# Правда во имя лжи

Елена Арсеньевна Арсеньева

Джеймс летел в страну своих предков, чтобы почтить память возлюбленной с красивым русским именем – Соня… Но, войдя во двор ее дома и увидев любимую живой и невредимой, он почувствовал, что его здорово провели. Брачная мошенница?! Подлый обман?! А как иначе объяснить известие о внезапной смерти девушки, пришедшее два года назад?! Тревожный ход мыслей нарушили два типа, стремительно вошедшие в подъезд за Соней. Уловив обрывки разговора, Джеймс понял, что вот-вот станет свидетелем преступления. И он решительно шагнул в полумрак подъезда…

– Вот женщина, у которой самые красивые ноги в Северолуцке и районе! – истошно заорал кто-то сзади, и Лида чуть не выронила сумку. – Привет, Золотая Ножка!

Испуганно обернулась. Парень – губастый, тощий, рыжий – смотрел на нее, как безработный инженер смотрел бы на портмоне с сотней тысяч баксов, нежданно найденное им в процессе весенней вспашки гряд на родимых шести сотках.

Под возмущенным Лидиным взором огонь в его зеленоватых глазах несколько поугас, но лишь несколько. Вытянув трубочкой свои толстые губы, он сделал ими плотоядное: «Чмок!» – и пошел своей дорогой, то и дело, впрочем, оборачиваясь и меряя сладострастным взглядом предмет своего восхищения. Вернее, предметы – ноги-то ведь две.

Лида еле удержалась, чтобы не опустить глаза и не осмотреть со всей внимательностью эти же самые предметы. Но, во-первых, на нее и так уже пялились прохожие, а во-вторых, нет ничего глупее, чем рассматривать свои ноги сверху вниз. Даже самые отпадные подставочки покажутся кривоватыми и с подагрическими коленками. Поэтому Лида перехватила сумку поудобнее и пошла своей дорогой, размышляя над тем, какой приятный город Северолуцк и какие приятные живут в нем люди. Главное, наблюдательные: парень видел ее какое-то мгновение, а успел сделать столь значительный вывод. Это надо же – за какие-то полминуты сопоставить Лидины ноги с ногами всех местных женщин и присудить золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей» именно ей. Человек-компьютер! Наверное, в голове у него собрался солидный банк данных, и вот мгновенно…

И вдруг Лиду осенило. Да почему мгновенно-то, господи? Наверняка этому предшествовало кропотливое изучение материала. Не раз любовался молодой человек «самыми красивыми ногами в Северолуцке и в районе», не раз, конечно, выкрикивал вслед им что-то подобное.

«Золотая Ножка»! Как же она сразу не догадалась? Сонька – Золотая Ручка, знаменитая одесская воровка. А Золотая Ножка – это наверняка о ее сестрице. Сонька – Золотая Ножка…

«Значит, мы по-прежнему похожи, – подумала она почему-то испуганно, хотя, наверное, этого следовало ожидать от двойников-близняшек даже через двадцать семь лет после их появления на свет. – Меня приняли за нее, вот и все. Мои ноги – за ее!»

Она обиженно поджала губы. Выходит, и вожделение в глазах рыжего парня, и его сладострастное «Чмок!» не имели к ней, Лиде Литвиновой, никакого отношения. Все предназначалось Соне Богдановой.

Острый приступ зависти едва не заставил ее повернуть к вокзалу. Уже не в первый раз испытывает Лида это режущее чувство. Первый раз – как только прочла случайно найденное письмо Ирины Богдановой (своей родной матери, как выяснилось) и увидела выпавшую из конверта фотографию пятнадцатилетней девчонки с длинной челкой и яркой улыбкой.

Сначала показалось, это она сама, но такой фотографии у себя Лида не помнила. К тому же глаза и губы у девчонки явно подкрашены, и в памяти мгновенно всплыло, сколько сражений ей пришлось выдержать в свое время с родителями… следовало бы уточнить: с приемными родителями! – которые ни в какую не позволяли ей выстричь челку, а тем паче – краситься, даже когда Лида собиралась на дискотеку.

Доходило до того, что она выбегала из дому пай-девочкой, потом, встречаясь с подружками в туалете на Свердловке, наспех подмазывалась их тушью, их тенями, румянами и помадой (боже упаси, даже страшно подумать, что было бы, если б у нее обнаружили собственную косметику!) перед полутемным, облупленным зеркалом, среди всех этих мерзких туалетных ароматов и под презрительными взглядами случайных посетительниц. Ну а после дискотеки смывать косметику приходилось там же – но уже в одиночестве, нервно поглядывая на часы: если Лида приходила хоть на минуту позднее десяти вечера, в доме начиналось просто-таки Мамаево побоище. А пока доберешься от ДК Свердлова до Ковалихи, где они жили, это почти полчаса, и то если будешь бежать высунув язык: на трамвае по кольцу ехать дольше, да и ходила «двойка» в те времена из рук вон плохо. Вот и получалось, что на все радости дискотеки (начало в семь тридцать вечера) Лиде оставалось каких-то полтора часа, даже меньше: пока соберутся музыканты, пока разогреется диск-жокей, пока молодежь присмотрится друг к другу…

Застарелая, полудетская обида на матушку (на «матушку»!) всколыхнулась в Лидиной душе, пока она рассматривала ту накрашенную девчонку: уж ей-то явно позволяли экспериментировать с косметикой как угодно и приходить домой хоть в полночь за полночь, ее не ждали с ремнем на площадке, и в квартире не пахло мерзко и сладко валидолом (у Анны Васильевны больное сердце, она и умерла в конце концов от сердечного приступа). У этой девчонки было несчетно парней, которые провожали ее домой и с которыми она вовсю целовалась, конечно… Не то что Лида – она поцеловалась впервые в двадцать лет, а когда решилась наконец (в двадцать пять годиков!) переспать с мужчиной, оконфузилась при этом так, что и вспоминать тошно: не нашла ничего лучшего, как в самый ответственный момент лишиться чувств от их избытка.

Герой ее романа тоже оказался слабоват в коленках и так струхнул при виде ставшего вдруг в его объятиях бесчувственным тела, что дал дёру, оставив Лиду распростертой на полу («для сексу» и пущей раскованности неопытной партнерши эксперимент проводился не в тривиальной койке, а на раскиданных в живописном беспорядке мехах, каковыми стали Лидина новенькая норковая шубка и дубленка Анны Васильевны). Может, продолжи этот красавец то, ради чего они расположились на полу, Лида пришла бы в сознание довольно скоро, однако в одиночестве провалялась не меньше двух часов, дождавшись неурочного возвращения родителей с дачи. Увидав окровавленную – пардон! – дочь, в непотребной позе лежащую на раскиданных вещичках, Анна Васильевна решила, что это грабеж, изнасилование и убийство. Она тут же рухнула рядом с Лидой с тяжелейшим приступом…

Об этом тоже неохота вспоминать, но вспоминалось всякий раз, когда Лиде взбредала в голову фантазия повторить опыт. Черта с два! Первое впечатление – самое сильное, и если кое-кто называл ее мужененавистницей, он был не так уж сильно не прав.

Лида тряхнула головой, отгоняя ужасные картины, послушно всплывшие перед глазами, и смахнула слезинку.

Вот глупость, а? Стоять посреди чужого, незнакомого города, бестолково перекладывая из руки в руку тяжелую сумку, и вспоминать дела давно минувших дней! И плакать над ними, главное, как плакала она в пятнадцать лет, выслушивая родительские попреки! Разве ради этого приехала она сюда, в Северолуцк, и разве к слезам располагало замечательное приветствие, каким встретил ее рыжий губастый парень: «Вот идет женщина, у которой самые красивые ноги в Северолуцке и в районе!» Может, он и имел в виду при этом Соню Богданову, но видел-то перед собой Лиду Литвинову, и комплимент предназначался именно ей.

Настроение слегка исправилось. Лида победно усмехнулась и пошла дальше по улице Красных Зорь, отыскивая номер 21а на домах, отродясь не знавших нумерации. И где-то на окраинах сознания билась-трепетала вороватая мыслишка, родившаяся у нее при первом же взгляде на фотографию накрашенной пятнадцатилетней красотки – ее сестры-близнеца: «Вот бы мне быть такой! Ну почему, почему Литвиновы отдали матери именно Соньку, а не меня!»

