не могу в это поверить.

– Наши отношения не зашли слишком далеко, Майкл. Мы встретились пару-тройку раз, не могу даже точно припомнить сколько. Ничего серьезного между нами не было. Я же сказала, что хотела заставить Гиббонса поревновать. И должно быть, это сработало. Мы очень скоро помирились. Это произошло в День святого Валентина. Я очень хорошо все помню. Он принес мне тогда розы.

– Гиббонс покупал розы?

Лоррейн поднесла стакан к губам, но пить не стала.

– Он же не всегда занят службой. У него есть и небольшие слабости. Возможно, это глубоко в нем скрыто, но это есть.

– Да, как начинка в конфетке.

Лоррейн сердито нахмурилась.

– Не признаю сарказма. У меня его и дома предостаточно.

– Да уж, не сомневаюсь.

Лоррейн проигнорировала его и опять нырнула в коробку с печеньем. Найдя нужное печеньице, стала нервно его жевать.

– Скажи четко, Лоррейн. Ты правда встречалась с Джимми Мак-Клири? Не могу в это поверить. Он же – право, не знаю, – он же такое дерьмо.

– Но у него прекрасный голос. И настоящая страсть к ирландской литературе. Помню, в одно из наших свиданий он читал на память Йетса, «Леду и лебедя», и даже цитировал целые куски из монолога Молли Блюм в «Улиссе».

Тоцци посасывал свой кофе и кивал. Похоже, занятное это было свиданьице.

– Джимми Мак-Клири – весьма приятная личность. Конечно, не Гиббонс, но очень мил.

Тоцци вытаращил глаза. Даже не произноси этого.

Он уже залез а коробку, разыскивая печенье с грецким орешком, когда в дверь позвонили.

Лоррейн посмотрела на дверь.

– Это, должно быть. Гиббонс. Я просила его заехать за нами сюда.

Тоцци хотел встать, но она жестом остановила его.

– Я сама открою, – сказала она и пошла в прихожую, чтобы впустить Гиббонса.

Обхватив рукой теплый стаканчике кофе, Тоцци сидел, уставившись в пространство. Чертов дядюшка Пит. Умудрился достать меня даже после смерти. Добрый старина Пит. Следовало бы похоронить тебя в одном из этих старых холодильников.

Услыхав, как хлопнула дверь, он взглянул на нее и снова сосредоточился на коробке, пытаясь найти ореховое печенье. Он уже было нашел его, когда Лоррейн открыла дверь.

– О… привет. – Голос Лоррейн звучал слишком уж вежливо.

– Привет. Здесь живет Майкл Тоцци?

Тоцци взглянул на дверь, и сердце у него в груди замерло. Какого черта?.. Это была Лесли Хэллоран. Какого черта она здесь делает?

Тоцци встал и подошел к ним.

Как она, к черту, умудрилась?..

– Майкл, – произнесла она, и ее лицо осветилось теплой, похожей на солнечный майский день улыбкой, – извини, что явилась вот так, без предупреждения, но у нас не было возможности поговорить в суде.

Она вынула руку из кармана своего черного шерстяного пальто и протянула ему. Тоцци молча уставился на Лесли. На пальто у нее был бархатный воротничок. Точно такой, как на другом, сером пальто, когда она училась в девятом классе. И точь-в-точь такой, как у Элизабет Тэйлор на одном из ее костюмов для верховой езды.

Он с опаской взял ее руку. Она была очень холодная.

Что ей здесь нужно? Собирается предложить мне мешок с деньгами, чтобы у меня частично отбило память, когда я выйду давать показания? Или надеется, что я проболтаюсь о намерениях обвинения в отношении ее подзащитного, этого Саламандры? Невероятно. Ну хорошо, я ей скажу пару ласковых.

Он кашлянул и принял чрезвычайно серьезный официальный вид. Только так он мог с ней разговаривать и не чувствовать себя полнейшим болваном.

– Как вам удалось достать мой домашний адрес, мисс Хэллоран? Вы знаете, что подобный визит ко мне крайне неуместен. Позвольте вас предупредить, что я вынужден буду сообщить об этой встрече суду, если она затянется.

Он разыграл великолепную сцену, но эта сучка даже не обратила на него внимания. Она, не отрываясь, смотрела на Лоррейн.

– Извините, а вы случайно, не Лоррейн Тоцци?

– Да… это я, вернее, я была Тоцци, – удивленно произнесла Лоррейн.

– Я уверена, вы меня не помните, но когда-то вы были моей нянькой. Я – Лесли Хэллоран. Дочь начальника полиции.

У Лоррейн отвисла челюсть.

– Боже мой, – Лоррейн смотрела на, нее, прикусив губу, – маленькая Лесли… Боже, это ты.

