Олег Рой
Страх. Книга первая. И небеса пронзит комета

© Резепкин О., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Памяти моего сына Женечки посвящается

В ответы не втиснуты

Судьбы и слезы.

В вопросе – и истина.

Андрей Вознесенский

Автор выражает свою глубочайшую признательность уже, к сожалению, ушедшим от нас Аркадию и Борису Стругацким, Джону Уиндему и Роберту Хайнлайну.

Глава 1. Юбилей

02.09.2042. Город.

Дом Анны. Феликс

Ненавижу галстуки.

Любые. От всей души. Кто-то когда-то придумал, что это элегантно, и теперь изволь терпеть на своем горле хватку чьей-то безжалостной клешни, обманчиво-мягкой, но готовой в любой момент сжаться, перехватывая дыхание. Умом, конечно, понимаешь, что все это собственные тайные страхи и неумеренное воображение, но непроизвольно ждешь. Ждешь постоянно. А ожидание удушья, быть может, даже хуже, чем само удушье. Как минимум дольше, поэтому мучительнее.

В общем, терпеть не могу галстуки. А потому, кроме всего прочего, не умею их завязывать.

Вот и сейчас – стою возле старенького трехстворчатого зеркала (кажется, такие называют «трельяж») и пытаюсь превратить непослушную тряпку в полагающийся по протоколу узел. Ну никак он у меня не получается!

Точнее, получается, но какой-то убогий, кривобокий, страшненький. А мне нужен правильный, красивый! Потому что галстук при всей моей к нему ненависти – не простая деталь костюма, но деталь статусная, протокольная. Не тряпка, а символ уважения к хозяину торжества.

Да, торжества, присутствовать на котором немалая честь для меня. Александр Кмоторович (в обиходе просто Алекс) – мой научный руководитель, учитель и почти отец – празднует сегодня юбилей.

Мои родители погибли в гражданской войне. В той, отпылавшей в начале двадцать первого века. Подробностей я не знаю: детдомовские воспитатели о той войне старались не упоминать, а если и говорили, то неохотно и скупо. Тогда локальные войны вспыхивали то тут, то там регулярно, практически непрерывно. Причем основная часть их пылала в Европе, перекраивая карту мира, рождая новые государства – вплоть до весьма экзотических самопровозглашенных анклавов – и их союзы. Сегодня все более-менее успокоилось, но вполне возможно, что тот огонь всего лишь ушел вглубь, как бывает при торфяном пожаре, а будущее готовит нам новые очаги.

Пока, впрочем, в Европе стоит тишина. Но разобраться в нынешней географии, а тем более в недавней истории очень трудно. Когда мне было лет двенадцать-четырнадцать, я перечитал все, что можно было найти, о том, казалось бы, очень близком времени, но так ничего и не понял. Каждый из аналитиков, что называется, тянул одеяло на себя, выбирая из обилия фактов те, что подкрепляли его собственную точку зрения, и интерпретируя их в соответствии с ней же. Историки противоречили друг другу настолько, что выстроить правдоподобную «среднюю» картину – именно среднее обычно считается максимально близким к истине – мне так и не удалось.

В детском доме при монастыре Святого Стефана, куда я попал после гибели родителей, можно было получить довольно приличное образование. Предполагалось, что монастырь дает лишь начальное образование, но мне, можно сказать, «повезло». Я рос довольно болезненным ребенком, из-за слабых легких пневмонии были для меня столь же привычны, как для кого-то простуда, поэтому много времени приходилось проводить на больничной койке. А это значит в одиночестве. Строгий монастырский устав из всех доступных развлечений оставлял только одно – чтение. И я погружался в него с головой, буквально глотая книгу за книгой. Смешно сказать, о существовании телевизора я узнал только после того, как освоил компьютер.

Кроме истории – и значительно сильнее ее – меня влекли химия и биология. Когда в детдоме, несмотря на суровость монастырских правил, появился компьютерный класс, я, вместо того чтобы долбиться в какую-нибудь стрелялку, бродил по интерактивным библиотекам, попутно осваивая английский и русский. В конфедерации трех государств, где я жил и живу сейчас, говорили (и говорят) на причудливой смеси нескольких языков.

Жадно поглощая знания, я, естественно, наткнулся и на такую вещь, как учебные олимпиады. И довольно быстро добрался до университетских.

Тогда-то меня и заметил профессор Кмоторович. Чаще, как я уже упоминал, его называли Алексом, но это звучало отнюдь не панибратски, а, напротив, уважительно и солидно. По-моему, Алекс – гений. И не просто гений, а из тех редких творцов, что опережают собственное время. Впрочем, все говорят, что я склонен переоценивать людей.

В шестнадцать лет мое счастье погружения в знания зашаталось, теряя почву. Перед носом неотвратимо замаячил выпуск. Об этом не говорят и не пишут, но совсем не случайно такое множество бывших воспитанников детских домов вскоре оказываются частью криминалитета. А как иначе? В шестнадцать лет тебя, совсем еще кутенка, вышвыривают в холод взрослого мира. Куда ты ткнешься? В детдоме жизнь тоже не сахар, но за его пределами молодому человеку – практически подростку – без родни, без поддержки, без основных социальных навыков (откуда им взяться) прямая дорога за черту закона. Ну да, выпускнику выдают на руки некоторую сумму. Считается, что ее должно хватить «на первое время». «Первое время», по теоретическим расчетам наших чиновников, – два месяца, по прошествии которых «кутенок» способен куда-нибудь приткнуться. Вот только те, кто производит эти самые теоретические расчеты, похоже, не имеют представления даже о том, сколько стоит снять хотя бы койку в углу двадцатиместной общежитской комнаты. К тому же «кутенку» нужно еще есть, пить и пользоваться общественным транспортом (а как еще искать работу?).

Мне, конечно, невероятно, фантастически повезло. Передо мной, как Альбус Дамблдор перед Томом Реддлом из старого фильма, возник Алекс. И началась волшебная биохимическая сказка. По его протекции («юноша, подающий большие надежды, практически вундеркинд») меня мгновенно взяли на подготовительные курсы университета с предоставлением льготного места в университетском кампусе.

– Не подведи, – сказал Алекс, прощаясь со мной на пороге новой моей жизни.

«Не подведи!» – эти два слова незримо пылали перед моим внутренним взором все шесть лет обучения.

Благодаря рекомендации «самого» Кмоторовича я параллельно с учебой на факультете биотехнологий получил возможность посещать дополнительно избранные лекции на химико-технологическом, фармацевтическом и медицинском факультетах. Даже расписание у меня было индивидуальным. Его присылали из ректората еженедельно на мою собственную электронную почту. Алекс при прощании подарил мне планшетный ноутбук, и я чувствовал себя богаче самого Креза. У моих сокурсников и соседей по кампусу всевозможные гаджеты водились в избытке, но это не вызывало никакой зависти. Мне было наплевать: они – это они, а я – это я. Это ощущение подпитывалось еще и тем, что моими соседями по коттеджу (кухня-гостиная, совмещенный санузел и три спальни-кабинета) были два парня из музыкальной академии, то есть из мира, беспредельно от меня далекого. Ко всему прочему, эти ребята, кажется, были парой. В общем, слушать их споры о музыке, театре и прочем искусстве было интересно – я всегда больше всего на свете любил узнавать что-то новое, – но не более того. Так что в университете я был достаточно далек от так называемой студенческой жизни и занимался исключительно наукой. Нередко такие «ботаники» становятся объектом общих насмешек, но обошлось. Ко мне обращались за помощью («если Феликс чего-то не знает, значит, этого вовсе не существует»), но в остальные моменты просто не замечали. Как будто я тень. И знаете, мне очень нравится быть тенью. Я даже выгляжу как призрак: высокий, худощавый, бледный (даже губы бледные), блеклые, почти «мышиные» темно-русые волосы и невыразительные светло-серые глаза…

Проклятый галстук! Завяжется он когда-нибудь или нет?!

И это при том, что с мелкой моторикой у меня вообще-то все в полном порядке – ни в химических, ни в биологических лабораториях без этого не управишься. Мирослав (один из моих университетских соседей-музыкантов) даже говорил, что у меня пальцы пианиста. Хотя, быть может, это была тонкая издевка: у какого пианиста на пальцах столько химических ожогов? Это потому, что я немного рассеян. Не настолько, чтобы сварить часы вместо яйца, но излишне задумчив – безусловно. Впрочем, Алекс утверждает, что рассеянность частая спутница одаренности.

Виделись мы с ним очень редко, хотя, планируя дипломную работу, я просил его стать моим научным руководителем. Сославшись на занятость, Алекс отказался (хотя тему работы подсказал именно он). Но незадолго до защиты, ранним майским утром, лично появился вдруг у меня в кампусе и потащил в плавучее кафе на набережной. Когда мимо пролетал катер или гидроцикл, настил, на котором стояли столики, слегка покачивался.

Я пил свой любимый кофе глясе, Алекс прихлебывал из крошечной чашечки густой эспрессо.

– Ты, наверное, голодный? – скорее сообщил, чем спросил он, вытаскивая из кармана замшевый мешочек и доставая оттуда трубку. По-моему, такой мешочек называется «кисет» или как-то в этом роде (все-таки я удивительно равнодушен к бытовым мелочам и оттого нередко демонстрирую невежество в том, что кажется общеизвестным).

Словно в ответ на эту реплику, у столика неслышно возник кельнер.

– Будьте добры, принесите юноше континентальный завтрак, – не глядя на него, распорядился Алекс. – А мне пепельницу, пожалуйста.

Раскурив трубку, он протянул мне старомодную флешку – на развалах в подземных переходах такие можно купить за пару евроцентов:

– Тут твои дипломные наработки, – сообщил он, отстраненно глядя на проходящий мимо прогулочный катерок, – и еще кое-какие дополнительные материалы. Новые. Ни в научных журналах, ни в Сети ты этого не найдешь. Прочитаешь и завтра к десяти явишься ко мне в лабораторию, ту, что в пригороде. Тебя будет ждать мой ассистент. Подпишешь соответствующие документы, получишь ключи и коды к экспериментальному оборудованию. Времени остается немного, так что тебе придется поторопиться.

Я замер от восторга: загородная лаборатория Алекса была для меня круче и желаннее, чем Мекка для правоверного мусульманина. В свое время мой учитель получил грант от корпорации Гарри Фишера – своего рода биотехнологической империи – для работы в области генной инженерии, и теперь его лаборатория мало чем уступала исследовательским центрам Байера или Гентеха, с которыми Фишер успешно конкурировал.

Вообще говоря, этот человек был своего рода легендой. «Легендой с привкусом крови», как писали особо саркастичные журналисты. В самом начале третьего тысячелетия юный (он тогда был примерно моего теперешнего возраста) Гарри переселился в Штаты, где начал с изготовления ортопедического оборудования. Потом к изготовлению добавилась разработка – Фишер ожесточенно (как говорят, не гнушаясь никакими средствами: ничего личного, просто бизнес) боролся за место под солнцем. При этом сам он не ученый, но перспективных ученых вместе с их исследованиями чует, что называется, с другой стороны земного шара – и переманивает к себе. И сейчас он не только общепризнанный монополист в производстве ортопедических товаров (от стелек против плоскостопия до киберпротезов рук, ног и даже глаз), но и успешно захватывает соседние области. Даже вездесущие китайцы не могут потеснить его с рынка, а это говорит о многом.

В общем, как писал один русский баснописец, после слов Алекса у меня «от радости в зобу дыханье сперло». Но я справился и, сдержанно кивнув, спокойно (хотя чего мне это стоило!) произнес:

– Большое спасибо, учитель, – после чего занялся очень кстати появившейся передо мной яичницей с колбасками. Аппетит у меня, правда, пропал (не терпелось посмотреть, что за материалы на флешке), но еда – отличный способ скрыть волнение.

Алекс, ухмыльнувшись в усы, продолжал невозмутимо попыхивать своей трубкой. Кстати, если бы не усы, он был бы как две капли воды похож на версальскую статую Юлия Цезаря работы Никола Кусту – разумеется, без лаврового венка и в современной одежде. Я иногда думал, не затем ли учитель отпустил усы, чтобы скрыть это сходство? С него бы сталось. Ему неинтересно было быть похожим на великого правителя древности, его не устроило бы даже быть его современной копией, он мог быть только первым.

Мы молчали: я ел, не чувствуя вкуса, Алекс, напротив, откровенно наслаждался своей табачной отравой. Когда я расправился наконец с яичницей – даже остатки желтка подобрал кусочком хрустящей хлебной плетенки, учитель небрежно бросил на поднос мятую синюю купюру и, обращаясь, судя по направлению взгляда, к сидевшей на перилах толстой чайке-попрошайке, резюмировал:

– Гм, значит, химические, физические и механические методы превращения неполного доминирования в кодоминирование. Туманная, практически не исследованная область генетики. Ладно, для дипломной работы сойдет и такая формулировка, возможно, впоследствии придется ее уточнять и вообще менять… Итак, не забудь и не опаздывай. Завтра к десяти. Можешь взять такси, ассистент расплатится. Будь здоров. До встречи.

Он стремительно удалился, оставив меня ошарашенно глазеть на эту самую чайку. Нет, чайка меня не интересовала. А вот тема – тема влекла чрезвычайно. Еще с первого курса, когда я размышлял над двумя совершенно одинаковыми внешне и абсолютно различными биологически цветками. И сейчас я, как умел, пытался развернуть в эту сторону свою дипломную работу, но мне не хватало материала. Более романтический юноша решил бы, что у Алекса интуиция на грани телепатии, но я, как здравомыслящий исследователь, понимал: учитель все эти годы наблюдал за моей учебой. Издали, не приближаясь, но наблюдал.

Эта мысль грела, как ни странно, даже сильнее, чем научные перспективы. Должно быть, потому, что каждый детдомовец живет с незаполненной пустотой в душе. Нам не хватает того, от чего обычные люди порой бегут, – участия. Внимания, интереса, которые могут иногда показаться навязчивыми до раздражения. Но все равно – пусть будут. В детдоме, даже самом лучшем (а «Святой Стефан» был из самых-самых), очень рано начинаешь понимать, что, как бы о тебе ни заботились, никому ты на самом деле не нужен, ты один во всем мире. Конечно, в муниципальных интернатах все еще хуже. Но даже в нашем, монастырском, где всем заправляли монахи… Они посвятили свою жизнь служению Богу – и служили, служили, служили. Истово, с полной самоотдачей – а мы, воспитанники, были лишь крестом, который они покорно несли.

Разве что для моего духовника, отца Александра, я был субъектом, а не объектом. Вот странно: самыми значимыми и близкими людьми для меня стали два Александра, люди, совершенно во всем друг другу противоположные. Профессор Кмоторович даже выступал несколько раз против отца Александра на публичных диспутах. Но при этом никогда не пытался препятствовать тому, что раз в квартал я ходил к его оппоненту на исповедь, лишь усмехался в усы: мол, вера в «поповские басни» – серьезная помеха на пути к тому, чтобы стать первоклассным ученым. Но я-то давно понял: уровня Алекса мне не достичь никогда, как бы я ни упирался. Нет во мне той искры, той способности к озарению, которая превращает первоклассного ученого в единственного. Возможно, для этого нужно уметь погружаться в исследования, полностью отрешившись от себя, – это мне не дано. Точно так же я не способен отрешиться от себя, чтобы посвятить свою жизнь служению… Богу или другим людям, неважно. Так что мне остается лишь подражать им, великим служителям, следовать за ними, и это следование и составляет смысл моего существования. Этим я, как это ни странно, счастлив. А вот если бы я обольщался несбыточными надеждами на величие – вот это было бы больно. Мой учитель и мой духовный наставник, сами того не ведая, очень быстро научили меня быть реалистом.

Чертов галстук!

Я снова распустил непослушную удавку. Холера бы его побрала вместе со всеми на свете законодателями моды, сделавшими галстук не-отъ-ем-ле-мым – тьфу! – атрибутом официального костюма.

– Что, братец, проблемы?

Я так увлекся борьбой с проклятой тряпкой, что появление Макса заметил лишь тогда, когда в зеркале за моим плечом нарисовалась его улыбающаяся физиономия. Тем более что двигается он всегда бесшумнее кошки. Впрочем, этим его таланты далеко не исчерпываются.

– Ты теперь экспериментируешь со змеями и взял работу на дом? – Макс, смеясь, кивнул на галстук.

Одна девушка, за которой я робко и не слишком успешно пытался ухаживать, говорила, что красивые мужчины либо редкостные сволочи, либо забитые закомплексованные тряпки. Не знаю, насколько этот стереотип вообще соответствует статистике, но к Максу он не подходит абсолютно.

Внешность у него как у героев агитационных плакатов Третьего рейха или оживших персонажей марвеловских комиксов. Белокурая бестия, одним словом. Лицо настолько правильное, что казалось бы безжизненным, если бы не мелькающие в глазах веселые чертики (с чем с чем, а с чувством юмора у Макса все в порядке). А сложение настолько безупречно, что он едва успевает отбиваться от предложений стать натурщиком, фотомоделью или манекенщиком. Популярность Макса не интересует абсолютно, но несколько раз на моей памяти он не смог «отбиться», так что его лицо и фигура в модных журналах время от времени все же мелькают. Впрочем, это единственное, что связывает Макса с образом рекламного красавчика – на собственную внешность ему практически плевать. И мышечная фактура у него не «для красоты». Макс фантастически силен, поразительно вынослив и обладает какой-то запредельной скоростью реакции. Вот честное слово, можно подумать, что он и есть тот самый Супермен с планеты Криптон. И при всем том – ни капли честолюбия, тем паче высокомерия. Равный среди равных. Всегда. Впрочем, это-то как раз неудивительно: человеку с такими выдающимися данными и в голову не придет что-то кому-то доказывать, завидовать или пытаться над кем-то возвыситься. Ему это просто незачем.

Работает Макс спасателем в городской Единой службе спасения-112 да еще числится штатным егерем в Национальном парке, край которого касается нашего города. Парк огромен, через него, к примеру, проходит целый горный хребет, где с завидной регулярностью попадают в переделки возомнившие себя героями-первопроходцами туристы – то группами, то поодиночке. Впрочем, в городе для спасателей работы еще больше.

Да-да, вот такой он, Макс. Мог бы быть «лицом» Дома Диор или Валентино, а вместо этого снимает со скал горе-альпинистов, вытаскивает из-под снега незадачливых горнолыжников, возомнивших, что трассы придуманы только для новичков, выносит из горящих квартир перепуганных детишек или ведет душеспасительные разговоры с отчаявшимися подростками, решившими, что прыжок с моста (или с небоскреба) – лучшее средство от депрессии после ссоры с любимой девушкой или беседы с не нашедшим в юном даровании таланта продюсером. Кстати, весь гигантский Национальный парк Макс исходил вдоль и поперек и знает его не хуже собственной квартиры. Кажется, не осталось ни одной вершины, на которую бы он не поднимался: Макс любит одиночество и частенько, когда не на дежурстве, уходит на несколько дней в горы.

При этом в его любви к одиночеству нет ни грамма мизантропии. В любой компании, в любой ситуации Макс чувствует себя как форель в горном ручье – по-моему, он вообще не бывает подавлен или хотя бы печален. Сплошная энергия и позитив. По всему мне полагалось бы комплексовать от одного лишь присутствия рядом такого вот супермена, но – спасибо двум Александрам – я давным-давно осознал свое место в мире (и, кстати, место это ничуть не менее важно, чем место гения или героя) и не пытаюсь допрыгнуть до звезд. Мне ли, завороженному на всю жизнь тайнами генетики, не понимать: одному при рождении дается мешок золота, другому – медный грош, и горевать из-за того, что ты не Эйнштейн, – пустая трата сил и нервов.

Уж лучше радоваться тому, что Макс – мой друг.

Началось все по чистой случайности: я снимаю комнату у его матери Анны. Немногословная, подчас резкая, она, в отличие от сына, постоянно пребывает в глубокой меланхолии. Четверть века назад она с мужем – два подающих большие надежды биолога, счастливая молодая семья, ожидающая первенца, ехали… Впрочем, совершенно неважно, куда и откуда они ехали. Мокрое шоссе, нетрезвый водитель встречной машины – и все. Муж погиб, сама Анна тоже сильно пострадала – ей полностью, от бедренного сустава, ампутировали ногу. Беременность, к счастью, удалось сохранить – я думаю, это единственное, что удержало Анну в жизни. Но науку она забросила, сосредоточившись на Максе – и до сих пор горюя о потере его отца.

На первый взгляд ее ничего больше в жизни и не интересует. Я долго пытался понять (но так, кстати, и не понял), зачем ей вообще понадобилось сдавать мне комнату. Уж точно не из финансовых соображений: они с Максом отнюдь не бедствуют, хотя я понятия не имею, что это за деньги. Может, страховые выплаты после той аварии – меня это не касается, да и неинтересно. Как бы там ни было, все мои попытки платить за комнату, как полагается, Анна отвергла решительно и безапелляционно (это она умеет). Треть коммунальных платежей – и ни центом больше.