* * *

Струмилина тормознули на самом въезде в Северолуцк. Посмотрел на часы – ну ничего, время пока есть поприпираться с этим лейтенантом, настолько заморенным жарой, что на лице его появилось почти жалкое выражение, а голубые глаза казались выцветшими. Ну и шел бы себе в тенечек, не цеплялся к занятым и столь же измученным жарой водителям. Сколько в такую погоду вспыхивает опасных стычек между власть имущими и теми, кого они по службе гнут в дугу! С другой стороны, против лома нет приема, молчи, терпи и плачь, как писали классики.

Классики всегда правы.

Опасно улыбнувшись, лейтенант проверил документы, коварно подергав ремень безопасности, однако зря старался: Струмилин пристегивался всегда, надо или не надо, с тех пор, как ровно год назад чуть не погиб: водителю внезапно стало плохо за рулем, а доктор Струмилин по лихости своей пренебрегал привязным ремнем. Ваныч, бедняга, так и помер тогда от чертова тромба, ну а Андрей хоть и поломался немножко, но выжил все-таки.

– Багажник откроем, – велел инспектор, с особенным вниманием следя, как Струмилин отстегивает ремень.

Ничего интересного, кроме запаски в чехле, в багажнике не оказалось. Ее потребовали расчехлить. Потом последовал очередной приказ: дыхнуть.

Струмилин исправно дыхнул. Поскольку ничего, кроме «Саровской», он в этот день не пил, инспектор разочарованно сморщил нос.

– А теперь на меня дыхни, – предложил подошедший после проверенного им «мерса» другой инспектор – прапорщик. Даром что он в звании пониже первого – а возрастом-то куда старше, и во взгляде у него не видно усталости, а что-то необъяснимо-сволочное, как у всех инспекторов ДПС (замечательное слово «гаишник», почему-то его бросили в Лету с этим камнем на шее, именуемым ГИБДД. Вечная ему память!), желающих непременно слупить с жертвы штраф поизряднее. Карманчик на груди прапора заметно оттопыривался серо-зелененьким: похоже, водила «мерса» откупился по всем правилам.

Даже более опытный нюх прапорщика не смог уловить ничего подозрительного в выдохах Струмилина. Лейтенант поиграл желваками.

– Пойдемте, в трубочку дыхнете, – приглашающе махнул он на бунгало, где размещался пост ДПС.

– Пойдемте, – с видимой охотой согласился Струмилин, начиная размышлять, что бы это значило.

Да, пожалуй, ничего особенного. Скорее всего ребятишки, едва заступив на дежурство, уже начали заботиться, как станут снимать стресс вечерком, вот и прицепились к бедолаге с номерами другой области.

Между тем инспектора явно огорчила его готовность подвергнуться экспертизе.

– Нет, не надо, – вдруг затормозил он, сделав к бунгало ДПС всего один шаг. – Лучше покажите ваш техталон.

Струмилин и бровью не повел – показал.

– Все в порядке, – простонал инспектор, готовый признать поражение. – Извините… у вас водички попить не найдется?

Струмилин, не дрогнув ни единым мускулом, подал ему непочатую бутылку «Саровской» и с жалостью смотрел, как лейтенант хлобыщет из горлышка, постепенно возвращаясь к жизни. «Как бы ни ожил настолько, что прицепится уже всерьез!» – вспомнил Струмилин старинную сказку про Ивана, не то царевича, не то дурака, – тот тоже напоил однажды в схожей ситуации Кощея Бессмертного водичкой – на свою беду напоил!..

– Ну, что? – вопросил прапор, неодобрительно следя, как по худому лейтенантскому горлу мотается туда-сюда кадык и явно воспринимая его громкие глотки как попрание неких принципов. – Будем протокол составлять?

Лейтенант поперхнулся.

– За что? – осведомился Струмилин абсолютно спокойно, жалея при этом, что так и не собрался заиметь личного оружия, хотя, говорят, врачам дают разрешение почти без проблем.

– За езду с непристегнутыми ремнями, – сообщил прапорщик.

– Это с чего же вдруг? – не в шутку удивился Струмилин, вспомнив, как назойливо дергал лейтенант за ремень. Но в данный момент лейтенант раскашлялся, и, наверно, поэтому не возразил прапору, наставительно изрекшему:

– Но ведь когда я к вам подошел, ремень не был пристегнут!

Струмилин растерянно моргнул. Крыть нечем: прапорщик совершенно прав. Не был ремень пристегнут. Похоже, такая маленькая деталь, как то, что Струмилин в это мгновение не сидел в кабине, а стоял возле багажника, не играла никакой роли. И он опять подумал про Ивана-царевича… нет, все-таки дурака!

– Уймись, Васильев, – сказал наконец-то прокашлявшийся Кощей – в смысле лейтенант. – Все в порядке здесь с ремнем, иди вон тормозни того синего, у меня подозрение, что у него аптечки нету!

На миг в разочарованном взгляде прапора, устремленном на Струмилина, вспыхнуло вожделение: у него-то аптечку не проверили! – однако он не посмел ослушаться старшего по званию и, поигрывая жезлом, кинулся чуть ли не под колеса противно-синей «Волге», а та сразу пообещала поживу ДПС, предательски завизжав тормозами.

Возместивший недостаток влаги и обретший совесть лейтенант даже попытался вернуть полупустую бутылку. Струмилин с усмешкой махнул рукой на заднее сиденье, где лежали в пластиковой разорванной упаковке еще девять таких же бутылок:

– Да пейте на здоровье!

– Ого! – с уважением сказал лейтенант. – Крепко затарились. Дорога долгая?

– Нет, я уже практически приехал. А это – нижегородские сувениры друзьям. У вас такой воды нет.

– Значит, конкретно в наш городишко едете? – спросил лейтенант, озабоченно шныряя глазами, обретшими натуральный васильковый цвет. – Командировка или как?

«А не пошел бы ты подальше?» – осведомился Струмилин мысленно, однако вслух, неожиданно для себя, сказал правду:

– На поминки еду. Сегодня годовщина дружку моему. Я не был ни на похоронах, ни на всяких девятинах-сороковинах – в аварию попал, ну вот, надо почтить память.

Васильковые глаза лейтенанта внезапно приковались к его лицу, что-то мелькнуло в них – особенное, – и он спросил тихо:

– Это случайно не Костя Аверьянов?

Струмилин от неожиданности даже охрип:

– Он самый.

– Царство небесное, – тихо сказал лейтенант и, кинув бутылку и жезл под мышку левой руки, торопливо и умело перекрестился.

– Царство небесное, – машинально отозвался Струмилин, глядя на него во все глаза и не сумев скрыть изумления. – А вы что, знали Костю?

– Мы соседи, – пояснил лейтенант. –Были соседи, да… Сегодня жена моя собирает стол для тех, кто захочет его помянуть. Эта-то сучка Сонька никого звать не намерена, вообще сомневаюсь, что она вспомнит, какой сегодня день, ну, хоть мы… Вы Соньку видели небось, знаете, что это за птица?

– Не имел такого удовольствия, – сухо отозвался Струмилин. – Однако наслышан сверх всякой меры.

– Во-во! – хмыкнул лейтенант. – Воистину – сверх всякой меры. Так что вот: приходите к нам после девяти. Я раньше не смогу – на дежурстве. Адрес Костин знаете? Красных Зорь, двадцать один «а», квартира девятнадцать. А у нас квартира двадцать.

– Извините, не приду, – неловко отказался Струмилин. – Я нарочно еду встретиться с друзьями и сходить на Костину могилку. И нынче же вечером обратно в Нижний.

Лейтенант вытянулся, кинул ладонь к козырьку, словно в задрипанном «Москвиче» сидел перед ним какой-нибудь министр внутренних дел, а не худой парень в мятой футболке, которого он только что мучил своей гибэдэдэшной изощренностью:

– На кладбище пойдешь – передай Косте привет от Гоши Володина. От меня, значит.

– Обязательно, – кивнул Струмилин и с места взял скорость, надеясь, что «по знакомству» лейтенант Гоша не обратит внимание на первое, но такое вопиющее нарушение правил.

Жара, конечно, действует предательски, да и устал он за последнее время как пес. Это ж надо – ляпнуть такое: на поминки, дескать, приехал, и нынче же вечером – обратно. Одно из двух: или вечером сядет за руль пьяный вдрабадан – с поминок-то приличные люди в ином состоянии не уходят! – или вовсе не будет пить. А разве такое возможно?!

