Сандра Браун
Розы от киллера

Пролог

Домашний телефон доктора Ли Хоуэлла зазвонил в семь минут третьего ночи. – Кто это? Ты же сегодня не на вызовах, – пробормотала в подушку его жена.

Они легли спать всего час назад. Гости разошлись около двенадцати. Пока все прибрали, пока зашли в спальню к спящему сыну, чтобы поцеловать его, прошел еще час.

Раздеваясь, они поздравили друг друга. Вечер удался. Стейки, правда, были чуть-чуть жестковаты, но никто и не заметил. Зато новый электроприбор против комаров, который гудел весь вечер, свел нашествие назойливых насекомых до минимума.

Потом супруги пришли к выводу, что, пожалуй, слишком устали, чтобы даже думать о сексе, поцеловались, пожелав друг другу спокойной ночи, повернулись каждый в свою сторону и заснули.

Хотя доктор спал всего час, сон его был глубоким и без сновидений. Немало тому посодействовали несколько выпитых на вечеринке «Маргарит». Но стоило зазвонить телефону, он мгновенно проснулся и потянулся за трубкой. Сказывалась многолетняя тренировка.

– Прости, милая. Наверное, какому-нибудь пациенту стало хуже.

Мирна, так звали жену доктора, Что-то проворчала и снова уткнулась в подушку. Репутация мужа как великолепного хирурга основывалась не только на его мастерстве в операционной. Он принимал близко к сердцу дела своих пациентов и заботился о них до, во время и после операции.

В принципе ему редко звонили по ночам, если он не дежурил, но и ничего необычного в таком звонке не было. Это неудобство являлось малой ценой, которую миссис Хоуэлл с радостью платила за счастье быть замужем за любимым человеком, обладающим большим авторитетом в своей области.

– Алло?

Он несколько секунд слушал, потом откинул одеяло и опустил ноги на пол.

– Сколько? – Затем: – Господи! Ладно, я уже еду. – Он положил трубку и встал с кровати.

– Что случилось?

– Мне надо идти. – Он не стал зажигать лампу и на ощупь двинулся к креслу, куда сбросил одежду. – Вызывают всех.

Мирна приподнялась на локте.

– Что случилось?

Поскольку окружная больница «Тэррант» обслуживала большой деловой район, туда часто привозили жертв крупных катастроф. Персонал был достаточно квалифицирован, чтобы оказать помощь в самых тяжелых случаях. Сегодняшний вызов был вполне обычным.

– Авария на главном шоссе. Несколько машин столкнулись. – Хоуэлл сунул голые ноги в поношенные старые ботинки, которые обожал, а его жена презирала. Он уже носил их, когда они познакомились, и отказывался сменить на новые, утверждая, что теперь кожа легла как раз по его ноге и ему в них удобно. – Что-то ужасное. Цистерна перевернулась и загорелась, – добавил он, натягивая через голову рубашку. – Десятки жертв, и большинство направили к нам.

Он надел часы, прикрепил пейджер к поясу брюк и наклонился, чтобы поцеловать жену, ткнувшись губами ей в щеку.

– Если я к завтраку не освобожусь, позвоню. Буду держать тебя в курсе. Спи дальше.

Она поудобнее устроилась на подушке и пробормотала:

– Будь осторожен.

– Обязательно.

Он еще не спустился вниз, как она снова уснула.

Малком Лати закончил читать третью главу нового фантастического боевика. Речь шла о вирусе, который через несколько часов после попадания в организм человека превращал его внутренности в черное желе.

Он читал про беспечную, но уже обреченную парижскую проститутку и ковырял прыщ на щеке, несмотря на то что мать строго-настрого запретила ему это делать.

– Будет только хуже, Малком. Пока ты не начал его ковырять, он был практически незаметен.

Да, как же! Просто новая вершина на бугристом, красном горном плато, каким было его лицо. Эти прыщи, оставляющие мерзкие шрамы, начали у него появляться, когда он был еще подростком, и с тех пор мучают его вот уже пятнадцать лет, несмотря на все попытки от них избавиться. Не помогают ни мази, ни таблетки, ни разрекламированные патентованные средства.

Его мать утверждала, что всему виной неправильное питание, отсутствие гигиенических навыков и сон не вовремя. Она даже неоднократно намекала, что причиной может быть онанизм. Какой бы гипотезы она ни придерживалась, основополагающим утверждением было – ты сам виноват.

Озадаченный дерматолог, который бодро, но без успеха лечил его, выдвигал другую теорию, объясняющую, почему топография физиономии Малкома сродни маске, надеваемой на Хеллоуин. Короче говоря: никто ничего не знал.

Как будто такого проклятия, как прыщи, было недостаточно, господь наградил его еще одной бедой. Малком был худ, как щепка. Супермодели, получавшие деньги за то, чтобы выглядеть недокормленными, позавидовали бы его обмену веществ, который упорно презирал калории.

И это еще не все. Огромная шапка вьющихся волос морковного цвета по плотности напоминала сталь и мешала ему жить задолго до появления прыщей.

Странная внешность Малкома и вызванная этим обстоятельством застенчивость привели к тому, что он отчаянно страдал комплексом неполноценности.

Только не на работе. Трудился он ночами. И в одиночестве. Только темнота и одиночество стали его друзьями. В темноте не так были заметны дикий цвет его волос и прыщи. А одиночество являлось непременным условием его работы охранника.

Мать не одобряла его выбора. Постоянно нудила, требуя, чтобы он поискал другую работу.

– Ты там все время один, – твердила она, удрученно качая головой. – Если работаешь один, то где ты можешь с кем-нибудь познакомиться?

Вот-вот, мамочка. В этом-то все и дело. Так Малком реагировал на ее упреки, правда, про себя. Вслух он ничего произнести не решался.

Работа в ночную смену означала, что ему реже приходилось вести разговоры с людьми, изо всех сил старающимися не смотреть на его лицо. Опять же он мог спать большую часть дня и не сверкать своими волосами на улице. Он ненавидел те две ночи в неделю, когда не работал и вынужден был выслушивать причитания матери насчет того, что он сам себе худший враг. Она твердила с упорством, достойным лучшего применения, что, если бы он больше общался с людьми, у него появились бы друзья.

– Ты интересный человек, сынок, – говорила она. – Почему ты никуда не ходишь, как другие молодые люди? Будь ты пообщительнее, ты бы даже мог познакомиться с милой молодой девушкой.

Держи карман шире.

Мать ругала его за любовь к научной фантастике, а она сама была фантазеркой почище всех этих писак.

В больнице Малком охранял стоянку, где оставляли свои машины врачи. Другие охранники не любили здесь работать, но ему нравилось. Ночью мало что происходило, вплоть до утра, когда постепенно начинали собираться доктора. Но он сменялся в семь, и к этому времени даже не все успевали подъехать.

Но сегодня, в пятницу, на стоянке было больше машин, чем обычно. Как правило, в конце недели число пациентов в приемном отделении увеличивалось, так что врачи приезжали и уезжали в любое время. Всего несколько минут назад подъехал доктор Хоуэлл, подняв шлагбаум с помощью своего собственного пульта дистанционного управления, который он прикреплял к солнцезащитному козырьку в машине.

Доктор Хоуэлл никогда не смотрел мимо Малкома, как будто его не существует в природе, и даже иногда махал рукой, проезжая мимо будки. Хоуэлл не выходил из себя, если шлагбаум не слушался пульта и приходилось ждать, пока Малком поднимет шлагбаум сам. Этот Хоуэлл казался славным парнем, не зазнайкой. Не такой, как некоторые богатые засранцы, которые нервно постукивали пальцами по обтянутому кожей рулевому колесу, нетерпеливо ожидая поднятия шлагбаума, и врывались на стоянку с такой скоростью, будто ими выстрелили из пушки.

Малком прочитал первую страницу четвертой главы. Как и можно было ожидать, парижскую блондинку прихватило в самый разгар полового акта. Она умерла в жуткой агонии, заблевав все вокруг. Но Малком больше жалел ее незадачливого клиента, попавшего, как кур в ощип.

Он положил раскрытую книгу на стол, выпрямился, потянулся и попытался поудобнее устроиться на стуле. Мимоходом он увидел свое отражение в стекле будки.

Прыщ рос не по дням, а по часам. Малком с отвращением отвернулся и принялся разглядывать стоянку.

Прожекторы на будке были установлены таким образом, что освещали всю площадку. В тени она оказывалась только по периметру, где за оградой росли кусты и деревья. Ничего не изменилось с того момента, как Малком оглядывал ее в последний раз. Только прибавилась машина доктора Хоуэлла. Из будки была видна ее сверкающая крыша. Доктор Хоуэлл содержал свою машину в таком великолепном состоянии, что хоть сейчас на выставку. Малком поступал бы так же, если бы мог позволить себе такую тачку.

Он вернулся к роману, прочитал пару абзацев, но тут ему в голову пришла странная мысль. Он снова взглянул на машину доктора Хоузлла и в удивлении сдвинул брови. Как он мог не заметить доктора?

Чтобы попасть на дорожку, ведущую к ближайшему служебному входу, доктор должен был пройти практически рядом с будкой. У Малкома уже выработалась привычка замечать всех, кто проходит мимо в любом направлении – к машине или от машины. Должно быть полное соответствие. Малком подсознательно вел учет.

Заинтересовавшись, он заложил страницу в книге и спрятал ее на полке рядом с пакетом, в который мать положила ему бутерброд на ужин. Затем натянул поглубже фирменную шляпу. Если придется с кем-то разговаривать, даже с таким приятным человеком, как доктор Хоуэлл, не хочется больше необходимого демонстрировать ему свое гнусное лицо. Поля шляпы все-таки немного скрывали его.

Выйдя из будки, где работал кондиционер, он не заметил никакой перемены в температуре со времени его последнего обхода. Август в Техасе. Почти так же жарко, как днем. Он ощущал жар раскаленного асфальта даже сквозь подошвы своих ботинок. Шагал он почти беззвучно. Прошел первый ряд машин, потом второй и помедлил.

Впервые за пять лет работы он ощутил легкое беспокойство. Пока во время смен ничего плохого не случалось. Пару месяцев назад охраннику в главном здании пришлось утихомиривать мужчину, угрожавшего ножом медсестре. В канун Нового года вызвали охранника, чтобы разнять двух отцов, которые поспорили, чей ребенок родился первым в новом году и, соответственно, выиграл ряд призов.

К счастью, Малком в этих эпизодах участия не принимал. Рассказывали, что собралась толпа народу. Он бы пришел в ужас от такого количества зрителей. Единственной неприятностью, случившейся с ним во время дежурства, была отповедь нейрохирурга, обнаружившего, что у его «Ягуара» спустило колесо. Малком так и не понял, почему врач решил, что виноват именно он.

В остальном все его смены проходили, к счастью, без приключений. Он не мог понять, почему сейчас ему так не по себе. Его старая приятельница – темнота вдруг перестала казаться доброй. Он осторожно огляделся, даже взглянул туда, откуда пришел.

На стоянке было тихо и неподвижно, как в могиле. От такого сравнения его даже передернуло. Ни малейшего движения, даже листья на деревьях вокруг площадки замерли. Он не видел ничего необычного.

Голос его слегка дрожал, когда он позвал:

– Доктор Хоуэлл?

Он не хотел к нему подкрадываться. Даже в хорошо освещенной комнате, полной людей, его лицо удивляло, даже пугало. Если же он появится перед кем-нибудь неожиданно и в темноте, человека вполне может хватить кондрашка.

– Доктор Хоуэлл? Вы здесь?

Не получив ответа, Малком решил, что можно обойти первую машину и посмотреть поближе. Просто чтобы перестать беспокоиться. Он проглядел его, вот и все. Когда доктор проходил мимо, он наверняка слишком увлекся прелестями блондинки и тем, что она делала со своим клиентом, прежде чем начать корчиться в судорогах и поливать беднягу черной рвотой. Или он чрезмерно озаботился появлением нового вулкана на щеке. Или доктор не пошел привычным путем, а пробирался через кусты. Он был высоким и худым, вполне мог проскользнуть незаметно.

Как бы то ни было, доктор Хоуэлл прошел мимо него в темноте абсолютно незаметно.

Чтобы получше видеть, обойдя первую машину, Малком включил электрический фонарь.

Его потом обнаружили под первой машиной, куда он закатился, выпав из руки охранника. Стекло разбилось, сам фонарь помят. Но батареи могли бы служить предметом гордости надоевшего розового зайца. Лампочка все еще горела.

То, что Малком увидел в свете фонарика, напугало его больше, чем все те ужасы, о которых он читал в научной фантастике. Ничего гротескного, кровавого или безобразного. Но это было реальностью, не фантазией.

1

– Ничего себе тут у тебя местечко.

– Мне нравится. Не обратив внимания на ехидное замечание, Вик вывалил вареные креветки из кастрюли в дуршлаг. Когда-то он был белым, но пластик давно покрылся коричневыми пятнами. Вик не помнил, как он у него появился, скорее всего, его оставил бывший арендатор этого дома.

Когда горячая вода стекла, Вик водрузил дуршлаг на середину стола, положил рядом рулон бумажных полотенец и предложил приятелю пива. Открыл две бутылки «Ред страйп», уселся на стул напротив Орена Уэсли и сказал:

– Налетай.

Орен предусмотрительно отмотал полотенце от рулона и прикрыл им колени. Вик ел уже третью креветку, пока его приятель выбирал первую. Они чистили креветки и ели молча, обмакивая их в общую миску с соусом. Орен, более аккуратный, старался не испачкаться. Вик ел неряшливо, облизывал пальцы, прекрасно сознавая, что раздражает своими манерами, вернее отсутствием оных, своего друга.

Шелуху они бросали на расстеленную на столе газету. Газета была призвана не защитить облупленный стол, а свести уборку до минимума. Потолочный вентилятор теребил углы этой импровизированной скатерти и смешивал сочный аромат вареных креветок с соленым морским воздухом.

Через некоторое время Орен заметил:

– Очень даже неплохо. Вик только пожал плечами.

– Местные?

– Покупаю прямо с лодки. Шкипер даже делает мне скидку.

– Мило с его стороны.

– Ничего подобного. У нас сделка.

– А ты чем расплачиваешься?

– Держусь подальше от его сестры.

Вик вгрызся в очередную толстую креветку и бросил панцирь во все растущую кучу отходов. Усмехнулся, глядя на приятеля, догадываясь, что тот сейчас ломает голову, правду он говорит или врет. Вик был широко известен своими розыгрышами. Даже его ближайшие друзья не всегда могли отличить правду от выдумки.

Он оторвал кусок полотенца от рулона и вытер губы и руки.

– Это все, о чем ты можешь говорить, Орен? Сколько стоят креветки? Ради этого и приехал в такую даль?

Вик тихонько рыгнул, прикрыв рот кулаком. Орен старался на него не смотреть.

– Давай помогу тебе все убрать.

– Брось. Бери свое пиво.

Неубранный стол не слишком портил захламленное жилище Вика. Лачуга из трех комнат выглядела так, будто хватит легкого ветерка, чтобы она развалилась. Ненадежная защита от сил природы, не более. В дождь протекала крыша. Кондиционер никуда не годился. Вик даже ленился его включать. Он снимал этот сарай понедельно, платил вперед и уже успел выписать хозяину шестьдесят один чек.

Дверь с сеткой заскрипела на ржавых петлях, когда они открыли ее, чтобы выйти на веранду. Ничего особенного, по ширине достаточная, чтобы поставить два складных стула. Соленый воздух съел почти всю краску, но еще можно было определить, что в последний раз ее красили тошнотворным зеленым цветом. Вик сел на диван-качалку, Орен с сомнением взглянул на ржавый металлический стул.

– Он не кусается, – заметил Вик. – Штанишки можешь испачкать, это верно, но обещаю, что вид заставит тебя забыть о счете из химчистки.

Орен неохотно сел на стул и через несколько минут понял, что Вик не соврал. На западе горизонт прорезали яркие полосы, начиная от кроваво-красного и кончая оранжевым. Пурпурные облака на горизонте громоздились, как обрамленные золотом холмы.

– Нечто, верно? – спросил Вик. – Теперь говори, кто сошел с ума.

– Я никогда не считал, что ты сошел с ума, Вик.

– Просто немного крыша съехала, раз все бросил и спрятался здесь.

– Даже не крыша. Скорее, потерял чувство ответственности.

Вик перестал улыбаться. Орен это заметил и сказал:

– Давай, злись. Мне плевать. Тебе надо было это услышать.

– Ладно, благодарствую. Как Грейс и девочки?

– Стеф сделали старшей в группе поддержки. У Лауры началась менструация.

– Поздравлять или соболезновать?

– Что ты имеешь в виду?

– И то и другое. Орен улыбнулся.

– Принимаю и то и другое. Грейс велела тебя поцеловать. – Он посмотрел на щетину Вика и добавил: – Если не возражаешь, я воздержусь.

– Я бы тоже предпочел, чтобы ты воздержался. Но поцелуй ее за меня.

– С удовольствием.

Они несколько минут потягивали пиво и наблюдали, как меняются закатные краски. Никто не решался прервать молчание, но оба понимали, что ничего важного еще не было сказано.

Наконец Орен рискнул:

– Вик…

– Не интересуюсь.

– Откуда ты знаешь, я ведь еще ничего не сказал.

– Зачем портить такой великолепный закат? Не говоря уже о превосходном ямайском пиве.

Вик спрыгнул с качалки, заставив ее немилосердно скрипеть. Он остановился на самом краю веранды, зацепившись загорелыми пальцами ноги за край, откинул назад голову, прикончил пиво одним большим глотком и швырнул бутылку в пятидесятигаллоновую цистерну из-под горючего, служащую ему мусорным баком. Грохот спугнул пару чаек, промышлявших в песке. Вик позавидовал их способности быстро улететь.

Они с Ореном знали друг друга давно, еще до того как Вик начал работать в полицейском департаменте Форт-Уэрта. Орен был на несколько лет старше и определенно мудрее, с чем Вик не спорил. Его друг отличался ровным характером, благотворно влияя на взрывного Вика. Орен славился методичным подходом, Вик был импульсивным. Орен был верным мужем и отличным отцом. Вик оставался холостяком и, по мнению Орена, имел сексуальные аппетиты мартовского кота.

Несмотря на эти различия и, возможно, благодаря им, Вик Треджилл и Орен Уэсли были великолепными напарниками. Кстати, они еще и принадлежали к разным расам. Они вместе пережили много опасностей, часто смеялись, несколько раз оказывались на высоте, иногда терпели фиаско, а также обрели сердечную боль, от которой оба так и не оправились.