Когда я переехал в их дом, Макса не было – он где-то там тренировался, пытаясь попасть в отряд космонавтов. Только не спрашивайте, что ему воспрепятствовало – я не знаю, да и вопросов таких не задавал. Сперва, когда он только вернулся домой, из-за понятной настороженности – чужой человек, тем более такой «суперменистый». А потом – довольно быстро, надо сказать – как-то сама собой сложилась дружба, которой можно было только радоваться (я и радуюсь), а уж никак не выяснять, почему «накрылись» его космические устремления. Захочет – сам расскажет, а не захочет – клещами не вытащишь. Еще и отшутится так, что мало не покажется. Максов юмор иногда бывает довольно-таки ехидным. Как эта вот шуточка про змею. Знает ведь, что мои взаимоотношения с галстуками – вечная война, в которой я проигрываю сражение за сражением.

– Не подкалывай, – сердито буркнул я, но Макс уже мягко вытащил из моих пальцев непослушный галстук.

– Идиотская конструкция, да? – улыбнулся он, накидывая узкую ленту мне на шею. – Я сам изрядно намучился, пока научился.

Его пальцы ловко подвернули скользкий «хвост», намечая узел:

– Вообще-то тут все довольно просто: сначала сюда, потом сюда – вуаля, готово. Ну как?

Критически воззрившись на себя в зеркало, я только вздохнул. Узел был идеален: ровный, красивый – мне, хоть еще три часа промучайся, ни за что бы так не завязать.

– Спасибо, Макс, – сердясь на самого себя, буркнул я. – Ты, как всегда, на высоте.

– Да не за что. – Он пожал плечами. – А по какому поводу парад? К Рите собираешься?

Рита – моя девушка, ну или по крайней мере мне хочется так думать. Хотя назвать наши отношения любовью… нет. Да и дружбой – тоже. Собственно, слово «отношения» уже рисует вполне исчерпывающую картину: что-то между этими людьми есть, но не более того. Тогда зачем? Я, признаться, и сам не знаю. С первой своей девушкой, Иванной, я расстался с полгода назад, причем как-то все очень некрасиво вышло. Даже вспоминать не хочется. Но вспоминается. Саднит, как с трудом заживающая ранка. Может, я и с Ритой начал встречаться, чтоб Иванну поскорее забыть.

Рита – красавица, но в остальном – полная противоположность Иванне. Самостоятельная, даже чересчур, сильная, независимая, самодостаточная, целеустремленная. Мне кажется, она похожа на Алекса. И, по правде сказать, я и сам не знаю, что меня с ней связывает. Но это мои собственные сомнения, этим я даже с Максом делиться не стану.

Но вопрос все-таки был задан, ответить нужно. Да и хочется – да-да-да, хочется!

– Рита сейчас на дежурстве, – сообщил я. – Я собираюсь к Алексу. Он пригласил меня к себе домой. На юбилей. – В моем голосе невольно прозвучали горделивые нотки. Я и впрямь гордился этим приглашением как наградой. И кажется, не напрасно гордился.

– Ничего себе! – Макс одобрительно хлопнул меня по плечу. – И ты молчал?! Поздравляю, старик!

– С чем? Не у меня же юбилей. – Вообще-то я примерно представлял, что имеет в виду Макс, но очень хотелось услышать, как это будет произнесено вслух.

– Не притворяйся, скромник. Поздравляю с повышением статуса. Ты теперь не просто аспирант или сотрудник. Просто сотрудников, знаешь ли, домой не рвутся приглашать.

– Да ну, какое там повышение, – отмахнулся я, хотя слушать это было очень приятно, – скажешь тоже!

– Скажу-скажу, – усмехнулся Макс. – Нет, в самом деле, это мощная новость. К которому часу тебе надо там появиться?

– К четырем. – Только тут я спохватился, что рискую опоздать. Черт, провозился с этим галстуком, чтоб ему!

Макс присвистнул:

– И ты все еще возишься? Такси хотя бы вызвал уже?

– Зачем? – искренне удивился я. – И на трамвае отлично доеду.

– Феликс, – хмыкнул он, – ты меня, конечно, прости, но иногда ты ведешь себя как неотесанный чурбан. На юбилеи к академикам на трамваях не ездят. Хотя такси уже, наверное, не успеет – пока примут вызов, пока приедут. Давай я тебя сам отвезу?

– Ты же только что с дежурства, – попытался возразить я. – Куда тебе снова за руль?

Но если Макс что-то решил, возражать – все равно что лавину голыми руками останавливать.

– Забей, старик. – Выдернув из джинсового кармана ключи от машины, он покрутил их на пальце. – У меня нынче смена какая-то тусклая выдалась, никаких происшествий, так и просидел весь день. Не, оно, конечно, хорошо, значит, у всех все в порядке, но я-то теперь бодр и готов к любым свершениям. Хотя бы в роли шофера. Ну давай, обувайся, поехали. Где цветы, на кухне?

– Какие цветы? – удивился я.

– Ты просто неисправим. Это же ю-би-лей! – Макс пальцем постучал по моему лбу. – Ладно, не куксись, прорвемся. Тогда сперва на рынок, а уж оттуда к твоему боссу. Успеем. Только адрес точный мне в навигатор сбрось, ага?

– Да, сэр, есть, сэр, разрешите исполнять? – довольно угрюмо буркнул я. Порой Максова забота бывает несколько… через край. Первое время меня это даже напрягало. Теперь привык. Он ведь все это говорит и делает без малейшей задней мысли. Макс – человек без двойного дна, и к тому же человек действия. Он абсолютно искренен и в словах, и в поступках. Нет, это не означает, что он всем подряд лепит правду-матку, с чувством такта у него все нормально. Но уж если он что-то говорит или делает, в этом не найдешь никаких тайных смыслов. Все напрямик.

Макс – классический экстраверт. С людьми сходится невероятно легко, но близких друзей у него при этом – раз-два и обчелся. Собственно, именно раз-два. Поначалу я удивлялся, но довольно быстро понял: мало кто может терпеть рядом с собой, скажем так, идеальность. Как, говорят, очень красивым женщинам бывает трудно найти настоящую любовь, так и с Максом. У него даже постоянной девушки нет, хотя вообще-то дамы вешаются на него буквально гроздьями. Нет-нет, ориентация у него абсолютно традиционная, романы случаются регулярно. Но все – скоротечные, неделя-две – и все. Сам он, кстати, такое положение вещей воспринимает совершенно спокойно: мол, значит, время еще не пришло, чего нервничать? Когда-нибудь появится Та, Которая… а пока – в жизни масса интересного. Несмотря на всю свою общительность, Макс отлично чувствует себя в своем собственном обществе – наедине с собой ему, похоже, не просто легко, а вполне интересно.

И вот мы наконец уселись в старенький «Мерседес Гелендваген», который Макс называет «кубиком» и говорит о нем как о живом существе – как, должно быть, всадник говорит о своей лошади.

Включив навигатор, Макс внимательно просмотрел предстоящий маршрут, но «автопилот» отключил. Он предпочитает водить по старинке, собственноручно, без компьютерных «костылей». Во-первых, потому что, как он сам говорит, несмотря на весь технический прогресс, а то и благодаря ему, от дурака на дороге никто не застрахован, ибо меньше их отнюдь не стало. А во-вторых, его собственная реакция… да, мне иногда кажется, что и не хуже, чем у кого бы то ни было. Благодаря профессии Макса «кубик» внесен в базу дорожной полиции, так что на сомнительные маневры посмотрят сквозь пальцы: он же спасатель, значит, так было надо, и не будет никаких проблем. Впрочем, о чем я? Какие могут быть проблемы при такой реакции и мастерском вождении?

Я, признаться, очень люблю ездить с Максом. Сегодня езда – по крайней мере в пределах города (да и на загородных автоматизированных трассах тоже) – превратилась в тоскливо-унылую тягомотину. Но в машине Макса почему-то чувствуешь себя удивительно свободным. Эдаким диким ковбоем посреди прерий. Да и сам угловатый «Гелендваген» посреди нынешних зализанных «автокапель» выглядит нарочито брутально. В общем, что-то вроде вольного байкерства, только вместо мотоцикла – мощный комфортабельный (ну, более-менее) автомобиль.

На рынке Макс выбрал букет тяжелых темно-бордовых роз. Смотрелся он как-то очень солидно, по-мужски, к тому же выглядел совершенно очевидно юбилейным. Честно говоря, не знаю, откуда взялось это впечатление, ибо ничего не понимаю в цветах и прочих декоративностях. Но что есть, то есть: розы выглядели удивительно уместными.

Глянув на часы, Макс свернул с еле ползущей (интересно, а вообще без пробок города бывают?) магистрали и неправдоподобно быстро проскочил какими-то лишь ему ведомыми переулками к холму, на котором разлегся Академгородок. Попетляв по его тихим улочкам, мы подъехали к усадьбе моего руководителя. Собственно, это был обычнейший коттедж, окруженный небольшим, не слишком ухоженным садом. Но с чьей-то легкой руки его шутливо называли «усадьбой». Впрочем, шутки шутками, но академик Александр Кмоторович – это уже не шутки, это более чем серьезно. Серьезность – точнее, почтение к тем, кто, как когда-то говорили, «находится на переднем крае науки», – разлита, кажется, в самом воздухе Университетского городка. Но не давит, а умиротворяет, рождая чувство покоя и даже уюта.

Со времен своего строительства (более ста лет назад, на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков) Академгородок каким-то чудом сохранил свой почти первозданный облик, уцелев в прокатившихся над ним двух мировых и паре-тройке гражданских войн. Здесь всегда жили люди науки и искусства – серьезного искусства, я имею в виду. Дома не поражают роскошью, но, как и их хозяева, внушают уважение. И дом Александра Кмоторовича такой же.

Хотя самого дома в глубине обнесенного краснокирпичным забором сада было почти не видно. Действительно, девятнадцатый век или начало двадцатого: зеленые ворота с аркой и коваными створками в модном тогда стиле модерн. Если бы не выглядывающая из-под арки камера слежения да фотодатчики по нижней границе ворот, можно было подумать, что наш «кубик» – это машина времени, переместившая нас прямиком в те времена, когда эрц-герцог Фердинанд только собирался ехать в Сараево, а Гаврило Принцип еще примеривался к покупке пистолета, выстрел из которого взорвал мир.

– Феликс, ты не ошибся со временем? – Макс, с интересом разглядывающий ворота и окружавший нас академически тихий пейзаж, слегка нахмурился. – Как-то тут тихо. Тут одних машин толпа должна скопиться. Все-таки на юбилее академика…

– …Будут только самые близкие люди, – подхватил я. – Это, так сказать, внутренний праздник. Практически только родня – хотя семья у Кмоторовича немаленькая – и пара-тройка друзей и коллег.

– И среди них Феликс Зарянич по персональному приглашению? – Макс присвистнул. – Старик, все еще круче, чем я думал. Я начинаю гордиться тем, что знаком с тобой. Твой статус, похоже, возносится в заоблачные выси.

– Главное – не свалиться оттуда в ближайшее время, – сдержанно, не слишком стремясь подхватывать предложенную шутку, ответил я, вылезая из машины. – Чем выше летаешь, тем больнее падать, как говорит отец Александр в своих воскресных проповедях.

– Да ладно, – улыбнулся Макс. – Привыкай. В котором часу тебя забрать из этого царства ученых мужей?

– У тебя что, своих дел нет? – Я действительно не ожидал, что он пожелает и домой меня отвезти, сюда доставил – и спасибо.

– Не слишком много. – Он махнул рукой. – Сейчас махну в клинику, узнаю у Ойгена про график и результаты текущих обследований. А потом свободен как птица.

Ойген – еще один друг Макса. Или не совсем друг? Не знаю. Лично я с ним пока еще не знаком, да, признаться, и не хочется: Ойген работает у Льва Ройзельмана – выдающегося ученого и столь же выдающегося в своей непримиримости противника моего шефа. И отношения какие-то странные. В том смысле, что я не понимаю, откуда бы там взяться дружбе. Макс участвует в каком-то туманном эксперименте, связанном с исследованием скрытых резервов человеческого организма (по-моему, его «суперменство» отчасти оттуда), а Ойген – его куратор. Вроде бы чисто деловые отношения, но тем не менее они регулярно выбираются на несколько дней в горы – вдвоем. Нет-нет, это точно не любовные эпизоды однополого романа. Хотя бы потому, что Макс настойчиво агитирует меня присоединиться к этим походам: а то, говорит, торчишь в городе, как сушеный таракан. Он действительно убежден, что вылазки на природу прочищают мозги и вообще прибавляют сил, и, пожалуй, прав. Раза два я выбирался с Максом в парк на выходные – и действительно, после этих мини-походов и голова вроде бы становится яснее, и бодрость появляется. В общем, он практически уговорил меня присоединиться к их с Ойгеном компании. «Уговорил» – это не потому, что мне в этой идее что-то не нравится, просто я человек распорядка и на любые перемены раскачиваюсь долго. Стремительные решения – это вообще не мое. Вот как сейчас: вроде пустяковый вопрос – заехать ли за мной и когда, – а я уже в сомнениях. С минуту колебался, пока ответил:

– Нет, не стоит. После всех торжеств я, может, еще к Рите заеду.

– А-а-а… – Макс понимающе улыбнулся. – Ну, тогда бывай. Много не пей и обязательно закусывай. – Напутствовав меня таким странным образом, он сорвал машину с места, и только его и видели. Интересно: это шутка такая примитивная была или он серьезно говорил?

02.09.2042. Академгородок.

Усадьба Алекса. Феликс

Макс уехал, а я остался торчать у ворот с букетом наперевес. Торчать – потому что при ближайшем рассмотрении на этих самых воротах не обнаружилось ни кнопки звонка, ни хоть какого-нибудь устройства, с помощью которого можно было бы дать знать хозяевам о прибытии к их порогу гостя. Или это я такой «ненаходчивый»?

Тут еще и дождик начал накрапывать, а прихватить зонтик я, конечно же, забыл. Ну да, в простых житейских реалиях я несколько рассеян, даже несообразителен. Пока до меня дошло, что можно ведь просто достать мобильный и позвонить Алексу, чтобы сообщить о своем прибытии, надобность в этом уже отпала – ворота распахнулись, и в проеме появился элегантный красавец.

Определенно, сегодня мироздание прямо-таки задалось целью как можно явственнее указывать мне на мое собственное несовершенство. Как будто Макса недостаточно. Встречающий был вполне достоин обложки глянцевого журнала. И одет этот мужественный герой был предельно элегантно (я тут же вспомнил свои галстучные мучения) и держался так непринужденно, словно носил не костюм от дорогого портного, а старые джинсы и линялую футболку. Медально красивое лицо без капли слащавости выражало открытость и дружелюбие, карие глаза светились добрым юмором – не насмешкой, боже упаси… Сей эталон мужественности показался мне несимпатичным с первого взгляда, еще до того, как заговорил. Голос у него, кстати, тоже был очень приятный – эдакий бархатистый баритон.

– Вы, должно быть, Феликс, восходящая звезда отечественной генетики и надежда всех дам, мечтающих о вечной молодости? – Мужчина был лет, пожалуй, на десять старше меня, и тон его словно бы подчеркивал эту разницу. На мой кивок он гостеприимно повел рукой. – Проходите, вас уже заждались. Мы-то давно в сборе.

Шагнув с некоторой робостью под арку ворот, я не ожидал продолжения, но «эталон» оказался словоохотлив:

– Юноша в «Гелендвагене» – ваш друг? Почему он уехал? Вы могли бы присутствовать на нашем торжестве вместе. – Ни в словах, ни в интонации мужчины вроде бы не было ничего, кроме вежливости. Но я каким-то образом чувствовал сквозящую «между строк» насмешку. Была она там действительно или мне мерещилось от робости?

– Алекс приглашал меня одного, – довольно сухо отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – А если бы я выбирал себе сопровождающего, то прибыл бы со своей девушкой.

– Так у вас идевушка есть? – Мужчина едва заметно, уголком рта, ухмыльнулся, подчеркнув слово «девушка».

Я готов был уже вскипеть, придумывая (как всегда, не слишком успешно) столь же язвительные ответы, но не успевшую начаться ссору прервали:

– Герман, где вы застряли? Ты, слышу, третируешь нашего гостя?

Появившегося на аллейке мужчину я знал. Точнее, знал, кто это, хотя раньше никогда не встречался. Он был похож на Алекса, только, если можно так сказать, в «смягченном» варианте: глаза светились теплом, в чертах его совсем не было резкости, столь присущей моему шефу.

– Ну что ты, – ухмыльнулся тот, кого назвали Германом. – Я всего лишь поинтересовался юношей, с которым наш гость приехал. Удивительно красивый молодой человек. А какая пластика! Такая жалость, что я не успел увидеть его вживую, только на камерах… Он, случайно, не танцор? – Герман выдержал довольно длинную паузу, после чего пояснил: – Я, вы же понимаете, интересуюсь с чисто профессиональной точки зрения. Ах да, простите, я не представился. Герман Лабудов. Балетмейстер и по совместительству зять Алекса. – Он протянул мне узкую сильную ладонь. Рукопожатие у него было удивительно крепким.

– Валентин Кмоторович, – представился второй, и я убедился, что мои догадки верны – это был сын Алекса, довольно известный композитор. – А вы – Феликс Зарянич…

– …от которого Алекс просто в восторге, – не преминул вставить язвительный Герман. – Если верить нашему юбиляру, то Нобелевка для вас – лишь вопрос времени.

Вид у балетмейстера был абсолютно невинный, но я шкурой чувствовал: он не верит тому, что пересказывает, ни на йоту.

– Ну, знаете ли, о Нобелевке мечтает каждый ученый, – буркнул я, следуя за своими провожатыми. – Говорят же, что плох тот солдат, что не мечтает стать генералом.

– И много ли вы знаете солдат, которые стали генералами? – Герман, казалось, ведет ничего не значащую светскую беседу, не вкладывая в свои шуточки никакого скрытого смысла. Какая издевка, о чем вы? Но если бы я был, к примеру, волком, у меня наверняка бы уже шерсть на загривке торчком стояла от недвусмысленного ощущения: вот этот нападает. Детдомовские «волчата» на всю жизнь сохраняют это умение «чувствовать шкурой».

Я был школьником, когда какому-то чрезмерно прогрессивному чиновнику пришла в голову «светлая» мысль: приютские дети должны учиться в обычной школе вместе с детьми из обычных семей. Эта концепция, символично называемая «Протянутая рука», должна была, как утверждали, «способствовать более эффективной социализации детей, находящихся на государственном обеспечении».

Да уж, социализация проходила куда как эффективно. В обычной школе, в обычных классах, среди тех, кто привык чувствовать за своей спиной семью, мы, приютские, моментально попадали в разряд париев. Благополучные детишки измывались над каждым из нас, в общем-то не со зла. Скорее, из любопытства. Да, это была весьма эффективная социализация. Отличная школа жизни. Вот только пройти эту школу было не каждому по силам. Программу свернули после того, как один из наших, Штефан, классом младше меня, повесился в раздевалке школьного спортзала. У мальчишки была близорукость минус шесть, приходилось носить очки, хотя бы на уроках. Пустяк, скажете? Но почему-то именно за этот пустяк (хотя очкарики попадались и среди «благополучных») Штефана гнобили так, что…

Отвлекшись на невеселые воспоминания, я не заметил, как мы оказались возле дома. Довольно невзрачного, если смотреть непредвзято: посеревшие от времени стены, просторный балкон и столь же просторная терраса, красная черепичная крыша – типичный особнячок середины двадцатого века. Но в моих глазах этот коттеджик выглядел краше и великолепнее любого дворца – ведь здесь жил Алекс.

Он встречал меня на крыльце. Не в парадном, как можно было ожидать, смокинге, напротив, в свободных немарких брюках и неярком светлом пуловере. Очень по-домашнему. Юбилей – повод расслабиться? На работе профессор Кмоторович появлялся исключительно в строгом костюме. Даже рубашки были только белые. И разумеется, безупречно, идеально завязанный галстук.

Рядом с Алексом стояли две молодые женщины. Обе основательно беременные и, должно быть, поэтому очень друг на друга похожие. Хотя если приглядеться, совершенно разные.

Та, что стояла справа, не могла быть никем, кроме дочери Алекса: семейное сходство буквально бросалось в глаза. Хотя еще больше она походила на Валентина, а присущая ему мягкость черт в ее внешности проявлялась еще ярче. Лицо Валентина, невзирая на очевидную мягкость, было столь же очевидно мужественным. А вот его сестра – конечно же, это была его сестра Вера, жена язвительного Германа – выглядела воплощенной женственностью. Ее грация и изящество поражали. Погрузневшее, утратившее пропорции – а что вы хотите на явно поздних сроках беременности – тело казалось летящим, танцующим, парящим. Хотя она просто стояла на верхней ступеньке крыльца.

Та, что находилась по левую руку Алекса, была чуть повыше, резко очерченное лицо напоминало римскую камею. И вообще, во всем ее облике и осанке было что-то величавое, патрицианское, что ли. И смотрела она отстраненно, словно находилась не только здесь, но одновременно еще где-то – в небесных высотах, должно быть, или по меньшей мере в императорских чертогах.

Обе женщины показались мне очень красивыми. Только Вера была теплая, воздушная, а та, вторая, напоминала каррарский мрамор античных статуй.

– Ну с Германом и моим сыном ты уже познакомился, – привычно опустив приветствие и опередив мое заготовленное поздравление, Алекс, как всегда, с ходу взял быка за рога. – А вот это Вера, моя дочь, а это – моя невестка Вероника.