Просто странно, что лейтенант Гоша не обратил на это внимания. Молодой еще. Вот тот изверг в форме, Васильев, непременно обратил бы!

* * *

– Внимание, дамы и господа! Просьба пристегнуть привязные ремни и воздержаться от курения. Наш самолет пошел на снижение и через несколько минут совершит посадку в московском международном аэропорту Шереметьево-два. Напоминаем, что, в интересах вашей же безопасности, на борту по-прежнему запрещено пользование мобильными телефонами. Самолет в полосе низкой облачности, поэтому просим извинить за неприятные ощущения. Спасибо за внимание.

Иначе говоря, возможна болтанка. Джейсон поморщился. Это не неудобства, а большая гадость! Он в принципе хорошо переносил полет, но стоило вспомнить, как трясло при вылете из Сиднея… Джейсон справился с тошнотой, но многим пассажирам потребовались пакеты. Его соседка, весьма элегантная дама бальзаковского возраста, была среди таких.

Джейсон, конечно, тактично отворачивался, однако никакого сочувствия не ощущал. Ведь еще в аэропорту Сиднея эта пассажирка обратила на себя его внимание своей подчеркнуто ледяной, даже брезгливой ко всему окружающему физиономией, да и потом, оказавшись его соседкой, держалась отчужденно, даже не ответила на любезное приветствие, а только стала еще надменнее.

«Возможно, она опасается моих сексуальных домогательств? – подумал Джейсон. – Ведь эта феминистская американская мода доползла и до тихой, патриархальной Австралии! Или, чего доброго, лесбиянка-мужененавистница? От такой лучше держаться подальше». И он оставил все попытки казаться приятным.

Потом, впрочем, лед тронулся. Дама чувствовала себя столь неловко, что сама начала робко любезничать с ним. Они даже разговорились, и эта Келли Рассел оказалась настоящей болтушкой, а никакой не мужененавистницей! В конце концов Джейсон узнал о причине ее необычной сдержанности и холодности.

Оказывается, Келли – а она направлялась в Россию впервые в жизни – специально предупреждали насчет этих так называемых «новых русских», которых в наше время расплодилось по миру в несметном количестве, совершенно как кролики. Всем известно, что кролики в середине века оказались настоящим бичом Австралии, от них, вернее, от их фантастической плодовитости не было никакого спасения. Завезенные некогда из Англии в качестве напоминания о родине-доминионе, эти милые пушистые зверьки сделались настоящей угрозой для знаменитого австралийского овцеводства, поскольку уничтожали пастбища. А ведь климат Австралии отличается большой причудливостью, и если вдруг наступает засуха – не жди приплода овец. Теперь же к засухе добавились кролики. Пришлось повозиться, прежде чем с помощью миксоматоза удалось избавить континент от этой «славной пушистой» пакости! И то – кролики не раз мутировали, приспосабливаясь к ожесточившейся против них жизни, прежде чем количество их все-таки уменьшилось.

По мнению миссис Рассел, «новые русские» столь же опасны. Это раньше, когда «железный занавес» только-только упал и они бросились в страны цивилизованного мира, их можно было сразу узнать. Как правило, они чрезмерно толстые, громкоголосые, носят нелепые малиновые пиджаки, за все платят наличными, причем достают пачки долларов из карманов и швыряют на стол не считая. Пальцы они при этом держат растопыренными – веером, как говорят сами русские. Таких особей можно легко выделить в толпе и держаться от них подальше. Но времена изменились. Русские изменились тоже. Теперь они – не все, конечно, а самые умные, то есть самые опасные! – похудели, вставили хорошие зубы, выучили английский (вернее, американский) язык, носят элегантные костюмы и обувь из настоящей кожи. Теперь они не расшвыривают деньги в пределах свободного мира, а наоборот – норовят обобрать его как только могут.

Накануне отлета «в эту варварскую Россию» Келли Рассел выслушала не менее полусотни жутких историй о том, как элегантные, обаятельные джентльмены втираются в доверие к привлекательным австралийским бизнес-вумен, прельщая их блестящими проектами выгоднейших инвестиций в самые стабильные отрасли полуживой российской промышленности. Русские, по словам приятельниц Келли, выманивают у вас деньги с ловкостью Дэвида Копперфильда, крадущего статую Свободы или «Восточный экспресс». Причем если жуликоватый красавчик Дэвид в конце концов возвращает похищенное имущество (да и не крадет он ни статую, ни экспресс, все это просто обман зрения, как известно!), русские не только ничего не возвращают одураченным леди, но и сами исчезают – с такой же ловкостью, с какой Копперфильд проходит сквозь Великую Китайскую стену. Знакомиться эти пройдохи почему-то предпочитают именно в самолетах, отчего Келли заранее надела на свое хорошенькое личико ледяную маску. Джейсон еще в аэропорту показался ей подозрительно элегантным, а уж когда она услышала, как провожающий называет его «мистер Полякофф», то и решила, что начинают сбываться самые мрачные прогнозы ее приятельниц.

– Да, моя фамилия Полякофф, – сказал Джейсон. – И – вы только, ради бога, не пугайтесь, миссис Рассел! – во мне в самом деле есть толика русской крови! Ведь родители моего деда некогда вывезли его в Новый Южный Уэльс – это произошло в самом начале столетия. У деда был совместный бизнес с австралийскими овцеводами, а эти вложения помогли ему сохранить капиталы потом, когда богатые люди в России лишились всего, до последнего гроша. Фирма же «Полякофф и Туитмен» (так звали австралийского партнера) процветала и называется теперь просто «Вуул Полякофф».

– О, так вы тот самый «шерстяной Полякофф»! – вспомнила в это мгновение Келли, и лицо ее окончательно прояснилось.

– Да, – кивнул Джейсон, – тот самый. Поэтому меня совершенно нечего бояться. Да и русский-то я всего лишь на четверть, потому что и дед, и отец женились уже на австралийках. А мои дети – если у меня когда-нибудь будут дети…

– Как? – перебила его Келли, необычайно вдруг оживившись. – У вас нет детей?! Но почему? Ах, извините мою нескромность, сэр…

– Охотно извиняю, – легко улыбнулся Джейсон. – А детей у меня нет прежде всего потому, что я не женат.

– Иисусе сладчайший! – выдохнула Келли, из чего Джейсон сделал вывод, что его собеседница – католичка. – Какая… какая необыкновенная удача!

Тут же она прикусила язычок, но в карих глазах ее собеседника мелькнула усмешка.

– О, поймите меня правильно, – забормотала Келли, смутившись. – Вы деловой человек, вы знаете, что если не ловить удачу в самых неожиданных местах, то никогда ее не поймаешь. Видите ли, у меня в Сиднее – брачное агентство. О, совсем небольшое, конечно, не то что «Феличита» или «Вайт бёрдз», однако оно пользуется популярностью у клиентов среднего класса. И, возможно, мистер Полякофф слышал, что на русских невест сейчас во всем мире, в том числе – в Австралии, огромный спрос. И многие австралийские холостяки и вдовцы пытают счастье наудачу, посылая свои брачные объявления в русские газеты. Однако, увы, в России жулики – не только мужчины, но и женщины. Не передать, сколько раз доверчивые австралийцы сталкивались с такой ситуацией: они получают фотографию прекрасной женщины (а некоторым даже присылали видеопленку, чтобы окончательно заморочить голову!), очаровываются ею, решаются на личную встречу и высылают предполагаемой невесте оплаченный билет до Австралии и даже немалую сумму на первоначальные расходы. И на этом история заканчивается. Ни невесты, ни – это уж само собой! – возврата денег. Конечно, может такое случиться, что девушка вдруг заболела или умерла…

Келли так увлеклась своим повествованием, что даже не заметила, какая тень пробежала вдруг по лицу ее внимательного слушателя.