Женщины обнялись и принялись разглядывать друг друга, держась за руки. Тоцци нахмурился. Они не обращали на него никакого внимания.

Он кашлянул в кулак и прервал их изъявления восторга.

– Я спросил вас, мисс Хэллоран, как вам удалось достать мой адрес?

Голубые глаза в недоумении распахнулись – непреклонная официальность его тона удивила ее. Выглядит она превосходно – даже лучше, чем в школе, подумал он. Хотя напрасно она закрутила так волосы. Однако ей никого не удастся провести. Маленькая Лесли Хэллоран – пожирательница мужчин, адвокат главного наркодельца, коварного головореза.

– Ну, адрес мне дал твой кузен Сал, тот, что работает страховым агентом на Саут-Орандж-авеню.

Лоррейн покачала головой.

– У этого Сала длинный язык. Он не должен был говорить тебе его адрес, но, если честно, я довольна, что ты здесь.

Они обнялись и опять принялись обмениваться комплиментами. Горы могли проснуться, услыхав всю ту чепуху, которую они несли.

– Лоррейн, извини меня. Мисс Хэллоран, мне бы хотелось знать, зачем вы явились сюда? Почему не попытались связаться со мной через управление?

– Я… я хотела поболтать с тобой неофициально.

Она выглядела искренней, даже слегка виноватой. Но его этим не купишь. Она чего-то хотела.

– Неофициальные контакты между защитником и федеральным агентом, участвующими в проходящем уголовном процессе, категорически запрещены и могут осуществляться только в присутствии помощника прокурора США и представителя управления ФБР, в котором служит данный агент. – Из-за плеча Лесли маячил Гиббонс, незаметно появившийся в дверном проеме. Он еще лучше Тоцци разыграл роль официального лица при исполнении.

Лоррейн нервно улыбнулась, несколько смущенная неожиданным появлением Гиббонса.

– Привет. Как ты вошел?

Гиббонс посмотрел на нее и повертел в пальцах кредитную карточку.

– "Америкэн экспресс". Никогда не выхожу из дома без нее. – Он взглянул на Тоцци. – Пора бы тебе попросить хозяина сменить замок. Этот совершенно бесполезен.

– Знаю.

Лоррейн выдавила улыбку и бочком придвинулась к мужу.

– Представляешь, я была нянькой у этой особы? Гиббонс, это – Лесли.

– Кто она такая, я знаю. Но вот что она здесь делает, это я хотел бы выяснить.

Лоррейн нахмурилась. Она была недовольна манерами своего мужа. Лесли же тяжелый, испытующий взгляд Гиббонса не смутил.

– Вы абсолютно правы. Мой визит, должно быть, выглядит несколько неуместно. Но мои намерения не имеют никакого отношения к суду. – Она повернулась к Тоцци. – Я хотела видеть тебя, Майкл, вспомнить старые времена. Но где-нибудь за пределами суда.

– Что?

– Я понимаю, что должна была сначала позвонить. Я нарушила ваши планы, прошу меня извинить. Но, может быть, мы перекусим завтра где-нибудь все вместе? Как вы на это смотрите?

Тоцци посмотрел на Гиббонса.

– Платить будете вы? – спросил Гиббонс.

Лоррейн пришла в ужас, но Лесли рассмеялась легким мелодичным смехом. И только.

– Ну, если я приглашаю, то полагаю, что и платить буду я. Что скажешь, Майкл?

Тоцци пожал плечами.

– Да… конечно, а почему бы и нет?

– А как ты, Лоррейн? Присоединишься к нам?

– Ну… это было бы здорово.

Она бросала сердитые взгляды на Гиббонса, пытаясь убедить его вести себя приличнее.

Гиббонс опять нахлобучил свою шляпу.

– Пожалуй, я тоже составлю вам компанию. Будет неправильно, если вы и Тоцци встретитесь без официального наблюдения. Нужно, чтобы кто-нибудь смог засвидетельствовать, что вы не обсуждали процесс, если вдруг вас вздумают обвинить в несоблюдении правил.

Лоррейн скрестила руки.

– Стоит ли утруждать себя, Гиббонс?

– Да уж ладно. – Он искоса посмотрел на нее.

Лесли улыбнулась счастливой парочке.

– Тогда я жду вас всех в холле суда завтра в полдень. Это устраивает тебя, Майкл?

– Да… конечно, прекрасно.

– Хорошо. До завтра.

Женщины обнялись, расцеловались. Затем Лесли проскользнула мимо Гиббонса, поймала взгляд Тоцци и, прежде чем исчезнуть в коридоре, улыбнулась ему. Вскоре звук ее шагов раздавался уже на лестничной клетке. Все молчали, пока не хлопнула парадная дверь. После этого Гиббонс взглянул на своего напарника:

– Как ты думаешь, что все это значит? – Тоцци пожал плечами. – Прелюдия к даче взятки? Небольшой денежный стимул, чтобы вызвать частичную забывчивость?