Когда вчера, после нескольких месяцев разлуки, Орен позвонил, Вик обрадовался. Он надеялся, что приятель приедет вспомнить старые времена, лучшие времена. Но надежда эта растаяла, стоило Орену вылезти из машины. На нем были начищенные до блеска ботинки, оставляющие глубокие следы в песке, не тапочки или кроссовки. Он приехал не рыбачить или побродить по пляжу, даже не посидеть здесь на веранде с холодным пивом и послушать футбол по радио.

Он был одет по-деловому. Застегнут, так сказать, на все пуговицы. Даже когда они пожали друг другу руки, Вик, увидев знакомое выражение лица Орена, понял с огорчением, что он прибыл не с простым дружеским визитом.

Еще он твердо знал: что бы ни собрался поведать ему Орен, он не желал этого слушать.

– Тебя ведь не увольняли, Вик.

– Нет, я в отпуске «на неопределенное время».

– Ты сам так захотел.

– Обстоятельства вынудили.

– Тебе надо было остыть и взять себя в руки.

– Тогда почему боссы меня не уволили? Всем бы было легче.

– Потому что они умнее тебя. Вик резко обернулся:

– Да неужели?

– Они знают, как и все, кто знает тебя, что ты рожден для такой работы.

– Такой работы? – фыркнул Вик. – Разгребать дерьмо, ты хочешь сказать? Да если бы я работал в конюшне, мне не пришлось бы этим заниматься так часто, как в полиции.

– Большую часть дерьма ты сам и приволакивал.

Вик щелкнул резинкой, которую по привычке носил на запястье. Ему не нравилось, когда напоминали о деле, заставившем его громогласно критиковать начальство, несовершенство юридической системы вообще и полицейского департамента Форт-Уэрта в частности.

– Они разрешили этому бандиту подать ходатайство.

– Потому что не смогли прищучить его за убийство. Все знали, и окружной прокурор тоже. Ему дали шесть лет.

– И меньше чем через два года он выйдет. И снова убьет. Наверняка. И все потому, что наше управление и офис окружного прокурора наложили в штаны, когда понадобилось немного нарушить права этого говнюка.

– Все потому, что ты применил грубое насилие, когда его арестовывал. – Орен понизил голос и добавил: – Но твои проблемы с управлением возникли не из-за этого дела, ты сам прекрасно знаешь.

– Орен, – с угрозой в голосе произнес Вик.

– Ошибка, которая…

– А пошел ты, – пробормотал Вик. Двумя шагами он пересек веранду, дверь за ним со скрипом захлопнулась.

Орен невозмутимо прошел за ним на кухню.

– Я приехал не затем, чтобы напоминать тебе обо всем этом.

– Надо же, а я-то подумал, что именно за этим.

– Может быть, ты прекратишь на минуту топать по кухне и дашь мне с тобой поговорить? Ты наверняка захочешь посмотреть вот это.

– Ошибаешься. Чего я хочу, так это еще пива. – Вик достал бутылку из холодильника и открыл. Крышка так и осталась валяться на линолеуме.

Орен достал какую-то папку и протянул ее Вику. Тот, и не взглянув, прошел к задней двери, но по дороге наступил босой ногой на зазубренную пробку. Выругавшись, он пнул ее через всю комнату, и она приземлилась на один из стульев. Гора креветочных очисток уже пованивала.

Он посмотрел, насколько серьезна травма. На пятке ясно отпечатались контуры пробки, но крови не было.

Орен, не выказывая ни малейшего сочувствия, уселся напротив.

– Официально меня здесь нет. Понял? Ситуация сложная. Нужно быть очень осторожным.

– Ты что, Орен, стал плохо слышать?

– Я знаю, ты заинтересуешься не меньше меня.

– Не забудь пиджак, когда будешь уходить.

Орен достал из папки несколько черно-белых фотографий восемь на десять и ткнул одну из них Вику чуть ли не в лицо. Через несколько секунд показал вторую.

Вик уставился на фотографию, потом поднял глаза на Орена.

– А у тебя нет ее фотографий в одежде?

– Ты же знаешь Тинпена. Ему нравится делать такие снимки.

При упоминании знакомого детектива Вик фыркнул.

– В его оправдание можно сказать, что из нашей засады хорошо видна только ее спальня.

– И все равно непростительно. Разве только она эксгибиционистка и знает, что за ней наблюдают.

– Нет и в первом и во втором случае.

– Тогда в чем дело? Орен усмехнулся:

– Не терпится узнать, да?

Когда год назад Вик сдал свой жетон, он наплевал не только на свою карьеру полицейского, но и на всю систему борьбы с преступностью. Ему она казалась неуклюжим грузовиком, застрявшим в грязи. Так же впустую крутит своими большими колесами, издает много шума, разоряется насчет свободы, справедливости и американского образа жизни, но не трогается с места.

Бюрократы и политики в поисках общественной поддержки лишили людей, ответственных за соблюдение законов, всякого желания выполнять свои обязанности. В результате само понятие справедливости стало пустым звуком.

Если же ты был одним из тех бедолаг, кто по дурости продолжал верить в эту систему, пытался вытолкнуть грузовик из грязи, подставлял плечо и старался изо всех сил, чтобы иметь возможность поймать и наказать плохих парней, ты только получал порцию грязи в лицо.

Однако природное любопытство взяло верх. Орен не зря показал ему эти фотографии, он же не неандерталец, как Тинпен, и слишком занят, чтобы пускать слюни над фотографиями полуодетых женщин. Да Грейс удавила бы его за это.

Нет, у Орена были свои причины для поездки из Форт-Уэрта в Галвестон. Вику все же захотелось узнать, что привело его к нему. Он был заинтригован, как правильно догадался Орен, черт бы его побрал.

Он протянул руку за остальными фотографиями и быстро просмотрел их, потом еще раз, медленнее, внимательно разглядывая каждую.

Большинство фотографий были слегка не в фокусе, но достаточно ясные.

– В чем она провинилась? Перевезла краденое?

– Не-а, – покачал головой Орен. – Но большего ты от меня не добьешься, если не согласишься вернуться.

Вик швырнул фотографии Орену.

– Тогда ты зря съездил. – Он снова дернул за резинку на запястье, и она больно врезалась в кожу.

– Тебе захочется поучаствовать в этом деле, Вик.

– Черта с два.

– Я не прошу тебя помогать мне долго или вернуться в управление. Только это дело.

– Все равно нет.

– Мне нужна твоя помощь.

– Извини.

– Это окончательный ответ?

Вик достал новую бутылку пива, отпил большой глоток и громко рыгнул.

Не обращая внимания на вонь от креветочной шелухи, Орен перегнулся через стол.

– Дело об убийстве. Было во всех газетах.

– Я не смотрю новости и не читаю газеты.

– Оно и видно. Потому что, если бы ты читал, то бы уже сам примчался в Форт-Уэрт, и мне не пришлось бы за тобой тащиться.

Вик не смог удержаться и спросил:

– Это почему?

– Один известный доктор был убит на стоянке больницы Тэррант.

– Трогательно. Орен, ты что, цитируешь заголовки?

– Нет. Я просто рассказываю тебе все, что мы знаем об этом убийстве. Прошло уже пять дней, а это все, что у нас есть.

– Не моя проблема.

– Убийца совершил преступление в нескольких футах от возможных свидетелей, но его никто не заметил. Не услышал. Бесшумный, как пар. Невидимый. И следов никаких. – Орен понизил голос: – Ни малейшего гребаного следа, Вик.

Вик вгляделся в темные глаза своего бывшего напарника. Волосы у него встали дыбом.

– Лозадо?

Орен снова опустился на стул и довольно улыбнулся.

2

Доктор Ренни Ньютон вышла из лифта и подошла к центральному сестринскому пункту. Дежурная сестра, невероятная болтушка, сегодня подавленно молчала.

– Добрый вечер, доктор Ньютон.

– Привет.

Медсестра заметила черное платье под белым халатом Ренни.

– С похорон? Ренни кивнула:

– Не успела заехать переодеться.

– Хорошая была служба?

– Да, насколько так можно сказать о похоронах. Народу много пришло.

– Все любили доктора Хоуэлла. И он только что получил повышение. Какой ужас.

– Да, конечно, ужасно.

Глаза девушки наполнились слезами.

– Мы все, кто тут на этаже работает, видели его почти каждый день. Поверить невозможно.

Ренни тоже было трудно поверить. Всего пять дней назад ее коллега доктор Ли Хоуэлл погиб. Не умер от инфаркта, с чем тоже трудно было смириться, учитывая его возраст. Но Ли был хладнокровно убит. Все, кто его знал, были потрясены не только самим фактом его смерти, но и тем, как он умер. Ренни казалось, что он сейчас внезапно выскочит из-за двери и крикнет:

– Я пошутил!

Но смерть не была одной из бесконечных шуток, на которые Хоуэлл был такой мастер. Совсем недавно, сегодня утром, она видела его закрытый, усыпанный цветами гроб. Слышала эмоциональные речи родственников и коллег. Видела Мирну Хоуэлл и их сына, безудержно рыдавших в первом ряду. Это все делало его смерть реальностью, с которой невозможно было смириться.

– Нам всем потребуется время, чтобы отойти от шока, – тихо сказала Ренни.

Но медсестра еще не закончила.

– Говорят, полиция допрашивает всех, кто был накануне на вечеринке у доктора Хоуэлла.

Во время разговора Ренни изучала карточки пациентов и не заметила подтекста во фразе девушки.

– Доктор Хоуэлл вечно шутил, верно? – Медсестра хихикнула, видимо, вспомнив что-то смешное. – И вы с ним вечно ругались, прямо как кошка с собакой.

– Мы не ругались, – поправила ее Ренни. – Мы иногда ссорились. Большая разница.

– По-моему, иногда эти ссоры проходили довольно бурно.

– Мы были достойными спарринг-партнерами, – сказала Ренни, печально улыбаясь.

Еще до похорон, утром, она провела две операции. В связи со сложившимися обстоятельствами она имела полное право перенести сегодняшние операции и закончить работу раньше времени. Но она и так уже сильно отставала от графика, так как недавно брала отпуск на десять дней, поставив себя и своих пациентов в крайне затруднительное положение.

Было бы несправедливо переносить операции еще раз. Поэтому она решила ничего не менять и принять всех, кому было назначено. Ли бы ее понял.

Последнее, что требовалось сделать за этот трудный и длинный день, – проверить послеоперационных пациентов. Сменив тему, Ренни поинтересовалась у медсестры состоянием мистера Толара. Сегодня утром она прооперировала ему грыжу.

– Он еще не совсем пришел в себя, но с ним полный порядок.

Забрав с собой карточки, Ренни прошла в послеоперационную палату. Здесь была миссис Толар, воспользовавшаяся пятью минутами, на которые раз в час пускали родственников. Ренни встала рядом с ней у постели.

– Здравствуйте, миссис Толар. Он все еще спит?

– Когда я заходила в предыдущий раз, он очнулся и спросил, который час.

– Самый обычный вопрос. Здесь все время одинаковое освещение. Это дезориентирует.

Женщина коснулась щеки мужа.

– А это мое посещение он проспал.

– Сон ему на пользу. – Ренни просмотрела записи. – Ничего неожиданного. Давление хорошее. Через пару недель будет как новенький.

Она заметила, что женщина с сомнением смотрит на мужа, и добавила:

– Он в полном порядке, миссис Толар. После операции все выглядят не лучшим образом. Завтра вы его не узнаете, хотя, возможно, у него будут боли, он станет ворчать, и нам придется снова давать ему обезболивающие.

– Пусть ворчит, только бы больше не мучился. – Женищина повернулась к Ренни и понизила голос до шепота: – Полагаю, теперь можно вам сказать.

Ренни вопросительно наклонила голову.

– Он был недоволен, когда терапевт направил его к вам. Его смущало то, что вы женщина.

Ренни тихо рассмеялась:

– Надеюсь, я завоевала его доверие.

– О, безусловно. Уже после первого визита в ваш кабинет он уверился, что вы свое дело знаете.

– Рада слышать.

– Он только сказал, что не стоит такое симпатичное личико прятать за маской хирурга.

– Надо не забыть поблагодарить его, когда он проснется.

Женщины обменялись улыбками, потом миссис Толар погрустнела.

– Я слышала про доктора Хоуэлла. Вы хорошо его знали?

– Очень хорошо. Мы несколько лет работали вместе. Я считала его своим другом.

– Мне так жаль.

– Спасибо. Нам будет его очень не хватать. – Ренни не хотелось снова начинать разговор про похороны, и она сменила тему: – Ваш муж так крепко спит, что все равно не знает, приходили вы или нет. Отдохните, пока есть возможность. Когда вы заберете его домой, вам достанется.

– Еще раз и пойду домой.

– До завтра.

Ренни подошла ко второму пациенту, вернее пациентке. Никто не пришел ее навестить. Пожилая женщина была доставлена из богадельни. Единственным ее родственником был брат, живущий на Аляске. Старушка чувствовала себя неплохо, но Ренни задержалась возле ее кровати.

С ее точки зрения, благотворительность не должна ограничиваться только отказом от гонорара. Это самое простое. Она подержала женщину за руку, погладила ее по голове в надежде, что на подсознательном уровне женщина ощущает ее присутствие и ей становится легче. Немного погодя она передала заботу о ней медсестрам.

– Я сегодня не на вызовах, – напомнила она дежурной медсестре, возвращая карточки. – Но сообщите мне на пейджер, если кому-нибудь из этих двух пациентов станет хуже.

– Разумеется, доктор Ньютон. Вы уже поужинали?

– Почему вы спрашиваете?

– Простите, но у вас очень усталый вид. Она слегка улыбнулась:

– День получился очень длинным. И печальным.

– Советую съесть чизбургер, картошку, выпить стакан вина и принять ароматическую ванну.

– Если мне удастся так долго продержать глаза открытыми.

Ренни распрощалась со всеми и направилась к лифту. Пока его ждала, она прижала оба кулака к пояснице и потянулась. После вынужденного отсутствия она никак не могла войти в свой обычный жизненный ритм. Он не всегда был равномерным, но зато привычным.

И только она начала возвращаться к старой жизни, убили доктора Хоуэлла. На парковочной площадке, которую она пересекала каждый день, приезжая в больницу.

Она еще не успела оправиться от шока, как началось. Как и всех остальных, кто был на вечеринке у Хоуэлла в тот вечер, ее допросила полиция. Обычный рутинный допрос. И тем не менее Ренни пережила его очень болезненно.

Сегодня она смотрела, как хоронят Ли Хоуэлла. Уже никогда больше она не поспорит с ним по поводу таких важных вопросов, как расписание работы операционной, или таких мелочей, как преимущества цельного молока перед снятым. Уже никогда ей не придется смеяться над его глупыми шутками.

Если учесть все, что случилось, последние три недели совершенно нарушили ее жизненный уклад. И это еще слабо сказано. Доктор Ренни Ньютон фанатично придерживалась своих привычек.

Путь от больницы до дома занимал всего десять минут. Большинство молодых специалистов предпочитали жить в другом, более современном районе Форт-Уэрта. Ренни могла себе позволить жить где угодно, но она предпочитала этот старый, уютный район.

Дело было не только в том, что до больницы рукой подать. Ей нравились узкие, обсаженные деревьями булыжные мостовые, ставшие со временем достопримечательностью их района. Большинство домов были построены еще до Второй мировой войны, что придавало им ауру постоянства и надежности. Ее дом назывался «бунгало». Там было всего пять комнат, идеально для одинокого человека, а она была именно одинокой и собиралась таковой остаться.

Дом два раза реставрировали. Ренни отремонтировала его в третий раз. Оштукатуренные стены были серыми с белой окантовкой. Входная дверь ярко красная со сверкающей медной ручкой и такой же пластиной внизу. На клумбах пестрели красные и белые цветы в обрамлении темной, восковой зелени. Раскидистые деревья защищали лужайку даже от самого свирепого солнца. Ренни щедро платила садовнику за то, что он содержал ее участок в идеальном порядке.

Она не послушалась медсестру и обошлась без чизбургера и картошки, но позволила себе бокал шардоне. Ренни пошла с бокалом в гостиную, где едва не выронила его из рук.

На журнальном столике стояла хрустальная ваза с красными розами.

Пять дюжин превосходных бутонов, готовых вот-вот распуститься. Они казались бархатными. Душистые. Дорогие. Хрустальная ваза была изумительна. Ее грани сверкали так, как может сверкать только очень дорогой хрусталь, бросая тысячи мелких радуг на стены.

Опомнившись, Ренни поставила бокал на столик и стала искать среди роз карточку дарителя, но ничего не нашла.

– Какого черта?

До ее дня рождения было еще далеко, да никто и не знал этой даты. Она больше не отмечала никаких знаменательных дат. Или розы должны означать соболезнование? Она работала с Ли Хоуэллом каждый день в течение многих лет, но довольно странно и даже как-то зловеще получить цветы в день его похорон.

Благодарный пациент? Возможно, но вряд ли. Кто из них мог знать, где она живет? В телефонном справочнике указан только ее рабочий адрес. Если пациент и в самом деле был до такой степени переполнен благодарностью, он послал бы розы в больницу.

Только несколько друзей знали, где она жила. Она никогда никого не приглашала к себе. Чтобы не казаться невежливой, приглашала знакомых на ужин или обед в ресторан. У нее было много коллег и знакомых, но никто из них не был экстравагантен до такой степени, чтобы прислать гигантский букет роз. Родственников у нее нет. Нет и бойфренда, ни бывшего, ни будущего.

Кто мог прислать букет? И еще: каким образом этот букет попал в дом?

Она выпила глоток вина, чтобы укрепить нервы, и принялась звонить соседям.

Болтливый вдовец пытался втереться ей в доверие сразу же, как она переехала, но Ренни тактично отвадила его. Он все правильно понял и перестал заходить. Но они остались приятелями, и пожилой джентльмен всегда радовался, когда Ренни беседовала с ним через кусты азалии.

Вероятно, потому, что был одинок и скучал, он знал все обо всех. Если вам требовалось что-то выяснить, обращаться следовало к мистеру Уильямсу. Ему она и позвонила:

– Привет, это Ренни.

– Привет, Ренни, рад вас слышать. Как прошли похороны?

Несколько дней назад он подстерег ее, когда она вышла за газетой, засыпал вопросами про убийство и очень расстроился, что она не поведала ему никаких кровавых подробностей.