– Однако, как правило, налицо типичное брачное мошенничество. Скажем, не раз и не два бывал такой случай: вытянув деньги из одного доверчивого австралийца, авантюристка сдает присланный ей авиабилет, увеличив, таким образом, свой капитал, и быстренько посылает фото и видео другому жениху. Такой фокус недавно вскрылся, когда некая особа принялась морочить голову одновременно двум кузенам. Ох как возмущались эти господа, имевшие неосторожность прельститься «настоящей русской красавицей»! Я много лет знаю этих джентльменов, и их печальная история навела меня вот на какую мысль. Наше дело нельзя пускать… как это по-русски? – нельзя пускать на самотек. Необходима прочная связь с российскими брачными агентствами. Я с большим трудом нашла людей, которым, кажется, можно доверять, и сейчас лечу в Москву именно для того, чтобы лично договориться о взаимовыгодном сотрудничестве…

Вдруг ее осенила мысль, такая великолепная, что Келли едва не захлебнулась от восторга.

– Вы очень привлекательны внешне и еще весьма молоды, – выпалила она. – Вам… сколько? – Келли обмерила соседа жадным взглядом. – Сорок… э-э?

– Тридцать девять, – слегка приподняв брови, холодно сообщил тот. – На днях исполнилось.

– Вы выглядите значительно моложе, – профессионально соврала Келли. – И если многоуважаемый сэр желает… он вполне может стать первым клиентом будущего агентства «Рашен старз». У вас отбою не будет от невест! Причем эту услугу мы окажем вам бесплатно. Ваше имя станет в Австралии такой рекламой, что окупит все расходы!

Тут Келли вдруг спохватилась. Кажется, она несколько переувлеклась… Мистер Полякофф глядел на нее с каменным выражением.

«Пресвятая Дева, – мысленно осенила себя крестом Келли, – а что, если это гей?! О… как же я сразу не догадалась!»

Мистер Полякофф проницательно усмехнулся.

– Я знаю, что вы подумали, – сказал он спокойно, без тени упрека. – В наше безумное время, увы, в каждой независимой женщине и одиноком мужчине невольно видишь поборников нетрадиционной любви. Уверяю вас, я вполне нормальный человек, с нормальными пристрастиями. Не слишком, может быть, темпераментный и чрезмерно разборчивый – это да. У меня есть страстное увлечение, однако оно не имеет отношения к сексу. Я, видите ли, заядлый коллекционер русского искусства начала столетия – в России это время называется Серебряным веком. Собственно, именно в связи с этим и лечу в страну моих предков. И мне – простите великодушно и поймите правильно! – сейчас не до того, чтобы устраивать свою личную жизнь. Кроме того… – В глазах его вдруг плеснулась такая тоска, что Келли это наконец заметила. – Кроме того, именно с «русскими невестами» связано одно из самых печальных, самых горестных воспоминаний моей жизни.

Джейсон помолчал, потом неожиданно для себя сказал:

– Открою вам секрет, чтобы уж окончательно расставить все точки над «и». Я лечу в Россию также и для того, чтобы почтить память женщины… единственной, может быть, женщины, которую я в своей жизни любил.

И только тут Келли обратила внимание, что ее загадочный спутник одет в строгий, даже мрачный черный костюм и вид у него в самом деле совершенно такой, как если бы он собрался на похороны.

* * *

Лида довольно долго стояла перед этой дверью сейфового типа с цифрой 19, не решаясь позвонить. Потом осмелилась – тренькнула и опять долго ждала.

Позвонила снова. Очевидно, дома никого нет. В самом деле, почему Соня должна в середине обычного буднего дня дома сидеть? Осечка вышла! А драгоценное время уходит. На сегодня еще столько намечено…

Лида вдруг ощутила, что ее кто-то разглядывает. И, похоже, довольно давно.

Она испуганно обернулась, но площадка и обе лестницы оказались пусты. Три другие двери – обыкновенные, деревянные, крашенные в отвратительный коричневый цвет – были глухие, без глазков, глазок имелся только на сейфовой, и Лида наконец-то сообразила, что именно через этот глазок на нее кто-то пристально, изучающе смотрит, а это значит, что в квартире номер 19 люди все же есть. Сердито вспыхнув, она снова потянулась к звонку, и в этот момент за дверью началось скрежетание и ворчанье открываемых замков, а потом дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая девушка в коротком и узком бирюзовом халатике. Уставившись на Лиду смеющимися глазами, она нервно отвела со лба челку (челку!) и произнесла:

– С ума сойти!

Потом она схватила Лиду за руку и сильно дернула, втаскивая в квартиру. Тотчас вырвала у нее сумку, брякнула куда-то на пол, наскоро чмокнула Лиду в щеку, обдав ароматом невероятно приятных, незнакомых духов, и махнула вдоль длинного темного коридора, в который выходили две двери. Жестами девушка с челкой показала Лиде, что в первую дверь она входить не должна, а должна войти во вторую. При этом глаза ее все время смеялись, и Лиде тоже вдруг сделалось очень смешно, и вообще было нечто необыкновенно естественное в том, что она вот так стоит рядом с сестрой-близнецом, которую с рождения не видела, а ощущение такое, будто и не расставались никогда, и вся жизнь их прошла рядом.

– Сонечка! – вдруг донесся из глубины квартиры встревоженный женский голос. – К вам кто-то пришел? Вы где?

Соня сделала Лиде страшные глаза и снова махнула рукой вдоль коридора.

Та кивнула и послушно пошла – почему-то на цыпочках: наверное, потому, что от волнения забыла о домашней привычке разуваться у порога и не хотела стучать каблуками.

– Все в порядке, Людмила Григорьевна, – отозвалась Соня, тщательно запирая дверь, и Лида с новым волнением услышала ее – свой! – голос. Очень приятный голос, надо сказать. Совсем не такой писклявый и неестественный, каким он казался в записи. С другой стороны, кто может говорить нормально, если знает, что его в это время записывают на магнитофон? Лида, например, не могла. – Это соседка приходила денежку занять. Пенсию, сабо самой, задержали, а мне разве жалко?

– Добрая вы душа, Сонечка, – уже успокоенно, размягченно отозвалась Людмила Григорьевна – и почему-то испуганно ойкнула.

Лида знала, почему она ойкнула. И сама-то еле удержалась от испуганного восклицания, по забывчивости сунувшись в ту самую дверь, куда ей не позволяла войти Соня, и увидав в зеркале напротив жуткое, неподвижно-белое лицо со вздыбленными волосами. Обладательницей этого лица и волос оказалась дебелая дама неопределенных лет, облаченная в какую-то странную одежонку, едва прикрывавшую пышную грудь и не доходившую до пухлых колен. Дама в вольготной позе полулежала на высокой узкой кушетке вся освещенная чрезмерно ярким светом ногастой лампы. Рядом громоздилась металлическая этажерочка, уставленная баночками и бутылочками.

Лида только окинула комнату мгновенным взглядом – и отпрянула, испуганно оглянувшись на сестру. Та грозила ей кулаком одной руки, а другой зажимала рот – такое впечатление, чтобы не прыснуть со смеху.

Впрочем, голос ее был совершенно спокоен, когда она вошла в комнату и произнесла:

– Что случилось, Людмила Григорьевна?

– О господи, Сонечка, – все так же испуганно отозвалась дама. – У меня от жары, что ли, глюки начались, верите? Вдруг почудилось, что вижу вас в дверях, но одеты вы иначе, в какую-то серую юбку и черный пиджак, прямо как призрак… Вы мелькнули – и исчезли. И вдруг входите снова вы!

– Ей-богу, то была не я, – не погрешив против истины ни словом, поклялась Соня. – Это небось у вас глючок небольшой. Душновато здесь, вам не кажется? Может, проветрим маненько?

– Нет, но у нее совершенно ваше лицо! – упорствовала дама. – И фигура ваша, и волосы. Появились вы, совершенная вы! Или ваш близнец.

– Людмила Григорьевна, да бог с вами, – уже с оттенком нетерпения буркнула Соня. – Близнец отпадает в полуфинале. Вы же сто лет знали матушку – я у нее единственная страдалица. Дальше: сами подумайте, разве я могла бы переодеться за две секунды в пиджак с юбкой и обратно? И я вроде бы не больная, чтобы таскаться в такую жару в пиджаке!

– Вроде бы нет, – как-то не очень уверенно согласилась Людмила Григорьевна.

– Вот и ладненько, – закончила этот разговор Соня. – Лягте-ка, я вам масочку сниму. Вы же хотели побыстрее уйти, да и меня сегодня время поджимает.

В соседней комнате Лида мысленно хлопнула себя по лбу.