– Я… учитель, я бы хотел вас поздравить… – Почувствовав, что краснею, окончательно смешался. – И… вот… – Я неловко протянул ему розы, порадовавшись, что выглядят они ничуть не хуже, чем при покупке.

– Спасибо, – кивнул Алекс, принимая букет. – Проходи в дом. Но на будущее… Лучше, если ты станешь обходиться без лишних церемоний. Дети, – обернулся он к семье, – уясните, что Феликс у нас – не случайный гость.

– Да мы уже поняли, – усмехаясь, едва слышно пробормотал Герман. Валентин дернул его за рукав.

Валентин нравился мне все больше – крупный, с виду абсолютно уверенный в себе мужчина, во взгляде которого, однако, светилась детская бесхитростная открытость.

– Не случайный, – твердо повторил Алекс. – Есть дети, которых мы зачали, а есть те, кого вырастили. Я воспитал десятки, сотни студентов, но Феликс… Феликс – единственный. Им я могу по-настоящему гордиться.

– Да вроде нечем пока гордиться, – смутившись, тихо возразил я, заработав удивленный взгляд Германа. Может, это лишь мои фантазии, но иногда формула «говорящий взгляд» кажется мне отнюдь не фигурой речи. Брошенный в мою сторону взгляд Германа «читался» совершенно ясно: «Как?Это еще и разговаривает?»

Ну, как бы там ни было, Алекс мою реплику предпочел пропустить мимо ушей:

– Прошу к столу, – заявил он, приглашающе взмахнув рукой. – Глупо торчать на пороге, когда нас ждет накрытый стол. Да и дождь опять накрапывает.

Я вообще – когда нет срочных и важных дел – люблю наблюдать за людьми. В этот же день я и вовсе ловил каждую деталь, каждый пустяк, каждую мелочь с жадностью жреца-неофита, допущенного в главное святилище его культа. Или даже… Представьте античного грека, очутившегося на Олимпе посреди божественной компании. Вот примерно так я себя и чувствовал. Окружавшие меня люди были близкими Алекса – ближе некуда. Пусть никто из них не имел отношения к науке, но ведь именно они были, если продолжать античные сравнения, фамилией моего учителя. Его свитой, если можно так выразиться. А ведь именно свита, как известно, делает короля.

К тому же все они, даже язвительный в своем снобизме Герман, казались мне удивительно… благородными, что ли? Немного иными. Отдельными от остального мира. С какой заботой, входя в дом, Валентин придерживал за талию Веронику, как прильнула к Герману Вера, с какой гордостью смотрел на них всех сам Алекс… Моментами я пугался: что я тут делаю? Это ошибка, сейчас она выяснится, и меня изгонят с позором. Пожалуй, так чувствует себя мелкий пацаненок в компании «старших»… Но в то же время…

Александр меня пригласил. Значит, по его мнению, я достоин находиться среди избранных, среди его «свиты». А самое важное – это как раз его мнение, остальное, даже скрытые издевки Германа, не имеют никакого значения.

Внутреннее устройство и убранство дома было столь же спокойным и даже, если так можно выразиться, старинным, как и его наружность. Причем явно не из любви хозяев к антиквариату, а скорее из приверженности привычной обстановке. Ни бьющей в глаза роскоши, ни холодного хайтека, ни тем более всяких сверхсовременных изысков. Все очень просто и удобно.

Гостиная – она же столовая, – в которую вела двустворчатая застекленная дверь, занимала, пожалуй, половину второго этажа. Одна из стен просторного зала состояла сплошь из окон. Высоченных, под самый потолок. Даже сейчас, когда снаружи накрапывал дождь, комната казалась очень светлой. И вообще была как продолжение сада – его старые деревья ощущались частью интерьера. У дальней стены располагался камин – очень чистый, как будто редко используемый. Впрочем, окружавшие камин диван и два кресла опровергали эту мысль. Скорее, за очагом просто тщательно и бережно следят.

Основное пространство зала делили между собой обеденный стол – судя по фигурным массивным ногам, ровесник дома – и столь же почтенный рояль. Не то чтобы антикварный, но… Я не специалист в музыкальных инструментах, однако рискнул предположить:

– Это «Бёзендорфер»?

Вероника впервые взглянула на меня с некоторым подобием интереса и кивнула. Вера же как будто удивилась:

– Надо же… Вы разбираетесь?.. – Хмыкнув, она оборвала фразу на полуслове.

– Вообще-то нет, просто… – Я смущенно потупился, уже жалея о сказанном.

– Ну… «Бёзендорфер» трудно с чем-то перепутать, – протянул Герман с самым невинным видом, но я мог бы побиться об заклад, что его изумило бы, даже если б я смог отличить рояль от контрабаса.

– Не скажи, – возразил Валентин. – Для непрофессионала это сложно.

Вера согласно кивнула.

Я хотел было рассказать об источнике своих музыкальных познаний – соседях по кампусу, – но вовремя прикусил язык: та часть меня, которую я называю худшей, тут же красочно обрисовала, какие выводы может на основании моего рассказа нафантазировать Герман. Лучшая часть привычно шикнула на «напарницу», столь же привычно обвинив ее в предвзятости. Увы, опыт подсказывает, что права обычно бывает именно худшая часть.

Сверкающий белоснежной скатертью, хрусталем и серебряными приборами стол оживляли небольшие цветочные композиции. Вера тут же изъявила желание добавить к ним и мой букет, даже двинулась к двери, чтобы принести вазу, но Герман ее остановил:

– Я сам, милая. – Его улыбка, обращенная к жене, была мягкой и немного смущенной. – Присаживайся, я мигом. – Усадив Веру, он стремительно вышел.

Валентин помог сесть Веронике. Собственно, если быть точным, попытался помочь, но та уже успела отодвинуть стул и опустилась на него с несколько раздраженным, как мне показалось, видом. Валентин расположился рядом с ней, а мне Александр указал на стул перед собой. Таким образом я оказался в окружении Германа и Вероники, хотя предпочел бы, разумеется, компанию Веры и Валентина.

Вспоминая этот день, я порой удивляюсь тому, что при всей пристальности, всей жадности моего наблюдения за «небожителями» я обращал удивительно мало внимания на детали, которые сегодня кажутся невероятно важными. Тогда я видел лишь образцово счастливую семью – прекрасных, благородных, любящих друг друга людей. Даже язвительный Герман, хотя и не оставил своих ехидных взглядов и полунамеков в мой адрес, начал казаться вполне симпатичным человеком.

Кое-что я о нем понял. И не только о нем.

Для Германа – поглощенного своим призванием балетмейстера – Вера была чем-то гораздо большим, чем просто жена, пусть даже любимая. Мне всегда нравились художники-прерафаэлиты, и тут в какой-то момент я, как откровение, вспомнил картину Эдварда Бёрн-Джонса «Душа добивается» из серии «Пигмалион и Галатея». Пигмалион создал Галатею – и боготворил ее! И разумеется, считал творение своей собственностью. Мне даже показалось, что Герман слегка ревнует Веру к Алексу – совершенно неуместно и, скорее всего, неосознанно. Быть может, и его враждебность ко мне тоже объяснялась все той же ревностью – беспричинной и неосознанной? Хотя чего там – беспричинной. Один взгляд на Веру делал чувства Германа более чем понятными и, пожалуй, оправданными. Откровенно сказать, я даже ловил себя на мысли, что завидую ему, – и наплевать, что Вера старше меня. Потом я вспоминал Риту и боялся покраснеть от стыда.

Впрочем, это были лишь моменты. Больше меня занимали размышления о том, почему дети Алекса – оба! – вместо науки выбрали искусство. И оба в нем невероятно преуспели. Вера была балериной – музой, творением и инструментом собственного мужа. Валентин – весьма успешный композитор – тоже нашел источник вдохновения в своей жене. Точнее, видимо, сперва нашел, а потом сделал ее своей женой. Если Вера – в том числе и как балерина – была абсолютным творением Германа, то исполнительские таланты Вероники развивались, кажется, более самостоятельно. Кстати, глядя на ее мужа, я удивлялся несоответствию своих представлений и реальности. Мне всегда казалось, что композиторы – существа сплошь худощавые, даже субтильные, с длинными пальцами и, возможно, с горящими очами. Из всего этого набора Валентин обладал лишь длинными пальцами. Ни субтильности, ни горящих очей. Крупный, с детским простодушием в карих глазах. И это – композитор? О да, ехидно подсказала реальность.

После не слишком продолжительного застолья Вероника полушутливо, полуторжественно объявила, что у них с Валентином есть для Александра «особый подарок». Валентин торопливо, насколько позволяла его «некомпозиторская» комплекция, вскочил со стула, чтобы помочь Веронике подняться из-за стола и занять место за роялем. В лукавом прищуре Алекса явственно читалось предвкушение…

Несмотря на все старания соседей-музыкантов, меломана из меня так и не вышло. Я не ориентируюсь ни в классической, ни в современной музыке, ничего не понимаю ни в жанрах, ни в направлениях, не отличу Генделя от Шнитке. Впрочем, быть может, это и не нужно. Музыка есть музыка, ее нужно просто слушать.

Музыка, появлявшаяся из-под пальцев Вероники, захватила, заворожила меня с первых тактов, даже с первых звуков. Музыка была поднявшейся перед моим внутренним взором стеной пламени, ее наполняли сила, мощь и невероятная, дивная красота. Торжественная неторопливость вступления постепенно сменилась стремительностью лесного пожара, но не пугающей, а влекущей, поднимающей к самому небу. Даже природа за окном, кажется, услышала эти звуки – и подчинилась им: закатное солнце разогнало весь день лежавшие на городских крышах облака и теперь заливало гостиную янтарно-оранжевым сиянием.

Глядя на летающие над клавишами руки Вероники, я почти не верил, что эти изящные сильные пальцы – обыкновенные, человеческие – могли вызвать к жизни столь яркое и могущественное великолепие. Старинный рояль под властью этой хрупкой женщины звучал возвышеннее архангельских труб. А сама Вероника казалась погруженной в почти сексуальный экстаз: глаза невидяще блестели из-под полуприкрытых век, губы повлажнели, на напряженной шее билась тонкая жилка…

Стыдно признаться, но в тот момент Вероника вдруг стала потрясающе желанна. Хотя притягательность ее была совсем не той, что привлекательность Веры. Так глубокая терпкость мадеры отличается от медовой мягкости токая. Правда, я не знаток вин.

Валентин, слегка прикусив нижнюю губу и прикрыв глаза, казалось, погрузился в льющиеся из-под пальцев Вероники звуки абсолютно. Они были единым целым: он, она и их общая музыка.

– Это… ваше? – осторожно спросил я, когда Вероника, уронив на колени мраморно-белые ладони, удовлетворенно улыбнулась.

Валентин взглянул на меня, точно не слыша или не понимая вопроса:

– Только она может это сыграть… Никто другой…

– Всякий, у которого есть ноты, слух и чувство ритма, может сыграть что угодно, – все еще улыбаясь, возразила Вероника, которую восторг мужа, кажется, не слишком тронул. – Алекс, эта соната – для вас.

– Она называется «Прометей освобожденный», – почему-то смутился Валентин. – Я официально посвятил ее тебе, папа. Так и будет обозначено – опус сорок три, посвящается моему отцу Александру Кмоторовичу.

– Это наш вам подарок, – добавила Вероника.

Герман, прищурясь, несколько раз хлопнул в ладоши – обозначил аплодисменты:

– Очаровательно. А мы-то с Верой, сухие, невозвышенные люди, подарили всего лишь вересковую трубку с набором всяких причиндалов для нее.

– От Поля Раньера, – подтвердил Алекс. – Сказочно прекрасную и бессовестно, неприлично дорогую.

– Вы слишком великодушны. – Герман подчеркнуто скромно потупился, но глазки его хитро и довольно поблескивали. – А что же подарил ваш любимый ученик? – Он покосился на меня. – Кроме, разумеется, этих прекрасных роз?

Я порядком растерялся, не зная, что ответить, и уже чувствовал, как щеки заливает предательская краска, но Алекс спас меня от позора:

– Его подарок, Герман, неспециалисту оценить трудно. Я не возьмусь объяснить тебе его значение, но могу сказать, что весь мир генетики затаил дыхание, услыхав об исследованиях Феликса, практически доказывающих возможность разных видов генного доминирования у однояйцевых близнецов.

– Под вашим руководством, – попытался уточнить я, но меня никто не слушал.

– Где уж мне такие сложности понять, – съехидничал Герман.

Вероника поморщилась. Вера молчала, уткнувшись взглядом в тарелку. Лишь Валентин бросил в мою сторону понимающий взгляд и одобрительно улыбнулся.

– Одним словом, это серьезный научный прорыв, – коротко резюмировал Алекс, обращаясь, кажется, к одному лишь Герману. – Спасибо за подарок, дети мои. – Он с улыбкой повернулся к все еще сидевшей у рояля Веронике и стоящему рядом Валентину. – Я впечатлен.

В устах Алекса это была более чем серьезная похвала, но Вероника, кажется, осталась не слишком ею довольна. Валентин, проводив жену обратно к столу, поспешил с очередным тостом, возможно, чтобы сгладить возникшую неловкость.

А я опять почувствовал себя не в своей тарелке. Чужой. Я здесь чужой. Да, Алекс оценил мою работу весьма высоко. Более чем высоко – я без особого удовольствия опустошил еще один бокал. Но его семья – тут. Прекрасная любящая семья. Прекрасные талантливые дети. А я тут – как пятно на парадной скатерти. Вроде и не слишком важно, и ничего не поделаешь – поздно скатерть менять, когда банкет в разгаре, – но напрягает. Может, оттого-то и злится Герман, раздражена Вероника и смущена Вера?

В компании с этими невеселыми мыслями я и провел остаток торжества. К счастью, остальным было на мою мрачность наплевать. Ну и хорошо.

Тучи наконец сняли с города свою затяжную осаду и понеслись куда-то на восток, о свалившемся за горизонт солнце напоминал лишь розоватый ореол, а на светлом еще небе уже проступали первые бледные звезды. Алекс предложил переместиться на террасу.

Но сперва пригласил меня в свой кабинет, заметив, что дети и без нас не соскучатся. Я, должно быть, был похож на юного мусульманина, впервые попавшего в Мекку и приближающегося к Каабе. Хотя, по сути, ничего необыкновенного в кабинете не было. Несколько архаичная – как, впрочем, и во всем доме – меблировка, вплоть до классического кресла перед камином и массивных, вероятно, дубовых книжных стеллажей.

Большой портрет в простенке неподалеку от кабинетной двери хоть и не бросался в глаза, но все же притягивал внимание. Александр там выглядел совсем молодым, может, чуть старше меня. А рядом в кресле сидела миловидная женщина – даже не будучи экспертом-криминалистом, нетрудно было узнать в ней мать Валентина и Вероники. У картины Алекс на мгновение приостановился, зачем-то пояснив:

– Это Виктория.

Я знал эту историю и понимал, почему так отчужденно звучит голос учителя. Виктория, его жена, была регентом в хоре нашего кафедрального собора. Я в детстве даже слышал ее и никогда не забуду ее исполнение Ave Maria. Голос, не слишком сильный, но пронизанный какой-то трогательной прозрачностью, чистотой полевой лилии или свечи в темном проеме окна, казалось, поднимался к самим небесам, чтобы слиться с хорами ангелов, восхваляющих Пречистую Деву. Отец Александр говорил, что пение Виктории было большей проповедью, чем любая проповедь. Мне и сейчас трудно поверить, что такое возможно в двадцать первом веке – она умерла от банального воспаления легких примерно за год до того, как Алекс взял меня в ученики. Я вполне осознавал, что воспоминания о том, как вся наша медицинская наука оказалась совершенно бессильна, вкупе с незаживающей пустотой в душе терзают Алекса до сих пор, поэтому постарался ничем не выдать своего внимания к портрету. Взглянул – и тут же перевел взгляд на окружающую обстановку.

С царящими на стеллажных полках старинными томами в кожаных (вы только подумайте, какая древность!) переплетах мирно соседствовали не менее многочисленные новинки. Вообще-то мне бумажная книга кажется анахронизмом – наверное, я слишком поздно родился, чтобы ее ценить. Ну в самом деле, зачем изводить тысячи гектаров леса на бумагу, если десять таких библиотек можно залить просто в память телефона?

Консервативность библиотечной половины кабинета странно контрастировала с лабораторной его частью, где царила новейшая, чуть ли не «космического» вида аппаратура, среди которой, впрочем, я заметил старенький, чуть ли не советский (насколько я мог судить) автоклав и громоздкий черный микроскоп.

Гармония архаики и современности была, пожалуй, основной темой этого кабинета. На книжных полках кое-где лежали старинные медицинские инструменты, некоторые настолько замысловатые, что я не смог бы определить их предназначение. На журнальном столике лежал человеческий череп. Очень хорошо выполненный, почти как настоящий. Искусственное происхождение выдавала разве что слишком ровная окраска. На развороте лежавшего рядом с «бедным Йориком» журнала – то ли японского, то ли китайского, я не очень хорошо различаю их иероглифы – красовался портрет худого мужчины, чье суховатое лицо с чересчур резкими чертами показалось мне неприятно знакомым. Да это же Ройзельман, бывший однокурсник и вечный оппонент шефа! На заднем плане фотографии виднелась диаграмма. Какой-то сложный процесс генно-модифицирования, отметил я, но большего разобрать не успел: Алекс, заметив мой интерес, захлопнул журнал.

– Чушь, конечно, на постном масле, но следить за тем, как идут дела у коллег, тем более у конкурентов, необходимо, – пояснил он. – Ройзельмана ты, должно быть, узнал. Он довольно долго проработал с китайцами, теперь вернулся сюда. – Алекс недовольно пожал плечами. – Делает громкие заявления, ничем, на мой взгляд, не подтвержденные. Но Фишер его принял с распростертыми объятиями. Не очень понимаю за что.

– Что-то такое слышал, – неопределенно отозвался я.

Алекс небрежно сунул злополучный журнал на полку, сдвинув, почти свалив какой-то медицинский раритет.

– Можешь особо не вникать. – Он саркастически хмыкнул. – Он всегда был треплом. Нарасскажет про золотые горы, а на деле – и медного гроша не наработал. – Показав мне – чтоб подумал на досуге – план дальнейших исследований, Алекс устало улыбнулся. – Пойдем на террасу, нас ждут.

Я, однако, отметил для себя, что насчет исследований я, конечно, подумаю, но нужно побольше узнать об исследованиях Ройзельмана. Ну, или о декларациях. Скорее всего, абсолютно сомнительных, разумеется. Говорили, что он ставит эксперименты, которые мало того что рискованны, а исход зачастую непредсказуем – это как раз в науке не самое ужасное, – хуже всего, что результаты после всех громких заявлений оказываются невоспроизводимы. А это выводит исследования вообще за рамки науки. Но… я впервые видел учителя в гневе – ну или близко к тому – и просто как ученый не мог не выяснить, что же такое могло вызвать столь выдающуюся реакцию.

Вернувшись к остальным, мы обнаружили, что за время нашего отсутствия появилась еще одна гостья – высокая молодая женщина с идеально правильными чертами лица и роскошной гривой рыжеватых волос.

– Это моя подруга Эдит, – с улыбкой представила мне ее Вероника. – Отличный экономист, но главное – великолепная скрипачка. Настоящий виртуоз. Мы как-нибудь сыграем вместе. Правда, Эдит?

Женщина скользнула по мне холодным, почти жестким взглядом и, повернувшись к Веронике, коротко кивнула. От нее так и веяло ледяным высокомерием, как от какой-нибудь заснеженной горной вершины. Мелочь вроде меня попросту не заслуживала ее внимания. Да и более «масштабных» персон она не слишком жаловала, скорее, позволяла собой любоваться.

Уже совсем смерклось, сквозь почти черную в темноте листву едва пробивался свет уличных фонарей. Единственным освещением террасы были звезды да угли мангала. Гости расселись на небольших скамеечках, Алекс занял кресло-качалку. Я забился в угол, откуда можно было, не привлекая к себе лишнего внимания, продолжать наблюдение.

Вероника, с изумлением заметил я, несмотря на свое положение, потягивала вино, игнорируя укоризненные взгляды Валентина. Вера неловко прильнула к Герману, который, покачивая в руке бокал с коньяком, задумчиво попыхивал сигарой. Эдит сидела в гордом одиночестве с абсолютно невозмутимым видом. В ее руках тоже рубиново поблескивал бокал. Алекс сосредоточенно раскуривал трубку.

– Вот прошел и еще один год, – заметил он, обращаясь скорее к звездам, чем к окружающим его людям. – Не самый, скажу, худший год.

– Папа, ты… – Вера запнулась на полуслове, а пыхнувший трубкой Алекс одарил ее взглядом, в котором светилась так не свойственная ему обычно теплота.

– Еще раз спасибо за поздравления. – Он поднял бокал, в котором тусклым золотом переливался коньяк. – Я рад был видеть всех вас, мне было очень приятно. Спасибо за подарки, – и замолчал, словно не зная, что сказать дальше. И неудивительно, для Алекса и эта короткая речь была чересчур многословна. О науке-то он мог говорить часами, но если речь заходила о чем-то личном: из него слова было клещами не вытянуть. Подняв бокал повыше, он подытожил: – За вас, – и выпил.