– Было очень трогательно. – Пытаясь избежать следующего вопроса, она сама, не переводя дыхание, спросила: – Мистер Уильяме, я позвонила…

– Полиция уже вышла на след убийцы?

– Откуда мне знать.

– Разве вас не допрашивали?

– Допрашивали всех, кто был на вечеринке у доктора Хоуэлла. Искали, за что бы зацепиться. Насколько мне известно, никто не смог помочь. – Вино не принесло ей никакого облегчения, наоборот, заболела голова. – Мистер Уильяме, мне сегодня что-нибудь приносили?

– Я ничего не видел. А вы что-то ждали?

Из всех соседей только у него был ключ от ее дома. Она дала его неохотно. Неприятно было думать, что кто-то может войти в твой дом, когда тебя нет. Она не только придерживалась строгого расписания, но и не терпела любого вмешательства в свою личную жизнь.

Но она понимала, что у кого-то должен быть запасной ключ на всякий случай, например, впустить газовщика или электрика. Логичнее всего казалось попросить об этой услуге мистера Уильямса, потому что он жил ближе всех. Насколько Ренни было известно, он ни разу не обманул ее доверия.

– Я ждала пакет, – солгала она. – Его могли принести, пока меня не было дома.

– А на дверях ничего нет? Желтой наклейки?

– Нет, но я подумала, что водитель мог забыть. Вы сегодня не замечали машину по доставке у моего дома?

– Нет.

– Что же, эти пакеты никогда не приносят, когда их ждешь, – небрежно произнесла она. – Все равно спасибо, мистер Уильяме. Извините, что побеспокоила.

– Вы слышали, что у Брэди сука ощенилась? Черт! Не успела вовремя повесить трубку.

– Вроде нет. Вы ведь знаете, что меня не было пару недель и…

– Целых шесть штук. Абсолютно прелестные. Они их раздают. Вы могли бы взять одного.

– У меня нет времени на собак.

– Надо найти, Ренни, – отеческим тоном заявил он.

– Мои лошади…

– Это разные вещи. Они же не живут с вами. Нужно иметь кого-то в доме. Домашние питомцы радикально меняют вашу жизнь. Люди, которые держат собак или кошек, живут дольше, разве вы не знали? Что бы я делал без Оскара, – сказал он, имея в виду своего пуделя. – Лучше всего завести собаку или кошку, но даже золотая рыбка или попугай лечат от одиночества.

– Я вовсе не одинока, мистер Уильяме. Просто очень занята. Было приятно поболтать. Пока.

Она быстро повесила трубку, и не только для того, чтобы прервать лекцию о пользе домашних животных. Она была обеспокоена. Ей ведь не померещились розы. Они не могли сами по себе появиться на ее журнальном столике. Кто-то здесь был и принес их.

Она поспешно проверила входную дверь. Закрыта. Так было и утром, когда она отправилась в больницу. Она перебежала через холл, влетела в спальню и заглянула под кровать и в стенной шкаф. Никого. Все окна надежно заперты. Окно в ванной комнате было слишком узким, чтобы в него мог кто-то пролезть. Ренни зашла во вторую спальню, которую превратила в кабинет. Пусто. Она знала, что и на кухне ничего не было тронуто.

Откровенно говоря, она почувствовала бы облегчение, найдись где-нибудь разбитое окно или сломанный замок. Решена была бы, по крайней мере, эта загадка. Ренни вернулась в гостиную и присела на диван. Ей уже не хотелось вина, но она все же немного выпила, надеясь успокоить нервы. Но нервы отказывались успокаиваться, поэтому она едва не подпрыгнула, когда зазвонил телефон.

Она, Ренни Ньютон, которая в четырнадцать лет вскарабкалась по узкой лестнице на водонапорную башню в своем родном городе, побывала во всех опасных уголках мира и никогда не пряталась от опасности, которая, по словам матери, не боялась ни черта, ни дьявола и каждый день проводила операции, требующие стальных нервов и уверенных рук, едва не потеряла сознание, просто услышав телефонный звонок.

Стряхнув с руки капли пролитого вина, Ренни взяла трубку. Большинство звонков имели непосредственное отношение к работе, поэтому она ответила коротко и официально.

– Доктор Ньютон у телефона.

– Говорит детектив Уэсли, доктор Ньютон. Мы разговаривали с вами пару дней назад.

Она не нуждалась в напоминании. Она помнила его – подтянутый и внушительный чернокожий. Начинающий лысеть. Суровое выражение лица.

– Да?

– Мне дали номер вашего телефона в больнице. Надеюсь, вы не сердитесь, что я побеспокоил вас дома.

«Еще как!» – подумала Ренни.

– Чем я могу вам помочь, детектив?

– Мне бы хотелось завтра с вами встретиться. Скажем, в десять часов.

– Встретиться? Зачем?

– Чтобы поговорить об убийстве доктора Хоуэлла.

– Я ничего об этом не знаю. Я же вам сказала… Когда это было? Позавчера.

– Вы не сказали, что оба претендовали на одно и то же место в больнице. Вы это скрыли.

Сердце ее гулко забилось.

– Это не имеет никакого отношения к убийству.

– В десять, доктор Ньютон. Отдел по расследованию убийств на третьем этаже. Спросите кого-нибудь. Любой покажет.

– Извините, но на завтрашнее утро у меня назначены три операции. Переносить их неудобно для других хирургов и персонала больницы, не говоря уж о пациентах и их семьях.

– Тогда когда вам будет удобно? – По его тону было ясно, что ему вовсе не хочется подстраиваться под нее.

– Завтра днем, после часа дня.

– Тогда в два часа. До встречи.

Он первым повесил трубку. Ренни положила радиотелефон на стол, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, вдыхая через нос и выдыхая через рот.

Назначение Ли Хоуэлла заведующим отделом хирургии было для нее настоящим ударом. После ухода на пенсию предшественника они с Ли были главными кандидатами на эту должность. После нескольких месяцев нудных интервью и сравнительных оценок их работы правление на прошлой неделе вынесло свое решение. Причем ее в тот момент не было, и она посчитала такой поступок трусостью.

Однако, когда до нее дошло известие о назначении Ли, она порадовалась, что находится далеко от больницы. К ее возвращению все сплетни утихнут, и ей не придется выслушивать искренние, но совершенно ненужные соболезнования.

Полностью избежать неприятностей не удалось. В «Стар телегрэм» появилась большая статья насчет этого назначения. В ней воспевались достоинства доктора Ли Хоуэлла как хирурга, его преданность больным, его выдающиеся успехи на профессиональном поприще и его вклад в дела больницы и общества в целом. В результате Ренни приходилось неоднократно ловить на себе сочувствующие взгляды, что ее безумно раздражало.

По правде говоря, должность заведующего подразумевала гору бумажной работы, постоянные конфликты с персоналом и стычки с членами правления в борьбе за увеличение бюджета. И все же должность была заветной, и она хотела ее получить.

Через три дня после статьи Ли снова попал в заголовки газет – его убили на стоянке около больницы. С точки зрения детектива Уэсли, довольно странное совпадение, требующее пристального внимания. Ему по должности полагалось подозревать каждого. Разумеется, первым под подозрение попадал человек, тоже претендовавший на эту должность. Завтрашняя встреча – просто инициатива старательного детектива.

Она не станет волноваться по этому поводу. Не станет и все. Ей нечем помочь Уэсли в его расследовании. Она правдиво ответит на все вопросы, и на этом – точка. Нет причин для беспокойства.

Вот по поводу роз поволноваться стоило.

Она уставилась на них так, будто ее презрительный взгляд мог заставить их исчезнуть или хотя бы выдать имя того, кто их принес. Она смотрела на них так долго, что в глазах стало двоиться, но тут она заметила белый конверт.

Он был засунут далеко в зелень, и она не заметила его раньше. Стараясь не уколоться, она сунула руку в глубину букета и достала карточку из конверта, прикрепленного к стволу одной из роз.

Рука, которая помогла ей добиться репутации на редкость талантливого хирурга, немного дрожала, когда Ренни поднесла карточку к глазам. На ней было напечатано одно-единственное короткое предложение.

«Я от тебя без ума».

3

– Дядя Вик!

– Дядя Вик!

Две девочки стремительно кинулись к нему. Хотя они уже считались подростками, обе сохранили детскую непосредственность в выражении своих привязанностей, особенно если дело касалось их горячо любимого дяди Вика.

– Тебя прямо целую вечность не было, дядя Вик. Я по тебе скучала.

– И я по всем вам скучал. Вы только посмотрите на себя. Пожалуйста, кончайте расти. Иначе вы будете выше меня.

– Никто не может быть выше тебя, дядя Вик.

– Майкл Джордан.

– Никто из тех, кто не играет в баскетбол, я хотела сказать.

Младшая девочка, Лаура, возвестила:

– Мама наконец разрешила мне проколоть уши. Она гордо продемонстрировала сережки.

– Надеюсь, ты в нос кольцо не проденешь?

– С папой случится припадок.

– Со мной случится два.

– Дядя Вик, как ты думаешь, зубные скобки очень портят внешность? Может, мне придется их надеть.

– Ты что, шутишь? Да они же – главная завлекаловка.

– Правда?

– Правда.

– У тебя волосы стали светлее, дядя Вик.

– Я постоянно торчу на пляже. Выгорели на солнце. И если я не начну употреблять крем от загара, стану таким же темным, как ты.

Эта мысль очень развеселила девочек.

– Меня сделали старшей в группе поддержки.

– Уже слышал. Стеф, прибереги для меня местечко на играх осенью.

– Наши костюмы немного того.

– Именно, – согласилась младшая сестра. – Никуда не годятся.

– Но мама велела даже и не думать укорачивать юбку.

– Совершенно верно. – Грейс Уэсли присоединилась к ним. Отодвинув девочек, она обняла Вика.

Когда она разжала объятия, он простонал:

– Грейс, почему ты не хочешь сбежать со мной?

– Потому что я однолюбка.

– Я исправлюсь. Крест на пузе, исправлюсь. Для тебя я готов на все.

– Все равно, извини, не могу.

– Почему?

– Потому что Орен тебя найдет и пристрелит.

– А-а, – протянул он, – ты о нем.

Девочки весело рассмеялись. Невзирая на протесты, Грейс прогнала их наверх, где им велено было прибраться, и провела Вика в гостиную.

– Как в Галвестоне?

– Жарко. Потно. Кругом песок.

– И тебе нравится?

– Мне нравится быть бичом. Где твой старик?

– Висит на телефоне, но обещал вскоре закончить. Ты ел?

– Забежал к «Анджело» и поел. Даже не представлял, как соскучился по жареному мясу.

– В холодильнике есть шоколадный пудинг.

– Пока мне хватит стакана твоего холодного чая.

– С сахаром?

– А другой бывает?

– Сейчас принесу. Располагайся. – На пороге она обернулась и сказала: – Это здорово, что ты вернулся.

– Спасибо.

Он не стал поправлять ее. Он еще не вернулся и не знает, вернется ли вообще. Он всего лишь согласился об этом подумать. У Орена, похоже, и правда интересное дело. Он хочет знать мнение Вика, как профессионала. Вот он и приехал, чтобы помочь другу. Только и всего.

Но вот появляться в дверях полицейского управления он точно не собирался. Он даже мимо ни разу не проехал и никакой ностальгии не испытывал. Он здесь по просьбе Орена. И точка.

– Привет, Вик.

Орен быстро вошел в комнату. Одет он был по-домашнему. Шорты до колена, кроссовки и футболка с логотипом Техасского университета. И все равно в нем чувствовался полицейский. Под мышкой он нес досье. К поясу пристегнут пейджер.

– Как добирался из Галвестона?

– Долго.

– Будто я не знаю. – Орен накануне съездил туда и обратно. – Уже остановился в том мотеле?

– Эта крысиная нора – лучшее, что может себе позволить полицейское управление Форт-Уэрта?

– Ну, конечно. Ты ведь прибыл из роскошных апартаментов.

Вик добродушно рассмеялся.

– Грейс о тебе позаботилась? – спросил Орен.

– Сейчас будет подано. – Отозвалась Грейс. Она вошла в гостиную с подносом, на котором стояли два стакана с холодным чаем, и поставила его на столик. – Девочки велели передать, чтобы дядя Вик не смел уходить, не попрощавшись.

– Обещаю. Я даже расскажу им сказку на сон грядущий.

– Надеюсь, приличную, – заметила Грейс. Он бросил на нее хитрый взгляд.

– Я буду редактировать ее в процессе рассказывания.

– Спасибо за чай, – вмешался Орен. – Закрой за собой дверь, пожалуйста.

Все было так знакомо. Прежде чем переехать на побережье, Вик часто вечерами бывал в доме у Орена. Это был счастливый дом, потому что Орен и Грейс были счастливы, и этим счастьем пропиталась вся атмосфера дома.

Они познакомились в колледже и поженились после окончания. Грейс давала консультации студентам и работала заместителем директора средней школы. С каждым годом у нее появлялось все больше обязанностей, но она как-то умудрялась готовить горячий домашний ужин для семьи, к которому все были обязаны являться.

В доме всегда было шумно, много детей, приходящих к девочкам, соседей, зашедших по приглашению или без оного, зная, что им все равно будут рады. В доме царила чистота американского военного судна, хотя и было немного тесно из-за всевозможной домашней техники. Если Грейс дома, стиральная машина работает. Различные записки с напоминаниями о необходимости что-то сделать прикреплены магнитами к холодильнику. В коробке всегда лежит свежее печенье.

Вик так часто сюда приходил, что считался членом семьи, и помогал, если требовалось, вымыть посуду или вынести мусор. Он дразнил Грейс, утверждая, что она хочет его одомашнить. В этой шутке была доля правды.

У них давно вошло в привычку после ужина и мытья посуды удаляться в гостиную и обсуждать наиболее сложные дела. Сегодняшний день не стал исключением.

– У меня есть видео, хочу, чтобы ты посмотрел. – Орен вставил кассету в магнитофон и сел с пультом дистанционного управления на другой край дивана, подальше от Вика. – Записано сегодня днем.

– Кого писали?

– Доктора Ренни Ньютон.

На экране появилась картинка. Общий план комнаты для допросов. Вик знал, что камера установлена на треножнике за спиной Орена и направлена на того, кого он допрашивает. Он узнал на экране женщину со вчерашних фотографий.

– Она врач? – удивился Вик.

– Хирург.

– Нет, без шуток?

– Я позвонил ей вчера, сразу же как от тебя уехал. Сегодня она приходила на допрос.

– В связи с убийством Хоуэлла?

Раз уж он согласился приехать в Форт-Уэрт, Орен познакомил его с основными фактами по делу, хотя их было мизерное количество.

– Она не возражала против видео, но привела с собой адвоката.

– Не дура.

– Нет. Более того, она… Да ты сам увидишь. Адвокат доктора Ньютон был самым обычным. Рост средний. Вес средний. Волосы седые. Костюм серый в полоску. Глаза бдительные и хитрые. Вику одного взгляда хватило, чтобы оценить его.

Теперь он присматривался к доктору Ньютон, в которой не было ничего стандартного. Если бы кто-нибудь попросил его представить себе женщину – хирурга, он ни за что бы не подумал, что она может быть такой.

Не подходила она по типу и к тем, кого обычно допрашивают по делам об убийстве. Она не потела, не переставляла нервно ноги, не стучала пальцами по столу, не кусала ногти, не ерзала на стуле. Она сидела спокойно, красиво скрестив ноги и сложив руки на коленях, и смотрела вперед.

На ней был кремовый костюм-двойка, туфли из крокодиловой кожи на высоких каблуках и такая же сумка. Почти никаких побрякушек, только маленькие серьги и деловые часы с большим циферблатом. Волосы забраны в аккуратный хвостик. По фотографиям Вик знал, что, если их распустить, они достанут до середины спины. Светлая блондинка, выглядит такой же натуральной, как и бриллианты в ее ушах.

Орен остановил пленку.

– Что ты думаешь? Твое первое впечатление, как специалиста по женскому полу.

Вик пожал плечами и отпил глоток чая.

– Умеет одеваться. Хорошая кожа. Кусок льда на ее заднице не растает.

– Холодная.

– Я бы сказал, ледяная. Но ведь она хирург. Ей положено иметь стальные нервы.

– Наверное.

Орен снова пустил кассету, и они услышали его голос, называвший всех присутствующих, включая детектива Плама, еще одного полицейского в штатском. Орен назвал дату и номер дела и формальности ради спросил доктора Ньютон, согласна ли она на интервью.

– Да, – спокойно ответила она. Орен продолжал:

– Я хочу задать вам несколько вопросов по поводу убийства вашего коллеги доктора Ли Хоуэлла.

– Я уже рассказала все, что знала, детектив Уэсли.

– Что же, никогда не повредит повторить, верно?

– Возможно. Если у вас масса свободного времени. Орен остановил кассету.

– Вот. Видишь? Об этом я и говорю. Вежлива, но своего отношения не скрывает.

– Да, ты, пожалуй, прав. Но это понятно. Она врач. Хирург. Наверняка считает себя богом. Она говорит, а остальные слушают и запоминают. Она не привыкла к допросам и к тому, что в ее словах сомневаются.

– Лучше бы ей привыкнуть, – пробормотал Орен. – Думается мне, что с этой дамой что-то не так.

Он перемотал пленку, чтобы прослушать еще раз, как она говорит: «Если у вас много свободного времени».

На экране было видно, как Орен многозначительно взглянул на Плама. Плам поднял брови. Орен продолжил:

– В ночь убийства доктора Ли Хоуэлла вы были у него дома, правильно?

– Вместе с двумя десятками других гостей, – вмешался адвокат. – Вы их тоже повторно допрашивали?

Орен не обратил на него внимания и спросил:

– Вы знаете всех, кто был на вечеринке, доктор Ньютон?

– Да. Я знаю жену Ли почти так же давно, как и его. Другие гости – врачи, я с ними знакома. И я встречалась с их мужьями и женами на прошлых сборищах.

– Вы пришли на вечеринку одна?

– Одна.

– Вы были единственной одинокой женщиной там.

Адвокат наклонился вперед:

– Вряд ли это имеет отношение к делу, детектив.

– Кто знает.

– Не вижу, каким образом. Ну хорошо. Доктор Ньютон пришла на вечеринку одна. Мы не могли бы продолжить? У нее очень плотное расписание.

– Не сомневаюсь. – Явно не торопясь, Орен полистал свои записи и выдержал солидную паузу, прежде чем задать следующий вопрос: – Как я понял, прием был на свежем воздухе?

– На террасе.

– Доктор Хоуэлл сам стоял у гриля?

– Хотите знать меню? – ядовито поинтересовался адвокат.