Ну конечно! Физиономия дамы потому имеет столь дикий вид, что вымазана косметической маской! Пожалуй, парафиновой. И этот странно высокий стол, и этажерка, и лампа с причудливо изогнутой ножкой – непременные принадлежности косметического кабинета. Ее сестра – эти слова звучали непривычно до дикости – Соня Богданова завела на дому косметический салон. И этим, очевидно, зарабатывает себе на жизнь.

Кстати, почему она все время называет сестру Соней Богдановой? Хоть у близнецов, судя по книжкам, судьбы складываются весьма похоже, однако совсем не обязательно, чтобы Соня до двадцати семи лет оставалась одинока, как и Лида. У нее, возможно, другая фамилия. Просто чудо, что она живет по тому же самому адресу, какой был указан в письме Ирины Богдановой. Мужа Сониного, правда, не видать, да и вообще – в комнате, которую оглядывает Лида, ничто не указывает на присутствие мужчины. Нормальная чисто дамская комнатенка, обычная мебель, обычные безделушки, много картин, все больше пейзажи русские, очень красивые, без вывертов, без сюров, порядком осточертевших Лиде, а она немало-таки общалась с разно-всякими художниками. Эге, а это что такое? Это не пейзаж, а вырезанная из какого-то альбома или календаря и пришпиленная к обоям портновскими булавочками репродукция малоизвестной картины Серебряковой «Прощание славянки».

Да, Серебрякова неистово входит в моду, теперь на Сотби за нее дают сумасшедшие деньги. Интересно, знает об этом Соня или ей просто нравится картина, как нравится, к примеру, Лиде? Конечно, женщина на картине, эта вдова, за спиной которой пылает погребальный костер мужа, – вылитая Соня. Или вылитая Лида… Вряд ли они обе позировали Зинаиде Серебряковой – в начале-то нашего века! – просто натурщица на них страшно похожа. Все-таки есть, наверное, что-то в этих россказнях о переселении душ или двойниках, прошедших сквозь время.

А еще что-то, безусловно, есть в рассказах о странном сходстве близнецов, даже если они выросли далеко друг от друга! Взять хотя бы эту картину, – она нравится им обеим. И еще – у Лиды прямо-таки мурашки по коже пробежали, когда Соня сказала: «сабо самой» вместо «само собой». В точности как Лида – с детства нарочно коверкала язык, вот и пристало на всю жизнь. Так же, как «маненько» вместо «маленько». Сколько ни билась матушка, сколько Лида сама потом ни следила за собой – так и не смогла искоренить эти накрепко прилипшие словечки.

Господи! Да ведь Соня точно так же, как Лида, говорит не «мама», не «мать», а «матушка». И если она к тому же обожает абрикосовый компот – это вообще – туши свет!

Лида вдруг вздрогнула, оглянулась – и обнаружила, что Соня стоит, опершись о притолоку, и пристально смотрит на нее. Задумавшись, Лида ничего не слышала: ни звука закрываемой двери, ни шагов по коридору. И сколько времени, интересно знать, длится это разглядывание?

– Только что вошла, – сказала Соня, и Лида даже вздрогнула. А может, она невольно спросила вслух? – Проводила клиентку – и сразу к тебе. Ты давно знаешь?

Не было нужды уточнять – о чем.

– Недели две. Хотела приехать сразу же, как нашла письмо Ири… то есть нашей матушки.

– Письмо?! Да как же Анна Васильевна его сохранила? Мать иногда – из чистой вредности, сабо самой! – пыталась писать Литвиновым, но безответно. И тебе об этом, конечно, никто ни гугу?

– Никто. Я сразу хотела расспросить отца – в смысле, Дмитрия Ивановича. Но не успела, он умер. Сама понимаешь, похороны, девятины… а как только освободилась, приехала сразу. А ты?

– Да уж давненько, небось лет восемь-десять, – усмехнулась Соня, все так же опираясь о притолоку, словно опасаясь приблизиться к Лиде. – Вру – одиннадцать! Мне как раз исполнилось шестнадцать, и матушка вдруг ни с того ни с сего потащила меня на один день в Нижний. Как с печки упала! С вокзала, помню, поехали на площадь Свободы, а оттуда еще немножко прошли – и вышли к такому задрипанному панельному дому на Ковалихе. Умора, а не название, это просто ужас, что такое. И матушка вдруг говорит с этаким надрывом – а в ней, надо тебе сказать, умерла великая актерка, ее хлебом не корми, только дай чего-нибудь отмочить с надрывом! – говорит, стало быть: «Вот в этом доме живет твоя родная сестра, и вы похожи с ней как две капли воды, но мои грехи разлучили вас еще в младенчестве, и вы не увидитесь с ней никогда, никогда!»

Все эту тираду Соня произнесла с нелепыми ужимками и округлившимися глазами, бия себя в грудь и неестественно вибрируя голосом, однако Лида даже ахнула, до того ясно представила себе вдруг эту женщину, не виденную никогда в жизни: свою родную мать…

– Ну, я, естес-сно, говорю: «Что за чушь? Почему никогда? Какой номер квартиры? Пошли, навестим сестричку! Вот подарочек ей сделаем ко дню рождения!» Тут матушка чуть на колени передо мной не бахнулась и, рыдая очень натурально, сообщила, что дала страшную клятву «этим святым людям», – она и так принесла им очень много зла, – и никогда, ни за что не позволит нам с тобой увидеться, чтобы не надрывать твоей души. Прямо-таки мексиканский сериал, да? Ну, я настаивала, чтобы нам встретиться, как бы невзначай, а она била себя в грудь и всяко гримасничала. Наконец устала кривляться и сообщила, что Литвиновы каждый месяц присылали матушке немалую сумму откупного, чтобы она сама не вздумала надрывать твою душу, на которую ей, сказать по правде, наплевать с высокой башни. Как и на мою, впрочем. То есть под всякой надстройкой всегда имеет грубый экономический базис, как нас и учили в школе.

– А потом?

– Ну, что потом? – пожала плечами Соня. – Мне сразу расхотелось с тобой видеться, как только я поняла, что в этом случае наши доходы сойдут на нет. Матушка-то ни дня нигде не работала, теперь мне стало ясно почему. Перестанут Литвиновы платить – придется мне вместо медтехникума идти работать, содержать и матушку, и ее хахалей, а она их как перчатки меняла. А мне очень хотелось учиться и, главное, поскорее стать самостоятельной, уехать из дому, плюнуть на всю эту пакость. Я заткнулась, матушка утерла слезки – и мы побежали на автобус, чтобы успеть на дневной поезд – тогда еще поезда в Москву днем ходили. Ехали, помню, в таком гробовущем молчании, и я все время думала: «Ну почему, почему Литвиновы отдали матушке именно меня, а не Лидку?!»

– Что, серьезно? – усмехнулась Лида, вспомнив полудетские обиды на родителей и свои собственные мысли на ту же тему. – Так было тяжело с ней?

– Не столько сней, сколько с ними, – подчеркнула голосом Соня. – Вотчимов, как раньше говаривали, у меня столько сменилось – не счесть, натурально не счесть. Смешались в кучу кони, люди… Ей-богу, на улице встречу – не узнаю. Хотя они, впрочем, все какие-то мимоезжие. Транзитом семейную жизнь вели! Запомнился только один, последний.

– Он что, был хороший человек, раз ты его запомнила? – спросила Лида.

– Да так, ничего особенного, – отмахнулась Соня. – Простой обыкновенный маньяк. Таких, наоборот, надо поскорее забывать, а я вот помню. Наверное, потому, что он поклялся меня прикончить. Да не дергайся! Дело давнее, я сначала ждала-ждала, а потом поняла: кто грозит, тот не опасен.

– И… за что? – боязливо прошептала Лида.

– А я объяснила матушке, ради кого на самом деле он живет в нашей квартире, – криво улыбнулась Соня. – Вот так вот. Она нас обоих потом и выгнала с криками и воплями, только меня вскоре обратно позвала, потому что без меня мужики в ее сторону и смотреть не хотели, а его на порог больше не пустила. Но ладно, это неинтересно. Ты говоришь, твой отец – ну, приемный отец – умер? Почему?

Лида слегка поморщилась. Она понимала, что без этого вопроса не обойтись, но кто бы знал, до чего не хотелось об этом говорить!

– Отравился грибами.

– Что?! – Соня побледнела. – Как? Каким образом?!