– Да прекратите вы. – Лоррейн уперла руки в бока. – Боже мой, вы всех считаете преступниками. Вы ужасно подозрительны. Да я знала эту девочку, когда она была еще младенцем.

– Ты никак не можешь понять, Лоррейн. – Тоцци скрестил руки на груди. – Плохие ребята – это наша работа.

– Наша единственная работа. – На лице Гиббонса появилась крокодилья улыбка.

– К черту вас обоих. – Лоррейн вернулась на кухню. – Ничего себе рождественское настроеньице.

Гиббонс последовал за ней.

– Ты знаешь, я всегда думал, что Скрудж был на правильном пути, пока эти чертовы привидения не скрутили его.

Лоррейн мрачно произнесла:

– Мой муж – литературовед.

– Спроси его, не знает ли он Йетса? – не удержался Тоцци.

– Кого? – сощурился Гиббонс.

Лоррейн стиснула зубы и нехорошо посмотрела на Тоцци из-за стаканчика кофе.

– Хватит этой чепухи, – сказал Гиббонс. – Бери свое пальто, Тоцци, Иверс хочет нас видеть, pronto.[3]

Лоррейн по-кошачьи сложила руки на столе.

– А я-то надеялась, что мы все вместе пойдем куда-нибудь пообедать.

Гиббонс покачал головой.

– Мне очень жаль, но в последние минуты что-то произошло. Мы срочно понадобились.

Лоррейн убрала руки со стола и надулась.

Гиббонс сел рядом с ней, оперся локтями о стол и придвинулся поближе.

– Извини, но там действительно что-то срочное.

Тоцци несколько удивил такой примирительный тон Гиббонса. Очевидно, заговорила та самая его начинка.

– Что за важное дело, Гиб?

– Винсент Джордано. Придется с ним понянчиться. – Гиббонс заглянул в банку с печеньем. – Ты не поверишь, но эти слюнтяи из судебной службы охраны жалуются, что не были предупреждены заранее, а раз это канун Рождества, они не смогут обеспечить охрану Джордано должным образом. Ты можешь поверить в этот вздор?

– Ну и дела!

– И кто теперь должен расчищать конюшни? Кто? Конечно, ФБР.

– Но почему именно вы? – возмутилась Лоррейн. – В вашем отделении работает пара сотен агентов. Почему вы?

Гиббонс склонил голову набок и нежно улыбнулся.

– Рождество, дорогая. Иверс подбирает парней, у которых нет детей, потому что в праздник семьи должны быть вместе. – Он заграбастал печеньице и сгрыз его. – Черт. – Ухватив еще одно печенье – на дорожку, он поднялся. – Пора, Тоц, пошли.

– Подожди, – сказала Лоррейн. – У меня тоже есть плохие новости.

У Гиббонса отвисла челюсть. Вид у него был встревоженный.

– Что случилось?

– Сегодня утром умер наш дядя Пит.

– Слава Богу.

– Что?!

– Ты же на днях ходила к гинекологу, верно? Ну я и подумал, что ты хочешь сказать мне что-нибудь ужасное о твоих внутренностях. Кто такой этот дядя Пит?

– Ты его знаешь. Он жил в Джерси-Сити. Ты видел его на нашей свадьбе.

– Тот сморщенный старикашка, который воровал со всех столов сладкий миндаль?

Лоррейн задумалась.

– Да, кажется, он.

– Вот те на. Я сожалею. Кажется, у него был особняк в аристократическом районе. Там еще есть небольшой парк, в котором выгуливают детишек.

– Да, Ван-Ворст-парк.

– Знаешь, Тоц, я слыхал, что такие старинные дома, как у твоего дядюшки, стоят сейчас триста – четыреста тысяч долларов.

– Знаю. – Тоцци почувствовал, что представление начинается.

Гиббонс, приподняв одну бровь, посмотрел на Лоррейн.

– Твой дядюшка сильно любил тебя, Лоррейн?

– Больше, чем Майкла.

Лоррейн замерла и стала рыться в коробке с печеньем, притворяясь, что не обращает на них внимания. Но она определенно занервничала.

– Серьезно, Лоррейн, вы с дядюшкой были очень близки?

Некоторое время она молчала, пока не нашла в коробке печенье в форме домика.

– Я слыхала, ты встретил сегодня Джимми Мак-Клири? – язвительно сказала она. – Если столкнешься с ним еще раз, пожалуйста, передай ему от меня привет. – Она прикрыла глаза и медленно принялась жевать печенье.

Теперь занервничал Гиббонс и в раздражении взглянул на Тоцци.