Мы присоединились к тосту. Явно прощальному, мелькнуло в голове. Юбилейный вечер закончился.

– Пожалуй, мы с Верой потихоньку откланяемся, – неожиданно умиротворенно сказал Герман. – Сейчас только такси вызову.

– Я тоже, с вашего позволения, поеду. – Я полез в карман и понял, что телефон забыт дома.

Проклятье! А если Рита звонила? Хотя с чего бы это? Она никогда не звонит первой. А больше мне и звонить-то некому, в записной книжке и десяти номеров не наберется: Рита, Алекс, Макс, отец Александр, лаборатория и домашний. Ах да, еще зачем-то номер приюта. А звонит мне только Алекс да иногда Макс. Как начал жизнь сиротой, так и всю жизнь один как сыч. Феликс, ты слишком много выпил, хором сказали обе мои «половины», и лучшая, и худшая.

– М-можно я от вас позвоню? – спросил я у Алекса, чувствуя, как плохо слушается мой собственный голос. Герман, разумеется, не преминул одарить меня ироническим взглядом, но мне было не до него. Хорошо хоть, что нужные номера я помню наизусть.

– Да, конечно, телефон в кабинете, – пожал плечами Алекс.

Уходя, я слышал, как Валентин спрашивает:

– Как-то не хочется тебя сегодня одного оставлять. Может, нам с Вероникой тут переночевать?

Ответа я уже не слышал.

В кабинете, вместо того чтобы вызвать такси, я решил сперва позвонить Рите. Выпитое туманило голову и пробуждало не свойственные мне эмоции.

Трубку Рита взяла не сразу, а когда наконец ответила, голос был уставший и, как бы это сказать, колючий. Не люблю я такой ее голос… Остатки здравого смысла подсказывали, что этот звонок – не самая лучшая идея, что надо быстренько положить трубку и набрать номер диспетчера такси… Но (да, вероятно, алкогольные пары действовали сильнее, чем мне казалось) я упрямо слушал накатывавшие в ухо длинные гудки, пока наконец вместо них не раздалось колючее «алло».

– Привет! Как ты? – спросил я с воодушевлением узревшего теннисный мячик щенка.

– Как обычно, – холодно ответила Рита. – Тебе что-то нужно?

– Я… Нет… То есть да. – Мое воодушевление, разбившись о лед ее голоса, распалось на бессвязные клочки. Зачем я позвонил? Что теперь говорить? – Я в гостях у Алекса. Помнишь, я тебя приглашал?..

– Помню, – бесстрастно сообщила трубка. – А я тебе тогда же сказала, что у меня дежурство.

– Да… Да… Я помню. Жаль… Здесь так хорошо…

– Ничуть не сомневаюсь, – усмехнулась Рита. – И по голосу слышу.

– Рита, я не… – Я окончательно смешался. Или смутился?

– Не надо ничего объяснять, – сухо прервала меня она. – Мне все равно. Ты в гостях. А у меня дежурство… До полуночи.

От этого ненужного, в сущности, уточнения я почему-то воспрял:

– За тобой заехать?

– На чем?

– На такси.

В трубке раздался вздох, и я представил, как Рита, сидя в неудобном офисном кресле, возводит очи горе, как всегда, когда я, с ее точки зрения, говорю или делаю какую-нибудь глупость. Не зная, что сказать, как убедить ее, что мной движут самые лучшие чувства (внутренний скептик ехидно напомнил, что еще сегодня днем наши отношения казались мне «непонятно чем», и подсчитывал количество принятых бокалов), я просто тупо молчал. Не дождавшись от меня ничего более внятного, Рита сухо ответила:

– Нет, спасибо. На «развозке» доеду.

Я продолжал лихорадочно соображать, как растопить ледяные глыбы, в которые превратился наш разговор. Ничего умного в голову не приходило. Но на следующем свидании я собирался… Почему не сейчас? Какая разница?

– Рита… я тут… короче, ты ведь слышала про комету? Ну да, кто не слышал. В общем… Макс приглашает в выходные подняться в горы, там воздух чище, и зрелище поэтому… в общем, это будет что-то совершенно потрясное. – От волнения я заговорил как подросток. – Незабываемое, короче, зрелище… Ты как на это смотришь? В смысле тоже посмотреть…

Приближающейся к Земле кометой, по правде говоря, всех уже окончательно достали. В последнее время эту тему наперебой мусолили все информационные, аналитические и тем более новостные агентства. Даже сегодняшнее застолье не обошлось без упоминания космической гостьи. Вера была крайне воодушевлена грядущим зрелищем, Валентин промолчал, Вероника поморщилась, а Герман заявил, что идиотская шумиха вокруг не пойми чего гроша выеденного не стоит, – и Алекс с ним согласился. Единственный раз за весь вечер!

Только Эдит, высокомерная равнодушная Эдит неожиданно сказала:

– А мне кажется, что такое редкое событие не может пройти бесследно.

Но ее реплика повисла в воздухе, не вызвав ни возражений, ни тем более поддержки.

Собственно, идея горной прогулки – зрелище-то и впрямь обещало быть потрясающим – была недурна, однако…

– Феликс, – сказала наконец Рита таким тоном, каким учителя в начальных классах втолковывают отстающим азбучные истины. – У меня не будет выходных. И вообще, дел по… много, короче. А уж во время пролета этой чертовой кометы и вовсе. Естественно, у нас объявлена и повышенная готовность, и усиление, и все, что только можно объявить. Кто-то же должен контролировать ситуацию, когда население Земли решило немножко спятить. Хотя бы во избежание беспорядков, жертв и все такое. Какие выходные, о чем ты?

– Рита…

– Феликс, я, кажется, достаточно ясно изъясняюсь. Разумеется, нет.

– Ну… Ладно… А как насчет просто встретиться? – Я понимал, точнее, чувствовал, что Рита на меня рассердилась, только не понимал за что.

– Позвони мне завтра вечером, – равнодушно ответила она и чуть-чуть, не больше чем на полградуса теплее, добавила: – У меня тут дела. Пока-пока. До завтра.

– Пока. До завтра, – уныло подтвердил я в уже накатывавшие из трубки гудки.

Ну что же, ну и ладно. Значит, такси – и домой.

Дозваниваясь до диспетчера и автоматически обмениваясь с ним протокольными репликами, я рассматривал кабинет, отмечая то, что несколькими часами раньше ускользнуло от моего внимания. Не из какого-то особого интереса, скорее из любопытства. Сейчас мой взгляд притягивали не столько профессиональные, сколько «нерабочие» детали интерьера. Хищно изогнутый непальский кинжал – кукри, кажется, это один из древнейших видов клинка, попавший в Азию чуть ли не с войсками Александра Македонского. Впрочем, я не знаток оружия. Миниатюрная копия знаменитой статуи Капитолийской волчицы. Особенно трогательно выглядел детский рисунок в узкой рамке: две танцующие балерины и две мужские фигуры – сидящая за перекошенным из-за отсутствия перспективы пианино и стоящая рядом. Эта была самой крупной из четырех. Детская (или подростковая?) попытка изобразить семью Алекса. Почему-то я сразу решил, что рисунок принадлежит кисти Веры. Точнее, фломастеру.

Выходя из кабинета и мысленно проклиная многословного диспетчера, я едва не наткнулся на Валентина с Вероникой, которая негромко, но раздраженно выговаривала мужу:

– Что за идиотская идея с ночевкой? Я не могу в своем положении спать на чужой кровати – я глаз не сомкну, ворочаясь. – В этот момент Вероника заметила меня и мгновенно сменила маску: капризно поджав губы, умоляюще затянула голосом обиженной девочки: – Я так домой хочу…

– Едем, милая, уже едем, скоро будем дома. – Валентин, бросив в мою сторону беспомощный взгляд, окутал плечи жены плащиком. – Таксист подъедет и позвонит. Уже скоро…

– Только мы еще Эдит до дома подвезем, – тем же голоском балованной девочки протянула Вероника.

Подошедший в это время Герман – Веру он нежно поддерживал за талию – остановился возле меня:

– Рад был познакомиться. – Улыбка его неожиданно оказалась такой искренней, а тон таким теплым, словно и не сыпались весь вечер в мой адрес шпильки. – Не сердитесь на меня. Хандра, знаете ли, а в этом состоянии я порой себя раздражаю еще почище, чем окружающих. – Протягивая ладонь, он взглянул прямо мне в глаза. – Удачи вам, Феликс! Хоть я ничего не понимаю в генетике, но Алекс в вас верит – удачи!

– И вам тоже, – ответил я, пожимая его узкую сильную руку. – И вам, Вера. Вы очень гармоничная пара, я счастлив таким знакомством.

– Спасибо. – Она почему-то смутилась, а Герман ухмыльнулся.

Когда сумбурный поток общих благодарностей и прощаний наконец иссяк и гости разъехались, Алекс повернулся ко мне – и честное слово, в глазах его было не меньше теплоты, чем тогда, когда он глядел на свою семью!

Смутившись, я промямлил:

– Подожду машину у ворот.

– Иди, Феликс, – улыбнулся Алекс и добавил: – Спасибо за розы. Такие же были у меня на свадьбе.

Он отвернулся, а я, тихонько притворив за собой дверь, двинулся к воротам, лелея и оберегая странное чувство, притаившееся в груди. Тепло. Да. Мне было тепло, хотя сверху опять посыпался мелкий противный дождик, а я – вот растяпа! – забыл зонтик.

Глава 2. Сестры

02.09.2042. Город.

Интернат Св. Сесилии. Мария

– Это будет удивительное, сказочное зрелище!

Я гляжу на класс, а класс смотрит на меня. Смотрит двадцатью парами внимательных любопытных блестящих глазенок. Я люблю заниматься с младшими. Не потому, что давать материал в упрощенной форме легче, совсем нет. Потому, что только они – настоящие дети. Еще не испорченные, искренние, доверчивые, непосредственные. Не испачканные, не изуродованные подлостью и жестокостью окружающего мира. Или хотя бы почти не испачканные.

Мир подл и жесток. И никто, никто не убедит меня в обратном. Это абсолютно невозможно с той ночи, когда погибли родители. Рита… Рита говорит, что я вижу несправедливость там, где ее нет. Ну, почти нет. Что отец занимался чем-то… чем-то таким, что вполне предполагало подобный исход, что (не хочу, не хочу, не хочу об этом даже и думать, но она говорит именно так, а я не могу ей не верить) он и сам устранял конкурентов. «Конечно, не так… безжалостно», – торопливо добавляет она, пряча глаза. Но я знаю: в глубине души моя сестра убеждена в том, что он был таким же, как те, кто «заказал» его самого. А я? В моей памяти он остался совсем другим, тем, кто читал нам на ночь сказки. Сказки – это лучшее, что я помню. Рита слушала вполуха, отвернувшись к стене, и вообще быстро засыпала. А я, затаив дыхание, впитывала каждое слово, каждую интонацию, ловила каждое движение, наблюдая за папиной мимикой, за тем, как двигались губы, брови, как морщился лоб, как повышался и понижался голос…

Воспоминания текут в глубине, совсем не мешая заниматься делами, как не может помешать фоновая музыка. Так и воспоминания не отвлекают, они давно уже – тот самый внутренний музыкальный фон, неотъемлемая часть моей души.

– Комета, – продолжаю я, – это такая рыхлая льдина, набитая камнями. Она летит в космической пустоте, несется с огромной скоростью сквозь огромные пространства. Помните, я рассказывала вам о космическом холоде?

Нестройный хор детских голосов звучит, в общем, утвердительно.

– Очень хорошо, – одобрительно и ободряюще киваю я. – Но надо понять, что эта ледяная пустота совсем не так пуста и холодна, как кажется. Не везде, во всяком случае. Чем ближе комета подлетает к нашей планете, тем сильнее Солнце нагревает ее поверхность. Представьте, как она летит. – Я двигаю кулак в сторону настенного светильника, показывая пальцем, куда попадают «солнечные» лучи. – С этой стороны лед тает, испаряется. А на обратную сторону свет и тепло не попадают, она так и остается холодной. С Земли комета похожа на хвостатую звезду. Хвост – это и есть то, что испарилось с нагретой части. Пока комета летит далеко от Солнца – или еще от какой-нибудь звезды, – хвоста у нее почти нет, но чем ближе она подлетает к нам, тем сильнее Солнце ее греет, тем длиннее делается ее хвост.

– Она совсем растает?

– Нет. Потому что комета – это не просто ледяной или даже скорее снежный комок. Пока она летит, в нее со всех сторон попадают метеориты. Помните, что такое метеориты?

Быстрее всех отвечает Сюзанна с первой парты:

– Это такие камушки, которые летают в космосе.

– Верно, Сюзи. Они разные. Большие и маленькие, некоторые – как песчинки, другие – как этот стол или даже как грузовик. – Я рассеянно смотрю в окно: на пришкольную площадку как раз въезжает фура, разрисованная логотипами вездесущей «Кока-Колы». – Получается что-то вроде булочки с изюмом. А если метеорит крупный, то с целым яблоком. – Они смеются, представив комету в виде булочки с торчащим сбоку яблоком. – Но в той комете, что летит к нам, камешки мелкие. Если скатать снежок из снега, перемешанного с песком, получится похоже. Только комета куда больше снежка. И летит быстро-быстро, быстрее любого самолета.

– Как ракета? – спрашивает щупленький светловолосый Стефанек, аж подпрыгивая от любопытства. С задних парт слышны смешки. Я тоже улыбаюсь:

– Даже быстрее. И вот она приближается к Земле. Помните, я рассказывала, почему небо голубое?

Опять разнобой «да», «угу» и «помним». А серьезный толстячок Филипп торопливо объясняет:

– Земля, как толстым одеялом, окутана воздухом. Мы им дышим. А еще он защищает нас, чтобы солнечные и космические лучи нас не сожгли… – Он выпаливает это единым духом, успевая произнести ровно столько, на сколько хватило этого самого воздуха.

– И от мелких метеоритов тоже защищает, – добавляю я. – Они просто сгорают в атмосфере. До поверхности Земли долетают только крупные, но это бывает редко.

– Комета тоже на нас упадет? – жадно интересуется шустрый черноглазый Микки, действительно похожий на мультипликационного мышонка.

– Нет, Микки. Эта комета заденет Землю вскользь, как будто чиркнет по атмосфере, вот так. – Я провожу пальцем по поверхности воды в стоящем на столе стакане. Мелкая рябь – и все, вода уже успокоилась. Детей это тоже должно успокоить. А то в последнее время как-то модно стало бояться этой кометы. Взрослые-то ладно, но детей зачем пугать?

– И улетит? – Микки разочарованно морщится.

– Нет. – Я качаю головой. – Для нашей кометы соприкосновение с Землей – смертный приговор.

– Как? Почему? – Сюзанна косится на стакан, на мой еще влажный палец, и глаза ее расширяются от волнения и страха.

– Потому что в нашей комете крупных камней нет, только мелочь, остальное – лед. Точнее, спрессованный снег. Видели, как снежок попадает в стену? А у нашей кометы еще и скорость огромная. В атмосфере она очень быстро нагреется, практически взорвется.

По классу проносится глубокий печальный вздох. Детям жалко комету. Да, они умеют сострадать даже далекой бездушной глыбе льда, и это их основное отличие от нас, взрослых.

– Но она не умрет, – говорю я, и детские глаза вспыхивают новым интересом. – Она рассыплется на миллионы ледяных кристалликов, которые растают, испарятся. Их влага станет влагой нашей атмосферы. Льдинки станут капельками, капельки превратятся в пар, вольются в тучи, а потом выпадут дождем на поля и сады, чтобы напоить растения, или снегом, чтобы укрыть их зимой.

Класс завороженно молчит. У страшной истории оказался такой чудесный финал. Все хорошо. И не в какой-нибудь сказке – а в жизни. Дети смотрят на меня с таким восторгом, такой благодарностью и любовью, как ни один мужчина не смотрит даже на самую любимую женщину. Для детей простенькая история кометы – волшебство. Пока еще волшебство. Пока.

Мне странно думать, что те два юнца с автоматами, которые изрешетили автомобиль моего отца, были когда-то такими же детьми, так же верили в чудеса, с тем же восторгом слушали своих учителей, глядя на них такими же распахнутыми глазами…

А потом начали отнимать жизнь.

А эти малыши, которые так завороженно глядят на меня, так надеются на счастливый финал, потому что им жалко мертвую ледяную комету? Вырастет ли кто-то из них таким же бездушным, как те двое? Считающим чужую жизнь разменным пустяком… Мне иногда кажется, что, если так случится и я об этом узнаю, я попросту не смогу жить дальше!.. Или… смогу?

– Но еще чудеснее то, что перед тем, как подарить нам свою влагу, комета подарит нам праздник! Миллионы льдинок, перед тем как испариться, отразят лучи заходящего солнца, и над нашим городом загорится северное сияние! Вот такое, только настоящее. – Я включаю проектор, и у меня над головой разворачивается многоцветная голограмма.

По классу проносится дружное «ах».

– А камушки, которые у нее внутри? Они на нас упадут? – Сюзанна, кажется, еще немного боится кометы.

– Они слишком маленькие, Сюзи, они не долетят, – улыбаюсь я. – Ты же знаешь про маленькие метеориты. Когда они попадают в атмосферу, они сгорают, и мы называем это падающими звездами. Когда комета коснется нашей атмосферы, из нее получится не только северное сияние, но и тысячи падающих звезд. Поэтому все будет еще красивее, чем здесь, – показываю я на переливающуюся над головой голограмму, – прекраснее любого фейерверка.

Я радуюсь, глядя, как дети расходятся с урока – веселые, воодушевленные, они с горящими глазами обсуждают комету и ее превращения. И тут же замечаю в этой симфонии всеобщего счастья диссонанс. Бурливый детский ручеек шумно выплескивается за двери класса. Но девочка с третьей парты так и сидит на своем месте. Маленькая, чуть ли не самая неприметная в классе.

– Белочка, что-то случилось? Почему ты не уходишь? – Заглянув в опущенное лицо, я вижу в блеклых серо-голубых глазах… слезы. – Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

– Мне ее жалко. – Она шмыгает носом и тыльной стороной ладошки вытирает глаза.

– Комету? – уточняю я, хотя и так все ясно. – Но, Белла, я же объяснила, что…

– Она совсем одна, – перебивает меня девочка. – Там, в космосе. Там ведь ничего нет, даже воздуха. Только звезды, но они далеко-далеко. Там совсем пусто. И очень холодно. Когда я об этом думаю, я боюсь.

Я осторожно глажу ее по аккуратно подстриженной светлой головке:

– Ничего, Белочка, не надо бояться. Ведь она летит к нам и скоро перестанет быть такой одинокой.

– Но ведь есть и другие, – возражает Белла, отстраняясь из-под моей руки и вставая из-за парты. – Другие кометы. Которые никогда никуда не прилетят! Так и будут нестись в этой пустоте, в этом вечном холоде. Мне очень страшно…

Подхватив пестрый ранец, она вскидывает голову и быстро-быстро выходит из класса.

Я гляжу на стоящий на столе стакан с водой и вспоминаю мальчика постарше, из другого класса, где я заменяла заболевшего учителя физики. Петр. Да, мальчика звали Петр. Именно он придумал этот простой, но удивительно наглядный пример со стаканом воды. Мне грустно, что утешить Беллу не удалось. Большинство людей ждут комету с радостным любопытством, но большинство – это не все. Кого-то визит космической гостьи печалит.

Меня, например. Нет, во мне нет страха, терзающего маленькую Беллу, мне очень хочется взглянуть на грядущий фейерверк. Но в то же время очень грустно, потому что любоваться зрелищем придется в одиночестве. Рита в эти дни будет занята сверх всякой меры, мы почти не будем видеться. А о том, чтобы вместе порадоваться космическому шоу, и речи быть не может. Это и вправду печально.

02.09.2042. Город.

Управление полиции. Рита

В коридоре участка двое мужчин, окутав себя клубами табачного дыма, обсуждают – ну разумеется, комету. Кто бы сомневался! Других тем у них, ясное дело, не нашлось. Как, впрочем, у всего, похоже, остального человечества. Меня эта комета уже достала. Нет, не так. Эта комета меня – до-ста-ла. До. Ста. Ла. Она – везде, куда ни ткнись. В телевизоре, в Интернете, на радио. В рекламах торговых сетей, ресторанов, автомобилей, продуктов и черт знает чего еще. Комета на значках, на майках, рюкзаках и бейсболках, комета в виде брошек, брелоков и даже в виде сережек. Комета во всех разговорах и, вероятно, в мыслях.

Скорее бы все это уже закончилось.

Нет, я понимаю, событие редкое. Ну и что? Что, собственно, случилось? Точнее, случится? Ну кроме ожидаемой эффектной картинки? Других событий нет? В мире все тихо, спокойно и безмятежно? Уже прекратились все войны, покончено с эпидемиями, никто не голодает и не совершает преступлений? Какое отношение эта чертова комета имеет к жизни каждого из тех, кто с таким жаром обсуждает ее прилет? Как будто не растут непрерывно цены и не увеличивается количество людей, которые едва сводят концы с концами – не в какой-нибудь нищей африканской глубинке, а в нашем, европейском, вполне благополучном городе. Но как же, как же. Все обо всем забыли. Все это совершенно неважно. Зато к нам летит Ее Величество Комета! Чтоб ей пропасть в своем чертовом космосе! Но нет!