– Ну как грибами травятся… – дрожащим голосом проговорила Лида. – Очень обыкновенно! Он же был на пенсии и все лето, с апреля по октябрь, проводил в саду, там у нас домишко такой хиловатый в садово-огородном кооперативе. Я когда приезжала на выходные, когда нет, у меня же работа не нормированная. Да я эту дачу по жизни терпеть не могла! Отец сам себе готовил. А тут черт меня как раз принес – будто нарочно! Отец говорит: надоело на картошке да макаронах сидеть, схожу в лес – как раз грибы пошли. Ну и набрал то ли ложных опят, то ли поганку зацепил вместе с сыроежками. Пожарь, говорит, мне. А я вообще в грибах не разбираюсь, я их и не ем никогда, гадость такая скользкая, ненавижу…

– Я тоже, – шепотом сказала Соня, и ее передернуло совершенно так же, как передернуло Лиду.

– Ну, раз просит, поджарила. А потом заспешила непременно к вечеру вернуться в город, в том клубе, где я работаю, сезон начинается не в сентябре, а в августе, и как раз вечером было открытие. Умчалась, а через три дня меня нашли с милицией… Он надеялся, видно, отлежаться, никому из соседей ничего не сказал. А потом уже поздно стало.

– Да, – протянула Соня. – Не слабо!

– Слушай, – с искусственным оживлением спросила Лида, – а ты вместе с матерью живешь или как?

– Или как. Ты разве не в курсе, что матушка наша общая тоже ушла к верхним людям?

Сказать, что голос Сони звучал при этом известии равнодушно, значило не сказать ничего.

– Да ты что? А как же?.. Но ведь я ехала, чтобы с ней повидаться после всех этих лет… – Лида ошеломленно покачала головой.

– Повезло тебе, сестричка, что не застала ее. Матушка последние годы являла собой весьма печальную картину. Уж на что муженьку моему, Косте, все в жизни было глубоко по фигу, но и у него порою отказывали тормоза терпения.

– Ага! – оживилась Лида. – Значит, ты все-таки замужем!

– О-ой! – Соня обморочно закатила глаза. – У нас не разговор, а мартиролог какой-то получается, честное слово. Смеяться будешь, но только Костенька Аверьянов, супружник мой дорогой, тоже… того-этого…

– Какого? – свела брови Лида. – Какого – этого?

– Он умер ровно год назад, – с усилием оборвав истерический смешок, сухо, по-деловому, сказала Соня. – День в день. Отравился. Что характерно, грибами. Вот, полюбопытствуй.

Она не глядя сняла с полки и сунула Лиде пачку каких-то фотографий. Кладбищенские жутковатые виды. Молодой человек в гробу – красивый даже мертвый, белокурый такой. Злое, затравленное Сонино лицо – на всех фотографиях она держится как-то в стороне от гроба. А это, надо полагать, поминки. Разнообразные женские лица над винегретами и блинами.

– Родня его, что ли? – тихо, сочувственно спросила Лида.

– Нет, сослуживицы. Котик мой трудился в охране местного художественного музея. Старые грымзы! Его они обожали, а меня терпеть не могут. Да меня чуть ли не весь городишко терпеть не может. Находились даже майоры Пронины, которые пытались повесить Котькину смерть на мою нежную шейку, но, сабо самой, ничего у них не вышло. К их великому огорчению, у меня на тот день оказалось железное алиби, пусть и не очень-то приличное. А, плевать!

Соня помолчала, опустив глаза, делая какие-то странные движения руками. Лида посмотрела – и вспомнила старинное выражение, которое прежде встречала только в романах: «ломать пальцы». Только теперь ей стало понятно, как это выглядит.

Вдруг Соня резко потерла руки и вскинула на сестру глаза.

– А, плевать! – повторила с искусственным оживлением. – Ближе к делу. Ты знаешь, сегодня, когда увидела тебя на площадке, поняла, что бог – есть. Есть он! И откликнулся на мои молитвы. Ты фильм «Щит и меч» смотрела?

– Сонь, я что-то не понимаю…

– Потом поймешь, – оборвала сестру Соня. – «Щит и меч», говорю, смотрела или нет?

– Это где молодой Любшин? Смотрела разок, – промямлила Лида, совершенно ошарашенная. Получается не встреча двух сестер, а какие-то поминки!

– Ты – разок, а я, наверное, десять разков. Там песня в конце поется классная. Все знают «С чего начинается Родина?», а эту мало кто помнит. Между тем в ней четко выражена просьба, с какой я намерена к тебе обратиться, дорогая сестричка.

Соня негромко пропела, заглядывая в глаза сестре:

Давай с тобою поменяемся судьбою,
Махнем не глядя,
Как на фронте говорят!

И усмехнулась, наблюдая, как вытягивается от изумления Лидино лицо:

– Да не навсегда, родная. Только на один вечерок.

* * *

Раньше Аня Литвинова весьма скептически относилась к рассказам о семьях, которые рушились из-за бездетности. Они с Димой женились по такой безумной любви, о какой не грех и роман написать, день свадьбы был для них счастливейшим днем жизни, в шлейфе которого полетели столь же счастливые дни, недели, месяцы, годы… Для них не существовало остального мира, его повседневных забот.

Подружки Анины, вышедшие замуж гораздо позже, уже вовсю трясли колясочками в скверах и палисадниках и хвастались необыкновенностью своих первенцев, потом вторых детишек, а Аня почему-то все никак не беременела. Не больно-то она и страдала, если честно, потому что Дима стал для нее всем на свете: и мужем, и любовником, и отцом, и сыном, и даже задушевной подружкой – самой лучшей из всех! Все случается, как должно быть, думала она с блаженным фатализмом, правильно мама утешала когда-то плачущую от зависти к цветущим подружкам болезненную, невзрачную Анечку: «Суженого конем не объедешь!» Вот она и не объехала своего ненаглядного Димку. И ребеночек у них еще появится – когда придет время.

Однако время это почему-то никак не приходило, а годы – они шли, и однажды Анечка вдруг с изумлением обнаружила, что со дня их свадьбы миновало уже пять лет.

– Слушай, давай заведем ребенка, – сказал ей Дима той ночью, когда, вернувшись из ресторана, где отмечали свой первый юбилей, они упали в постель и радостно занялись любовью. – Тут у нас один парень в отделе сына родил – тако-ой экземпляр выдающийся. Все-таки хорошо, когда есть дети, правда?

– Мужики всегда хотят сына, – целуя его в плечо, усмехнулась Аня. – А вдруг родится дочь?

– Согласен на дочь! – с тем же энтузиазмом воскликнул Дима. – Одна наша сотрудница – она опять в декрете – приносила показать свое произведение. Мариночкой зовут. Я прямо влюбился. Такой пушистик кудрявенький, ручки-ножки в перевязочках, щеки просто-таки на плечах лежат.

– Ага, а потом придется этой Мариночке на диетах сидеть до изнеможения, – усмехнулась Аня и построжавшим голосом спросила: – Не поняла, в кого ты все же влюбился: в Мариночку или Мариночкину маму?

– Вот в кого! – припал к ней Дима, и ночь юбилейная началась, и минула, и все было необыкновенно прекрасно, однако где-то на окраине сознания поселилась тревога: Дима начал думать о детях, обращать на них внимание, выходит, ему чего-то не хватает для полного счастья, ему уже мало одной Ани?

С этих пор они неосознанно, а может, и сознательно не просто любили друг друга, но «заводили ребенка». Иногда Ане казалось, что после восторга, испытанного ею в объятиях Димы, просто невозможно не зачать, и она начинала присматриваться к себе, прислушиваться – однако впустую.

Что за чертовщина? Неужто у кого-то из них не все в порядке с этим делом?

Прошел еще год. И однажды Дима, последнее время заметно озабоченный (он отговаривался тем, что конец квартала и года, а их отдел задерживает отчеты), пришел домой с охапкой белых гвоздик (где только раздобыл? В конце 60-х в городе Хабаровске гвоздики зимой – сущая фантастика!) и, вручая их жене, сообщил, что у него замечательная новость: он сдавал анализы и сегодня получил результат. Отличный результат!

– Какие еще анализы? – испуганно спросила Аня: Диму мучил застарелый бронхит, неужели он думал, что это туберкулез?!

– А, насчет бездетности, – легким голосом сказал муж. – Вроде бы у меня все в порядке! А то я здорово комплексовал, если честно!