– Поторапливайся и не забудь пальто.

Тоцци изо всех сил старался не рассмеяться.

– Я готов.

Беря со стула пальто, он покосился на Гиббонса. На его лице можно было жарить яичницу. Тоцци изо всех сил старался сдержать улыбку. Вот уж настоящий ревнивец. Он не сводил взгляда с Лоррейн, демонстративно поедающей кукольный домик. С каждой минутой Гиббонс распалялся все сильнее и сильнее. Никогда в не поверил, что Лоррейн такая штучка, подумал Тоцци.

И все же Лоррейн далеко до Лесли Хэллоран. Вот уж кто настоящая штучка. Можно себе представить, каково это – быть на ней женатым. И придет же такое в голову!

Да… Придет же такое в голову.

– Проснись, Тоцци! Пошли!

– Иду-иду.

Тоцци выскочил в переднюю, чтобы они не заметили, как он покраснел.

Глава 5

Джордано видел пар от своего дыхания, но, несмотря на холод, потел, как сумасшедший. Два агента ФБР – коренастый пуэрториканец и его напарник, высокий блондин, кажется, его зовут Куни, – вели его по лестнице старинного особняка, держа под локотки, как это принято у полицейских. Еще один агент ФБР, Тоцци, был уже наверху и пытался отпереть дверь. Агент постарше, Гиббонс, стоял рядом с ним и вглядывался в темные тени в парке напротив. Вид у него, как всегда, был злющий.

– Надеюсь, сегодня-то ты его откроешь, Тоц? – сказал Гиббонс.

– Это старый замок, Гиб. Он такой же капризный, как и ты.

– Давай поторапливайся, отопри его побыстрее, Тоцци.

Джордано через плечо бросил взгляд на их босса. Мистер Брент Иверс, помощник директора нью-йоркского отделения ФБР, – важная шишка. Он стоял внизу, на тротуаре, отбрасывая длинную тень в свете уличного фонаря. Мистер сама Честность. Из тех, что водят «линкольн», играют в теннис и ездят в круизы со своими женами. Квадратные плечи, квадратная голова, седина на висках, совсем как один из ведущих на двенадцатом канале.

Джордано опять посмотрел на Тоцци, согнувшегося над замком со связкой ключей в руках. Давай-давай, открой его. Джордано поежился и покрутил головой. Под рубашкой на нем был пуленепробиваемый жилет – доспехи, как сказал Тоцци, когда помогал его надевать. Ну а если они будут стрелять в голову? И кто это догадался привезти его в Джерси-Сити? Неужели они решили, что здесь безопасно? Людей надо прятать в лесах, где-нибудь в Монтане или Вайоминге, но только не в Джерси-Сити. Тут повсюду полно парней Саламандры. Один из них, со снайперской винтовкой в руках, вполне мог притаиться в тени деревьев. Ну, давай же! Открывай эту чертову дверь.

Наконец Тоцци одолел замок. Он вынул пистолет и махнул двум вооруженным агентам, стоявшим на тротуаре рядом с Иверсом. Они быстро взбежали по ступенькам и вместе с Тоцци и угрюмым фэбээровцем вошли в дом. Через мгновение в окнах стал загораться свет.

«Господи, что же они делают? Сообщают всему свету, что мы приехали? Нужно выбираться отсюда. Эти идиоты доиграются – меня прихлопнут. Нужно выбраться».

После того как весь дом засверкал, словно рождественская елка, в дверях появился Гиббонс.

– Все чисто, можно заходить.

Куни и пуэрториканец опять взяли его за локти и повели вверх по лестнице. Когда они были уже на последней ступеньке, Гиббонс с недовольным видом посмотрел на них, покачал головой и пробубнил себе под нос:

– Вот подождите, у нас еще будут неприятности.

Яркий свет в коридоре ослепил Джордано, и он зажмурился. Внутри, казалось, было еще холоднее, чем снаружи, но это был другой холод. Как в могиле. Агенты быстро втолкнули его в дверь и повели к лестнице.

– Держись подальше от окон, – сказал ему Куни.

– Почему?

– Снайперы.

О Боже. Надо отсюда выбираться. При первой же возможности дам деру.

Он почувствовал легкую тошноту и слабость, закрыл глаза и натянул на голову пальто. Его стало знобить.

– Джордано, ты в порядке?

Он утвердительно кивнул и сделал глубокий вдох.

– Ты уверен? – Перед Джордано стоял Иверс, важная шишка.

– Да, я в порядке.

Он открыл глаза и только теперь как следует рассмотрел, куда его привели. Ну и ну!