Орен все еще не сводил жесткого взгляда с доктора Ньютон.

– Ли считал себя большим специалистом по готовке на углях, – сказала она. – На самом же деле он был ужасным поваром, но ни у кого не хватало смелости сказать ему об этом. – Она опустила глаза и печально улыбнулась. – Мы часто шутили на эту тему.

– По какому поводу он созвал гостей?

Она слегка подвинулась в кресле и скрестила ноги.

– Мы праздновали назначение Ли на должность заведующего отделением хирургии.

– Совершенно верно. Его сделали вашим начальником. Что вы об этом думаете?

– Разумеется, я была за него рада.

Орен целых пятнадцать секунд стучал ручкой по столу. Он так ни разу и не отвел от нее взгляда.

– Ваша кандидатура тоже рассматривалась, доктор Ньютон?

– Да. И я вполне заслужила этот пост. Адвокат предостерегающе поднял руку.

– Больше, чем доктор Хоуэлл? – спросил Орен.

– С моей точки зрения, да, – спокойно ответила она.

– Доктор Ньютон, я… – не выдержал адвокат. Она остановила адвоката:

– Я всего лишь говорю правду. Да и детектив Уэсли уже догадался, что я думаю по поводу назначения Ли.

Уверена, он полагает, что это достаточный мотив для убийства. – Она повернулась к Орену и добавила: – Но я его не убивала.

– Детективы, могу я поговорить с моей клиенткой наедине? – спросил адвокат.

Орен не обратил внимания на его просьбу и продолжил:

– Я не верю, что вы кого-то убили, доктор Ньютон.

– Тогда зачем мы впустую тратим мое и ваше время? Зачем вы настояли на этом… – Она обвела стены маленькой комнаты презрительным взглядом. – …на этом интервью?

Орен остановил кассету и повернулся к Вику:

– Ну?

– Что «ну»?

– Я ее еще не обвинил, а она уже принялась отрицать.

– Да будет тебе, Орен. Она училась дольше, чем я, ты и Плам, вместе взятые. Но ей-богу, не требуется диплома, чтобы догадаться, куда ты клонишь. Ты же действовал, как слон в посудной лавке. Она сразу сообразила. Любой дурак бы сообразил. А эта дама мне не показалась глупой.

– Они с доктором Хоуэллом постоянно ссорились.

– Мы тоже ссорились, – засмеялся Вик. Орен упрямо покачал головой:

– Совсем другое дело. Все, с кем мне пришлось говорить, утверждали, что они уважали друг друга с профессиональной точки зрения, но не ладили.

– Неудавшийся любовный роман?

– Поначалу я задавал всем этот вопрос. Потом перестал.

– Что это вдруг?

– Мне надоело слушать, как надо мной смеются. Вик повернулся и вопросительно поднял брови.

– Чтоб меня украли, – ответил Орен на незаданный вопрос. – Именно такова была реакция каждый раз, когда я спрашивал. Между ними явно никогда не было ничего романтического.

– Лишь дружеское соперничество.

– Насчет дружеского сильно сомневаюсь. Внешне, возможно, и так, но глубоко внутри могла скрываться враждебность. Они ругались по любому поводу. Иногда по серьезным вопросам, иногда по пустякам. Иногда соперничали, чаще нет. Но все их ссоры проходили на виду у всего персонала больницы.

Мысленно раздумывая над полученной информацией, Вик рассеянно дернул резинку на запястье. Орен заметил и спросил:

– Я и вчера эту резинку на тебе видел. Зачем?

– Что? – Вик взглянул на резинку на запястье так, будто видел ее впервые. – Ах, это… Так, пустяк. Возвращаясь к нашим баранам, доктора Хоуэлла предпочли не потому, что он мужчина?

– Не думаю. В этой больнице все остальные заведующие отделениями женщины. Но повышение получил Хоуэлл, хотя Ньютон была убеждена, что имеет на это больше прав, ведь она работает в этой больнице на два года дольше, чем Хоуэлл.

– Наверное, разозлилась до чертиков.

– Что вполне естественно.

– Но достаточно ли этого, чтобы его прикончить? – Вик смотрел на застывшую картинку на экране со смесью скептицизма и сосредоточенности. Потом кивнул Орену, чтобы он снова включил кассету.

Теперь Орен спросил:

– Вы поехали с вечеринки прямо домой, доктор Ньютон?

Она коротко кивнула.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – Нет.

– В этот вечер вы больше не выходили из дома?

– Нет. Это тоже никто подтвердить не может, – добавила она, опередив его вопрос. – Но это правда. Я приехала домой и легла спать.

– Когда вы узнали, что доктор Хоуэлл убит? Вопрос заставил ее опустить голову и заговорить тише:

– На следующее утро. Услышала в телевизионных новостях. Никто мне не сообщил. Я была потрясена, не могла поверить. – Она крепко сжала руки. – Ужасно было узнать вот так неожиданно, без всякого предупреждения.

Вик потянулся за пультом и остановил кассету.

– Мне кажется, она действительно очень расстроена.

– Да, возможно… – Орен с сомнением пожал плечами.

– Ты вдову спрашивал об их отношениях?

– Она ответила так же, как и остальные: взаимное уважение и вечные ссоры. Она сказала, что Хоуэлл любил подсмеиваться над доктором Ньютон. Он, похоже, вообще был штатным шутником. Она же дама деловая. Удобная цель для шуток.

– Опять ты о том же.

– Кто знает, вдруг доктор Ньютон решила, что с этим назначением он в смысле шуток переборщил.

Вик встал и начал ходить по комнате.

– Перечисли-ка мне все факты.

– По убийству? По словам миссис Хоуэлл, гости разошлись около полуночи. В час они легли. Телефон зазвонил в семь минут третьего. Она помнит точно, потому что взглянула на часы. Доктор Хоуэлл снял трубку, несколько секунд поговорил, повесил трубку и сказал, что его вызывают в больницу, потому что на шоссе произошла крупная авария с многочисленными жертвами.

– Он оделся и ушел. Его тело было найдено на парковке у больницы в двадцать восемь минут третьего. Именно в это время набрали 911. Он только и успел, что доехать до работы. Охранник видел, как он подъехал за несколько минут до этого, так что его убили сразу же, как он вышел из машины. Бумажник на месте. Из машины тоже ничего не взято.

– Причиной смерти стало сильное кровотечение из раны под левой рукой. Орудие убийства оставлено в ране. Самый обыкновенный нож для разделки мяса. Производители утверждают, что таких ножей с деревянными рукоятками они не делают уже лет двенадцать, так что нож мог быть взят где угодно. Из бабушкиной кухни, с блошиного рынка и так далее. Разумеется, никаких отпечатков.

– Лезвие прошло между ребер и разорвало сердце доктора, как воздушный шар. Можно предположить, что на него напали сзади, обхватив за шею. Он инстинктивно поднял руки, тут убийца и ударил его ножом, причем левой рукой. Одно мгновение, и нет человека. Тот, кто это сделал, знал свое дело.

– Может, другой врач? Орен пожал плечами:

– Вчера ты упоминал о возможных свидетелях.

– Охранник на стоянке. Некий… – Орен открыл папку, полистал бумаги, разыскивая нужную, – Малком Р. Лати. Двадцать семь лет.

– Его вы проверили?

– Проверили и отбросили. Он в подозреваемые не годится. Это он звонил 911. В штаны наложил от страха. И он не притворялся. Его четыре раза вырвало, пока копы пытались что-нибудь от него добиться. Не пропустил ни одного рабочего дня. По праздникам тоже работает. Никогда никому не причинял никакого беспокойства. На нем ничего, даже на дороге его никогда не задерживали. Знаешь, из тех, кто только: «Да, сэр, нет, сэр» – умеют говорить. Малость уродлив. Хотя, если по правде, страшен как смертный грех.

– Он ничего не видел и не слышал?

– Я уже говорил, Вик, абсолютно ничего. Как только мальчишка перестал блевать, он рассказал все, что знал. Нервничал ужасно, тут уж мамашина заслуга.

Старая карга. У меня от нее тоже мурашки по коже побежали. Поверь мне, это не он.

– Что насчет аварии на шоссе?

– Ничего похожего. В больнице все утверждают, что не звонили Хоуэллу. Мы проверили связь. Звонили из автомата.

– Дай-ка догадаюсь. Никаких следов?

– Правильно.

– Мужчина или женщина?

– Звонивший? Мы не знаем. С ним говорил только сам доктор. Или с ней.

– Какое наследство получит жена?

– Порядочно. Он был застрахован по самые уши, но его жена, выходя за него замуж, имела собственные деньги, да и еще получит, когда ее папочка отдаст концы.

– Удачный брак?

– Во всех отношениях. Собирались завести еще одного ребенка. Уже есть семилетний сын. Идеальная американская семья. В церковь ходят, флагом размахивают. Никаких наркотиков или алкоголизма. Он делал небольшие ставки при игре в гольф, вот и все. Даже намека нет на супружескую неверность. А уж роман с Ренни Ньютон исключен.

Орен поболтал кубиками льда в стакане, кинул один в рот и сгрыз.

– Доктора никто ни разу не обвинил в некомпетентности, не таскал в суд. Никаких долгов. Врагов тоже нет. Кроме Ренни Ньютон. А насчет ее у меня особое чувство, Вик.

Вик повернулся к Орену, приглашая его высказаться поподробнее.

– Не кажется ли тебе, что уж слишком это кстати, черт побери, что ее соперника убивают через несколько дней после назначения на пост, который она так хотела получить?

– Случайное совпадение? – спросил Вик.

– Я бы мог с этим согласиться, если бы не телефонный звонок, вызвавший Хоуэлла на парковку среди ночи. Да и не верю я в такие совпадения.

– Я тоже. Но надо все проверить. – Вик снова уселся на диван и закинул руки за голову, глядя на спокойное лицо хирурга, застывшее на экране.

– Заколоть? Верно, она знает, куда бить, чтобы без осечки, но… – Он нахмурился. – Что-то не похоже, чтобы эта дама была на такое способна.

– Я и не думаю, что она сама это сделала. Наняла кого-нибудь.

Вик повернулся и внимательно посмотрел на бывшего партнера.

– Что касается ножей, Лозадо большой мастер.

– При случае.

– Но один раз он использовал ракетницу. Орен поморщился:

– Господи, вот было зрелище.

Части тела той жертвы были обнаружены в разных частях горного озера. И убил он того парня не по заказу, как других. Бедолага его просто рассердил. Разумеется, они так и не смогли доказать, что он совершил эти убийства. Они просто знали.

Вик встал и подошел к камину. Посмотрел на фотографии Стефани и Лауры, стоящие на каминной доске, отошел к окну и вгляделся в темноту, раздвинув жалюзи, снова вернулся к камину, постоял и сел на диван.

– Так ты думаешь, что эта доктор Ньютон наняла Лозадо убить своего соперника? Или Лозадо убил его по собственной инициативе? Так?

– Это его манера убивать: тихо, быстро. Оставил орудие убийства, как всегда.

– Я с этим не спорю, Орен. Я сомневаюсь, что она в этом участвовала. – Вик кивнул в сторону телевизора. – Хирург с прекрасной репутацией и наверняка большой зарплатой находит подонка – а мы знаем, что Лозадо подонок, как бы красиво он ни одевался – и платит ему за убийство своего коллеги? Не получается. Прости, я не могу согласиться.

– Почему? Слишком образованна? Прекрасно одета? Чистенькая?

– Нет, она чересчур… бесстрастна. Не знаю, – нетерпеливо сказал Вик. – Есть какие-нибудь данные насчет ее возможной связи с Лозадо?

– Ищем.

– Значит, нет.

– Это значит, ищем, – рассердился Орен. Вик глубоко вздохнул.

– Ты прав. Лозадо мог встречаться с папой, а мы бы узнали последними. Он скользкий, как уж.

– Докторша тоже может оказаться скользкой. Большую часть времени она проводит в больнице. Но никто, понимаешь, никто ничего не знает о ее личной жизни. Именно поэтому все ржали, когда я спрашивал про шуры-муры между ней и Хоуэллом. Если она с кем и встречается, никто про это не знает. Она одиночка. И действительно превосходный хирург, – неохотно признал Орен. – Тут все единодушны. И вообще к ней все относятся хорошо. Она дружелюбна. Добра. Но держится отстраненно. Так многие говорили.

– Этого мало, – заметил Вик.

– Согласен.

Орен полез в карман рубашки, достал листок бумаги и положил его на диван между собой и Виком.

– Что это?

– Ее адрес.

Вик понимал, что под этим подразумевается, что Орен от него хочет. Он покачал головой.

– Прости, Орен, но ты меня не убедил. У нас на нее практически ничего нет. Только предположения, ничего существенного. И уж точно ничего конкретного. Нет никаких оснований, чтобы…

– Ты ведь слышал о последнем судебном процессе над Лозадо? Или сидел в Галвестоне, сунув голову глубоко в песок?

– Конечно, слышал. Обвинение в убийстве. Очередной оправдательный приговор, – с горечью сказал Вик. – Та же старая песня. Ну и что?

Орен наклонился вперед и театральным шепотом произнес:

– Его оправдало жюри…

– Ну и что?

– Догадайся с одного раза, кто был старостой?

4

На Вике были спортивные шорты, майка и беговые туфли. Если он вдруг столкнется с каким-нибудь соседом, то вполне может сойти за бегуна трусцой, который ищет, где бы отлить. Не слишком убедительно, но куда лучше, чем правда: он оказывает услугу приятелю-полицейскому и для этого должен незаконно проникнуть в дом подозреваемой в поисках возможных улик.

Чтобы выглядеть убедительнее, он несколько раз обежал вокруг городского парка, находившегося в паре кварталов от дома Ренни Ньютон. Когда он перепрыгнул через забор, отделяющий ее двор от переулка, он изрядно вспотел. С лужайки на некотором расстоянии от дома Ренни доносился шум газонокосилки. В остальном было тихо. Они специально выбрали это время. Слишком рано, чтобы возвращаться с работы, и слишком жарко для тех, кто остался дома, чтобы работать на участке.

Он поднялся по ступенькам к черному ходу и расстегнул «молнию» на забавном мешочке, подвешенном к поясу. Оттуда он достал латексные перчатки и надел их. Объяснить их наличие любопытному соседу было бы затруднительно, они плохо вписывались в сценарий насчет необходимости пописать. Но лучше сосед, чем судья с бесспорными отпечатками пальцев. Затем он достал свою кредитку, и через три секунды замок был открыт.

Вик проскользнул внутрь, невольно вспомнив последнее напутствие Орена:

– Если попадешься, я тебя не знаю.

Вика затруднительно было лишить дара речи. Последнее слово всегда за ним. Но вчера, когда Орен поведал ему о том, какую недавно доктор Ньютон выполняла общественную обязанность и что в связи с этим произошло, прошло несколько минут, пока он снова не обрел способность говорить, да и то не смог произнести ничего более вразумительного, чем «гм».

Орен бросил ему наживку и поймал на крючок.

Теперь он находился в доме бывшей старосты жюри. Прислушался. Охранной сигнализации быть не должно. Орен проверил городские списки регистрации и ничего не нашел. Да уже бы сработала.

Пустая тишина пустого дома. Уже неделю за доктором Ньютон следили копы. Они знали, что живет она одна и, как сказал Орен, по ней можно проверять часы. Она возвращается домой только после вечернего обхода. По его словам, расхождения в ее расписании не превышали двадцати минут.

Через заднюю дверь Вик попал на кухню, маленькую и идеально чистую. В раковине только чашка из-под кофе. В ней немного мыльной воды.

В ящике рядом с плитой аккуратно разложены различные кухонные принадлежности, как хирургические инструменты на стерильном подносе. Среди них нож для разделки мяса с пластиковой ручкой.

В ящике для хранения хлеба он нашел полбатона пшеничного хлеба, тщательно запечатанного в полиэтиленовый пакет. Банки с крупой приоткрыты, и в отверстие засунуты бумажки с названием. Консервы, конечно, не были расставлены по алфавиту, но стройность их рядов производила почти такой же эффект.

Содержимое холодильника говорило о том, что она старается есть здоровую пищу, но за весом особенно не следит. В морозильнике обнаружились две большие коробки с мороженым. Хотя мороженое могло предназначаться гостям.

Он порылся в ящике стола и обнаружил там список самых необходимых номеров телефонов, блокнот без всяких записей и несколько ручек, все черные. Ничего личного или важного.

Из кухни он прошел в гостиную. Такое впечатление, что смотришь на фотографию из каталога. Диванные подушки взбиты и аккуратно расставлены. Журналы сложены в стопки, края выровнены, как у карточной колоды. Пульт дистанционного управления телевизором лежал строго параллельно краю стола.

– Вот это да! – прошептал Вик, вспомнив, в каком состоянии он оставил свою халупу в Галвестоне. Утром, когда он уходил, его комната в мотеле выглядела так, будто по ней прошелся торнадо.

Спустившись по короткому коридору, он обнаружил маленькую комнату, которую, видимо, использовали как кабинет. Он очень надеялся, что уж там накопает чего-нибудь, что расскажет ему о хозяйке дома. Не тут-то было. На полках – медицинские книги, несколько атласов и путеводителей, романы, в основном серьезная литература, ничего такого, что могло бы угодить его невзыскательному вкусу.

На письменном столе два металлических ящика для почты: один – для открытой, второй – для еще не прочитанной. Он бегло просмотрел почту. В ящике стола он обнаружил стопку квитанций, разделенных помесячно. Он их внимательно просмотрел, но не нашел ни одной, свидетельствующей об уплате определенной суммы наемному убийце.

В первый раз удивился он в спальне. Он стоял на пороге и оценивающе оглядывал просторное помещение. В сравнении с другими комнатами, здесь было не прибрано. В этой комнате жил не хирург, а женщина.

Он рассчитывал, что кровать будет застелена с военной тщательностью, но ошибся и удивился своей ошибке: кровать была не застелена. Он прошел мимо к окну. Оттуда со второго этажа дома, стоящего наискосок от этого, его смогут увидеть Орен и Тинпен. Вик сделал непристойный жест.

Повернувшись, принялся рыться в ящиках. Белье аккуратно сложено, трусики в одном ящике, бюстгальтеры в другом, ниже. Она поделила все на две стопки – кокетливые и попроще.

Интересно, когда она открывает ящик, что определяет ее выбор? Время суток, день или вечер? На работу собралась или развлечься? Зависит выбор от настроения или наоборот?