Аня чуть в обморок не упала. Почему-то вообразила, как Дима проводит эксперимент своим способностям по зачатию детей: весомо, грубо, зримо. Даже захотелось спросить: ну и кто, дескать, у тебя, мальчик или девочка? Однако тут же до нее дошел главный смысл слов мужа. Если у них нет детей, а супруг вполне здоров, то чья вина в таком случае?

Она испуганно воззрилась на Диму, но глаза его были такими любящими, руки такими ласковыми, что от сердца отлегло: он ни в чем не винит свою Анечку, он по-прежнему уверен, что им пока не повезло, но повезет вскорости, а к врачу ходил только потому, что он такой совестливый и предупредительный. Не зря грубоватая Анина тетка сказала, едва познакомившись с Димой: «Ну, Анька, этого теленка ты всю жизнь будешь на веревочке водить!»

Так оно и случилось, если честно, однако сейчас Аня вдруг ощутила, что веревочка-то может и оборваться…

Разумеется, они немедля залегли в постель и отметили положительный результат Диминых анализов самым привычным и самым излюбленным способом.

– Ну я не знаю, – задыхаясь, проворчал Дима, когда смог наконец издать хоть один членораздельный звук. – Если уж от этого ребенок не заведется, тогда непонятно, чего ему вообще надо!

Аня засмеялась, но оборвала смех, чтобы Дима не уловил отчетливой истерической нотки, прозвучавшей в ее голосе. Рано утром она вместо педтехникума, в котором преподавала русский язык, пошла в женскую консультацию.


Спустя час, на ватных ногах выбравшись из кабинета врача, она по стеночке дошла до гардеробной и долго переобувалась из больничных тапочек в сапоги, а потом так же долго надевала пальто. Санитарка, пившая в гардеробной чаек и с жадным любопытством наблюдавшая за ее неверными движениями, наконец не выдержала.

– Что, залетела, подруга? – спросила она с фальшивым сочувствием. – И большой срок?

– А муж в командировке был, что ли? – присоединилась гардеробщица, опытным глазом меряя Анину талию. – Неужели не берут на аборт? Пижмы надо попить, может, поможет?

– Пижмы? – тупо повторила Аня, с трудом шевеля губами. – Ладно, попью…

И так же, по стеночке, вышла из консультации.

Ледяной ветер ударил по лицу и привел Аню в себя. Она даже смогла улыбнуться, наконец-то постигнув смысл доброхотства санитарок: те ведь сочли ее обычной неосторожной бабенкой, забеременевшей от любовника, а «пришить» это дело мужу нет никаких шансов. А между тем дело обстояло с точностью до наоборот! «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно!» – кто это сказал с таким глубоким, таким трагическим знанием дела?

Аня повернулась спиной к ветру и пошла на остановку. Сзади засигналил автомобиль, выруливший из-под арки. Она неуклюже метнулась в сторону, только чудом вывернувшись из-под колес грузовика, да так и застряла в сугробе, вдруг подумав, как было бы замечательно, если бы водитель не дал себе труд посигналить – и наехал на нее. К примеру, мела бы метель, он бы не заметил Аню… Впервые мечта о смерти посетила ее – как мечта о спасении. От позора и горя. От уныния и одиночества, что ждут ее теперь. Ведь Дима ее наверняка бросит, когда все выяснится.

Умереть – и никто ни о чем не узнает. Умереть – и ничего не объяснять Диме!

Бедняга, сколько он натерпелся позора и беспокойства с этими анализами, а все зря. Он изначально был ни при чем. Но вот интересно: женился бы он на Ане, если бы знал, что она бездетна?

* * *

– Эта тварь должна умереть, – тихо, без выражения, сказал Валера. – Удивительно, что ее до сих пор земля носит.

– Ну, милый, – хмыкнул Пирог. – Она, многотерпеливица, и не таких носит. Сонька – это еще детский лепет.

Струмилин вскинул брови. По уверениям Валеры, в тех фотографиях, какие якобы стали причиной самоубийства Кости Аверьянова, детского было столько же, сколько чаю «Липтон» – в ядерной боеголовке. Струмилин этих фоток пока не видел, только слышал о них, однако, клялся Валера, у каждого мужика, кто такого счастья сподобился бы, волей-неволей возникла бы мысль: а как он сам поступит, если узнает такое о своей жене?

Небось сто из ста сказали бы: «Убью!» Но девяносто девять из этой сотни присовокупили бы: «Эту суку!» Костя же…

Вот именно.

Валера уверял, что известие о тайных забавах Сони Аверьяновой оказалось просто-напросто последней каплей в чаше терпения ее мужа. Однако Струмилин, которому по долгу, так сказать, службы частенько приходилось иметь дело со всеми и всяческими суицидами, насчет самоубийства очень сомневался. Отравиться грибами нарочно – это, мягко говоря, хлопотно. Хлопотно, мучительно, неэстетично и не шибко быстро. Правда, наверняка. И поди докажи, сам человек наелся поганок или ему кто-то их в жареху подсунул. Эти бытовые отравления всегда можно толковать двояко.

Вот, к примеру, чемеричная вода.

Всякий врач «Скорой помощи» сталкивается с отравлением чемеричной водой достаточно часто. Как правило, карету вызывает заботливая жена: что это с моим благоверным? Хлещет из него отовсюду, слабость, пульс еле-еле, ну просто помирает, страдалец, спасите его для меня! Обычно одного взгляда хватает опытному человеку, чтобы понять: весь этот переполох учинила сама супруга, хотя и взирает сейчас перепуганными глазками. Врач отводит ее в сторонку или на кухню выводит, чтобы не слышал страдалец, и начинает пытать с пристрастием: в каком количестве давала она супругу известное средство от педикулеза (проще сказать, от вшей)? И что бы она ни врала, как бы ни всплескивала ручками, это бессмысленно, потому что такой вот характерный анамнез наблюдается исключительно у мужиков с признаками застарелого алкоголизма. Согласно народной медицине, чемеричная вода, в состав коей входит растительный яд рератрин, – для многих отчаявшихся женщин последнее средство внушить мужу отвращение к водке. И помогает, знаете ли! Пусть на время, но помогает! Другое дело, что относительно дозировки народная медицина ничего конкретного не говорит. И бывают, не часто, но бывают, такие случаи, что умирают мужики стараниями заботливых женушек. А сколько таких мужиков померло, грибочков покушавши! Особенно – закусивши ими. Вот и Константин…

– Кот пил, что ли? – спросил он угрюмо, и Валера кивнул:

– Да разве оттакой жизни не запьешь?!

Судя по лицам, и у самого Валеры, и у Пирога жизнь тоже былатакая. И уже давно! Возможно, их тоже иногда тянуло расстаться с такой жизнью.

И тем не менее версия о самоубийстве Аверьянова существует только в голове Электровеника, Костя ведь ни записки никакой не оставил, ничего такого. Пирог, способный мыслить и говорить более связно, сообщил, что жену Константина чуть не заподозрили в попытке убийства. Но у нее оказалось такое алиби, что не подкопаешься. Слухи, конечно, продолжали ходить всякие, однако, увы, Соню даже не задерживали – допросили раз, и все. Вообще официальный вердикт такой – смерть от случайного отравления, тем паче в конце лета – осенью масса народу травится грибами и всякими лесными сборами. И если бы не эти фотографии, о которых Валерка все уши прожужжал…

Валера между тем налил по новой. Руки его дрожали, хотя выпили-то всего ничего. Это от злости, от ненависти к жене Константина, – довела баба мужика до ручки!

Струмилин пожал плечами. Хоть убей, он не понимал, как можно кончать с собой из-за гулящей бабы. Вообще-то на самоубийство из-за сердечных дел гораздо чаще идут женщины, чем мужчины. Разве что Костя уже свое отжил, и знал это, и вот судьба дала ему шанс уйти под благовидным предлогом.

Видимо, так. Струмилин слишком много видел смертей, чтобы не верить совершенно твердо в одно страшноватое старинное изречение: ловит волк роковую овцу. Да, работа давно сделала его фаталистом!

Вопрос вот в чем: кто сыграл для Кости роль этой судьбы? Кто сделал его «роковой овцой»? Кто подсунул фотки, стоившие ему жизни?

Или все это тоже произошло случайно?

* * *

Лида выскочила из автобуса и суматошно огляделась. Часы на здании вокзала показывали три.