Джордано не поверил своим глазам. Это была самая настоящая свалка. По обеим сторонам коридора находились комнаты, но их невозможно было отличить друг от друга, в каждой – невероятное количество хлама. На полу лежали кипы журналов, стулья были накрыты пожелтевшими от времени занавесками. На маленьком столике высились две духовки, на них лежал старомодный хромированный тостер. Обшарпанная древняя кушетка была завалена старой обувью и газетами. Ковер на лестнице протерт, а на каждой ступеньке около перил выстроились чашки, тарелки, стаканы. Во всех комнатах стояло по несколько комодов и на каждом – штабеля картонных коробок, уходившие под потолок. Комната, которая когда-то, вероятно, служила столовой, была забита поломанными велосипедами, а в бывшей спальне громоздились друг на друга три телевизора, образуя настоящую пирамиду.

– Невероятно, – произнес пуэрториканец. – А еще говорят, что мой народ живет, как свинья.

Куни только качал головой.

– Великолепное пристанище. И долго нам здесь сидеть?

Гиббонс пнул ногой спущенный футбольный мяч.

– Тоцци, кем был твой дядюшка? Уж не одним ли из братьев Колльер?

Тоцци спускался по лестнице, на ходу убирая в кобуру пистолет.

– Кем?

– Ну помнишь, братья Колльер. Два старикашки, их нашли мертвыми в их доме в Гарлеме, заживо погребенными в собственном мусоре. Это случилось в сороковые. Ты что, никогда не слышал про братьев Колльер?

– Извини, Гиб, что-то не припомню.

Гиббонс бросил на него хмурый взгляд.

– Я тоже.

Двое вооруженных агентов поднялись из подвала.

– Там все в порядке, – сказал один из них. – Все выходы надежно блокированы… хламом. Есть узкий проход к бойлеру, в нем можно только развернуться и вернуться назад. Вот и все.

– Господи Боже, Тоцци, – не унимался пуэрториканец, – твой дядя когда-нибудь что-нибудь выбрасывал?

– А сам ты как думаешь, Сантьяго?

– У вас какие-нибудь особые претензии, Сантьяго? – Среди коробок на полу появилась важная шишка – Иверс. Его менторский тон мог вызвать зубную боль.

– Нет, сэр, никаких претензий. Но меня смущает состояние безопасности в этом доме. Не помешает ли весь этот мусор нашей мобильности при защите свидетеля.

Иверс пожал плечами.

– Это ваша работа, Сантьяго, и вы должны с ней справиться. Нам повезло, что Тоцци предложил воспользоваться этим домом. Мы не были готовы к охране свидетеля. Принимая во внимание ту поспешность, с которой нам пришлось взяться за это дело, данный вариант, я бы сказал, более чем удовлетворителен.

Джордано заметил, как Тоцци тоскливо уставился на груду велосипедов в столовой. У него было такое выражение, словно он мечтал оказаться в любом другом, но только не в этом месте. То же самое чувствовал и Джордано.

– Что-то не так, Тоцци? – спросил Иверс.

– Нет, ничего. Просто я подумал, что мне придется возиться со всем этим хламом. Как исполнитель воли дяди Пита, я должен буду просеять через сито весь этот мусор и составить перечень, что здесь годится, а что надо выбросить на помойку. Представить страшно.

Куни рассмеялся.

– Может быть, Джордано поможет тебе с этим справиться, пока он здесь, Тоц.

Иверс повернулся к Куни.

– Подобные замечания неуместны и непозволительны, Куни, особенно в присутствии свидетеля.

Джордано опять стало плохо. Почему они все время говорят о нем как о вещи? Он же свидетель.

Иверс снова уставился на него.

– Вы уверены, что с вами все в порядке, мистер Джордано?

– Абсолютно. Немного замерз. Вот и все.

– Я хочу, чтобы вы знали: мы все считаем ваш поступок очень смелым. Ваши показания против Саламандры и других наркодельцов будут иметь чрезвычайное значение. Когда все это закончится, для них настанут не лучшие времена. Ваша неприкосновенность будет обеспечена. Вам не следует опасаться каких-либо действий со стороны этой банды.

Ну, конечно. Плохо же вы знаете этих ребят, мистер.

Иверс наклонился ближе к его лицу.

– Вы сильно вспотели, Джордано. Вы уверены, что мы никак не можем вам помочь?

Разве что отстанешь от меня.

– Я бы хотел воспользоваться туалетом.

– Тоцци, проводи мистера Джордано.

Тоцци показал на лестницу. Можно воспользоваться ванной комнатой наверху. Туалет внизу забит шарами для игры в гольф.

– Шарами для гольфа?

Тоцци пожал плечами.

– Мой дядюшка Пит был большим оригиналом. Что я еще могу сказать?