– Вчера она миновала Марс, – нахмурившись, говорит один из курильщиков.

– Черт, она приближается так быстро. Как-то слишком быстро. Говорят, скоро ее можно будет видеть невооруженным глазом, – подхватывает его собеседник. Пожилой, грузный…

Собственно, это мой непосредственный начальник, и дел у него выше головы. Но он, вместо того чтобы заниматься своими непосредственными обязанностями, взахлеб обсуждает продвижение кометы и, жадно затягиваясь сигаретой, мечтательно поднимает глаза, словно ожидает, что в облаке синеватого дыма узреет – вот прямо сейчас, да-да-да! – свою долгожданную небесную гостью.

Я бесцеремонно вторгаюсь в их пространство, прерывая своим появлением их дурацкий разговор. Достаю из джинсового кармана полупустую мятую пачку «Голуаз» без фильтра и прикуриваю от молниеносно появившейся передо мной шефовой зажигалки (на прошлый день рождения ему подарили золотую «Зиппо», и он страшно ею гордится).

Шеф морщится:

– Опять будешь тут вонять своим самосадом. Нет бы, как все нормальные барышни, «Вог» какой-нибудь тянула. Если уж совсем без курева не можешь. А надо бы!

Он назидательно воздевает палец, не замечая в своих словах никакого противоречия. Мне смешно: агитировать за отказ от курения между затяжками – это очень, конечно, логично. Для себя он не только не видит в курении ничего негативного, а еще и устраивает из этого демонстрацию статуса. Шеф курит «Кэптен Блек» и искренне верит, что это не раздутая от самомнения сигарета, а настоящая маленькая сигара.

– Что «Вог», что «Голуаз», вреда для здоровья поровну, – в который раз возражаю я. – Предпочитаю себя не обманывать. Если уж гроблю свои легкие и все остальное, то хоть вкус почувствую.

Шеф недоволен, разумеется. Недоволен он перманентно. И его можно понять. Внешне наш город кажется тихим и спокойным. По крайней мере, банды остервеневших от нежелания работать иммигрантов не громят магазины и не жгут автомобили. В общем, с виду у нас все благополучно. Но мы-то тут, в полиции, очень хорошо знаем реальную цену этого «благополучия». Ну да, хулиганье на улицах не буйствует. А куда, скажите, денешь тысячи уголовных дел, из которых половина не раскрыта, а четверть (а то и больше) не будет раскрыта никогда?

Конечно, он непрерывно недоволен. Я отвечаю только за «свои» дела, а он – за все. Причем я-то отвечаю перед шефом – человеком, несмотря на понятную раздражительность, вполне вменяемым, знающим всю нашу специфику и вообще приличным профессионалом. А он отвечает перед чинушами из муниципалитета… Честное слово, у говорящего попугая в голове и то больше мозгов, чем у этих, с позволения сказать, начальничков. Только и знают, что твердить единственную известную им фразу: «Полиция мышей не ловит». И хоть об стенку убейся, ничего и никогда им не объяснишь и не докажешь. Кроме редчайших исключений, которые по пальцам одной руки пересчитать можно.

Кстати, собеседник шефа – как раз такое исключение. Борис Штерн – удивительно адекватный и вменяемый дядька, ужасно жаль, что работает не у нас, а в управлении здравоохранения. Как бывший судмедэксперт, патологоанатом с немалым стажем, он в курсе нашей специфики, сочувствует нашим сложностям и, если бы работал у нас, пользы приносил бы куда больше. Но в управлении здравоохранения сидеть, разумеется, спокойнее: нервотрепки никакой, а зарплата всяко побольше, чем у полицейских медиков.

Вообще-то мне не стоило бы нарушать тет-а-тет «больших начальников». Нетактично это, невежливо. Нарушение субординации, практически хамство. Но, с другой стороны, тут все-таки полицейское управление, а не дипломатическая тусовка, не до расшаркиваний. К тому же я привычки шефа наизусть знаю: раз уж он с посетителем вышел на перекур, значит, серьезные дела обсуждать они уже закончили и теперь треплются исключительно на вольные темы. О комете, к примеру. А мне с моим вопросом лишняя пара ушей не помешает. Так что после первой же затяжки беру быка за рога:

– Я вообще-то по делу…

– Дела – в кабинете, – холодно рычит шеф, но тут же смягчается: – Что там у тебя?

– Дело китайца отдайте мне?

Этого несчастного китайца нашли мертвым вчера. На окраине Национального парка, но еще в пределах городской черты, так что юрисдикция наша. Ни документов, ничего вообще для опознания при теле не было, но и на нелегального мигранта покойник не походил совсем. Очень приличный покойник. На первый взгляд. И причина смерти – на первый же взгляд – ни разу не криминальная: кровоизлияние в мозг. Инсульт то есть. При более внимательном осмотре, однако, обнаружились «следы принудительного задержания». Точнее, полосовидные повреждения на лодыжках. Почти незаметные, но это не значит, что их не было. Очень похоже на ножные кандалы или, на худой конец, толстую веревку. Как будто его долго держали привязанным или прикованным. Линейный эксперт все это благополучно проморгал – ему, собственно, плевать, – но труп, как неопознанный, перекинули нам, тут-то эти потертости и обнаружились. Хотя, может, зря я на линейного грешу – слабые повреждения могут поначалу и впрямь быть совершенно незаметны, а проявляются через день, через два. Короче, линейный имел полное право их не заметить. Но в нашем, полицейском морге заметили. И ладно бы еще следы были на запястьях, можно было списать на садо-мазосексуальные игрища. Но на лодыжках?

– Опять двадцать пять, – досадливо морщится шеф. – Рита, ты снова лезешь не в свои дела?

– Убийства – в моей компетенции, – сухо констатирую я.

– Убийства? Вот как?! Там же вроде чистый инсульт, как я слышал.

– Инсульт можно спровоцировать. Медикаментозно, к примеру. Или банально стукнув по голове. Тоже кровоизлияние в мозг, только посттравматическое.

Шеф все это знает не хуже меня. Но вешать на отдел еще один труп – без особых перспектив на раскрытие – ему совершенно не хочется.

– Как говорил великий средневековый философ Оккам, не следует плодить сущности сверх необходимости. – Шеф пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривоватая, натянутая – неубедительная, в общем.

Поэтому я делаю еще одну попытку:

– Но…

Вот именно – но. Шеф вздыхает, распрямляет плечи, опирается ладонью о подоконник, сосредоточенно гасит в закопченной пепельнице недокуренную сигарету и тихо, но с явственным нажимом говорит:

– Рита, у тебя мало нераскрытых дел? У тебя избыток свободного времени? Если так, то я могу дел и подкинуть, сколько угодно. Отдел буквально зашивается! А на выходных – опять усиление, опять людей на неплановые дежурства срывать. Из-за этой проклятой кометы! Ожидаются толпы туристов, плюс наши горожане тоже наверняка будут праздновать по полной программе. Что это значит? Это значит, улицы заполнят тысячи нетрезвых и просто неадекватных людей. Повезет, если обойдется без религиозных эксцессов. Но драки будут наверняка. В том числе с тяжкими последствиями, вплоть до летальных. А значит, у нас в сейфах прибавится не один десяток дел. Вдобавок к тем, которых уже и так чересчур много!

– Но убийство китайца…

– Ин-сульт! – рявкает шеф. Удивительно, но ему удалось прорычать слово без единой «р» не хуже голодного льва. – Инсульт, – чуть спокойнее, но столь же твердо повторяет он. – Где следы насильственной смерти?

– Дополнительные экспертизы, – начинаю я, но…

– Нет оснований. Ни следов борьбы, ни микрочастиц, указывающих на постороннее вмешательство, ни посторонних веществ в крови. И не надо мне рассказывать сказки про «разные бывают медикаменты». Удар по голове тоже крайне сомнителен. Рита, хватит фантазировать! Нам реальных преступлений во как хватает, на гипотетические, извини, нет времени. А теперь марш на рабочее место!

Я понимаю, что сейчас с ним спорить бесполезно.

– Разрешите идти?

Шеф молча, не удостаивая меня ответом, кивает.

Вернувшись в свою выгородку, я плюхаюсь в жалобно скрипнувшее разболтанное кресло на колесиках и, не в силах совладать с переполняющей меня злостью, чрезмерно резко придвигаюсь к столу. Может, хоть кресло развалится наконец? Нет, хрустнуло, скрипнуло, взвизгнуло, но устояло.

На мониторе старенького (полицейское управление финансируется «по остаточному принципу») компьютера все повешенные на меня дела отображаются в виде стопки древних картонных папок с завязками, торчащей из раззявленного сейфа, – у программистов, делавших нашу систему, чувство юмора было весьма специфическое. Вообще иногда кажется, что великими юмористами мнят себя просто все вокруг. Или великими креативщиками. Или – и тут начинается полный цирк – и теми, и другими сразу. Взять хотя бы мою рабочую «клетку». Кто, скажите на милость, додумался делать интерьеры отделов полицейского управления в жанре «опен-офис»? При том, что само здание старое и акустика тут… Помню, как наш город принимал какой-то футбольный матч – невероятно важный, только не спрашивайте почему, я не болельщик – между двумя сборными. Нашей и наших, как бы это помягче, обожаемых соседей (четверть века назад мы воевали с ними так, что тряслась вся Европа). В каждом отделе кавардак царил чудовищный, кто не видел, тот не представит. В нашем «амбаре», спасибо старинным строителям и их более современным коллегам, гам стоял такой, что собственного голоса слышно не было. А если учесть, что половина полицейской работы проходит в «разговорном жанре»…

Предполагаю, что в грядущие выходные – спасибо комете и всем, кто на ней делает свой маленький гешефт! – будет то же самое. А то и похуже.

Откинувшись на шаткую продавленную спинку кресла, я машинально тянусь за сигаретами. Черт! В отделе же нельзя курить! Во время ночных дежурств мы это правило хамски нарушаем, но сейчас-то еще не ночь, дежурю я до полуночи. Да и курила только что… Черт, черт, черт! Игнорируя компьютер, лезу в персональный сейф, вмонтированный в левую тумбу стола, – многие документы до сих пор хранят в бумажном виде. Во всяком случае, работать с бумагами однозначно удобнее, чем с электронными документами. Тем более когда речь идет об уголовных делах.

Дела, дела… Как говорил наш отец, у нас делишки, а дела – у прокурора. Ох, не просто так он это говорил, сам проходил по нескольким делам фигурантом. При коммунистах (случился тогда в нашей благословенной стране такой рецидив – к власти пришли сторонники принципа «все поделить и всех проконтролировать») он сперва был, как это называлось на старинном сленге, «фарцовщиком», потом «цеховиком», потом попытался влезть в игорный бизнес. В общем, чем бы он ни занимался, всегда ходил по грани, находясь, что называется, в состоянии холодной войны с представителями закона. Тюрьма по нему, как говорится, плакала. И, честное слово, лучше бы он за свои сомнительные или совсем уж темные дела сел. Пусть бы даже сел с конфискацией имущества. Но закон опоздал. Игорный бизнес – это вам не цех по производству «фирменных» джинсов. Отца – вместе с мамой – расстреляли прямо в машине. Из двух автоматов. Практически в упор. В двух шагах от элитного дома, где они только-только купили квартиру.

Нам с Марией тогда было по шестнадцать. До сих пор мне трудно об этом вспоминать. Хотя уж вроде с моей-то работой ко всему привыкаешь. Но работа работой, а это словно бы совсем другое. А уж тогда… Тогда это была адская смесь: острая, разрывающая все внутри боль потери, панический, до озноба страх за Мари и за себя, ужас перед будущим, неверие в свои силы, отчаяние… Я тогда как будто зажмурилась, как будто мне нужно было пробежать… ну, скажем, через кладбище с привидениями и жуткими монстрами. Если бежать, закрыв глаза, вроде не так и страшно. И еще надо стиснуть зубы. Иначе превращаешься в беспомощный скулящий комочек, который неизбежно погибнет. Беспомощный, дрожащий от ужаса комочек я загнала в самую глубь души – пусть скулит там в уголке. А снаружи – ледяное спокойствие и выдержка. Иначе не выжить. Не справиться с бесконечным кошмаром: опознание, допросы, составление фотороботов, похороны – и все это тонет в липком тягучем страхе за себя, а еще больше за сестру. Этот страх пропитал все мое существо, и не похоже, чтобы сейчас он выветрился. Нет. Разве что, настоявшись с годами, стал… крепче, что ли. Его зыбкая болотистая жижа покрылась льдом, по которому вполне можно двигаться. Правда, я все равно чувствую, что лед этот тонок… но если двигаться быстро, болото останется ни с чем. Поэтому я как будто всю жизнь бегу. Стремительно и неостановимо. Меня гонит страх: остановиться – значит, провалиться в него и, безусловно, погибнуть.

Впрочем, меня обнадеживает то, что тогда, когда я была совсем юной и беспомощной, я справилась. Обошлось. Хотя был момент, когда мне показалось – все, нам уготована та же дорога, что и родителям. Гость, явившийся к нам с Мари вскоре после вскрытия завещания, обладал неприметной, почти незапоминаемой внешностью (сейчас я даже не могу воссоздать в памяти его лицо, только начавшие седеть волосы), был вежлив, нетороплив и очень спокоен. И еще – от него пахло смертью. Нет, он не угрожал, он просто предложил отдать ему родительский бизнес, даже, кажется, улыбнулся – две такие милые девчушки все равно ведь не справятся с делами, лучше передать тем, кто умеет с ними управляться, но я увидела, как на месте светлых спокойных глаз возникают два автоматных дула. Кто-то внутри меня визжал от ужаса, но я – я тоже улыбнулась этому… этому, в общем. Вы правы, сказала, пусть бизнесом занимаются те, кто умеет, двум юным девушкам это не по силам. Но квартира и банковские счета – совсем другое дело. Двум юным девушкам нужно ведь на что-то жить.

Гость, как ни странно, не возражал. Даже руку мне поцеловал на прощание. Я полчаса потом терла ее мочалкой и всеми моющими средствами, которые нашлись в доме. И твердо решила пойти работать в полицию. Нет, не из высоких побуждений, не затем, чтобы найти и покарать тех, кто заказал убийство моих родителей, нет. Просто чтобы защитить себя и сестру. Полицейская форма – это своего рода броня. Убить даже рядового патрульного – это на порядок серьезнее, чем ликвидировать пару беспомощных девчушек.

К тому же я давно уже выросла из рядовых патрульных.

Решительно – хватит уже плавать в воспоминаниях, пора и поработать – прихлопнув дверцу сейфа настоящего, я ткнула в одну из папок в сейфе виртуальном. Красный цвет ее завязок означал: по этому делу заканчиваются какие-то сроки каких-то следственных действий (убей не помню какие, но сейчас выясню).

Но тут раздался телефонный звонок. Феликс! Вот еще не хватало!

По чести сказать, давно надо было свернуть эти невнятные отношения – ни особой душевной близости, ни пылающей страсти мы друг к другу не испытываем. Я во всяком случае. Что чувствует Феликс, знает только он сам. Я почему-то даже не пытаюсь в это вникнуть. Странно, да? Ну мы вообще довольно странная пара. Пара «наоборот»: Феликс скромен, почти стеснителен, как институтка позапрошлого века, а я… Я – это я. Но отношения все тянутся и тянутся. Что-то нас все-таки связывает, что-то притягивает друг к другу.

Сейчас Феликс был слегка навеселе. Удивительно. Это второй раз на моей памяти. Он же почти не пьет, весь погружен в свою науку, и прочее его не слишком увлекает. Ах да, я и забыла. Он же приглашен к своему ученому боссу на юбилей. Ну, р-р-р-рада за него. За обоих даже. Мой босс меня приглашает исключительно чтобы выдать какие-нибудь «ценные указания». Совершенно бессмысленные, но формально необходимые.

Феликс изо всех сил пытался поддержать разговор, а я только порыкивала в ответ. Хоть и старалась скрыть раздражение (не имеющее, кстати, никакого отношения к собственно Феликсу, поэтому очень с моей стороны было нехорошо срывать на нем свою злость), но не слишком успешно – кажется, он слегка обиделся. Ну и ладно. Потом помиримся. Тем паче что явился – чего бы уж не в полночь, а? – посланец от шефа с ворохом громов, молний и, само собой, ценных указаний. Ну хоть пачку дополнительных дел не приволок, и на том спасибо.

Чтоб оно все провалилось!

02.09.2042. Город.

Голубиный парк. Мария

Домой я возвращаюсь всегда одной и той же дорогой и всегда пешком. Общественным транспортом пользуюсь разве что совсем уж в ненастную погоду. Пешая прогулка куда приятнее автобуса. Особенно после работы. Спешить некуда, можно побыть наедине с собой, отдаться потоку мыслей, который друг Кастанеды индеец дон Хуан называл внутренним диалогом. В моем случае это и впрямь диалог: в моем сознании беседуют «я» и «моя внутренняя Рита». Не знаю, есть ли «внутренняя Мария» у моей сестры, но в моей голове ее виртуальная копия присутствует совершенно определенно. Правда, я никогда не говорила об этом Рите реальной. И не расскажу. Хотя почти ничего от нее не скрываю. Но «внутренняя Рита»… Нет. Это принадлежит только мне.

Путь мой пролегает по тихой окраинной улице. Слева вздымается господствующая над городом гора, справа, за ажурными оградами из красного и белого кирпича, утопают в садах особняки – большие, посолиднее и маленькие, похожие на теремки из сказки. Дальше, за садами и особняками, я попадаю в небольшой парк, в центре которого высится построенный в восьмидесятых годах прошлого века симпатичный фонтан. Именно из-за него я называю парк Голубиным. Несколько лет назад забытый всеми фонтан начал потихоньку разрушаться, стоял унылый, серый, облупленный. Но сейчас его привели в порядок, душа радуется глядеть: таинственно поблескивают искусственно подзелененной медью форсунки, озорно щурятся гипсовые дети – девчушка с бантиками и голенастый мальчишка, – на крыльях гипсовых голубей важно рассаживаются их живые прототипы, весело плещется вода. Парк не забит толпами гуляющих, но и не безлюден, на каждой аллейке кого-нибудь встретишь: то старушку, то парочку мам с колясками, то пацана на самокате, то собачника. Полицейская машина с дремлющими в кабине патрульными вполне достаточная гарантия от появления каких-нибудь… ну, в общем, нехороших людей.

Пройдя парк насквозь, я, как правило, захожу еще в похожий на приземистый барак супермаркет – за продуктами. А там уж до нашего с Ритой жилого комплекса рукой подать. Собственно, с нашего балкона я прекрасно вижу и плоскую грязную крышу торгового центра, и парк, и утопающие в зелени или снегу красночерепичные крыши особняков. И даже тот интернат, где работаю.

Да, в нашей благополучной стране все еще есть дети, чьи родители вынуждены доверять своих чад опеке соответствующих служб, ибо работа с утра до ночи не оставляет им времени для заботы о детях. Именно поэтому меня не удивили ни совсем взрослые мысли маленькой Белочки, ни сквозящая в них тоска. Жаль только, что девочка так быстро убежала. Я могла бы ее утешить, могла бы сказать, что не видеть родителей пять дней в неделю – не самое большое горе в жизни. Куда горше вовсе не иметь возможности увидеть их, кроме как на фотографиях. Живых – никогда. Никогда…

Как у Эдгара По: «Каркнул ворон: Nevermore!»

В отличие от обычных серых ворон, которых много в любое время года, черные во́роны появляются на моем маршруте, как правило, осенью. Эти иссиня-черные, похожие на грачей птицы, как смоляные статуэтки, украшают поросшие омелой кряжистые ветви старых деревьев Голубиного парка и кирпичные ограды садов. Но иногда, обычно перед переменой погоды, я вижу их в полете. Почему-то над головой пролетает всегда пара воронов. Летят они невысоко, тяжело, а в их угрюмом, скрежещущем карканье слышится почти апокалиптически безнадежное отчаяние.

Рита говорит, что я слишком впечатлительна, но я боюсь этого громыхающего над головой скрежета. Когда хоронили папу и маму, вороны носились над кладбищем и орали так, словно им самим грозило быть погребенными, причем заживо. Я прижималась к острому плечу сестры, ежась от холода, а еще больше – от страха. Я словно онемела тогда от этого страха, и, думаю, это спасло меня от безумия, в черную яму которого я начала проваливаться сразу, едва услышала выстрелы и узнала, что… нет, и сейчас не могу повторить. Страх сковал меня, заставил застыть, оцепенеть, не давал шевельнуться – и удержал на самом краю, не позволив окончательно поверить в то, что папы с мамой больше нет. Прошло почти восемь лет, но мне и сейчас порой кажется, что вот-вот скрипнет дверь, послышатся шаги, папа слегка отстранится, пропуская вперед маму, а она отбросит челку и улыбнется:

– Ну что нового, девочки мои?

И все это – сухой треск автоматных очередей, два окровавленных тела на передних сиденьях нашего «Лексуса», кладбище, скрежещущие вопли воронов – все это кажется дурным, тяжелым, затянувшимся сном. Если думать, что все это – просто кошмар, – тогда можно жить. Ждать пробуждения.