Он порылся в белье, разыскивая всякие памятные вещи вроде писем или фотографий, которые помогли бы ему понять Ренни Ньютон. Может ли такая женщина иметь какое-то отношение к известному бандиту?

Поиски в ящиках не принесли никаких результатов. Ничего он не нашел и в стенном шкафу, и в коробках с обувью.

Он подошел к столику рядом с кроватью. Журнал по занятиям шейпингом был открыт на странице с описанием приемов снятия напряжения в спине и шее. Крышка на бутылочке с лосьоном для тела не была плотно завинчена. Вик взял бутылку и понюхал. Он не смог бы отличить один цветочный запах от другого, но на этикетке было написано: «Иланг-иланг», так что, вероятно, именно этим и пахло. Приятно, надо сказать.

Он взял радиотелефон и прижал к уху. Тон был ровным, что означало, что на автоответчике нет записей. Ему бы хотелось, раз он уже сюда попал, поставить «жучок», но Орен строго-настрого запретил ему это делать.

– Нам нужно разрешение суда, а ни один судья нам его не даст, пока у нас нет на то оснований.

– Мы могли бы многое узнать, прослушивая ее разговоры.

– Это незаконно. Вик рассмеялся.

– А лезть в дом без разрешения и взламывать замок законно? Мы даже ничего не сможем использовать, если я что и найду.

– Да, но это другое дело.

Вик разницы не видел, но Орен уперся. Что ж, это его шоу. Вик положил телефон на базу и открыл ящик столика. Там он нашел коробку с бумагой и конвертами. Все еще в целлофане, даже не распечатано. Лежал там также листок, вырванный из газеты. Он взял его и развернул.

Это был некролог. Элеанор Лой Ньютон. Дочь Ренни упомянута в качестве единственной родственницы. Он узнал название города на газетном колонтитуле: Далтон, Техас. Он сложил листок и положил его в ящик.

Тут он заметил маленький белый треугольник, едва видимый из-под коробки с почтовой бумагой. Он приподнял коробку. Там лежала маленькая карточка с единственной напечатанной строчкой: «Я от тебя без ума». Ни подписи, ни адреса, ни даты.

Невозможно догадаться, получила ли Ренни Ньютон эту карточку, или собиралась ее отправить, но в последний момент передумала? Получила ли она ее недавно вместе с подарком, или это память о давнем вздыхателе, любовнике, вчерашнем партнере на одну ночь? Карточка явно была для нее важна, иначе она не хранила бы ее в ящике вместе с некрологом матери.

Странно, но ничего криминального.

Он положил карточку точно на старое место и зашел в ванную комнату. Там он обнаружил мокрое полотенце, висящее рядом с трусами и майкой. Она в них спала? Все может быть. Его последняя подружка предпочитала удобную ночную одежду сексуальной. Лично он считал удобную одежду дьявольски соблазнительной.

Над ванной на полочке расставлены гели и ароматические соли. В ванной пахло цветами и женщиной. По стене тянулась проволочная подставка для душистой свечки, губки, бритвы и очков для чтения. Она любила понежиться в ванне. Но в одиночку. Для двоих там не было места.

Внутри ящичка над раковиной он обнаружил стакан, зубную щетку, тюбик пасты, завернутый снизу – он не знал ни одного человека, который бы так делал, – и мятное полоскание для рта. Еще разная косметика, ночные кремы, бутылочка с аспирином и лейкопластырь. Под раковиной – рулоны туалетной бумаги и коробка с прокладками.

Он вернулся в спальню и долго стоял, глядя на разобранную постель. Бледно-желтые простыни смяты, одеяло наполовину на кровати, наполовину на полу, Он, разумеется, может ошибаться, но Ренни Ньютон не только принимала ванну в одиночку, она и спала одна. По крайней мере, прошлой ночью.

– Чего так долго? – рассердился Орен, когда Вик присоединился к ним в комнате на втором этаже дома, откуда они вели наблюдение.

– Да, что ты там делал столько времени, примерял ее трусики?

Это высказался Тинпен, которого все звали Свинпеном, такая уж у него была внешность. Он отличался неряшливостью и, по мнению Вика, был потрясающе глуп.

– Да нет, Свинпен. Просто я на обратном пути задержался для минета. Твоя жена велела тебе купить хлеба, когда домой поедешь.

– Козел. Между прочим, мы сфотографировали тебя, когда ты нам палец показывал. Очень профессионально, Треджилл.

– Увы, опускаюсь до уровня людей, с которыми приходится работать.

– Я это фото помещу в свою галерею. – Тинпен показал на развешанные на стене наиболее откровенные фотографии Ренни Ньютон.

Вик бросил взгляд на фотографии, которыми так гордился Тинпен, схватил бутылку воды и отвинтил пробку. Выпил всю, не переводя дыхания.

– Ну? – спросил Орен. Вик сел и сбросил кроссовки.

– Коротко?

– Для начала.

– Аккуратна. Чересчур. Одержима чистотой.

Он описал кухню, гостиную, кабинет. Про спальню он сказал:

– Тут проще. Кровать не прибрана, но в остальном все на своих местах. Возможно, она сегодня очень торопилась в больницу. – Он перечислил все, что нашел в ящике столика около кровати.

– Карточка в конверте? – спросил Тинпен.

– Я же сказал, нет. Простая белая карточка. Маленькая. Одна напечатанная строчка.

– Она из Далтона, – подтвердил Орен, когда Вик рассказал про некролог в газете. – Выросла там. Ее отец был крупным бизнесменом и скотоводом. Общественный деятель. Она – единственный ребенок.

– Явно нет живых родственников. После смерти матери она осталась единственной наследницей. – «Наверное, поэтому, – подумал Вик, – она так и не распечатала коробку с почтовой бумагой. Кому ей писать?»

– Ты нашел что-нибудь, что бы говорило о ее связи с…

– С Лозадо? – спросил Вик, заканчивая вопрос за Орена. – Нет. Мне думается, у нее ни с кем нет никаких отношений. Ни одной фотографии в доме. Ни одного номера персонального телефона. Похоже, наша дама-хирург ведет очень уединенный образ жизни.

Он замолчал, но Орен жестом предложил ему высказаться поподробней.

– Абсолютно никакого признака мужского присутствия в доме. Никаких мужских шмоток ни в шкафу, ни в комоде. Бритва в ванной розовая. Одна зубная щетка. Никаких противозачаточных таблеток или презервативов. Она монахиня.

– Может, она лесбиянка, – вновь влез в разговор Тинпен.

– Может, ты у нас кретин, – огрызнулся Вик на это предположение.

Орен как-то странно посмотрел на него, затем повернулся к Тинпену:

– Почему бы тебе сегодня не уйти пораньше?

– Второй раз просить не требуется. – Тинпен встал, подтянул слегка сползшие штаны цвета хаки, зло посмотрел на Вика и проворчал:

– Чего ты злишься?

– Не забудь хлеб купить.

– А пошел ты.

– Тинпен! – Орен осуждающе взглянул на него. – Чтоб завтра был здесь в семь.

Тинпен еще раз злобно взглянул на Вика и потопал вниз по лестнице. И Вик и Орен молчали, пока не услышали звук захлопнувшейся двери. Только тогда Орен спросил:

– В самом деле, чего ты злишься?

– Мне надо в душ.

Вик не ответил на вопрос, но Орен не стал настаивать.

– Ты знаешь, где он находится, – сказал он коротко, и все.

В ванной комнате не было самых необходимых вещей. Полотенца, которые они принесли с собой, не оправдывали своего названия. Маленькие, дешевые, воду не впитывают. Вик взял мыло из номера мотеля. Горячей воды не было. Но его ванная комната в Галвестоне тоже оставляла желать лучшего. Он уже привык к ненадежному водонагревателю и почти перестал замечать отсутствие удобств.

Этот пустой дом был идеальным местом для наблюдения за Ренни Ньютон, поскольку из него был прекрасно виден задний двор и подъезд к гаражу. Дом в настоящий момент перестраивался, но между подрядчиком и владельцем возник спор, который они никак не могли разрешить мирным путем.

Полицейское управление попросило у обоих согласия на использование дома, и оба согласились за небольшое вознаграждение. То, что дом находился в процессе перестройки, позволяло полицейским приходить туда в одежде рабочих или торговцев и приносить оборудование и припасы, не вызывая нежелательного внимания со стороны соседей, которые уже привыкли к постоянным строительным работам в своем районе.

Вик вышел из ванной и принялся рыться в сумке, разыскивая чистую одежду. Надел джинсы и сувенирную футболку, которую он получил на концерте «Иглз» в Остине в прошлом году. Мокрые волосы он пригладил ладонями.

Орен занял пост Тинпена у окна. Он через плечо критически оглядел Вика.

– Странная одежонка для копа.

– А я и не коп. Орен хмыкнул:

– Полагаю, пиво против правил.

– Тинпен нас продаст. Там в морозильнике кока-кола.

Вик взял бутылку, открыл крышку и отпил большой глоток.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Вик швырнул кроссовки в сторону сумки и уселся в кресло. Отпил еще глоток. Орен внимательно наблюдал за каждым его движением. Наконец Вик не выдержал:

– В чем дело?

– Что ты нашел в ее доме?

– Я же рассказал. – Все?

Вик развел руками и с самым невинным видом пожал плечами:

– Почему я стану что-то от тебя скрывать?

– Из-за твоего члена.

– Прости, не понял.

– Для хирурга эта женщина довольно симпатичная.

Вик рассмеялся, потом сказал:

– Согласен. Ну и что?

Орен многозначительно взглянул на него.

– Неужели ты в самом деле считаешь… – Вик призадумался, покачал головой и отвернулся. Потом сказал, глядя ему в глаза: – Слушай, если она в паре с Лозадо, я к ней не приближусь, будь она хоть гребаной Еленой из этой проклятой Трои. Течной Еленой. Я хочу прищучить этого мерзавца, Орен. Ты знаешь, как я этого хочу. Я сделаю все возможное, ни перед чем не остановлюсь, чтобы достать его.

Орен, далеко не убежденный, мягко сказал:

– И это может быть второй причиной, почему ты способен скрыть от меня информацию.

– Не понял.

– Не превращай это дело в личную вендетту, Вик.

– Интересно, кто к кому в дверь стучался? Орен повысил голос:

– Я позвал тебя, потому что нуждался в хорошем парне. С твоими инстинктами. И еще я считал, что ты должен в этом участвовать после того, что произошло между тобой и Лозадо. Не заставляй меня жалеть о том, что я тебя позвал. – Он сурово взглянул на Вика, и Вик первым отвел взгляд.

Орен всегда играл по правилам. Вику правила мешали, и он редко им подчинялся. Именно из-за этого приятели часто ссорились. И, кстати, именно это больше всего нравилось им друг в друге. Хотя Орен часто порицал Вика за пренебрежение к инструкциям, он восхищался его настойчивостью. Вик восставал против правил, но уважал Орена за то, что он их придерживается.

Орен вернулся к окну, чтобы продолжить наблюдение за домом Ренни Ньютон. После небольшой паузы Вик сказал:

– Мне одна вещь показалась странной. В стенном шкафу куча синих джинсов. Не дизайнерское дерьмо. Поношенные, вроде моих. – Он хлопнул ладонью по своим много раз стиранным джинсам. – Три пары ковбойских сапог. Не ожидал.

– Она ездит верхом.

– На лошадях?

– Это было в ее биографии. В «Стар телегрэм» на нее обширное досье. Я попросил, чтобы они прислали мне копии всех материалов. Доктор Ньютон неоднократно попадала в газеты. Благотворительность. Общественные поручения. Врачи без границ.

– А это еще что?

На столе лежал крафтовый конверт. Орен взял его и бросил Вику на колени:

– Сам посмотри. Грейс ждет меня к ужину.

Он встал, потянулся, взял папку с чертежами, которые носил с собой в качестве прикрытия, и направился к двери.

– Мы вчера видео не досмотрели. Оно здесь, если вздумаешь взглянуть. Но пусть это не отвлекает тебя от наблюдения за домом.

– Я бы хотел досмотреть. Может, что и бросится в глаза.

Орен кивнул.

– Я оставлю тебе свой пейджер. Позвони, если случится что-то из ряда вон выходящее.

– Вроде появления Лозадо?

– Ну да, вроде того. Я смогу быть здесь через десять минут. Увидимся утром.

– Здесь есть что пожрать?

– Бутерброды в холодильнике.

Ступеньки заскрипели под весом Орена. Он ушел, и дом затих, только иногда постанывало старое дерево. В пустой комнате пахло опилками, оставшимися после незаконченного ремонта. Большинству людей это место показалось бы не подходящим для ночевки, но Вику было безразлично. Больше того, он сам напросился на ночную смену. Орену нужно побыть с семьей. Тинпену тоже. Хотя Вик и шутил, что миссис Тинпен наверняка предпочитает, чтобы мужа подольше не было дома.

Он взял бинокль и вгляделся в дом Ренни Ньютон. Она еще не вернулась. Он воспользовался этим обстоятельством и слазил в маленький холодильник, где обнаружил два завернутых в фольгу бутерброда. Один с тунцом, другой с индейкой и сыром. Он выбрал индейку и отнес бутерброд на стол около окна. Затем вставил кассету в видеомагнитофон и уселся перед экраном, пережевывая бутерброд.

Воспроизведение началось с того места, где накануне Орен нажал на кнопку «стоп». Орен сказал с экрана:

– Доктор Ньютон, вы были недавно членом жюри, которое оправдало убийцу, мистера Лозадо?

Ее адвокат наклонился вперед:

– Какое это имеет отношение к нашему делу?

– Я объясню немного погодя.

– Уж будьте так добры. Доктора Ньютон ждут ее пациенты.

– Может статься, другому хирургу придется заменить ее.

– Вы что, угрожаете мне задержанием? – спросила Ренни Ньютон.

Орен уклонился от прямого ответа.

– Чем быстрее вы ответите на мои вопросы, доктор Ньютон, тем скорее освободитесь.

Она вздохнула так, будто все ей ужасно надоело.

– Да, я была членом жюри, которое оправдало мистера Лозадо. Вы наверняка об этом знаете, иначе бы не задали такого вопроса.

– Совершенно верно. Скажу больше, я опросил остальных одиннадцать членов жюри.

– Зачем?

– Любопытство.

– По какому поводу?

– Мне показалось, что убийство доктора Хоуэлла похоже на заказное. И, по сути дела, у него был только один враг. Вы.

Она воскликнула, пораженная этим заявлением:

– Мы с Ли никогда не были врагами! Мы были коллегами. И друзьями.

– Которые постоянно ссорились.

– Да, у нас были разногласия. Но вряд ли…

– Вы были его коллегой и другом, который только что выпустил на улицы наемного убийцу.

– Преступления мистера Лозадо не доказаны, – вмешался адвокат. – И ваши домыслы не имеют никакого отношения к убийству доктора Хоуэлла. Доктор Ньютон, я настаиваю, чтобы вы больше ничего не говорили.

Вик прокрутил кусок, где Орен доказывал адвокату, что в интересах его клиентки ответить на все вопросы. Насчет помощи следствию и так далее. Вик знал все это наизусть. Сам тысячу раз пользовался таким приемом.

Он вновь запустил пленку, как раз когда Орен сказал:

– Как сказали мне остальные члены жюри, вы были за оправдательный приговор с самого начала.

– Это неверно, – с удивительным спокойствием заявила она. – Я не была за оправдание. Я полагала, что мистер Лозадо, скорее всего, виновен. Но прокурор не сумел избавить меня от всех сомнений. Из-за этого я не могла с чистой совестью поддержать обвинительное заключение.

– Значит, это чистая совесть побудила вас убедить других членов жюри голосовать за оправдание?

Она резко втянула воздух и медленно выдохнула.

– Мой долг, как старосты, был убедиться, что рассмотрены все обстоятельства. Преступление было ужасным, но я постаралась убедить других членов жюри не руководствоваться эмоциями, которые могут помешать им следовать закону, каким бы несовершенным он ни был. После двух дней размышлений каждый член жюри проголосовал так, как велела ему совесть.

– Я думаю, вы получили исчерпывающий ответ на ваш вопрос. – Адвокат снова встал. – Надеюсь, инспектор Уэсли, у вас больше не найдется не относящейся к делу темы, о которой вы хотели бы поболтать?

Орен согласился, что на данный момент у него больше нет вопросов, и выключил камеру.

Перематывая пленку, Вик припоминал, о чем они с Ореном говорили накануне.

– Создалось впечатление, что во время процесса Лозадо установил с ней… какую-то связь, – сказал ему Орен.

– Связь?

– Многие это заметили. Я спросил судебного пристава, был ли член жюри, на которого особо давил Лозадо, и он тут же спросил: «Вы имеете в виду старосту?» Сам сказал, я даже не упоминал о докторе Ньютон. Он сказал, наш парень пялился на нее постоянно. Все заметили.

– Это не означает, что она отвечала ему тем же. Орен небрежно пожал плечами, выразив таким образом довольно много.

– Ничего удивительного, что Лозадо выбрал привлекательную женщину и пялился на нее, – продолжил Вик. – Он подонок.

– Этот подонок выглядит, как кинозвезда.

– Разве что из «Крестного отца».

– Некоторым женщинам нравятся именно опасные мужчины.

– По опыту знаешь, Орен? Обещаю, Грейс не скажу. Давай детали. Люблю сочные детали. – Чтобы еще больше разозлить приятеля, он многозначительно подмигнул ему.

– Прекрати.

Именно в этот момент к ним подошла Грейс. Она спросила, над чем Вик смеется, и, когда он ничего не ответил, напомнила, что девочки отказываются ложиться спать и ждут, когда он расскажет им свою историю. Вик сочинил им сказку про красавицу рок-певицу и ее храброго телохранителя, чья внешность, по его описанию, напоминала его самого. Больше о деле они с Ореном в тот вечер не разговаривали.

Перемотав пленку, Вик решил съесть и бутерброд с тунцом. Он показался ему несвежим, но он все равно его съел, зная, что до утра ему больше ничего не обломится. Когда он стряхивал крошки с рук, к дому напротив подъехал джип Ренни Ньютон.

Он схватил бинокль, но успел лишь бегло разглядеть ее – дверь гаража опустилась. Меньше чем через тридцать секунд зажегся свет на кухне. Первое, что она сделала, – водрузила на стол свою сумку. Затем сняла жакет и вытащила блузку из брюк.

Повернувшись к холодильнику, достала бутылку воды и попила. Затем завинтила крышку и остановилась у раковины, опустив голову. Вик поправил фокус бинокля. Окно кухни было так близко, что, казалось, можно дотронуться до женщины, стоящей за ним. Выбившаяся прядь волос спускалась по щеке на грудь.