Джордано последовал за Тоцци вверх по лестнице, стараясь не наступить на чашки и блюдца. В коридоре наверху картонных коробок и связок старых книг было еще больше. Им пришлось идти гуськом, пробираясь сквозь завалы, и, когда они наконец добрались до ванной; Джордано вынужден был протискиваться мимо Тоцци, чтобы войти в нее.

– А знаешь, Джордано, Иверс прав. Ты неважно выглядишь. Уж не заболел ли ты?

– Мне просто нужно сходить в туалет. Могу я ненадолго уединиться?

– Ты думаешь, я собираюсь идти с тобой и смотреть, чем ты будешь заниматься?

– Я не думаю. Но судебная охрана так и делает.

– Несчастные они люди.

Тоцци вошел и щелкнул выключателем на стене. На полу ванной валялись груды старых занавесок, под раковиной лежал толстый географический журнал, в ванне – газеты и абажуры.

– Кроме всего прочего, здесь нет места для двоих. Проходи, делай свое дело. Я буду в комнате напротив. Там должна быть кровать для тебя, подо всем этим хламом.

Тоцци перешагнул через коробки и пошел в спальню.

Джордано снял пиджак и вошел в ванную, захлопнув за собой дверь.

На лампочке, горевшей под потолком, не было плафона, и ее слишком резкий свет в таком тесном пространстве заставил его еще сильнее почувствовать свое одиночество и беззащитность. Он посмотрел на себя в зеркало – ну и видок! Пустил немного холодной воды, набрал ее в сложенные ладони и окунул в них лицо. От холода и страха застучали зубы. Он опять посмотрелся в зеркало. Его прижали к стене, это точно.

О чем, к черту, я думал? Официальный свидетель, ослиная задница. Этот трахнутый Огастин подставил меня. Беда надвигается. Теперь я это вижу. Он выпустил дело из-под контроля и позволил довести его до суда. Он не должен был этого допустить. Теперь все можно уладить только одним-единственным способом – повесить одного, чтобы остальные могли смыться. И козлом отпущения он выбрал меня. Это и должен был быть я. Саламандра – фигура, его не тронешь. Большинство других – посвященные, до них не дотянешься. Все прочие тоже не так, так эдак связаны с Саламандрой. Поэтому Огастин их трогать не станет. Остался только я, единственный, о ком никто, ни одна душа не будет беспокоиться. Хотя именно я придумал эту чертову операцию, установил связи с колумбийцами и привлек Немо. Я для них никто, они могут себе позволить меня потерять. Зучетти тогда на ферме так и сказал. Мне нужно было как-то выбраться из этого чертова зала суда прежде, чем Огастин принесет меня в жертву. А что же теперь? Теперь Саламандра намерен принести меня в жертву. Ясно как день, его люди повсюду меня разыскивают. Господи. Я уже падаль. Вот кто я.

Сердце его тяжело забилось. В ванной было жарко и пахло плесенью. Он задыхался и потому расстегнул рубашку. Слишком яркий свет и негде спрятаться, некуда податься – он в капкане. Сердце громко стучало. Он погиб. В помещении не хватало воздуха. Ему казалось, что он уже умирает. Усевшись на край ванны, он уставился остекленевшими глазами на хлам, валявшийся вокруг: кастрюля для спагетти, гигантских размеров карманный фонарь с большими квадратными батарейками, пара смятых абажуров, гаечный ключ…

Вид ключа навел Джордано на мысль об инструментах, например о напильнике или еще о чем-то таком, что можно использовать для побега. Он начал рыться в хламе, ни о чем конкретно не думая, не зная, что именно ищет. Он просто искал, надеясь натолкнуться на что-то полезное. Джордано отодвинул абажуры и принялся распихивать разные предметы, погружаясь в мусор все глубже и глубже, задыхаясь, потея, подгоняемый слабой неясной надеждой. Он нашел подушку, от которой, когда он до нее дотронулся, поднялось облако пыли. Под подушкой лежала большая телефонная книга. Он поднял ее, чтобы отбросить в сторону, и увидел, что под ней что-то лежит. Он замер, не веря собственным глазам, и уставился на то, что лежало перед ним на белом фарфоровом дне ванны. Телефонный аппарат. Боже праведный!

Он боялся его поднять, опасаясь, что это ловушка. Эти проклятые фэбээровцы могли что-нибудь подстроить, подумал он, но тут же оборвал себя. Глупости. Он становится параноиком. Все в этом доме – утиль. Чертов старик коллекционировал всякое дерьмо. Эта штука наверняка не работает. Но затем он увидел тонкий серый провод, отходящий от ванны и тянущийся позади географического журнала под раковину. Джордано опустился на колени и просунул голову за унитаз. В стене оказалось неровное отверстие, пробитое, вероятно, с помощью молотка. Провод входил в это отверстие.