Сегодня воронов нет. Небо затянуто низкими тяжелыми тучами, асфальт темен от недавнего дождя, ветер неприятно холодит щеки и лоб. Но погода не настолько плоха, чтобы отказываться от прогулки.

Я думаю об одиночестве кометы в ледяном пространстве космоса. Нарисованный Беллой образ не оставляет меня. Одиночество – странная вещь. Иногда к нему стремишься, сторонясь от любого, кто подходит слишком близко. Но чаще оно пугает. Если бы у меня не было Риты, я, наверное, вовсе не выжила бы. Она для меня гораздо больше, чем сестра. Она – ангел. Ангел-хранитель, ограждающий меня тяжелыми, потемневшими от горя крыльями и оберегающий от ледяного безумия одиночества скорбными, все понимающими глазами. Глаза – это единственное, что у нас с ней, близнецов, разное. У Риты они очень темные, как горький шоколад, почти черные. У меня, наоборот, светлые, как липовый мед. Сама Рита шутит, что цвет глаз – это отражение наших душ, но это неправда! Я-то знаю, что ее душа вовсе не темная.

В детстве мы любили сказку братьев Гримм о Беляночке и Розочке. Я называла ее Розочкой, а она меня, конечно, Беляночкой. И душа ее, быть может, даже светлее моей, только снаружи этого не увидеть. Рита – прямая, решительная, даже резкая, таких людей часто считают злыми. Хотя Рита всего лишь не позволяет без спросу вторгаться в свое личное пространство, а главное – не боится здраво смотреть на мир. Я вот не уверена, что моя доброта, которую так вроде бы ценят окружающие, – не следствие слабоволия, робости и нерешительности. Я вообще ни в чем не уверена. Поэтому стараюсь не давать людям оценок и не люблю, когда кто-то делает из себя судью. К сожалению, люди, считающие, что они выше других и потому имеют право судить и даже наказывать, встречаются не так уж редко.

В супермаркете почти пусто, как-то не по-вечернему, к каждой кассе – по два-три человека. Я выбираю ту, у которой стоит всего одна дама. Молодая, не старше тридцати. Рыжеволосая, стильно одетая. Очень красивая, очень яркая, очень эффектная. Почему-то она меня пугает. Я вспоминаю горгон. Их ведь было три. Персей убил Медузу, а две ее сестры – Сфено и Эвриала – остались живы. Я зачем-то вглядываюсь в выбивающиеся из-под элегантного берета дамы рыжие локоны – не прячутся ли в них змеи?

– Если вы не состоянии нормально работать, – выговаривала «горгона» молоденькой кассирше, – вам тут не место. – Дама не кричала, она вообще не повышала голоса, скорее наоборот – цедила слова тихо, так что ее полушепот напоминал змеиное шипение. – Из-за своей некомпетентности вы тратите мое время, не говоря уж о моих нервах.

– Простите, но ведь это вы неправильно ввели пин-код, – попыталась возразить кассирша.

– В нормальных гипермаркетах, голубушка, аппарат пин-кода не требует! – резко парировала дама. – Я не обязана его помнить! Мне карточка нужна не для того, чтобы какими-то цифрами голову грузить, а чтобы упростить жизнь. Вызовите администратора, сейчас мы выясним…

Что именно собиралась выяснить «горгона», узнать не удалось. Я перешла к соседней кассе и едва успела подумать, что пин-код нужен, чтобы карточкой не мог воспользоваться посторонний (впрочем, я ничего не понимаю в технологиях, может, дама и права, только как-то очень грубо она права), как у нее зазвонил мобильный.

– Да, – сурово сказала дама. – Какого черта звонить? Я обо всем распорядилась. Неужели с одного раза непонятно? С такой некомпетентностью…

«Горгоне» явно нравилось красивое слово «некомпетентность». Собеседник, видимо, успел что-то вставить в поток уничижительных реплик, потому что дама замолкла. И молчала, слушая, довольно долго. Минуты две, так что я успела расплатиться и сложить покупки в сумку.

Сильно побледнев, дама взвизгнула что-то неразборчивое и, оставив растерянную кассиршу над горкой покупок, резко двинулась к выходу. Интересно, карточку-то забрать она успела?

Впрочем, ну ее. Меня такие особы пугают. Страшнее всего, когда подобным образом ведут себя дамы с детьми. Словно используют материнство как оружие против всего мира. Мне совсем не хотелось думать об этой неприятной даме, но почему-то мысли сами лезли в голову. Не зря Рита говорит, что я слишком впечатлительная. Я успела дойти до дома, принять душ, приготовить ужин и устроиться в кресле-качалке с томиком Джейн Остин, а бледный профиль в окружении рыжих локонов продолжал стоять перед внутренним взором.

Горгона. Очень красивая горгона.

03.09.2042. Город.

Западный проспект. Рита

Феликсу я сказала, что доберусь на «развозке», но «развозка» – штука мистическая. Теоретически она существует, должна существовать, на практике же служебная машина, на которой усталые копы разъезжаются после дежурства домой, появляется ладно если раз в год. Кататься на такси никакой зарплаты не хватит, на свою машину я еще не заработала, так что мой удел – последний автобус. Ну хорошо, когда хоть на последний успеваю.

Вообще-то, хотя от управления до дома далековато, меня не напрягают и пешие прогулки. Я люблю ночь. Это мое время. Так же, как день – время Марии. Близнецы, мы во многом зеркальное отражение друг друга. Она любит утро, я – закатные сумерки. Хотя звездное небо мы любим поровну.

Ночь я люблю еще и за то, что в это время город словно пустеет. Ни машин, ни людей. Ни мельтешни прохожих, в которой глаз полицейского привычно высматривает нештатные ситуации (очень утомляет, по правде говоря, но профессиональные привычки не так-то просто «отключить»), ни автомобильных пробок. Тишина и покой. Сигналы спецтранспорта, пугающие многих, меня, напротив, успокаивают.

Я надеваю наушники, слегка сдвинув их так, чтобы слышать (тоже профессиональная привычка) звуки извне, нахожу в коммуникаторе подходящую музыку и отправляюсь в путешествие.

Но сегодня я что-то устала, так что путешествие заканчивается на автобусной остановке. В ненастье она ужасна: плоская стеклянная крыша почти не защищает ни от дождя, ни от снега, а полторы стены (кто придумал такую конструкцию?) не столько заслоняют от ветра, сколько создают дополнительные вихри. Но сегодня мне везет: дождь давно закончился, а ветер совсем слабый, так что я коротаю время (до последнего автобуса еще минут двадцать) в компании «Голуаз» и «Раммштайна»:

Я один в ночи холодной,
Смолкли птиц последних трели.
Днем, когда все веселились,
Я кричал в пустое небо:
Первая звезда, взойди,
Лучик света подари
Той, которая в ночи
Так нуждается в любви…[1]

Очень вдохновляет. Так, что я почти жалею, когда подкатывает новенький MAN. Почти пустой, только на заднем сиденье спит пожилой мужчина в дорогом макинтоше. На всякий случай – на бомжа спящий ну совсем не похож – присматриваюсь и прислушиваюсь. Дядька дышит шумно, окружая себя явственным облаком алкогольного выхлопа. Ну и славно. Не хотелось бы полночи возиться, оформляя незапланированный труп. Чтобы еще и шеф отругал – мол, ты, Рита, даже в свободное время норовишь работу найти.

Оставив перебравшего гражданина почивать, устраиваюсь спереди. Сквозь дверь водительской кабины мне виден кусочек хмурого небритого шоферского профиля. Но я предпочитаю заоконный пейзаж. Ехать долго: автобус изрядно петляет, так что дорога занимает почти столько же времени, сколько пешая прогулка. Автобус, проскочив многоэтажки, пробирается между разнообразными по стилю и достатку владельцев особнячками. Обычно я развлекаюсь, придумывая каждому домику хозяев – чем они живут, над чем смеются, что едят на завтрак и как зовут их собаку. Или кошку. Или попугая. Но сейчас мысли упорно возвращаются к работе. Среди стопки дел, присланных шефом для «просмотреть, проконтролировать и доложить», минимум два гарантированных «глухаря». А это значит, что мне гарантирован втык. И злиться на это бессмысленно, таковы правила игры. Но я злюсь. Злюсь до того самого момента, когда за туманным автобусным окном появляется моя остановка.

Мария предпочитает ходить с работы пешком, мимо аккуратненьких домиков под одинаковыми черепичными крышами, через уютный парк, где ленивые мамочки, покачивая коляски, попивают из ярких баночек коктейли и поглощают тонны чипсов и неизменных семечек, изрядная часть которых достается летающим крысам. Тем самым, которых по недоразумению причислили к птицам и назвали голубями. Впрочем, в парке все равно хорошо. Но я подхожу к дому с другой стороны, от небольшой промзоны, из-за котельно-сепараторной станции. Бетонный забор за автобусной остановкой украшен многочисленными, иногда меняющимися граффити самой разнообразной тематики: общественно-политической («Мэр – жулик»), культурно-спортивной («Футбол – отстой», «Грифы форевер» – только названия музыкальных групп меняются) и околосексуальной. Эти – самые многочисленные.

На неудобной, но крепкой железной лавочке, накрыв ее драным одеялом, давно и неистребимо обосновался безобидный местный алкоголик. Ходят слухи, что шпана регулярно заключает пари на день, когда бедолагу доконает наконец цирроз. В слухи я не верю: вряд ли нашей шпане известно слово «цирроз». Алкоголик же живуч на удивление.

За бомжовой лавочкой фонари заканчиваются. Я сдвигаю наушники назад (полицейский-то я полицейский, но по ночам все кошки серы, а удар обрезком трубы по затылку – не самое приятное завершение вечера, тем более жизни) и цепляю на голову налобный фонарь. Не то чтобы я всерьез боялась встречи с кем-то из местных люмпенов. Они меня знают, так что лезть остерегаются, за нападение на полицейского можно «закрыться» лет на десять. Но знают меня местные, а вот какой-нибудь заблудившийся наркоша, которому не хватает на дозу, – это может быть опасно. Кстати, налобник нужен не столько для освещения дороги, сколько для отпугивания таких «бойцов». Эти придурки предпочитают нападать в темноте.

От остановки до подъезда – семь минут бодрым шагом. На последней сотне метров я традиционно закуриваю, глядя на темную громаду жилого комплекса с жизнеутверждающим названием «Свобода». Во всем доме горят только три окна, одно из них – на нашей кухне. Кто бы сомневался. Мария, разумеется, дома.

Да и где ей быть? Парня у нее нет. Я не понимаю почему, но, в общем, оно и к лучшему. Основная масса этих, с позволения сказать, мужчин – бессмысленный балласт, наполовину состоящий из гонора. Может, поэтому я и держусь за Феликса. С ним спокойно. Он ничего не требует и не пытается за мой счет тешить мужское эго. И еще – я откуда-то знаю, что при всех его «тараканах» (а у кого их нет?) от него не приходится ждать удара. Это не объяснишь и не докажешь, но я ручаюсь, что это так. А это по большому счету и есть самое главное, остальное – пустяки. Для меня, во всяком случае.

Хотя то, что Мария всегда дожидается меня с работы или со свидания, – это не пустяк, это важно. Я, правда, терпеть не могу все эти травяные чаи и отвары, предпочитая вульгарный растворимый кофе, но какая разница, что у кого в кружке? Мы сидим на кухне, Мари, сдержанно позевывая, прихлебывает свою травяную отраву и слушает мое ворчание про полицейскую рутину, так не похожую на криминальные сериалы.

Я, наверное, псих. Мне нравится, что сестра меня ждет и терпеливо выслушивает, но временами этот устоявшийся ритуал меня бесит. Вот почему бы, скажите, пожалуйста, ей не лечь спать? Ведь встанет как штык без четверти семь, чтобы к половине девятого быть в своем интернате. И виду никому не подаст, что не выспалась, будет улыбаться и честно делать свое дело. А вечером, так же улыбаясь, опять будет меня дожидаться, а потом – слушать мои бессмысленные (но так необходимые для меня самой) рассказы.

Моя сестра – фантастически надежный человек. В древности думали, что Земля – плоская и лежит на спинах трех слонов. Слоны же, в свою очередь, стоят на спине плавающей в Мировом океане черепахи. Вот Мари – и есть та самая черепаха. При этом она продолжает считать себя маленькой беспомощной девочкой, а меня – ангелом-хранителем, помесью локомотива и бронемашины. А я… я боюсь даже намекнуть ей на ее собственную самодостаточность. Некоторые вещи, будучи названными вслух, рассыпаются в пыль, испаряются, исчезают.

Так и живем.

03.09.2042. Город.

ЖК «Свобода». Мария

Дожидаясь Риту, я, как всегда, клевала носом. А чтобы окончательно не заснуть, пыталась читать на очень пожилом планшете статейку о Болонской образовательной системе, которую в последнее время активно и временами довольно убедительно критикуют. Действительно, унификация образовательных стандартов – это вроде бы хорошо, но не выплеснуть бы с водой и ребенка. Однако читала я все менее внимательно, больше прислушивалась к тишине. И вот наконец – наизусть знакомое щелканье входных замков. Рита!

Она часто засиживается на работе допоздна. Как будто лишь от ее стараний зависит весь правопорядок нашего города. Максималистка. Странно, что начальство совсем не ценит такого прилежания. Рита частенько жалуется, что ее словно специально отстраняют от самых интересных дел, сбрасывая в ее руки либо рутину, либо мелочовку. При этом Рита, я точно знаю, и к самым пустяковым делам относится крайне ответственно. Даром, что ли, ей не раз благодарность выносили? Но подпускать ее к чему-то по-настоящему значимому – нет, никак.

Не хочется думать, что дело в традиционном делении на «мужские» и «женские» профессии. Уж с этим-то, кажется, сегодня покончено. Нет, причина такого «задвигания в угол», несомненно, избыток фантазии. Это одна из общих наших черт – фантазия, способная из трещины на побелке создать чуть не гетевскую историю. У Риты же эта детская способность видеть невидимое переросла в интуицию. Казалось бы, для полицейского это хорошо. Оказывается, не всегда. Пару-тройку раз Рита додумалась до того, до чего додумываться не следовало. Ну и получила по рукам, включая финансовые санкции – то разряд, по которому зарплату рассчитывают, срежут, то без премии оставят. Общую страховку так до сих пор и не оформили, только служебную.

А с сестренки моей как с гуся вода. Чуть замаячит на горизонте «интересный случай», она тут же хватает шефа за грудки и требует зеленую улицу. Ну а шеф-то прошел уже огни и воды, поэтому ограждает Риту – а заодно и себя – от неизбежных, по его мнению, неприятностей. По-моему, сестренка в результате этого давно уже поместила его в верхнюю строчку списка личных врагов. Ему-то до лампочки, а она злится. Чувствует, что могла бы быть настоящим криминалистом, а возможностей – меньше нуля.

Вот и сегодня она дерганая, мне и глядеть не нужно – по шлепку брошенной в обувную полку кроссовки все очевидно. Рита одевается почти исключительно в спортивном стиле, какой-то унисекс просто. Я смотрю на нее – как будто на свое отражение, – и мне грустно от этого «девочка-мальчик». Сама-то я мечтаю носить что-нибудь романтическое, элегантное, быть может, даже вызывающее: почему нет, если внешность позволяет? Внешность-то позволяет, а вот работа – не очень. Мой повседневный удел – строгие костюмы и скучные сарафаны с рубашечными блузками. Ну а Рита – это вечные джинсы, причем даже не синие, а самые немаркие – цвета грязного асфальта, такие же кроссовки, рубашки, футболки, джемпера и куртки. Вот разве что пиджаки у нее с вытачками на груди. Но все равно. Девочка-мальчик.

Я и из кресла встать не успела, а она уже на кухне – не вошла, влетела. Небрежно швырнула на диванчик мешковатую сумку, на нее – пиджак и плечевую кобуру. Помню, как она радовалась, когда ей выдали разрешение на постоянное ношение служебного оружия. Ну и само оружие. Так радуется ребенок, которому купили лучший в магазине конструктор, самого большого плюшевого медведя и ведро любимого мороженого вдобавок. От этих мыслей на лицо мое прокралась улыбка – слабая, но Рита заметила:

– Что веселишься? – холодно поинтересовалась она. – Я похожа на клоуна?

Иногда на нее находит. Когда на службе что-то не ладится, начальство достает больше обычного, и вообще. Она словно срывается, впадая в экстатический гнев берсерка, и готова безжалостно крушить все вокруг. Фигурально выражаясь, конечно. Но и этого хватает. Ей и в голову не приходит, что злые слова, направленные против неугодного ей мира, могут и меня ранить. Впрочем, я не обижаюсь, я ей сочувствую, потому что понимаю: это не столько злость, сколько отчаяние от бессилия, ей самой больно, и мне хочется, чтобы она побыстрее пришла в себя.

– Совсем нет. Ты похожа на усталого лейтенанта полиции. – Сохранять нейтрально-спокойный и дружелюбный тон совсем нетрудно, а обычно это помогает. – Садись, я пасту разогрею.

– К черту пасту, я не хочу есть. – Слова словами, но я-то знаю, что после дежурства она голодна, как упряжка северных собак после дневного перегона.

Бухнувшись в нагретую мной кресло-качалку, сестренка скептически зыркнула на мой чай, на блюдце с надкушенным круассаном и потянулась за пепельницей. При том, что наверняка ведь одну сигарету выкурила на остановке у работы и еще одну – пока шла от автобуса к дому. И вот опять…

Она, разумеется, прочитала мои мысли по выражению лица:

– Опять считаешь, сколько я курю? – хмыкнула она, чиркая зажигалкой. Я помотала головой, но, видно, не слишком уверенно. Рита дернула бровью. – Может, тебе запах моих сигарет не нравится? Босс тоже считает, что мне нужно тянуть что-то более дамское. Ладно, черт с ним, с боссом. «Голуаз» действительно слишком крепкие, но, знаешь, – начинала она понемногу оттаивать, – посмотрела бы я на тебя, если бы ты поработала в таких условиях.

Но вот это было уже несправедливо:

– Рита, но ведь я работаю с сиротами. Или с сиротами при живых родителях, что не лучше. Мне тоже непросто.

– Сравнила, тоже мне. – Она иронически хмыкнула. – Где детишки, хоть и сироты, а где уголовники.

Я вспомнила Беллу, ее не по-детски печальный взгляд, не по-детски серьезные мысли… Сторож нашего интерната, одноногий инвалид – жертва «той» войны, время от времени напивается. И норовит рассказать любому встречному-поперечному (только бы слушали!) о своей партизанской молодости. О том, как меняет людей война, как самые спокойные и добрые, если их заставить стрелять в себе подобных, превращаются в зверей. Так вот, он говорил, что у детей из интерната – тоскливые глаза волков. Такие же, как бывают у людей на войне. Волков я видела только в кино, но, наверное, понимаю, что он имеет в виду.

Рите я этого, однако, не сказала. Ей и так нелегко, вон какая взвинченная пришла, только-только смягчаться начала. Конечно, я сдержалась и промолчала. Только отвернулась, чтобы она не заметила, как лицо мое заливается краской. Кстати же, и пасту нужно вынуть из холодильника и поставить разогреваться.

И услышала, как за моей спиной клацнула дверца кухонного шкафчика. И догадалась, разумеется, что она оттуда достанет.

А она догадалась, что я догадалась:

– Ну что, начнешь отчитывать меня еще и за то, что я много пью? – Голос ее опять стал жестким и злым. – Ну так, во-первых, не так уж много, пустяки, в сущности, а во-вторых, Мари, я уже взрослая девочка, мне даже оружие доверяют.

Вот именно, горько думаю я, пока доверяют. И дозы пока совсем невелики – что такое рюмка-две после трудового дня? Но ведь я и полслова не произнесла, а ты уже кинулась оправдываться. Куда дальше пойдет? Чтобы справиться с раздражением, начнешь увеличивать дозу, это, в свою очередь, не лучшим образом скажется на характере, на способности держать себя в руках, в конце концов у тебя отберут пистолет и переведут на канцелярскую работу.

Но, разумеется, я промолчала. Потому что, когда человек превращается в ребенка – а злость и прочие первичные эмоции суть сугубо детские реакции, – в этот момент бессмысленно взывать к логике. А к эмоциям – бесполезно. Нужно постараться человека успокоить. Эх, если бы я была такая умная, как Рита, я бы придумала, как облегчить ее ношу, чтобы не накатывало на нее это ужасное бешенство – а все от непрерывной усталости, ни от чего больше, – чтобы все стало мирно и спокойно.

Микроволновка коротко пискнула, сообщая о готовности.

Рита поднялась из кресла – она почти никогда в него не садится, предпочитает табуретку – и приняла у меня исходящую горячим паром тарелку.

Я устроилась напротив, на диванчике. М-да. На столе стояли две рюмки. Она наполнила обе и подвинула одну мне:

– Выпей со мной?

Я покачала головой. Ритины глаза потемнели до черноты:

– Ну да, ну да, конечно. Как можно! У тебя же принципы, от которых ни в коем случае нельзя отступать!