Доктор Ньютон приложила холодную бутылку с водой ко лбу. Выражение лица, движения, поза – все говорило о безумной усталости. «Разумеется, она устала», – подумал Вик. День был таким длинным. Уж он-то знал.

5

Ренни прислонилась к столешнице и прижала ко лбу бутылку с холодной водой. Прошло уже много лет с тех пор, как она перестала нуждаться в дыхательных упражнениях для обретения спокойствия. Но она все еще помнила, какой это кошмар – сознавать, что не можешь отвечать за свои действия.

В последние три недели ее жизнь совершенно разладилась. Развал начался с получения повестки, приглашающей ее поработать в жюри. На следующий день в комнате отдыха для врачей она рассказала о вызове. Все дружно застонали и посочувствовали ее невезенью. Кто-то предложил ей сказать, что у нее маленькие дети, нуждающиеся в присмотре.

– Но у меня нет детей.

– Тогда ты – единственная дочь престарелых родителей.

– И это не так.

– Ты учишься на дневном отделении.

Это предложение она даже не удостоила вниманием.

– Выкини проклятую бумажку и забудь, – посоветовал еще один коллега. – Я так и поступил. Решил, что лучше заплатить любой штраф за неявку.

– И что произошло?

– А ничего. Они не отслеживают такие вещи, Ренни. Там каждую неделю сотни людей проходят. Ты думаешь, они станут тратить время на розыск тех, кто не явился?

– Я буду исключением. Они бросят меня в тюрьму. На моем примере покажут, что бывает с теми, кто пытается увильнуть от своих обязанностей гражданина. – Она задумчиво поболтала соломинкой в своем стакане. – Ведь это и в самом деле моя гражданская обязанность.

– Да будет тебе, – простонал Ли Хоуэлл, набив рот чипсами из автомата.

– Это гражданский долг людей, у которых нет занятия получше. Сошлись на работу, чтобы отделаться.

– Работа – недостаточное основание. Так написано крупным шрифтом в повестке. Боюсь, я влипла.

– Да не волнуйся, – сказал он. – Они тебя не выберут.

– А я не удивлюсь, если выберут, – вмешался еще один коллега. – Мой брат – адвокат, постоянно участвует в судебных процессах и говорит, что всегда пытается сделать так, чтобы в жюри была хотя бы одна симпатичная женщина.

Ренни бросила на него сердитый взгляд.

– Что если адвокат – женщина? Он перестал улыбаться.

– Об этом я как-то не подумал.

– Куда тебе.

Ли стряхнул соль с ладоней.

– Они тебя не выберут.

– Ладно, Ли, а почему? Тебе ведь не терпится сказать, почему я не гожусь в члены жюри?

Он начал перечислять причины по пальцам.

– Ты слишком аналитична. Имеешь собственное мнение. Резко высказываешься. И любишь командовать. Ни одной стороне не нужен член жюри, способный подмять всех под себя.

Это был единственный спор, в котором Ренни с удовольствием бы уступила Ли. Увы. Она оказалась второй, выбранной из сорока восьми кандидатов, и, что еще хуже, все проголосовали за нее, как за старосту. На следующие десять дней, несмотря на накапливающиеся бумаги и назначенные операции, ее время принадлежало штату Техас. Все дела пришлось отложить.

Когда все закончилось, ей недолго пришлось радоваться. Приговор осудили в прессе, даже окружной прокурор выступил. Простые люди тоже остались недовольны, включая доктора Ли Хоуэлла.

Он высказался на вечеринке в своем доме в пятницу:

– Поверить не могу, что ты отпустила этого урода, Ренни. Он же рецидивист.

– Его ни разу не посадили, – возразила Ренни. – Кроме того, в этот раз его судили не за предыдущие преступления, которые к тому же не были доказаны.

– Нет, его судили за жестокое убийство известного банкира, одного из выдающихся граждан нашего тихого городка. Прокурор требовал смертного приговора.

– Я знаю, Ли. Я была там.

– Ну все, завелись, – огорчился один из гостей, собравшихся вокруг них послушать их спор. – Упрямый консерватор против жалостливого либерала.

– Нам, членам жюри, сообщили заранее, что прокурор требует смертного приговора. Разумеется, мы не по этой причине оправдали обвиняемого.

– Тогда как вышло, что двенадцать человек отпустили этого мерзавца, вместо того чтобы приговорить его к уколу? Неужели даже на долю секунды можно было подумать, что он невинная жертва?

– Мы проголосовали: «Не виновен». Улавливаешь разницу?

Он пожал костлявыми плечами.

– Признаться, нет.

– Разница в обоснованных сомнениях.

– То есть, если не все сходится, надо оправдывать? Какая чушь!

– Эта чушь лежит в основе нашей системы правосудия.

– Все, понеслась, – заметил кто-то из стоящих сзади.

– Все так называемые улики против мистера Лоза-до были косвенными, – заявила она. – Никто не мог доказать, что он находился на месте убийства. И у него было алиби.

– Заплатил парню, чтобы он солгал, вот и все.

– Не было свидетелей, там также…

– Слушай, Ренни, скажи мне, неужели все члены жюри так тщательно раздумывали над своим решением?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты великий организатор. Ты ставишь все факты и фактики в одну ровную линию, и избави боже, чтобы ты учла и человеческий фактор.

– Разумеется, я учитывала.

– Да? Тогда скажи мне следующее: когда ты в первый раз поставила вопрос на голосование, сколько человек проголосовало за «Виновен» и сколько за «Не виновен».

– Я не собираюсь обсуждать с тобой работу нашего жюри.

Хоуэлл посмотрел на окружающие их любопытные лица, будто хотел сказать: «Я так и знал».

– Давай я догадаюсь, Ренни. Ты…

– Я уже обсуждала это дело и не собираюсь делать это во второй раз.

– Ты ведь была единственной совестливой, которая противостояла всей группе, верно? И именно ты добилась оправдательного вердикта. – Он прижал руки к сердцу. – Наша дорогая доктор Ренни Ньютон, ярая защитница рецидивистов.

Все рассмеялись, и спор закончился. Он оказался последним. Как всегда, расстались они друзьями. Когда она прощалась с ним и Мирной, он ее слегка обнял и шепнул на ухо:

– Ты ведь знаешь, я просто дразнюсь. Из всех членов жюри во все времена ты бы больше всех боролась за справедливость.

Да, она хотела, чтобы все было по справедливости. Она даже не подозревала, какое влияние этот судебный процесс и приговор окажут на ее собственную жизнь. Она сочла это просто досадным неудобством. Эффект оказался катастрофическим.

Неужели детектив Уэсли в самом деле подозревает ее?

Адвокат отмахнулся от ее тревог. Он объяснил, что, поскольку у полиции нет абсолютно никаких улик, они раскидывают сеть пошире, допрашивая всех, с кем хоть как-то был связан убитый доктор, – от санитаров в больнице до его партнеров по гольфу. На этом этапе подозревались все. Адвокат уверил ее, что полиция всегда старается унизить и напугать. Пусть она не думает, что ее как-то выделили.

Ренни пыталась уговорить себя, что он прав и что она слишком болезненно реагирует. Но адвокат не знал, что, когда речь шла о полицейских допросах, она имела право немного нервничать.

Когда ее пригласили на еженедельное заседание совета директоров и предложили занять пост, который так трагически освободил Ли Хоуэлл, она как раз раздумывала об этом допросе.

– Я ценю ваше предложение, но вынуждена отказаться. Большое спасибо. Вы несколько месяцев обсуждали мою кандидатуру и выбрали другого человека. Если я соглашусь сейчас, у меня навсегда останется впечатление, что вы выбрали меня только в силу сложившихся обстоятельств.

Они принялись уверять ее, что доктор Хоуэлл получил всего на один голос больше и что никто из них не считал ее менее достойным кандидатом.

– Я не только по этой причине отказываюсь, – добавила она. – Я с огромным уважением относилась к профессиональным качествам доктора Хоуэлла и считала его и его жену своими друзьями. Для меня… постыдно получить этот пост только потому, что он умер. Спасибо за предложение, но я отказываюсь.

К ее удивлению, они отказались принять ее ответ как окончательный и попросили подумать пару дней.

Хотя такая настойчивость и польстила Ренни, она оказалась в сложном положении. Она хотела получить эту работу и знала, что справится, но чувствовала, что невозможно, неправильно получить повышение в результате смерти Ли.

Еще следовало помнить об Уэсли. Если она согласится занять этот пост, а он считал именно это мотивом для убийства, он еще больше утвердится во мнении, что она в этом убийстве замешана. Она не боялась, что он может обнаружить какие-то доказательства своей нелепой убежденности. Этого просто не могло быть. Но чтобы удостовериться, Уэсли проведет тщательное расследование. А этого она боялась и всеми силами хотела бы избежать.

От этих мыслей разболелась голова. Ренни закинула руку за голову, распустила волосы и тряхнула головой. Потом долго массировала кожу головы.

До обеда она провела четыре серьезные операции. В приемной перед операционной толпились обеспокоенные родственники и друзья пациентов.

После каждой операции она ненадолго выходила, чтобы поговорить с близкими пациента, рассказать им, как прошла операция, и объяснить, чего можно ожидать. Некоторым она показывала цветные фотографии, сделанные во время операции. К счастью, сегодня все прогнозы были благоприятными. Ей не пришлось никого огорчать.

У нее работал прекрасный персонал, и благодаря им все шло гладко. Правда, обход занял на этот раз несколько больше времени. Необходимо было навестить трех послеоперационных больных, а с тремя другими поговорить по поводу назначенной на следующее утро операции.

Затем непосредственно перед уходом ей позвонили.

Воспоминания заставили ее вздрогнуть. Она быстро допила воду из бутылки и выбросила ее в мусорное ведро. Вымыла ковшик от кофеварки, приготовила его на утро и установила таймер. Надо было что-нибудь съесть, но при одной мысли о еде подташнивало. Она была слишком расстроена, чтобы есть.

Ренни оставила сумку на столе и выключила свет на кухне. Она уже было пошла в гостиную, но задержалась и снова включила свет. Всю свою взрослую жизнь она жила одна, и сегодня впервые ей захотелось оставить свет включенным.

В спальне она зажгла настольную лампу и села на край неприбранной кровати. Обычно она огорчалась, что не успела застелить постель утром. Теперь это казалось такой мелочью.

Она выдвинула ящик прикроватного столика. Карточка лежала под коробкой с почтовой бумагой, которую ее секретарша подарила ей на Рождество. Она даже не разорвала целлофановую обертку. Отодвинув коробку, Ренни уставилась на белую карточку, чувствуя, как ее охватывает страх.

Сегодня в больнице она просматривала бумаги, когда дежурная сестра позвала ее к телефону.

– Третья линия, – сказала она.

– Спасибо. – Ренни прижала трубку плечом, чтобы были свободны руки и можно было продолжать делать записи в карточках, и сказала: – Доктор Ньютон слушает.

– Привет, Ренни.

Ручка замерла, не закончив предложения. Глухой голос сразу испугал ее.

– Кто это?

– Лозадо.

Она задержала дыхание:

– Лозадо?

Он тихо рассмеялся, как будто считал, что ее недоумение наигранно.

– Да ладно, Ренни, мы ведь не посторонние люди. Ты не могла так быстро меня забыть. Мы провели вместе почти две недели в одной комнате.

Нет, она его не забыла. Вряд ли кто-то, встречавшийся с ним, сможет забыть его. Очень часто во время судебного процесса она ловила на себе взгляд его темных глаз.

Как только она стала это замечать, то вообще постаралась не смотреть в его сторону. Но каждый раз, когда случайно ее взгляд падал на него, Лозадо смотрел на нее так, что она ежилась и чувствовала себя не в своей тарелке. Она обратила внимание, что другие члены жюри и публика тоже заметили этот его неприятный интерес к ней.

– Вам не следовало мне звонить, мистер Лозадо.

– Почему? Суд закончился. Иногда в случае оправдания члены жюри и обвиняемый собираются и устраивают вечеринку, чтобы отпраздновать торжество справедливости.

– Веселье по такому поводу бестактно. Это пощечина родным убитого, которые не могут быть довольны таким приговором. Во всяком случае, нам с вами нечего праздновать и не о чем разговаривать. Всего хорошего.

– Тебе розы понравились?

Ее сердце ухнуло куда-то вниз, а потом зачастило, как сумасшедшее.

Когда Ренни раздумывала, кто бы мог прислать розы, ей приходило в голову, что это мог быть он, но она отказывалась признаться в этом даже самой себе. Теперь, когда он подтвердил ее догадку, ей захотелось сделать вид, что она не понимает, о чем он говорит.

Но, разумеется, он знал, что букет невозможно было не заметить. Ей хотелось спросить, как, черт возьми, он пролез в ее дом, но это, конечно, смешно. С его списком преступлений проникновение в дом – детские забавы.

Лозадо был очень умен и изобретателен, иначе ему не удавалось бы постоянно избегать наказания за свои преступления, включая последнее убийство, за которое его судили и которое, по ее убеждению, он совершил.

Вот только доказать это полиция не сумела.

– Если судить по цвету твоей входной двери, красный – твой любимый цвет, – сказал он.

Розы не были цвета ее входной двери. Они были цвета крови на фотографиях с места преступления, которые были представлены суду в качестве улик и показаны членам жюри. Жертва, которую, как предполагалось, убил по заказу Лозадо, была задушена с помощью гаротты, которая разрезала кожу на горле жертвы, так что крови было предостаточно.

– Не смейте меня снова беспокоить, мистер Лозадо.

– Ренни, не вешай трубку. – Он произнес эти слова угрожающим тоном, и она не рискнула ослушаться. – Пожалуйста, – добавил он уже более мягко. – Я хотел тебя поблагодарить.

– Поблагодарить?

– Я разговаривал с миссис Гриссом. Ну той, что с седыми грязными волосами и толстыми ногами.

Ренни хорошо ее помнила. Член жюри под номером пять. Муж – сантехник, четверо детей. Пользовалась любой возможностью, чтобы приставать к остальным членам жюри с жалобами на ленивого мужа и неблагодарных детей. Стоило ей узнать, что Ренни – врач, она составила целый список болезней, которые хотела бы с ней обсудить.

– Миссис Гриссом рассказала, что ты для меня сделала, – сказал Лозадо.

– Я для вас ничего не делала.

– Да нет же, Ренни, если бы не ты, сидеть бы мне сейчас в камере смертников.

– За приговор проголосовали двенадцать членов жюри. Никто единолично не несет ответственности за ваше оправдание.

– Но ведь ты заставила всех решить именно так, а не иначе?

– Мы старались рассмотреть дело со всех сторон. Мы изучили закон, пока единогласно не договорились, как следует его применять.

– Все может быть, Ренни, – сказал он с тихим смешком. – Но миссис Гриссом говорила, что ты защищала меня, причем довольно вдохновенно и страстно.

Он сказал это так, будто одновременно гладил ее, и при одной мысли о его прикосновении кожа покрылась мурашками.

– Не смейте больше мне звонить. – Она швырнула трубку на рычаг.

– Доктор Ньютон? Что-то случилось? Доктор Ньютон, с вами все в порядке?

Ее лицо было покрыто бисеринками пота, как будто она делала сложнейшую, опасную для жизни операцию. Ей даже показалось, что ее вот-вот стошнит. Она глубоко вздохнула и повернулась к озабоченной медсестре.

– Все нормально. Но больше не подзывайте меня к телефону. Я хочу побыстрее закончить, так что, если я кому-то нужна, пусть звонят на пейджер.

– Конечно, доктор Ньютон.

Ренни быстро закончила просмотр карточек и ушла. Проходя через парковочную площадку, она несколько раз оглянулась через плечо, чтобы убедиться в присутствии охранника. Она слышала, будто парень, обнаруживший тело доктора Хоуэлла, взял несколько выходных.

По дороге домой она одним глазом следила за дорогой, а вторым смотрела в зеркало заднего обзора, боясь, что Лозадо едет следом. Будь он проклят за то, что сумел превратить ее в параноика. Будь он проклят за то, что осложнил ей жизнь как раз тогда, когда она все устроила так, как хотела.

И вот теперь она смотрела на ненавистную белую карточку и чувствовала, как растет ее негодование. Ее бесило, что он посмел разговаривать с ней с сексуальными интонациями, будто они близки. Но больше всего ее пугало и злило то, что он сумел заставить ее бояться.

Она со злостью задвинула ящик. Встала и сняла блузку и брюки. Ей хотелось принять горячий душ. Немедленно. Она казалась себе запачканной, как будто Лозадо коснулся ее своим шипящим голосом. Она не могла смириться с мыслью, что он был в ее доме, нарушил ее личное пространство.

Хуже того, ей казалось, что он все еще здесь, сколько она ни уверяла себя, что это все игра ее воображения. Она заметила, что внимательно разглядывает каждый предмет в комнате. Все ли на месте? Колпачок лосьона для тела плохо завернут, но она помнила, что торопилась и не завернула его как следует. Раскрытый журнал на столике лежит под тем же углом или нет?

Она велела себе не глупить. И тем не менее, чувствовала себя на виду, под наблюдением. Она бросила взгляд на окна. Жалюзи только частично задернуты. Она быстро выключила лампу, подошла к окнам и плотно задернула все жалюзи.

– Чтоб он сдох, – пробормотала Ренни.

Она приняла душ и решила лечь спать. Протянув руку к выключателю, подумала, не оставить ли свет, но тут же отказалась от этой мысли. Она не поддастся страху до такой степени.

Ренни никогда не трусила. Наоборот, когда она была еще ребенком, ее безрассудная отвага часто заставляла мать в тревоге заламывать руки. Позднее ее смелость переросла в намеренную бесшабашность. За последние годы она побывала во многих странах, где шла война и люди умирали от голода. Она не боялась ураганов, вооруженных мародеров и заразных болезней, помогая людям, которые отчаянно нуждались в помощи, и почти не заботилась о собственной безопасности.

А теперь в своей спальне, в своей постели она боялась. Лозадо представлял собой не только физическую угрозу. Детектив Уэсли, вспоминая про суд, подразумевал…

– О господи!

Ренни резко села в кровати. Закрыла рот ладонью и тихонько заскулила. Ей внезапно стало очень холодно.

Лозадо пытался произвести на нее впечатление хрустальной вазой и роскошным букетом роз, доставленными лично. Что еще он сделал, чтобы добиться ее расположения?

Ответ на этот вопрос был слишком ужасным, чтобы вообще думать о нем.