Он снова уселся на край ванны и уставился на телефон. Серый провод был подсоединен к аппарату. Неужели эта штука работает? Нет, невозможно. Джордано снял трубку и прислушался. Сердце его рвалось из груди. В трубке раздался гудок.

Так он и сидел, замерев, прижав к уху трубку с гудящим в ней сигналом. Ловушка, подстроенная фэбээровцами? Господи, Господи, Господи… За дверью его ждет Тоцци. А что, если это не ловушка? В конце концов они обязательно найдут этот телефон. Первый же, кто зайдет сюда по нужде, увидит провод. Второй такой возможности у него не будет. Если уж он собирается что-то делать, надо делать сейчас. Немедленно.

В груди Джордано стучал молоток судьи Моргенрота, маленькое, сморщенное, красное лицо судьи стояло перед глазами. «Порядок в зале. Я хочу, чтобы в зале был порядок, иначе прикажу очистить помещение». Он неожиданно вспомнил старый фильм «Муха». Черно-белый вариант с Винсентом Прайсом. О парне, который усох и остался с телом мухи и головой человека. Примерно таким же ему представился сейчас судья, и это бросило его в дрожь. Он лихорадочно, пока не передумал, стал набирать номер.

Раздался гудок. Один… Второй… Третий… Ну давай же, сними ее. Четыре гудка. Тоцци ждет, когда он выйдет. Пять. Давай же. Шесть. Будь ты проклят, отвечай. Семь.

– Спортзал «Джимбо».

– Позовите Немо. Скажите ему, это Вин, – прошептал он.

– Подождите.

Он ждал вечность. Сердце бешено стучало. Наконец Немо взял трубку.

– Да ты, сука…

– Нет, подожди. Слушай меня.

– Падаль, считай, что ты сдох. Я не собираюсь с тобой разговаривать.

– Пожалуйста, выслушай меня. Я не могу долго говорить. Передай Саламандре, я не собираюсь давать против него показания. Скажи ему, я сделал это с умыслом, у меня… у меня есть план.

– Какой еще план? Что ты несешь?

Что я такое несу? Спасаю свою задницу. Вот мой план. Говори же ему что-нибудь…

– Я хочу прекратить процесс. Скажи это Саламандре.

– Что?

– Хочу заставить судью прекратить дело. Огастин не справляется, это должен сделать я. Наболтаю им чего-нибудь, а в суде скажу совсем другое, разрушу, к черту, всю их защиту.

– Ну и как это все будет?

– Не могу сейчас объяснять. Я же сказал, что не могу долго разговаривать.

– Что значит не можешь разговаривать? Нет уж, скотина, лучше поговори. Ты же знаешь, я за тебя отвечаю. Я поручился за тебя, чтоб ты сдох. Именно мне вставят кол в задницу.

– Почему? Что сказал Саламандра?

– Откуда, хрен тебя забери, я знаю? Думаешь, я звонил ему? Я что – сумасшедший? Мы сидим на горячей сковородке. Скорее всего они думают, что я с тобой заодно. И это самое плохое.

– Почему они так думают?

– Да потому, что на руках у меня… э-э… груз. Сорок галлонов шампуня. Ты понимаешь, о чем я говорю? И я не могу им его передать. Ты же знаешь, за ними следят. А они наверняка думают, что я их надуваю. Ты знаешь, сколько стоит этот груз?

Сорок килограммов необработанного героина. По паре миллионов за килограмм. Почти восемьдесят миллионов. Господи, помилуй.

– Эй, Вин, ты где? Почему молчишь?

– Да-да, я здесь. Слушай, я не могу долго разговаривать, но я все улажу. И с Саламандрой мы все уладим. Ты и я. Хорошо? Хочу дать тебе один адресок. Карандаш есть? Привози твои сорок килограммов по этому адресу.

– Ты что, спятил?

– Слушай. Этот дом в Джерси-Сити. Когда-то здесь жил один старик. Старикашка умер, а дом до потолка забит всяким дерьмом. Если ты привезешь это сюда, никто ничего не заметит.

– Да что ты несешь?

– Груз будет в полной безопасности, потому что здесь ничего нельзя тронуть, пока не будет составлен перечень всего этого барахла. Поверь мне.

– Да пошел ты…

– Хочешь, чтобы люди Саламандры нашли тебя с сорока килограммами? Это после того, как ты надолго куда-то запропал?

Ну, давай же, Немо, давай, ослиная ты задница.

Немо молчал.

– Эй, послушай, парень, ты хочешь, чтобы они нашли тебя с этим дерьмом? И со всеми отметками на твоих руках?

Немо продолжал молчать. Он и не подозревал, что кто-то знает о его пристрастии.