Взяв еще теплую от ее пальцев рюмку, я резко, залпом опрокинула ее в себя. Коньяк обжег гортань, дыхание перехватило так, что голова зазвенела и закружилась. Рита охнула и протянула мне круассан. Я машинально откусила кусочек и запила остатками травяного чая. В голове зашумело. Рита пристально смотрела на меня еще несколько секунд, потом отвела взгляд, и щеки ее зарозовели:

– Мари, я дура, – прошептала она едва слышно, глядя в черное ночное окно. – Ты…

– Рита. – Я взяла ее свесившуюся со стола ладошку и крепко сжала. – Поешь все-таки, пока горячее.

Она вздохнула, как вздыхают, сбросив на привале тяжелый рюкзак, выпила коньяк, медленно помотала головой из стороны в сторону, улыбнулась и принялась за макароны.

У меня заскребло в горле. Иногда Рита бывает ужасно трогательна. А иногда у нее тоже «глаза волка». Но ее глаз я почему-то не боюсь.

– Опять начальство замучило? – осторожно спросила я, пробуя почву.

Рита, энергично орудуя вилкой, кивнула. Жевала она так, что я поняла – я угадала точно, голодна она зверски.

– Шеф, скотина такая, опять рутиной непролазной завалил, – пробурчала она, не переставая жевать, – и это при том, что у нас такое дельце нарисовалось. – Она мечтательно подняла глаза к потолку.

А у меня от ее «интересных дел» обычно мороз по коже. Но что поделать!

– Кому-то голову отрезали или отправили в цементных ботинках купаться? – смирившись с неизбежным, кротко спросила я.

– Не-а, не угадала. Все гораздо круче. Одному китайцу – неопознанному, кстати, – кто-то устроил кровоизлияние в мозг. То есть выглядит как обычный инсульт, но…

– Рит, но если существо выглядит, как корова, мычит, как корова, пахнет, как корова…

– …то это или корова, или Бритни Спирс, – хмыкнула Рита, подъедая остатки пасты.

Бритни Спирс, возглавлявшая лет двадцать-тридцать назад вершины хит-парадов и вообще бывшая чуть не эталоном красоты, сегодня производила впечатление если не коровы, то свиноматки. Когда она появлялась в каких-нибудь телешоу, казалось, что экран не выдержит и треснет. В общем, шутку я оценила.

– Поверь, сестренка. – Рита отодвинула тарелку и потянулась. – Это дело пахнет… не как корова.

– Почему? Нет, я не пытаюсь спорить, я же не знаю обстоятельств. Я просто пытаюсь понять, что подтолкнуло тебя к такому выводу.

Она вздохнула и, по-детски надув губы, помотала головой:

– Не знаю. Интуиция?

– Интуиция – штука хорошая, но зыбкая. Обмануться легко, кинуться не в ту сторону. Да и к делу ее не подошьешь, правда? В дело факты нужны. Так что шефа твоего понять легко: конечно, ему не хочется вешать на ваш отдел еще один «глухарь», – надо же, как я выучила всю сестренкину терминологию, – когда оснований, кроме твоей интуиции, никаких, а вы и без того завалены.

– …и самую скукотень из этого завала он сваливает на меня! – Рита хлопнула по столу. – Надоела проклятая рутина, уже в печенках сидит! Ведь три четверти этих дел – моих дел, между прочим, – даже до суда не доходят!

– А тебе хочется распутать что-то такое, о чем будут писать все новостные сайты. – Я вздохнула, допивая остывший чай.

– И что в этом плохого? – опять ощетинилась она.

Я пожала плечами:

– Ничего. Правда-правда, ничего. Просто если дела настолько мелкие, что не доходят до суда, это же хорошо. В тюрьме несладко, пусть лучше люди так опомнятся.

– Наказание должно быть неотвратимым, – строго сказала Рита. Ей очень нравится эта формулировка, и она часто ее повторяет. С этим вряд ли можно поспорить, но все-таки моя упрямая сестричка бывает иногда слишком сурова.

– Разумеется, – согласилась я. – Но даже преступления бывают разные и по разным причинам. А бывают просто проступки. Нельзя же расстреливать за безбилетный проезд?

– Да это понятно. Но, если уж пользоваться этой аналогией, мне надоело заниматься одними безбилетниками! – Она достала очередную сигарету – ну хоть не на пустой желудок, и то хорошо – и закурила. – Да еще Феликс!

Чайник, который я между делом включила, вскипел. Заваривая свой чай и готовя для Риты кофе – как она может пить этот растворимый ужас, не понимаю, – я осторожно поинтересовалась:

– Что – Феликс?

Рита нахмурилась:

– Кажется, я его обидела, – неохотно призналась она. – Он позвонил, такой восторженный, у руководителя его юбилей, и Феликса к телу допустили, в смысле, к столу. Счастлив, как щенок на лужайке. Пригласил в горы – вот прямо специально в горы, любоваться этой дурацкой кометой. Дескать, оттуда зрелище будет самое что ни на есть крутое.

Упоминание о комете заставило меня поежиться, но Рита, к счастью, ничего не заметила, продолжая:

– И позвонил аккурат после моего разговора с шефом. Ну когда тот мне заявил, что китаец некриминальный и нечего там копать. Ну я сгоряча счастливого юношу и послала.

– Зачем?

– Что – зачем? – Рита поднялась, чтобы налить себе кофе. – Не зачем, а почему. Потому что это банально до тошноты. И так эта комета уже поперек горла стоит, достала. Все вокруг только и бубнят: комета то, комета се, комета туда, комета сюда… Тьфу!

– Он просто хочет побыть с тобой, – успокаивающе сказала я. – Желание понятное и естественное.

– Вот и придумал бы что-нибудь пооригинальнее, – буркнула Рита, отхлебывая из исходящей кофейным паром кружки.

– Тогда бы ты его не послала? – лукаво предположила я.

Бросив на меня сердитый взгляд, она усмехнулась:

– Послала бы.

Ну и что тут скажешь? Помолчав, я просила:

– Тебе его не жалко? Зачем ты с ним так? Ну, или почему?

– Потому. – Рита со стуком поставила кружку на стол. – Потому что он тюфяк. Увалень.

– Тогда зачем тянешь? Зачем мучаешь?

– Не ко мне вопрос. Это его выбор. Я его не держу. Я сразу сказала: не нравится что-то – свободен.

Я, не удержавшись, фыркнула:

– И ты думаешь, что хоть один мужчина… Да он, наоборот…

– Кто бы говорил! – вспылила Рита. – Что ты знаешь о мужчинах?!

Это правда. Я ничего о них не знаю. Только то, что в книгах и кино. Чтобы с кем-то познакомиться, завязать отношения… наверное, смелости не хватает.

Рита легко вспыхивает, но и отходит быстро. Она обняла меня сзади за плечи и прошептала куда-то в макушку:

– Прости, сестренка. Я сегодня что-то сама не своя. Трудный день.

– Вечер трудного дня, – вспомнила я давно почивших, но бессмертных «битлов». – Ты не одинок, сержант Пеппер! Лейтенант Пеппер…

– Ты не сердишься на меня? – Рита опустилась передо мной на корточки.

Я молча покачала головой. Конечно, нет. Как я могу сердиться на свою Розочку. И – да, у каждой розы есть шипы, а кровь от укола ярче всего видна на белом.

Глава 3. Будни супермена

02.09.2042. Город.

Университетский квартал. Макс

Оставив Феликса у дома его шефа, профессора Александра Кмоторовича, я газанул и вскоре был в центре. Чтобы объехать пробки дворами и переулками, мне не нужен навигатор. Люди вообще в последнее время чересчур привязывают себя ко всем этим бесконечным гаджетам. Даже в ближайший гастроном без навигатора не доберутся. По-моему, это то же самое, что уложить здорового человека в постель и не давать вставать. И читать – тоже. Крутить весь день попсовую музычку и мыльные сериалы. Через полгода такой персонаж и шагу на собственных ногах не сделает. Ну и с мозгом – то же самое. Гаджеты – как электронные костыли, отучают двигаться и думать самостоятельно.

Когда я получил права, помню, с ужасным удовольствием просто катался по городу, изучая улицы, проезды, дворы и переулки. Как триста лет назад первопроходцы исследовали какие-нибудь африканские дебри: тут водопад, тут гора, тут жирафы пасутся – интересно-то как!

А наш город еще и ужасно красивый. Не как тропический курорт, на который смотреть больно, а по-домашнему уютный. Наверное, потому что старинный. Я бывал во многих местах, видел и многомиллионные мегаполисы, и крошечные городишки старой Европы (похожие на наш, но все равно не то), но так хорошо мне больше нигде не было.

Поэтому, когда есть возможность, я люблю ездить не спеша. Нет, я даже в городских условиях умею «летать, как на пожар», и скорость мне, в общем, нравится. Но – всему свое время. Да и кстати, чтобы научиться «в пять секунд» добираться из одного конца города в другой (народ косится на мой «кубик»: он у тебя что, замаскированный вертолет?), сперва нужно поездить медленно. Тогда дворики, проезды и переулки становятся лучшими друзьями и сами в случае спешки подсказывают оптимальную трассу. А сэкономленные минуты, знаете ли, – это иногда цена чьей-то жизни.

Но если уж заводишь друзей (даже таких необыкновенных), нужно их время от времени навещать. Да что там – нужно. Это же такое удовольствие, ух!

Сейчас я остановился в одном из любимых своих переулков, тихом и незаметном. Вечно спешащие туристы если и забредают сюда, то надолго не задерживаются. А мне кажется, что здесь слышна душа города. Особенно в одном месте. Неподалеку от университетского госпиталя прячется в крошечном скверике неприметное кафе. Открывшись с полвека назад, оно с тех пор, кажется, не менялось. Невзрачная, даже безжизненная конструкция из стекла и металла на фоне окружающих ее домов девятнадцатого, в крайнем случае начала двадцатого века выглядит диковато. Но я испытываю к этой «стекляшке» с банальнейшим названием «Космос» нешуточную привязанность. К жаровне с раскаленным песком, из которого торчат медные турки и слоями лежит кофейный пар, к горячим печеным сосискам в пите, к ободранной стойке. К атмосфере остановившегося времени.

Поглядев на меня, никогда не скажешь, что я сентиментален, да еще и настолько. Молодой спортивный парень модельной внешности не может быть сентиментален по определению. Он просто обязан быть завсегдатаем бессмысленных шумных тусовок, заядлым покорителем женских сердец, потребляющим жизнь так же просто, как хот-доги и кока-колу.

Тем более не может быть сентиментальным супермен, хотя это-то уж и вовсе смешно. Суперменом меня считает Феликс. Как-то мы с ним забрели в бильярдную, выпили по паре кружек пива, я этого, в общем, и не заметил, а вот на него подействовало. Я в принципе не часто себе позволяю выпить – работа такая, что надо постоянно быть в форме, а Феликс и того реже – он опьянен своей наукой. Может, потому его тогда и пробило на высокопарность. Ты, говорит, супермен, как там на Криптоне?

Но вообще-то так считает не только он, только слова этого не произносят. Но те, кто мало-мальски меня знает, особенно по работе, рано или поздно начинают думать в эту сторону. Совершенно, кстати, напрасно, никакой я не супермен. Ничем от других людей не отличаюсь, человек в пределах нормы. В отличной физической форме – это да. Но гвозди пальцами не забиваю и аэробусы зубами по взлетной полосе не таскаю. Ну природой мне щедро отпущено, да и сам я не прочь посовершенствоваться. Тренируюсь, конечно, и упорно тренируюсь. А как иначе? Раз отпущено – надо развивать. И я ведь в этом не уникален. Ну да, чтобы упрямо тренироваться, нужно это самое упрямство иметь. Но кто мешает тем, кто косится на меня – ну ты типа даешь! – кто им мешает «давать»? Иди в спортзал, иди на беговую дорожку, иди в горы. Работай над собой. Но большинство почему-то предпочитают мою подготовку считать чуть ли не в самом деле «родом с Криптона». Утомляет, честно говоря. У меня даже что-то вроде паранойи выработалось. Например, я совершенно не доверяю женщинам. Все-то мне кажется, что я им интересен не сам по себе, а как некий феномен. Вроде циркового лилипута, только на метр выше. Или вовсе экзотическая зверушка. Снежный человек. И смотрят с эдаким восторгом, а на дне глаз опасение плещется: а ну как укусит!

Когда-то я хотел стать космонавтом. Даже все тесты и испытания прошел. Кстати, Феликс в нашем доме появился, как раз когда я с этих испытаний вернулся перед вторым туром. Мы с ним как-то быстро подружились, причем до такой степени, что он, сугубый ботаник, тоже загорелся – в космонавты. На что рассчитывал, записываясь в тестовую группу, ума не приложу. Выкладывался там на пределе собственных сил. Но безуспешно, разумеется. А я прошел во второй тур и – и передумал. Неинтересно стало. Бессмысленно как-то.

В восемнадцать лет, совсем не зная жизни, я понял о себе главное – мне неинтересна звездность. У меня нет того тщеславия, что тянет людей гнаться за премиями, медалями и вообще «на первое место». Мне неинтересно мериться «местами». Нет, меня не пугают ни интеллектуальные, ни физические нагрузки, наоборот, именно они меня и привлекают. Но вот всеобщее внимание – нет, это не по мне.

Быть может, потому что чем-чем, а уж вниманием я не обделен с самого детства. Мама говорит, что причина – мое редкое иммунное заболевание (до сих пор так и не знаю какое, вот глупость). Вроде как и способности мои – оттуда же. Так или нет, но под бдительным вниманием врачей (и отнюдь не каких-то там участковых из районной поликлиники) я нахожусь столько, сколько себя помню. Даже кровь сдаю раз в две недели – до сих пор. При этом – вот ведь странность какая! – я ни разу не чувствовал никаких болезненных или хотя бы неприятных симптомов. Разве что некоторый психологический дискомфорт: чувствовать себя подопытным кроликом не слишком приятно. Но я привык. Так что от моей загадочной болезни никаких минусов, одни сплошные плюсы. Может, и нет у меня никакого заболевания? Но врачам, конечно, виднее – не зря же они со мной всю жизнь возятся. Мало ли что я ничего не замечаю.

Хотя кое-что все-таки замечаю. Мое общение с другими людьми, как бы это сказать, не совсем вписывается в норму. Нет, я не могу сказать, что в детстве, в юности или сейчас от меня отворачивались, нет. Скорее уж наоборот. Но я, такой, казалось бы, классический экстраверт, на деле – сугубый одиночка. Мне куда интереснее лазить по горам или читать, чем тусить в веселой компании.

Потому и друзей у меня немного. Двое, собственно говоря.

Одного из них я только что отвез к его учителю, а другого жду сейчас в этом кафе. И этот друг – очень странный друг. Я даже и не знаю, друг ли вообще. Найдите мне человека, который числит другом того, кто регулярно «пьет» его кровь.

Нет-нет, Ойген – не вампир. Он всего-навсего один из тех медиков, которые возятся со мной с самого, кажется, рождения. Ойген – научный работник, сотрудник Корпорации. У нее длинное название, но все называют ее просто Корпорацией. Ее владелец, наш местный Форд и Рокфеллер в одном флаконе – Гарри Фишер – занимается буквально всем: от контрацептивов до биопротезирования. Но основное направление, насколько я, неспециалист, могу разобраться, – генетические и окологенетические исследования.

Феликс вроде бы занимается чем-то сходным (впрочем, кто из биологов сегодня не занимается наследственностью: одно из самых перспективных направлений), но работает в Центре Кмоторовича. Кстати, центр этот начался в свое время с гранта, полученного от того же Гарри Фишера. Но сейчас они с Корпорацией не связаны. Ну, или почти не связаны, эти научные взаимопереплетения для меня – темный лес.

Но вот Ойген работает непосредственно под крылом нынешнего руководителя Корпорации, ее генерального директора (Гарри Фишер – совсем не ученый, он просто владелец, как говорят англосаксы, «это просто бизнес») Ройзельмана. Ойген числится в каком-то секретном подразделении и подчиняется непосредственно генеральному. Он и еще какая-то Эдит, которую он изредка упоминает. О шефе своем Ойген говорит с восторженным придыханием, примерно так же, как Феликс о своем Кмоторовиче.

Вообще эти ученые мужи вроде ойгеновского шефа или того же Кмоторовича – Алекса, как называет его Феликс, да и не только он, а вообще все – кажутся мне, если можно так выразиться, не совсем людьми. Они словно роботы. Андроиды, вся жизнь которых, все мысли и стремления подчинены единственной цели, заполнены единственным смыслом – наукой. И мне бывает страшно, что Ойген или Феликс когда-то тоже могут стать такими же сверхчеловеками.

Хотя пока что вроде бы не стали. Ну или мне так кажется. Уверенности, разумеется, никакой: это настолько своеобразная публика, что в их странностях сам черт ногу сломит.

Ойген, кстати, по паспорту просто Евгений. Но папа его был венгр по имени Иштван, и, по-моему, переиначенное имя – дань почтения отцу, к которому Ойген был очень привязан. А может, просто, что называется, выпендреж. Тем более что само понятие национальности сегодня, похоже, если не отмирает, то как минимум теряет свое значение. Глобализация во всей своей красе. Отдельные государства существуют, конечно, и до Мирового правительства нам еще далеко, но, чувствую, в итоге отличия между Чили и Японией станут чистой формальностью. Единое экономическое, культурное, научное и черт знает какое еще пространство. Корпорациям – а они сегодня опутывают своими щупальцами всю планету – так удобнее. Это новое устройство мира еще зыбко, все еще помнят сотрясавшие планету буквально четверть века назад локальные войны, безжалостно перекраивавшие политическую карту мира. Счастье еще, что ни один конфликт не дорос до применения ядерного оружия. И ясно, что сегодня люди боятся – вдруг все вернется. Этот страх, кажется, пропитывает саму земную атмосферу. Человек замирает в страхе перед тем, что хрупкое равновесие вновь нарушится и тогда мир может окончательно рухнуть в бездну.

Наверное, когда-то потом равновесие постепенно укрепится, ужас перед еще одним переделом мира ослабеет… Но пока наш покой – это та самая тишина, что царит в центре тайфуна. Пока главный правитель этого мира – страх.

На донышке моей чашки оставалось не больше глотка, когда я наконец увидел Ойгена. Дорогой модный плащ, кожаная папка под мышкой и зонтик-трость придавали ему элегантный, аристократический вид. Даже ростом он, вообще-то несколько коренастый, стал словно бы выше. Перейдя дорогу возле скверика, Ойген заметил меня и взмахнул рукой – мол, привет-привет, уже иду.

– Привет, дружище, – улыбнулся он, подходя к моему столику и пожимая мне руку. – Не буду спрашивать, как твои дела. И сам знаю.

Конечно, он знал. Еще бы! Я сам почти ежедневно заносил всю информацию о своем самочувствии в специальный блог – специально для Центра и персонально для Ойгена.

– Ага. – Я улыбнулся в ответ. – Каждый раз ты мне старательно напоминаешь, что я у тебя под колпаком. Что-нибудь заказать?

– Я сам, – присаживаясь, остановил меня он. – Ты как насчет сосисок? Я голодный – ужас. Кажется, собаку бы съел.

– Горячую? – подхватил я немудреную шутку. – Вот и закажем по хот-догу.

Мне, откровенно говоря, есть не хотелось (мой аппетит просыпается лишь после хорошей нагрузки), но чего не сделаешь в хорошей компании. Сообщив подскочившему кельнеру о наших пожеланиях, Ойген откинулся на спинку кресла и расстегнул замочки на кожаной папке.

– Сперва о деле. Деньги перевели сегодня, все как обычно. Наверное, уже поступили на твой счет. Прости, что запоздал, не до того было, только после обеда смог канцелярщиной заняться.

Я кивнул. Деньги – вещь нужная, но счет мой и так не пустовал. Вот, кстати, еще одна странность моей «болезни». За лечение и обследование люди обычно платят сами – и платят немало. Мне же – человеку, по собственным ощущениям, совершенно здоровому – медицинское наблюдение не стоило ни цента. Наоборот, мои отчеты и регулярные анализы Центр оплачивал весьма щедро. Мы с мамой вполне могли бы жить на эти деньги даже без моей зарплаты. При том, что мама, инвалид, нигде не работает (кажется, с момента моего рождения). Тем не менее мы никогда не нуждались. И комнату Феликсу сдали не из финансовых соображений, а потому что за него попросили – наш дом подходил ему в качестве жилья идеально. Феликс упорно настаивал на оплате, так что мама в конце концов согласилась на возмещение трети коммунальных расходов.

Должно быть, моя «болезнь» какая-то очень уж интересная для медиков, раз уж они готовы так щедро раскошеливаться за возможность за мной наблюдать. Ну а мне не жалко.

– Теперь вот что… – Ойген тяжело вздохнул, явно собираясь сказать что-то не слишком приятное.

И я даже подозревал, что именно. У жизни «подопытного кролика» есть свои минусы. Главный из которых – невозможность «спрятаться». Ты все время на виду, о тебе знают абсолютно все. Ойгену, может, и не слишком нравится необходимость следить не только за моим состоянием, но и за поведением, никуда не денешься. Куратор.

– Там у нас очень недовольны тем, что ты сделал в прошлую пятницу, – буркнул он, не глядя на меня и нервно тягая туда-сюда замки дорогой папки.