Но детектив из отдела убийств явно так думал.

Вик открыл еще одну бутылку кока-колы, надеясь избавиться от неприятного привкуса рыбы во рту. Ренни легла спать. Прошло всего тридцать две минуты с того момента, как она вернулась домой, до выключения света в спальне. Не слишком долго. Никакого ужина. Никаких развлечений. Даже телевизор на полчасика не включила, чтобы расслабиться после тяжелого дня.

Часть этих тридцати двух минут она простояла над раковиной в кухне, судя по всему, глубоко задумавшись. Вик видел, как она распустила волосы и массировала кожу головы. Она имела вид человека, озабоченного серьезной проблемой или страдающего от сильной головной боли, или того и другого вместе.

Ничего удивительного. Она сегодня работала как проклятая. Вик зашел в комнату, где ожидали родственники, в семь, так как знал, что операции начинаются рано. Никто не поинтересовался, что он там делает. Само собой подразумевалось, что он один из родственников пациентов, которые разбили там временный лагерь, обзаведясь журналами и стаканчиками кофе из автомата. Он выбрал стул в углу, надвинул поглубже ковбойскую соломенную шляпу и частично спрятался за журналом.

Доктор Ньютон он увидел в первый раз без тринадцати минут девять.

– Миссис Франклин?

Миссис Франклин и группа поддержки сгрудились вокруг хирурга. На Ренни были зеленые рубаха и брюки, на туфлях – бумажные тапочки, маска свисала на грудь.

Она говорила доверительно-тихо, и он не мог расслышать ее слов, но миссис Франклин улыбалась, хватала ее за руку и благодарно сжимала. Через пару минут Ренни извинилась и исчезла за двойными дверями.

За утро она трижды выходила к родственникам. И каждый раз внимательно их выслушивала и отвечала на вопросы с завидным терпением. Ее улыбки успокаивали. Глаза выражали сочувствие и понимание. Создавалось впечатление, что она не торопится, хотя наверняка лишнего времени у нее не было.

Вику трудно было поверить, что это та же замкнутая, высокомерная женщина, какую он видел на пленке Орена.

Он просидел около операционной так долго, что в животе у него начало громко бурчать, и люди стали на него коситься. Народу поубавилось, так что высокий ковбой, одиноко сидящий в углу с журналом, который он прочитал трижды, стал привлекать внимание. Он отправился на поиски обеда.

Орен считал, что днем Вик будет спать в своем номере в мотеле. Вик не сказал ему, что пойдет в больницу. Не поделился он с ним и тем, что после короткого ленча он угнездился около личного офиса Ренни Ньютон. Офис располагался рядом с больницей на улице, где когда-то стояли жилые дома, а теперь в основном размещались медицинские кабинеты.

Здание из известняка выглядело новым и довольно современным, но без эпатажа. Весь день сотрудники офиса Ренни были заняты, принимая пациентов, появлявшихся практически каждые пятнадцать минут. На парковке все еще стояло много машин, когда Вик уехал, чтобы наблюдать за ее домом.

Да, Ренни работала с полной отдачей весь день. И в награду выпила бутылку воды. Вот на что следовало обратить внимание. Когда она выходила из кухни, то погасила свет, но тут же зажгла его снова, что показалось ему странным.

Она оставила свет гореть, когда вошла в спальню и села на край кровати, свесив голову. Все ее поведение говорило либо об угнетенности, либо о серьезной беде.

Потом она сделала еще одну странную вещь. Открыла ящик прикроватного столика и несколько минут смотрела в него, просто смотрела. Ничего не доставала, ничего туда не клала, просто смотрела в него.

«Интересно, на что она смотрела», – подумал он. И пришел к выводу, что на белую карточку. Что интересного в запечатанной коробке с почтовой бумагой? Она могла иногда перечитывать некролог матери, просто чтобы вспомнить, но бумагу нужно было достать. Он готов был поспорить, что смотрела она на карточку. Тем интереснее было бы знать, откуда она взялась и что означала.

Наконец она задвинула ящик и встала. Расстегнула блузку и сняла ее. На ней был простенький бюстгальтер. Возможно, прозрачное и красивое белье с кружевами предназначалось для тех дней, когда ей не приходилось делать четыре операции. Или для мужчины, приславшего ей карточку.

Затем она сняла брюки.

Именно в этот момент Вик понял, что затаил дыхание и заставил себя дышать нормально, насколько это было возможно. Разве может нормальный мужик дышать ровно, наблюдая, как женщина раздевается? Он таких не знал. Пожалуй, стоит этот вопрос изучить.

Пока же он глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

И в этот момент, как будто почувствовав его дыхание на своей коже, она с тревогой посмотрела на окна и тут же выключила лампу. Затем неясный силуэт появился около окон, жалюзи плотно закрылись, спрятав ее от его взгляда.

Зажегся свет в ванной комнате, горел минут десять. Достаточно, чтобы вымыться с помощью тех душистых гелей. Возможно, она воспользовалась розовой бритвой. Наверное, она почистила зубы и свернула тюбик снизу, прежде чем положить его в шкафчик над раковиной.

Затем в доме стало темно, горел только свет в кухне. Вик решил, что прямо из ванной она отправилась в постель.

Теперь она, скорее всего, спала между желтыми простынями, положив голову на подушку.

Он помнил эту подушку. Он долго тогда смотрел на нее, потом снял свои латексные перчатки, взял ее в руки и поднес к лицу. Только на секунду. Ровно на столько, на сколько позволительно хорошему детективу.

Об этом он тоже не рассказал Орену.

6

Это был лучший в Форт-Уэрте мексиканский ресторан, что делало его, по мнению Лозадо, лучшим рестораном в городе вообще.

Он приходил сюда из-за еды и особого к себе отношения. Он вполне обошелся бы без трио гитаристов, бродящих между столиками и поющих мексиканские песни громко, но довольно бездарно. Интерьер создавался, по-видимому, кем-то, разгулявшимся в приграничной лавчонке и скупившим все сомбреро подряд.

Но кормили там великолепно.

Он сидел за своим привычным столиком в углу, спиной к стене, и потягивал текилу, которой заканчивал ужин. Он бы пристрелил любого, посмевшего предложить ему зеленую замороженную смесь из автомата, которую у них хватало наглости называть «Маргаритой».

Перебродивший сок агавы стоил того, чтобы пить его в чистом виде. Он предпочитал бесцветный вариант, зная, что золотой текилу делают искусственно.

Он плотно поужинал, не заботясь о том, сколько в съеденном им блюде жира и калорий. Природа наделила его стройностью, ради которой многие вступали в клубы здоровья и истязали себя до седьмого пота на тренажерах. Он не потел никогда. Никогда. И единственный раз поднял гирю только для того, чтобы пристукнуть ею одного идиота.

Он допил текилу и оставил на столе сорок долларов. Это вдвое превышало его счет, но зато он мог быть уверен, что в следующий раз его столик будет в его распоряжении, когда бы он ни пришел. Он кивнул на прощание хозяину и подмигнул хорошенькой официантке.

Ресторан находился в историческом центре города. Сегодня на пересечении улиц Главной и Биржевой толпились туристы. Они покупали дешевые техасские сувениры вроде шоколадок в форме коровы или заспиртованных гремучих змей. Те, кто побогаче, обзаводились сделанными вручную сапогами от легендарного Ледди.

Из небольших заведений доносился запах жаренного на углях мяса, привлекая туристов. Из открытых дверей бара несло прохладой и запахом пива.

Улицы были забиты разномастным транспортом, от замызганных грузовиков и семейных фургонов до изящных и дорогих европейских моделей. Группы молодых людей бродили по деревянному тротуару. Родители фотографировали детей, посадив их на усталого длиннорогого бычка.

Иногда попадался настоящий ковбой. Этих можно было отличить по приставшему к сапогам навозу и круглой выпуклости в заднем кармане джинсов «Вранглер» – непременной коробке с табаком. Они посматривали на тех, кто подделывался под ковбоев, с нескрываемым и вполне оправданным презрением.

Царила атмосфера беззаботности, спокойствия и невинности.

Лозадо не принадлежал к этой толпе.

Он забрал свой серебристый «Мерседес» у мальчишки, которому заплатил двадцать долларов за то, чтобы тот посидел в машине, и поехал по Главной улице, через реку и дальше, в центр города. Меньше чем через десять минут он передал машину дежурному по парковке, пересек отделанный гранитом и мрамором холл «Тринити Тауэр» и поднялся на лифте на верхний этаж.

Он купил этот пентхаус сразу же, как квартиры в реконструированном здании поступили в продажу. Как и у большинства домов на Сандэнс-сквер, внешний вид здания сохранили, чтобы не нарушать исторических традиций этого района. Изнутри же все выкинули, укрепили каркас с помощью самых современных методов с тем, чтобы он смог выстоять даже перед торнадо, и превратили его в комфортабельный жилой дом.

Купив огромную квартиру за огромные деньги, Лозадо потратил еще два миллиона, чтобы превратить ее в копию квартиры, которую он присмотрел в «Архитек-черел дайджест». Большие затраты он компенсировал, выполнив еще три заказа.

Он вошел в квартиру, где его встретила тишина, разительно отличающаяся от праздничной площадной суеты. Скрытые лампы бросали мягкий свет на блестящий паркет, на котором местами лежали меховые коврики. Каждая поверхность была гладкой и отполированной – дерево, покрытое лаком, плитка, металл.

Большинство мебели красного дерева было встроенной. Свободно стоящие предметы были обтянуты либо кожей, либо меховыми шкурами.

Гордостью его гостиной был огромный аквариум, стоящий на мраморном пьедестале, по высоте достигающий колена. Аквариум занимал площадь в восемь квадратных футов и был глубиной в ярд. Это сооружение – единственное отклонение от рисунков, какие он облюбовал в журнале. Но это было необходимо. Внутри аквариума он устроил великолепное убежище для своих любимцев.

За температурой и влажностью велось непрерывное наблюдение. Чтобы они не поубивали друг друга, Лоза-до следил, чтобы всем хватало пищи. На данный момент в аквариуме находилось пять жильцов, но иногда бывало и восемь, а один раз – всего три.

Имен у них не было, это было бы смешно, а никто никогда не сможет обвинить Лозадо в том, что он смешон. Но он знал каждого в отдельности, иногда доставал их из аквариума и играл с ними.

Двух он контрабандой вывез из Мексики. Они жили у него меньше года. Дольше всех у него жила самка самого обычного для Аризоны вида. Ее нетрудно было достать, и стоила она немного, но он к ней привязался. В прошлом году она родила тридцать одного детеныша, но Лозадо их всех убил, стоило им слезть с ее спинки, тем самым заявив о своей независимости от матери. Оставшаяся парочка была более редкого вида, их укус считался смертельным. Их трудно было не полюбить, ведь достать их оказалось неимоверно сложно, а заплатить пришлось кругленькую сумму.

Они были самыми великолепными скорпионами, какие только водятся в мире.

Он остановился, чтобы поговорить с ними, но играть не стал. Как человек деловой, он первым делом проверил, нет ли для него посланий на автоответчике. Ничего не было. Он подошел к бару в гостиной и налил себе еще текилы в хрустальный бокал баккара и отправился с ним к окну во всю стену, откуда открывался превосходный вид на ночную реку, в честь которой был назван дом и соседние небоскребы.

Он поднял шутливый тост в честь Центра правосудия графства Таррант, затем повернулся в противоположную сторону и салютовал складу, расположенному за железнодорожным полотном.

Сейчас там располагалось агентство по торговле машинами. Но двадцать пять лет назад, когда Лозадо совершил свое первое убийство, это сооружение из гофрированного железа пустовало.

Томми Салливан был его другом. Он ничего против парня не имел. Они никогда не ругались. Просто судьба распорядилась так, что Томми оказался в неподходящем месте в неподходящее время. Стояло жаркое лето. Они зашли в пустой сарай, потому что больше делать было нечего. Скука привела их туда, и она же оказалась причиной, по которой он убил Томми.

Томми шел на несколько шагов впереди Лозадо, которому вдруг пришло в голову, что будет совсем легко обхватить Томми сзади, за шею, и вонзить нож в его яремную вену.

Он все проделал только для того, чтобы убедиться, что он на это способен. Труп Томми доказал, что да, способен.

Он правильно сделал, что напал на него со спины, потому что кровь текла из Томми почти вечность. Лозадо гордился, что сумел сам не перепачкаться. Но в общем и целом убить Томми оказалось проще пареной репы. И так же легко не попасться. Он просто пошел к нему домой и спросил его мать, дома ли Томми. Она сказала, что нет, но если он хочет, то может зайти и подождать, рано или поздно Томми появится.

Вот так вышло, что Лозадо после убийства Томми провел время в его доме, слушая его стерео и с нетерпением и сладостной дрожью ожидая, когда в дом Томми принесут ужасное известие.

Приятные воспоминания прервал стук в дверь. Он по привычке подошел к двери осторожно, зажав в руке нож. Заглянул в «глазок», увидел знакомую горничную в форме, отпер замок и открыл дверь.

– Уборка требуется, мистер Лозадо?

Жильцам этого дома предоставлялись услуги дежурного на парковке, консьержа и горничной дважды в день. Она прошла в спальню и занялась уборкой. Лозадо налил себе еще текилы и вернулся в кресло около окна, положив нож на стол так, чтобы до него легко было дотянуться. Он уставился на огромный экран на противоположной стороне улицы. Показывали какой-то фильм, но он его не видел.

Все его мысли были заняты разговором с Ренни Ньютон. Он улыбнулся, вспомнив ее тщетную попытку казаться недоступной. Нет, она просто очаровательна.

Горничная подошла к нему поближе.

– Хотите, чтобы я задернула шторы, мистер Лозадо?

– Нет, спасибо. Ты оставила шоколадки на подушке?

– Двух сортов. Те, что вы любите, мистер Лозадо.

– Спасибо, Салли.

Она улыбнулась ему и принялась расстегивать верхние пуговицы своей блузки. Он никогда не пытался ничего о ней узнать. Он бы и имени ее не знал, не назовись она по собственной инициативе. Она сразу же сообщила ему, что работает горничной временно, а на самом деле хочет стать исполнительницей экзотических танцев в мужском клубе.

Возможно, сиськи у нее для этого дела были подходящие, но не задница. У нее она была широкая, как сарай.

Когда она начала игриво возиться с пуговицами своей формы, он сказал:

– Брось это! – притянул ее к себе и заставил встать на колени между его ног.

– Я могу сначала станцевать. Я репетировала перед зеркалом. Очень хорошо получается, пусть я это сама говорю.

Вместо ответа он расстегнул ремень и «молнию» на ширинке. Она явно расстроилась, что он отказался смотреть ее представление, но энергично взялась за дело. Расстегнула пуговицы на его рубашке и коснулась пальцами татуировки на груди. Ярко синий кинжал с острым лезвием, казалось, пронзал его сосок.

– Это меня так возбуждает, – томно произнесла она.

Вытатуированные капли крови стекали по его ребрам. Ее язык, быстрый и ловкий, как у змеи, коснулся кончика кинжала.

Он приобрел эту татуировку в шестнадцать лет. Художник, который ее делал, предложил ему позднее проколоть сосок.

– Этот кинжал, да еще кольцо сквозь сосок проденешь, клево будешь выглядеть, чувак, – заметил он.

Лозадо запомнил страх в глазах этого мужика, когда он схватил его за кадык и приподнял со стула.

– Ты что, решил, что я гомик?

Глаза мужика вылезли из орбит. Он еле-еле выговорил:

– Нет, нет, парень. Я ничего такого не хотел сказать.

Лозадо медленно отпустил его.

– Ты лучше постарайся с этими гребаными каплями, а то эта татуировка может оказаться последней в твоей жизни.

Салли уже спустилась ниже, поближе к его паху.

– Презерватив, – велел он.

– Я не возражаю.

– Зато я возражаю.

Он никогда не оставлял никаких следов ДНК. Обрезки ногтей он спускал в унитаз. Он каждый день брил все тело. Он был безволосым, как младенец. Только брови он оставлял. Сбрить их ему мешало тщеславие. Кроме того, без бровей не так станет выделяться шрам, а он хотел, чтобы он был виден всем.

К счастью, природа одарила его прекрасной формой черепа. Он был гладким и круглым, как мяч для боулинга. Если добавить ко всему этому смуглую кожу, то он выглядел красавцем даже с бритой головой. Он дважды в день чистил постель ручным пылесосом, чтобы нигде не осталось сухой кожи. Отпечатки пальцев он сжег много лет назад.

Из опыта с Томми он знал, что кровь жертвы может доставить много неприятностей. Он боялся, что кто-нибудь попросит его показать перочинный нож. Он не был уверен, что смыл с него всю кровь. Никто его не подозревал, да и от ножа он вскоре избавился, но в дальнейшем он старался оставлять орудие убийства на месте преступления. Он пользовался самыми обычными вещами, ничего экзотического, ничего недавно приобретенного, что можно было бы связать с ним.

У него был номер социального страхования. Как всякий добропорядочный гражданин, он платил налоги с дохода, получаемого от мастерской по ремонту телевизоров. Старый забулдыга, не просыхавший с той поры, как был изобретен телевизор, руководил за него этой мастерской. Расположена она была в криминальном районе, где немногие носили телевизоры в ремонт. Они просто ехали в богатый район и крали там новый. Но заведение было вполне легитимным, хотя и мало доходным.

Его истинный источник доходов не облагался налогами.

Салли крупными зубами разорвала упаковку.

– Ты, верно, очень богат. Такая роскошная квартира. И миленький «Мерседес».

Он обожал все, чем владел. Сейчас даже больше, чем раньше, до того как он восемь месяцев мытарился в тюрьме штата в ожидании суда. Это научило его еще больше любить красивые вещи.

Разумеется, эти месяцы дорого ему обошлись. Но он не беспокоился. За банкира ему очень хорошо заплатили.

Его деньги лежали на счетах под хорошие проценты в банках всего мира, зачастую в таких странах, где он никогда не был и не собирался побывать. Он мог уйти на пенсию в любой момент и прекрасно жить до конца дней своих.

Но такая мысль даже не приходила ему в голову. Он делал свою работу не из-за денег. Он мог бы заработать и другими способами. Он делал это потому, что умел и любил. Он обожал этим заниматься.

– У меня от этих скорпионов мурашки по всему телу, но квартира просто блеск. У тебя божественные вещи. Это покрывало на кровати – настоящая норка?

Лозадо хотел бы, чтобы она заткнулась и продолжала сосать.

– Ты правда такой опасный, как люди говорят? Он схватил ее за крашеные волосы и дернул голову вверх.