Осталось десять минут! Она опоздает, точно опоздает! Еще же надо найти этот дурацкий поезд!

– Уважаемые пассажиры! Скорый поезд номер сто тридцать восемь сообщением Северолуцк – Адлер через десять минут отправляется с первой платформы. Выход на платформу через зал ожидания, а также через левое и правое крыло вокзала. Нумерация вагонов начинается с головы поезда. Повторяю…

Повторения не требовалось: Лида уже ударилась всем телом в стеклянную дверь, ворвалась в здание вокзала и, лавируя, обремененная множеством вещей, понеслась к выходу на платформу. Красное платье из легкого шелкового трикотажа, вернее, сарафан на тоненьких бретельках, вился в ногах, высоченные каблуки красных босоножек то и дело грозили подломиться.

«Как Сонька с ними справляется? – в десятый по меньшей мере раз за последние полчаса подумала Лида. – При таких каблучищах только на панель, и то не ходить по ней, а прислонившись стоять!»

Она-то предпочитала устойчивый плотный каблук, а на шпильки взбиралась, когда уж совсем деваться некуда.

Оказавшись напротив очередной стеклянной двери, Лида не смогла удержаться от искушения и не поискать взглядом свое отражение, однако дверь ни секунды не стояла на месте: люди так и ломились на платформу, словно им предстояло драться за места в пригородной электричке, а не располагаться в скором поезде «согласно купленным билетам». С другой стороны, рассосаться за десять минут этакой толпище людей – тоже надо уметь!

В кильватере двух крутых парней с крутыми чемоданами на колесиках Лида выскочила на платформу и огляделась, нервно отводя волосы со лба. И тут же ее прошибло холодным потом: челка! Господи, да ведь новехонькая, полчаса назад выстриженная челка сейчас встанет дыбом! Соня еле-еле заставила волосы сестры, привыкшие быть строго зачесанными назад, лежать на лбу. И примачивала их, и лаком брызгала, и гелем смазывала – никакого толку. Каким-то чудом удалось уложить непослушные пряди, до жестяной жесткости засушив их феном, и сейчас Лида по дурости, одним движением руки, уничтожила Сонин тяжкий труд. Какие это последствия может иметь – даже думать не хочется!

– Соня! – послышался в это мгновение возмущенный мужской голос, и чьи-то руки вцепились в Лидины плечи, тряхнув так, что она чуть не сверзилась со своих каблучищ. Тут же ее резко повернули вокруг своей оси. Легкий подол взвился до самых трусиков, Лида почувствовала прохладу, коснувшуюся обнажившихся ног, и сначала торопливо оправила платье, только потом поглядела на обнимавшего ее человека.

Он, Евгений! Все приметы сходятся: не очень высокий, даже пониже ее ростом, но широкоплечий, крепкий, волосы черные, глаза черные, очень красивые, не то полукавказец, не то полумолдаванин, а может, и то и другое. Вид немножко расхристанный, не очень-то похож на ревизора из Управления железной дороги, скорее – на героя-любовника, каких много расплодилось за прилавками российских рынков, они обычно сладко играют глазами с покупательницами, щедро называя всякую, без скидок на возраст и экстерьер, красавицей.

Герой-любовник, даже легкая щетина на щеках придает ему «невероятно сексуальный вид», как и предупредила Соня. Есть такое дело… Только как же с ним целоваться, с таким небритым? А целоваться, кажется, придется незамедлительно! То есть уже пришлось.

Красивое злое лицо придвинулось, мужские губы накрыли Лидин рот, и толстый язык прижался к языку, а небритый подбородок сильно уколол ее. Лида испуганно зажмурилась – знакомое отвращение тошнотой пошло к горлу, – но постаралась взять себя в руки и елико возможно мобилизоваться. Кажется, ей это удалось, потому что в следующее мгновение горячая рука вцепилась ей пониже спины и крепко притиснула к себе. Животом Лида ощутила выпуклость ремня, а бедрами – еще какую-то выпуклость.

Пылкий поцелуй наконец прервался, но не прежде, чем в ход пошли зубы, и Лида ощутила во рту железистый привкус крови.

«Какая гадость! Как Сонька может?!»

Захотелось отвернуться и сплюнуть, однако она стиснула зубы и заставила себя не только сдержаться, но и сохранить на лице маску растерянности и как бы даже удовольствия. По счастью, Евгений на нее не смотрел, а продолжал прижиматься всеми своими выпуклостями.

– Чертовка! – Мужчина защекотал своим дыханием ее шею. – Мой Анри Четвертый изнылся, исстрадался весь, с его-то темпераментом!

Конечно, Лиде приходилось слышать, что некоторые мужчины обожают давать определенной части своего тела всякие залихватские имена, но выбор Евгения заставил ее просто-таки остолбенеть. Впрочем, в этом что-то есть: назвать неприличное местечко именем знаменитого короля-потаскуна. Пожалуй, этот Евгений не такой уж «пинжак», каким презрительно характеризовала его сестра!

– Я там все приготовил, в купе, а ты шляешься, время теряешь, – продолжал между тем обиженно Евгений. – Теперь уж не успеем. Вот кончу прямо тут, на перроне! – И он начал возбужденно жевать Лидино ухо.

Она стояла столбом, только сейчас поняв, что означала вскользь брошенная фраза сестры: «Если он начнет тащить тебя в купе, ты уж посиди с ним немножко, ничего страшного».

Ничего себе – посиди! Если бы Лида не опоздала столь основательно, ей бы наверняка пришлось полежать. Впрочем, может, этот Евгений предпочитает секс сидя? В купе-то сидя еще удобнее!

– Извини… – Предательское «те» удалось поймать на самом кончике языка. – Извини, бога ради! Меня просто-таки затрахали сегодня клиентки.

– Какая ты, Соня, все же неласковая со мной, – обиженно выдохнул Евгений. – Я к тебе всей душой и всем телом, а ты там над какими-то бабами за гроши трясешься – нет чтобы мужчину успокоить, причем за гораздо более значительную сумму. Думаешь, выдержу две недели в одиночестве? Клянусь мамой, сплесну при первом же удобном случае! Какая согласится, той и сплесну!

Выражался новый знакомец до того забавно и своеобразно, что Лида с трудом сдержала смешок. К счастью, инструкции сестры прочно отпечатались в памяти, поэтому она смогла пробормотать в широкое мужское плечо, в которое вынуждена была уткнуться лицом:

– Да уж небось от желающих отбою не будет! Но ты, главное, от Наденьки держись подальше, не то я тебе такое устрою – пойдут клочки по закоулочкам!

Эти «клочки по закоулочкам» – одна из непостижимо прилипших к обеим сестрам фразочек. Лида тоже именно так грозила – когда приходилось стращать кого-нибудь.

Как Соня и предсказывала, упоминание о Наденьке привело Евгения в отличное настроение! Он еще раз чмокнул Лиду в ухо, отчего у нее в голове воцарился звон, и наконец-то отлип от нее.

– А ты у меня ревнивица, – сказал сладким голосом. – Ничего, вернусь – покажу, что ты по-прежнему царица моего сердца. А пока пошли, заберешь Анри Четвертого.

У Лиды, уже шагнувшей за ним, заплелись ноги от изумления. На воображение ей жаловаться никогда не приходилось, вот и сейчас картина, возникшая перед мысленным взором, оказалась на диво отчетливой.

Интересное кино! Сестра сказала: «Заберешь у него ключи и еще кой-чего». Это что же получается, а?..

Но Евгений, не обращая внимания на заминку, уже схватил ее за руку и потащил по перрону к вагону-ресторану, с подножки которого встревоженно свешивалась спелая деваха в тугой до треска юбке и крошечном белом передничке.

«Может, это и есть Наденька?» – подумала Лида. Правда, горячее чувство, светившееся в глазах девахи, не имело отношения ни к любви, ни к страсти.

– Евгений Ионович! – взвизгнула она раздраженно. – Заберите наконец вашего чертова Анри, он все сиденья в служебном купе изгрыз!

Евгений, как выяснилось, Ионович помахал девахе ручкой и наддал ходу. Лида, до которой начала доходить страшная правда, пыталась притормозить, но путалась в каблуках. А гомон, стоявший на перроне, да громкий голос из репродуктора, объявлявший отправление скорого поезда номер сто тридцать восемь сообщением Северолуцк – Адлер, совершенно заглушали ее недоуменный лепет.