– Слушай меня, парень. Записывай адрес. Пускай твой малый, этот любитель жареной картошки, Чипс кажется, доставит груз мистеру Питу Тоцци. Т-о-ц-ц-и. Восемь, девять, четыре, Йорк-стрит. Это с Джерси-Сити. Ты понял?

– Да, понял. Но я не знаю…

– Сейчас доверься мне. Привози его сюда. Он будет здесь в полной сохранности, по крайней мере, пару недель, затем ты проберешься сюда и снова заберешь его. Просто привези его сюда, а потом свяжись с Саламандрой и скажи ему, что у меня все под контролем. Если не хочешь, чтобы обнаружилось, что ты сам употребляешь эту дрянь. Я ведь могу намекнуть об этом защитнику, и все тут же закрутится.

Не будь таким твердолобым, Немо. Просто скажи, что все сделаешь.

– Ладно-ладно. Но что мне сказать Уго? Он захочет знать, что он со всего этого поимеет?

– Скажи ему, что я собираюсь прекратить процесс. Все выпускаются. И еще скажи, что я сохраню для него четырнадцать миллионов.

– О чем ты болтаешь?

– Я делаю работу за эту задницу, Огастина. Значит, ему не за что платить. Четырнадцать миллионов баксов останутся в копилке.

– Эй, Джордано, ты там в порядке? – Это был Тоцци.

Черт подери!

Джордано подлетел к унитазу и спустил воду.

– Да, сейчас выхожу.

– Эй, Вин, что у тебя происходит? – произнес Немо.

– Я должен идти, – прошептал Джордано в трубку. – Скажи, ты сделаешь это или нет?

– А ты будешь держать язык за зубами? Насчет меня?

– Не беспокойся.

В трубке послышался облегченный вздох.

– Ну, если это поможет снять всех с крючка да еще сохранит четырнадцать миллионов… Хорошо. Идет. Завтра утром Чипс на грузовике привезет все.

– Прекрасно. Чем раньше, тем лучше. Я буду поддерживать связь.

– Хорошо, не…

Джордано положил трубку, сунул телефон под книгу и закопал все в ванне. Бачок унитаза все еще наполнялся водой.

Его сердце продолжало бешено колотиться, пока он укладывал поверх этой кучи сломанные абажуры. Затем он вымыл руки, плеснул немного холодной воды в лицо и утерся драным полотенцем, висевшим на крючке. Надо, чтобы ничто не вызывало подозрений. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза. Сердце немного успокоилось. Он сделал еще вдох и открыл дверь.

Тоцци стоял, прислонившись к платяному шкафу, скрестив руки на груди.

– С тобой все в порядке? А то уж я решил, что ты умер.

– Нет, я в порядке. – Он выдавил улыбку. – Теперь мне значительно лучше. Правда.

Глава 6

Джордано стоял на верхней площадке, свесившись вниз через перила и пытаясь увидеть, кто пришел. Сантьяго, агент-пуэрториканец, снова крикнул ему, чтобы он не высовывался, пока они не проверят – на всякий случай, – кто там за дверью. Но Джордано был как на иголках. Он волновался из-за ковра с наркотиками. Немо обещал доставить его сюда, и Джордано все утро прождал, когда же наконец появится этот чокнутый Чипс на своем фургоне, развозящем рождественские заказы. Куда же он, к черту, провалился? При каждом удобном случае Джордано выглядывал в окно, надеясь увидеть этот проклятый фургон, такие грузовички сновали по всей улице, но все мимо. Сегодня уже сочельник, а Чипс как сгинул. Не собирается же он заявиться в Рождество? Эти парни ничего не соображают.

Куни, напарник пуэрториканца, стоял внизу у входной двери, проверяя, кто звонит. Джордано услышал стук двери, но ничего, кроме спины Куни, не увидел. Он наклонился еще ниже – безрезультатно. Не мог же Немо изменить свое решение? Этот треклятый ковер ему просто необходим. Тогда он сможет поторговаться. Героин, упакованный в небольшие пакетики, спрятанные внутри ковра, стоит восемьдесят миллионов. Вот он и потолкует с Саламандрой: его жизнь – за ковер. Все очень просто. Целая куча денег. Саламандра должен согласиться.

Глядя на темный пиджак Куни, Джордано неожиданно вспомнил того человека с мешком на голове, которого они с Огастином должны были удавить. Итальянский трюк с веревкой. Он вспомнил, каким дьявольски жестоким оказался Огастин, будто всю свою жизнь только и убивал людей. Он вспомнил также, как Зучетти поинтересовался, не было ли у того парня жены и детей, прежде чем его прикончить. У того не было семьи. У Джордано пересохло в горле. У него тоже нет семьи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подожди! (ит.).

Вернуться

2

Даго – презрительная кличка итальянцев, испанцев, португальцев.

Вернуться

3

Быстро (ит.).

Вернуться