– Какие люди?

– Ой! Больно!

Он покрепче перекрутил волосы в кулаке.

– Какие люди?

– Другие горничные, которые здесь работают. Мы разговаривали. Кто-то упомянул твое имя.

Он посмотрел ей в глаза, но не увидел следов предательства. Она была слишком глупой для платного доносчика.

– Я опасен лишь для тех, кто болтает обо мне. – Он отпустил ее волосы.

– Господи, чего так сердиться. Девчонки просто трепались. Я имела право похвастать. – Эта дура чуть ли не подмигивала ему.

Если бы она только знала, насколько отвратительной казалась ему ее улыбка. Он презирал ее за глупость и грубость. Ему очень хотелось причинить ей боль. Но вместо этого он снова сунул ее лицом себе в пах.

– Давай заканчивай побыстрее.

Он терпел ее только потому, что это было удобно. Он всегда мог достать женщину. Нет ничего проще.

Любые красавицы выполнят все его капризы за его внимание и пятьдесят долларов чаевых.

Но ему нужна была не такая женщина. Ему хотелось женщину, какой у него никогда раньше не было.

В школе он был панком и гужевался с хулиганьем. Он вечно попадал в беду или в школе, или в полиции, или и там и там сразу. Его родителей это не волновало. Нет, они жаловались на его плохое поведение, но никогда ничего не предпринимали по этому поводу.

Его младший брат имел серьезные врожденные дефекты. С того дня как родители принесли его из роддома, Лозадо вполне мог перестать существовать, потому что в головах и сердцах его родителей именно так и случилось. Они полностью посвятили себя малышу и его специфическим потребностям. Видимо, посчитали, что у красивого, здорового, не по летам развитого старшего сына никаких потребностей нет.

Когда ему исполнилось четыре, отсутствие внимания со стороны родителей стало его злить. Он до сих пор не перестал злиться на них за то, что они предпочли ему младшего брата. Он узнал, что непослушание привлекает немного внимания со стороны мамы или папы, поэтому он и делал все те пакости, какие только способен изобрести ум ребенка. Он был настоящим чертенком, а к тому времени, как он стал подростком, он уже был убийцей.

В средней школе лучшие девочки не встречались с парнями вроде него. Он не употреблял наркотики, но воровал их у торговца и продавал сам. Он предпочитал ходить на подпольные петушиные бои, а не на пятничные футбольные матчи. Он от природы был атлетом, но не участвовал в командном спорте, потому что играть грязно было нельзя, а какой интерес играть по правилам? Кроме того, он никогда бы не смог подчиняться придурку со свистком, который называл себя тренером.

Лучшие девушки встречались с парнями, которые собирались поступать в университет и добиться успеха в бизнесе или медицине или стать известными юристами, как их папочки. Девочки, которых он желал, встречались с парнями, ездившими на «БМВ» в клубы и на гольф.

Хорошо одетые девушки, участвовавшие во всех внешкольных мероприятиях, классные девицы, состоявшие в загородных клубах, избегали его, видимо, опасаясь скомпрометировать себя.

Ну, они все равно оборачивались в его сторону. Он всегда был красавчиком. И чувствовалась в нем опасность, перед которой ни одна женщина не в состоянии устоять. Но его грубая сексуальность отпугивала их. Если он смотрел на кого-то слишком долго, слишком пристально и слишком многозначительно, эта девушка спешила унести ноги. Ему никак не удавалось найти себе хорошую девушку.

Хорошую девушку вроде Ренни Ньютон.

Вот это действительно классная женщина. В ней было все, что ему требовалось. Каждый день во время суда ему не терпелось попасть в зал, чтобы увидеть, как она одета и как причесана. Несколько раз он даже уловил легкий цветочный запах и догадался, что это ее духи, но все же уверенности не было.

Пока он не попал в ее дом. Там кругом царил этот аромат. Вспомнив ее запах, наполнявший все комнаты, он даже вздрогнул от удовольствия.

Девушка поняла его неправильно и плотнее сжала губы. Он закрыл глаза и представил себе Ренни Ньютон, доводящую его до оргазма.

Как только все закончилось, он велел Салли убираться.

– Но ты не хочешь…

– Нет. – Он с отвращением посмотрел на ее тяжелые сиськи. Настоящая свинья. Шлюха.

Как бы в подтверждение его мыслей она провела руками по своему телу, покачиваясь в такт с неслышной музыкой.

– Ты самый красивый парень, с кем мне приходилось быть. Даже это завлекательно. – Она подняла руку и коснулась рукой шрама, рассекающего его левую бровь. – Откуда он у тебя?

– Подарок.

Она смотрела на него, сощурив глаза. Вероятно, это казалось ей соблазнительным. Когда он понял, что Салли собирается поцеловать его шрам, он оттолкнул ее.

– Пошла вон.

– Ну, извини, что дышу.

Прежде чем она успела встать на ноги, он обхватил пальцами ее шею, слегка сдавив, чтоб почувствовала, дрянь развратная.

– В следующий раз, когда ты заговоришь обо мне с кем-нибудь, с кем угодно, я приду и вырежу тебе язык. Поняла?

Ее глаза расширились от страха. Она кивнула. Лоза-до отпустил ее. Надо же, как быстро она способна двигаться для такой крупной особы. Кто знает, может, из нее и правда получится исполнительница экзотических танцев.

Избавившись от нее, Лозадо мысленно повторил разговор с Ренни Ньютон. Он так хорошо представил себе ее голос и манеру говорить, что почти слышал ее.

Она узнала его сразу, стоило ему произнести ее имя. Глупо было притворяться, что не знает, кто говорит. Она не велела ему больше звонить, но это было лишь внешней реакцией хорошей девочки на плохого мальчика. Это все ерунда, но расслышать страх в ее голосе ему было приятно.

Он имел богатый сексуальный опыт, но состоял этот опыт из бездумных встреч с единственной целью – переспать. Ему это надоело. Он устал подбирать где-то женщин, везти их домой и потом избавляться от них, потому что зачастую они пытались повиснуть на нем. А он ненавидел нытье.

У платных шлюх были свои недостатки. Противно было встречаться с ними в номерах гостиниц, какими бы роскошными эти гостиницы ни были. По сути, это всегда была деловая сделка, и шлюха к тому же всегда хотела быть боссом. Ему даже пришлось прикончить одну, слишком уж она настаивала на своем. Обычно же они ему в конечном итоге подчинялись, и дело до крайностей не доходило.

Кроме того, шлюхи таили опасность, им нельзя было доверять. Всегда могло оказаться, что они лишь полицейская приманка в ловушке.

Пришло время завести женщину подходящего калибра. Именно в этой области своей жизни он испытывал дефицит. Что касается всего остального, то он имел лучшее из лучшего. Такой мужчина, как он, заслуживает женщину, которой можно похвастаться, вызывающую зависть у других мужчин.

Он нашел такую женщину в Ренни Ньютон.

Она тоже наверняка ему симпатизировала, иначе зачем бы так боролась за его оправдание? Если бы он хотел, то мог бы взять ее в любое время. Если бы она вдруг начала говорить всякие глупости и делать вид, что сопротивляется, он бы подчинил ее себе. После того как он трахнет ее несколько раз, она поймет, что судьба предназначила их друг для друга. Он-то уже давно это понял.

Но ему хотелось отнестись к ней более деликатно. Она не такая, как все. Она заслуживает особого отношения. Ему хотелось ухаживать за ней так, чтобы ей понравилось. Так что суд еще не закончился, а он уже поручил своему адвокату узнать, кто такая эта великолепная женщина и есть ли у нее враги. Этот проныра узнал все очень быстро.

Убить того, другого врача было совсем просто, но недостаточно для демонстрации своего отношения к Ренни. Прежде чем позвонить ей, Лозадо счел необходимым сделать что-то, что показало бы ей глубину его чувств. Отсюда розы. Он нашел идеальную романтическую ноту.

Лозадо допил текилу. Хмыкнул, вспомнив отповедь Ренни. По сути, ему даже пришлось по душе, что она не купилась на эти предварительные попытки. Если бы она сдалась слишком быстро и слишком легко, он был бы разочарован. Ее независимость была одной из самых привлекательных черт. В меру, разумеется.

Рано или поздно она поймет, что Лозадо всегда получает то, что хочет.

7

Вик подошел а столу, за которым завтракал Лозадо.

– Эй, козел, сияние от твоей головы меня ослепляет.

Вилка Лозадо замерла между тарелкой и ртом. Он поднял глаза, стараясь унять свой гнев. Если он и удивился, увидев Вика, то ничем это не показал.

– Ну и ну, смотрите, кто вернулся, – произнес он с нарочитым равнодушием.

– Уже с неделю, – сообщил ему Вик.

– Разве у полиции Форт-Уэрта настолько плохи дела, что они пригласили тебя в свои ряды?

– Я в отпуске.

Вик выдвинул свободный стул из-за соседнего стола и сел на него верхом. Другие клиенты заведения могли счесть его невоспитанным, но ему было наплевать. Он хотел разозлить Лозадо. Если подергивание щеки о чем-то говорило, он был на верном пути.

– Надо же, какие славные блины. – Он сунул палец в кленовый сироп на тарелке Лозадо и облизал его. – Гмм. Вкусно.

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– Высунул голову из окна и пошел на зловоние. На самом деле это кафе в гостинице было известно полиции, как излюбленное место завтраков киллера. Сукин сын никогда не прятался. Он насмехался над копами, пытающимися изловить его, наблюдая за ними из окна своего навороченного автомобиля и панорамного окна пентхауса. За эту роскошь полицейские еще больше его презирали.

– Вы что-нибудь будете есть, сэр?

Вик повернулся к молоденькой официантке, приблизившейся к столику.

– Нет, я только развлекаюсь, дорогая, – сказал он, снимая ковбойскую шляпу и прижимая ее к сердцу. – Развлекаюсь со своим старым приятелем Рикки Роем.

Лозадо ненавидел два своих первых имени и терпеть не мог, когда к нему так обращались. Разумеется, Вик называл его так при малейшей возможности.

– Вы знакомы? – Он прочитал имя официантки на табличке, приколотой к блузке. – Шелли, красивое имя. Шелли, познакомься с Рикки Роем. Рикки Рой, это Шелли.

Она покраснела до корней волос.

– Они сюда часто приходят. Я знаю его имя.

– Он щедро дает на чай? – спросил Вик театральным шепотом.

– Да, сэр. Очень щедро.

– До чего же приятно слышать. И удивительно. Потому что, по существу, у Рикки Роя очень мало положительных качеств. – Он задумчиво склонил голову. – Если хорошенько подумать, это его единственное положительное качество.

Официантка с опаской переводила взгляд с одного мужчины на другого и наконец остановилась на Вике.

– Кофе желаете?

– Нет, спасибо, Шелли. Но очень мило с твоей стороны предложить. Если мне что-нибудь понадобится, я тебя позову. – Он дружески подмигнул ей. Она снова покраснела и быстро ушла. Повернувшись к Лозадо, Вик спросил: – Так на чем мы остановились? А, да, давненько не виделись. Извини, что я пропустил твой судебный процесс. Слышал, ты и твой адвокат настоящее шоу устроили.

– Все только зря теряли время.

– О, я согласен. Безусловно. Понять не могу, зачем они затевают суд для такого мешка с дерьмом, как ты. Если бы спросили меня, я бы отправил тебя прямиком в камеру смертников, без всякого суда.

– Тогда мне повезло, что моя судьба оказалась не в твоих руках.

– Кто знает, Рикки Рой. Может, я и дождусь такого счастливого дня. – Вик, просияв улыбкой, оглядел Лозадо. Наконец он произнес: – Недурственный костюмчик.

– Спасибо. – Лозадо, в свою очередь, оглядел поношенные синие джинсы Вика, ковбойские сапоги и шляпу, которую он положил на стол. – Могу дать тебе адрес своего портного.

Вик рассмеялся:

– Мне он не по карману. Костюмчик-то, похоже, дорогой. Видать, дела идут неплохо. – Он наклонился и понизил голос: – Шлепнул кого-нибудь интересного после банкира? Мне жуть как хочется узнать, кто нанял тебя его прикончить. Может, его тесть? Слышал, они не ладили. Чем ты его? Струной от рояля или гитарной? Рыболовной леской? Почему не старое привычное лезвие?

– У меня завтрак стынет.

– Ох, прости. Я не собирался так задерживаться. Нет, просто остановился, чтобы поздороваться и сообщить, что я вернулся в город. – Вик встал и потянулся за шляпой. Повернул стул и поставил его на место. Затем перегнулся через стол и сказал практически на ухо Лозадо: – И еще я хотел, чтоб ты знал, что я собираюсь вырезать имя своего брата на твоей заднице, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

– Не уверен, что ты поступил умно, Вик.

– Зато получил удовольствие.

– Больше того, я абсолютно уверен, что ты сделал глупость.

Вик просчитался. Орен не нашел ничего смешного в его рассказе о встрече с Лозадо. Совсем ничего.

– А почему?

– Потому что он теперь знает, что мы за ним следим.

– Надо же, вот уж он удивился, – саркастически заметил Вик. – Мы постоянно за ним следим, и он это отлично знает.

Вик с самого начала чувствовал себя раздраженным, и отповедь Орена не улучшила ему настроение. Он встал с кресла и принялся расхаживать по комнате. И время от времени дергал резинку на запястье.

– Этому яйцеголовому подонку плевать, пусть мы хоть все отделение поставим за ним наблюдать круглосуточно семь дней в неделю. Он водит за нос полицейское управление и офис окружного прокурора с самого начала своей карьеры. Я хотел, чтобы он знал: я не забыл, что он сделал, и я не оставлю его в покое.

– Я могу понять, что ты чувствуешь, Вик.

– Сильно сомневаюсь.

Замечание разозлило Орена, но он сдержался.

– Ты не должен вносить свои собственные чувства в расследование, Вик. Я не хочу, чтобы Лозадо или Ренни Ньютон догадались, что за ними следят. Если они имеют отношение к убийству Ли Хоуэлла…

– Он наверняка, она нет.

– Вот как. Откуда такая уверенность?

Вик перестал ходить и рукой показал на ее дом наискосок через дорогу.

– Мы следим за ней целую неделю, твою мать. Она только работает и спит. Никуда не выходит. Никто не приходит к ней. Она встречается только с коллегами и пациентами. Она – робот. Заводишь ее, и она работает. Когда завод кончается, она идет домой и ложится спать. Подзаряжается.

В комнате на втором этаже пустующего дома было чересчур тепло. Они подключили электричество, чтобы можно было пользоваться кондиционером, но он оказался таким древним, что был не в состоянии справиться с полуденной жарой.

Вику казалось, что комната вокруг него сжимается. Прибавить к его клаустрофобии старание соблюдать правила Орена, и он готовый пациент для дурдома. Расследование ушло в песок. Стало скучно и утомительно.

– Мы не видели их вместе, верно, но это не значит, что между ними нет связи, – сказал Орен. – Оба слишком умны, чтобы делать что-то открыто. И даже если они не встречались после убийства Хоуэлла, это не значит, что они заранее не договорились.

Вик снова свалился в кресло, дурное настроение испарилось. Черт побери, а ведь он прав. Доктор Ньютон могла нанять Лозадо разделаться с ее соперником еще до того, как полиция установила за ней наблюдение. Достаточно одного телефонного звонка.

– Ты проверил, куда она за эту неделю звонила?

– По этим номерам она звонит постоянно. Но вряд ли она воспользовалась бы домашним телефоном, чтобы нанять киллера? – Орен сел напротив. – Ладно, хватит. Колись, что тебя грызет?

Вик откинул волосы со лба, подержал их несколько секунд ладонями, потом опустил руки.

– Не знаю. Ничего. – Орен посмотрел на него взглядом умудренного опытом папаши: мол, я знаю лучше. – Я чувствую себя так, будто я любитель подглядывать в чужие окна.

– Наблюдение никогда раньше тебя не угнетало. Что изменилось на этот раз?

– Разучился.

– Возможно. Что еще? Скучаешь по пляжу? Соленому воздуху? Что?

– Наверное.

– Ну да. Здесь нечто большее, чем тоска по тому дворцу, который ты оставил в Галвестоне. У меня такое впечатление, будто ты сам собираешься выцарапать себя из панциря. В чем дело? Потому что это расследование может затронуть Лозадо?

– Разве этого мало?

– Это тебе решать.

Вик пожевал изнутри щеку, помолчал и сказал:

– Все дело в Тинпене. Он козел. Орен рассмеялся:

– А он о тебе так хорошо отзывается.

– Могу себе представить.

– Ты прав. Он считает, что ты полудурок.

– По крайней мере, от меня не воняет. Весь дом провонял этими гнусными сандвичами с луком, которые он приносит из дома. Ты чувствуешь запах, как только открываешь дверь внизу. И у него задница потеет.

Орен засмеялся еще громче. – Что?

– Ну да. Ты никогда не замечал пятен пота на его портках? Это омерзительно. Так же, как и вот это. – Он вскочил с кресла, будто им выстрелили из пушки. Как в цирке. Тремя шагами подошел к противоположной стене и сорвал вывешенные Тинпеном фотографии.

Смяв их, он швырнул комок на пол.

– Давно пора кончать с этими подростковыми пристрастиями. У него разум пятнадцатилетнего извращенца. Он грубый, глупый и… – Орен смотрел на него, задумчиво нахмурясь. – Черт, – пробормотал Вик и снова сел в кресло.

Теперь Вик впал в обиженное молчание, уставившись на дом Ренни Ньютон. С утра она отправилась на пробежку по району. Орен рванул вниз и незаметно последовал за ней на машине.

Пробежав пять миль она вернулась, потная, тяжело дыша. По словам Орена, она ничего не делала, только бежала.

– Эта дамочка в хорошей форме, – добавил он. Больше она из дома не выходила. Наружный свет так падал на окна, что разглядеть происходящее в доме было почти невозможно. Когда стемнело, она опустила жалюзи.

Вик вздохнул.

– Ладно, может, я и зря подошел к Лозадо. Но вряд ли я его вспугнул. Он знал, что когда-нибудь я приду за ним. Я поклялся, что сделаю это.

Орен раздумывал несколько минут, потом сказал:

– Я думаю, Хоуэлла убил он.

– Согласен.

Вик прочитал окончательный отчет, как только он был закончен. Все очень старались, но место преступления оказалось стерильнее операционной. У них не было ни малейших оснований для обыска в квартире или машине Лозадо, а если бы и были, они все равно ничего бы не нашли. Вик знал это по опыту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.