Судя по этому жесту, «недовольны» – это мягко сказано. Ну, впрочем, не впервой.

– У меня не было выбора, – бесстрастно возразил я. – Здание уже пылало, снять человека с крыши было невозможно. Лестницу было не подогнать, а вертолет не успевал. Что ж, надо было бросить его и не спасать?

– Спас? – тихо-тихо спросил Ойген.

Зачем спрашивал? Сам ведь все знает. Я медленно покачал головой, уставясь в стол:

– Нет. Но шанс был, я не мог его не использовать. И не мог знать заранее, что…

Горело недостроенное здание, которое начали возводить где-то в семидесятых, а потом забросили. Таких недостроев и долгостроев хватает в любом городе мира. И горят эти коробки чаще, чем любые другие здания. По уму надо было эту шестиэтажку снести давным-давно (шансы на гипотетический – когда-нибудь – ввод в эксплуатацию были мизерными), но у муниципалитета вечно на это не хватало денег. Ну, теперь-то точно снесут.

Если вы думаете, что недострой – это каменная коробка, в которой нечему гореть, то вы ошибаетесь. Нет, ну бывают и чистые «коробки», ну так в них и пожаров не случается. Но как правило – и это скажет любой пожарный, – полыхают недострои за милую душу: пластиковые трубы, теплоизоляция, строительные отходы, вспомогательные материалы… Это если не считать того, что наносят в подобные «жилища» гнездящиеся там бомжи.

Ума вот только не приложу, за каким лешим деда-сторожа понесло на крышу. Разве что от огня спасался: загорелось на втором этаже, а в здании «без окон без дверей» тяга почище, чем в аэродинамической трубе. Когда я вылез на крышу, то увидел, как в клубах едкого дыма мечется в панике одинокая фигура, и услышал, как внизу начинают ломаться и рушиться балки перекрытий и лестничных проемов. Подогнать лестницу действительно было невозможно: из всех окон били фонтаны огня. Со стороны двора пламя было послабее, но перегнать туда лестницу мои коллеги внизу точно не успевали. И пожарный вертолет, даже если бы его вызвали моментально, тоже не успел бы.

Гудрон, которым заливают крыши, уже плавился под ногами, источая все новые клубы удушливого дыма (я сунул деду запасную кислородную маску).

И тогда я, прижав к себе перепуганного дедка, просто прыгнул вниз.

Ну, не совсем «просто». Боевку, чтобы увеличить планирующую поверхность, я все-таки расстегнул.

Но увы. Когда, приземлившись на полусогнутые ноги и моментально, как при парашютном приземлении, завалившись на бок, я покатился в обнимку с дедом сквозь засыпанные пеплом высоченные заросли бурьяна и каких-то дохлых кустарников, старик был уже мертв. Я сделал все, что можно было, но – бесполезно. Сердце его остановилось еще в полете, и запустить его не удалось. Возраст, нервное перенапряжение, ну и дымом успел надышаться.

– Шанс? – Ойген укоризненно покачал головой. – Ты прыгнул с шестого этажа…

– Ну извини. Цеплять самоспас было не за что. Да и времени не было.

– Черт бы тебя побрал, – вздохнул он. – Хорошо еще, журналистов и телевизионщиков удалось удержать на расстоянии. Им-то как раз сказали, что ты спустился по тросу. Не вздумай ляпнуть кому-нибудь, что там его, видите ли, не за что было цеплять. Представляю, что они понаписали бы. Все первые полосы вопили бы о твоем прыжке. А так – обошлись короткими новостными сообщениями. В общем, на этот раз мы выкрутились. – Ойген помолчал и, вздохнув еще глубже, продолжил нарочито официальным, каким-то скрипучим голосом: – Макс, в следующий раз можем и не выкрутиться. Ты не должен забывать, что наша основная задача – не привлекать к тебе внимания. Одна из основных. Лишнее внимание сорвет все исследования, весь накопленный материал так в итоге и пропадет без обобщений и выводов.

– Знаешь, – сказал я, забирая у подошедшего кельнера тарелки с хот-догами и еще одну чашку кофе. – Оно того стоило.

– Нет! Даже если бы ты спас этого сторожа – не стоило бы! – резко оборвал меня Ойген. – Наши исследования в тысячи раз дороже, чем никчемная жизнь этого дряхлого бестолкового старикашки. Эдит просто на стенку лезла от злости. Ты и так у нас местная знаменитость…

Увы, да. В городе меня знают лучше, чем мне самому бы хотелось. Несколько раз я вынужден был засветиться. Вроде того случая, когда очередной разочаровавшийся в жизни неврастеник соскользнул с карниза тридцатого этажа (есть мысль, что прыгать-то он не собирался, пугал), а я ухитрился перехватить его «на полдороге». Правда, руку из плечевого сустава выдернул, парень потом месяц в жесткой повязке ходил. Но – живой. Горожане жаждали носить меня на руках, и Корпорации (в том числе лично Ойгену) пришлось приложить уйму сил, чтобы замять сенсацию, пока вокруг меня не начали клубиться толпы фанатов…

Нет-нет-нет, я все-таки не Супермен. Даже не супермен с маленькой буквы. И не Бэтмен. И летать я не умею, хотя иногда – со стороны – может всякое показаться. Потому что – да, есть у меня некоторые способности, которые не объяснишь даже самыми упорными тренировками. Особенно одна. Я могу, как бы это поточнее объяснить, продлить падение. Или прыжок. Могу с места подпрыгнуть метров на восемь вверх. А если в модных среди подростков кроссовках с подпружиненными пятками, то и на все тридцать. Тот самый прыжок с крыши для меня примерно то же самое, что для всех остальных – прыжок со второго этажа, что подготовленные ребята из каких-нибудь спецназов выполняют довольно спокойно.

Способность редкая, что и говорить. Но не уникальная. Я про это, сами понимаете, много читал. Так вот. Есть немало исторических данных о том, что древнегреческие атлеты владели некоей техникой прыжка, позволяющей продлить «полет». Ну, то есть прыгали выше и дальше, чем это считается возможным. А знаменитый в начале двадцатого века танцовщик Нижинский, по многочисленным свидетельствам, «зависал» в верхней точке антраша чуть не на секунду. То есть он прыгал не выше или дальше, а – дольше своих коллег. Даже видеозаписи сохранились, хотя и ужасного, конечно, качества – кино-то только-только появилось.

Так что ничего такого сверхъестественного во мне нет. В конце концов, абсолютным слухом тоже далеко не каждый обладает. Люди все разные, и таланты у них – тоже. Ойген с его лаборантами изучает эту мою способность (помимо прочих исследований) в хвост и в гриву. Чего они только не мерили. Но пока уверенно могут сказать лишь одно: «летая» (ну пусть это так называется, мне не жалко), я трачу энергию. Как при обычных физических нагрузках. Ощутимо, но не запредельно.

Легко представить, что, займись я всерьез спортом, олимпийский пьедестал мне был бы обеспечен. Или, может, из меня вышел бы танцовщик не хуже того Нижинского. Но Ойген, помешанный на секретности, никогда бы, разумеется, такого не допустил. Да и ладно. Меня совсем не тянет в «звезды», поэтому ни к олимпийским лаврам, ни к балетной карьере я никогда не стремился. Меня вполне устраивает быть на своем месте. И совершенно прекрасно, что эта странная способность нередко помогает в работе спасателя. Ужасно жаль только, что дедулю этого не спас…

– Ладно, дружище, – примирительно сказал я, отпивая кофе. – Не надо мне кол на голове тесать, я же понимаю. Во двор ведь прыгнул, а не с фасада, где журналисты с камерами. – На самом-то деле во двор я прыгал из-за того, что с той стороны горело слабее, а внизу какие-никакие кусты виднелись, лишняя амортизация как-никак. Но Ойгена мое объяснение, кажется, удовлетворило. Даже если он и не поверил, для отчета начальству мой аргумент вполне сойдет.

– И все-таки мы очень просим тебя воздерживаться от подобных эскапад, – повторил он. – Пока, во всяком случае. Скоро все переменится, сможешь развернуться так, как вздумается.

– Скоро? – скептически хмыкнул я. – Когда рак на горе свистнет и мои ботинки человеческим голосом заговорят?

– Скоро, – загадочно повторил Ойген, а потом неожиданно улыбнулся и лукаво подмигнул. – Я тебе, братец, больше скажу: скоро у нас бабла будет столько, что каждый сможет купить себе по футбольной команде. Или по персональному острову. С феодальным замком посередине.

Но я только плечами пожал. Зачем мне футбольная команда или персональный остров? Меня более чем устраивает то, что у меня и так есть. Вот разве что яхту купил бы… Давно мечтаю. Но яхту, в конце концов, можно и арендовать, никаких проблем. В общем, зачем мне «столько бабла, что»? Если бы я гонялся за денежными мешками, пошел бы в супермодели, греб бы эти самые деньги лопатой.

– Что это у тебя сегодня за пророческие видения? – Мне вообще-то было все равно, но Ойген – мой друг, должен же я спросить о том, что ему явно не безразлично.

– Мы на пороге прорыва, – шепнул он с таинственным видом сквозь непрожеванный хот-дог. – Остались считаные дни.

Дожевав, Ойген с сожалением уставился на пустую тарелку, и я подвинул ему свою: есть не хотелось. Вспомнил о договоренности на выходные – отправиться в горы, чтобы понаблюдать за разрекламированным всеми СМИ явлением кометы оттуда, и спросил:

– Ты насчет субботы не передумал?

Кроме ожиданий прекрасного зрелища мной двигало еще желание познакомить наконец двух своих друзей. Наверняка у Ойгена с Феликсом найдется масса общих тем для разговора – оба ученые, причем в близких областях. Правда, гуманисту Феликсу могут не понравиться рассуждения Ойгена о самоценности научных исследований – дескать, в жертву им вполне можно принести жизнь «никчемного старикашки». Мне они самому не нравятся. Но я почти уверен, что Ойген это не всерьез, а чтобы меня одернуть и отчасти поддразнить.

– Нет-нет, что ты! – Ойген замотал головой. – Как я могу передумать! И, кстати… – Он отхлебнул кофе. – Очень может быть, что, спустившись с гор, мы увидим совсем другой мир. Совсем другой. Куда более для нас комфортный. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Ойген сегодня говорил сплошными загадками. Новый мир? Мне и в нынешнем вроде неплохо. Впрочем, поживем – увидим.

02.09.2042.

Городок Корпорации. Ойген

В детстве (мне было, кажется, лет семь-восемь) у меня был кролик. Точнее, кроликов-то у нас было много, но все как бы «на одно лицо», им даже кличек не давали, но к этому я в самом деле привязался. Онжей, как я его звал, был породы рекс. Не карликовый, каких держат даже в квартирах, а обычный. С плотной, словно плюшевой, шерсткой, весь серебристый, только на ушах, носу и хвостике красовались черные пятнышки.

Под Рождество отец его забил. При мне.

Это было очень волнующе. Почти так же, как первая охота, на которую меня взяли три года спустя. А в то предрождественское утро отец сказал мне… Не припомню точно его слова, но что-то вроде того, что пора взрослеть. Или становиться мужчиной, как-то так. Потом велел принести Онжея и точным ударом деревянного молотка (так забивают кроликов, чтобы не портить шкуру) его убил. Сноровисто освежевал и растянул серебристую шкурку на специальной треугольной рамке. Такие рамки стояли в «меховой» комнате: кроличьи шкурки приносили немалый доход.

Потом я всю неделю заходил в «меховую» и гладил шкурку Онжея.

Жалел ли я его? Нет. Я знал, что он, как и его собратья, закончит дни именно так, о чем тут жалеть?

В этом мире есть нечто, что сильнее всего, сильнее нас всех. Его появление неотвратимо и не зависит от нашего желания или нежелания. Называйте это «нечто» Богом, смертью или судьбой – это не имеет значения, главное – оно существует. И избежать этого не удастся никогда и никому. Так зачем же бояться, тем более мучиться бесплодными угрызениями о том, что невозможно?

Время занесло песком великие города древности. Когда-нибудь и наш город, и все существующие сегодня города мира занесет этот песок времени. И Солнце, став сверхновой, сожжет к чертовой бабушке и Землю, и все, что к тому моменту останется от человечества.

Но даже если не сожжет – ученые так и не пришли к единому мнению о конечной судьбе нашего светила, время неумолимо. Красавица, которую ты сегодня обнимаешь, через десять лет подурнеет, потом постареет, через тридцать-сорок станет старухой, а затем умрет и истлеет под землей вместе с деревянной тарой, в которую ее упакуют. Если, конечно, к моменту ее смерти в моду не войдет другой погребальный обряд. Что, разумеется, не имеет значения. Значение имеет лишь то, что здесь и сейчас, а не когда-нибудь послезавтра.

Максу я про это, разумеется, не говорю: его такие вещи пугают, кажутся, смешно подумать, бесчеловечными. Попрощавшись, я ушел, а он остался сидеть в этом дурацком стеклянном сарае – «Космосе». Тоже мне – кафе.

На мой взгляд – и я, разумеется, прав, – Макс живет слишком уныло. При его-то возможностях! Да, мы запрещаем ему пользоваться своими способностями, но лишь в том смысле, что он не должен привлекать к себе внимание. Но ведь он и не пытается – за исключением своих бессмысленных спасательских подвигов – ими пользоваться. Напротив, он, кажется, их даже стесняется. В нем нет ни капли честолюбия, и это раздражает меня гораздо больше, чем само по себе его физическое превосходство. Будь я на его месте…

К сожалению, мои возможности (а с ними и мои нынешние доходы) не позволяют мне жить так, как мне хочется. Если говорить откровенно, аренда квартиры и машины плюс питание и одежда съедают практически весь мой бюджет. И если бы не Макс, я вообще не мог бы никуда толком выбираться. Он, простите за грубую сермяжную правду, – мой кошелек для вылазок в ночные клубы и тому подобные злачные места, он – возможность подцеплять таких девочек, которые никогда бы и не взглянули в сторону какого-то там никому не известного аспиранта.

Беда лишь в том, что сам Макс к такому времяпрепровождению совершенно равнодушен и на развлекательные мероприятия его приходится тащить буквально силком. Он, кажется, гораздо комфортнее чувствует себя в дебрях его обожаемого Национального парка, в тамошних безлюдных горах, чем в приличном заведении, будь то клуб или еще что-нибудь. И если его друг Феликс, с которым Макс так жаждет познакомить меня в эти «кометные» выходные, называет его Суперменом, то я (про себя, разумеется) зову его исключительно Тарзаном.

Нет-нет, он мой друг, и я люблю его, как же иначе. Но кролика по имени Онжей я тоже любил. Поэтому меня ничуть не смущает, что одновременно Макс – мой кролик. Подопытный кролик. Мой шеф говорит, что Макс и другие «дети» (как он их называет) – наш ключ к великолепному будущему. Шеф – сумасшедший в лучшем смысле этого слова (кажется, Нильс Бор утверждал, что научная идея, чтобы оказаться истиной, должна быть совершенно безумной: «Эта идея недостаточно безумна, чтобы оказаться верной», кажется, так). Так что господин Ройзельман – вовсе не анекдотически рассеянный ученый, который, как в сериалах, не видит реальности, ибо витает исключительно в каких-то там эмпиреях. О нет! Человека с такой практической хваткой, как у моего шефа, еще поискать надо. При этом сверхпрактичность не мешает ему быть в полном смысле гением и страстным, почти одержимым мечтателем. Второго такого, как Лев Ройзельман, нет на всей нашей планете.

Я изо всех сил стараюсь не показывать шефу своего восхищения; он не терпит подхалимства. Хотя ничто человеческое ему не чуждо. Взять хотя бы ту же Эдит… Ладно, не будем о грустном. Эта дама портит мне настроение не только личным, но и виртуальным – лишь в мыслях – присутствием.

Далеко мне до них. В плане научных медицинских изысканий я, конечно, не полный ноль, но никакими выдающимися талантами не обладаю. Ну да, окончил университет с прекрасными показателями, но про себя-то знаю: эти показатели – только на бумаге. Полученные во время учебы знания были, есть и остаются горстью фактов. Какие-то из них связаны в систему – кем-то до меня, разумеется, иные – так и остаются сумбурной россыпью, имеющей разве что справочную ценность. Я не способен, оперируя ими, создать что-то цельное, новое. Ну и надо ли говорить, что, получив от Ройзельмана приглашение на работу, я был предельно изумлен. Уже много позже шеф объяснил мне причины своего интереса к моей столь скромной персоне: во мне он разглядел идеального исполнителя, сочетающего дисциплинированность, педантичность и недюжинные административные способности.

– Вы энергичны, амбициозны и лишены бессмысленных предрассудков, – говорил он, глядя на меня так, как я, наверное, гляжу на какой-нибудь микробиологический препарат. – Меня это очень устраивает. Если будете продолжать в том же духе, мы сработаемся.

Ну а я прекрасно понимал, что Ройзельман – идеальный «локомотив» для такого, как я. И потому старался исполнять все поручения максимально тщательно. И – ничему не удивляться, не задавать лишних вопросов, ничем не брезговать. Надо – значит, надо. Как с кроликом Онжеем. Лев Ройзельман не знает, что такое этическая дилемма, и никогда, как мне кажется, не рефлексирует. Лишь однажды, после большего, чем обычно, количества коньяка, он расслабился и вдруг признался, что страх и ему не чужд:

– Я боюсь, мой мальчик, что после смерти они завладеют моим мозгом, – пробормотал он не совсем понятные для меня слова. – Наука идет вперед стремительно. В том числе и благодаря моим собственным усилиям. – Шеф усмехнулся. – И я прекрасно представляю, к каким рубежам она сможет подойти уже завтра. И мысль о том, что кто-то попытается манипулировать моим мозгом… эта мысль меня страшит. Это единственное, что меня вообще может устрашить. Я и только я хозяин этого мозга. И если… когда… мы ведь не раскрыли пока что тайну бессмертия. Когда я стану телом, постарайся проследить, чтобы к нему не прикасались. Ни в коем случае.

Когда я попытался протестовать – мол, у нас впереди еще много, много (я так и не смог сформулировать: много – чего?), – он лишь махнул рукой и безапелляционно меня прогнал. Мол, ему нужно подумать о Проекте.

Собственно, именно Проект и свел меня с Максом. И то, что мы ухитрились подружиться (несмотря на то что он на пять лет меня младше), ничуть не меняет дела и совершенно меня не смущает. В первую очередь он – объект исследований. Часть нашего Проекта. И ведь даже не предполагает, какая без преувеличения грандиозная судьба ему уготована. Мне, право, даже смешно, как он сейчас прячет свою… необычность. Смешно – потому что я-то знаю, что Макс – наше будущее. Блестящее великолепное будущее, которое дарит человечеству мой гениальный шеф. Да и мне есть чем гордиться, ведь Макс – именно мой подопечный. Ну и друг.

Служебная машина ждала меня за углом. Свою собственную таратайку я, когда есть возможность, игнорирую. Все-таки в «конюшне» Ройзельмана – машины представительского класса. И вообще, куда приятнее и солиднее, когда тебя везет водитель – такого же «представительского класса». Сразу чувствуешь свой статус.

Вот папаша мой искренне считает, что статус – это фуфло, пыль в глаза, а главное – то, что ты делаешь. И себя называет, подумать только, фермером. Какой он фермер – с тысячами гектаров пахотной земли и сотнями голов скота? Даже небольшой собственный мясокомбинат имеется. И винодельня, продукцию которой охотно берут самые престижные рестораны. Почему я при этом снимаю черт знает какую квартиру и езжу на изрядно подержанной тачке самой «простонародной» марки? Да все потому же: главное – то, что ты делаешь. Не балует меня папаша, сам должен, дескать, всего достичь. Ну да и правильно: было бы по-другому, очень возможно, что я вовсе никогда и ничего не достиг бы. Хотя в ранней юности скаредность отца вкупе с его вечными историями про нищее деревенское детство изрядно меня раздражали. Но и тогда я любил его куда больше, чем мать с ее слезливым, беспомощным, чисто славянским идеализмом. Я весь в отца. Ему, кстати, ее вечное уныние, замешанное на невесть откуда взявшейся набожности, в итоге надоело так, что… В общем, они разошлись, и я уверен: отец в этой ситуации был абсолютно прав. Нет, мое отношение к матери нельзя назвать плохим, вовсе нет. Но мы совершенно определенно очень и очень разные люди.

Искренне наслаждаясь ролью уважаемого пассажира, я ехал к шефу. У него в предместьях, на самой границе заповедника, у подножия вздымающейся почти отвесно ввысь скалы отстроен собственный научный городок – целый квартал лабораторий, цеха экспериментального производства, испытательные стенды, полигон и прочее в этом духе. Здесь же шеф и живет, я даже не знаю, есть ли у него какой-нибудь другой адрес.

Предъявив у ворот пропуск, мы въехали на внутреннюю стоянку. Дальше я пошел пешком – мимо одинаковых рифленых металлических ангаров, мимо невзрачных жилых и административных боксов постройки сороковых годов прошлого века (говорили, что когда-то здесь была военная база), мимо редких елей и скудных кустарников, – пока не вышел к столь же невзрачному двухэтажному дому с эркером.

У входа меня встретил угрюмый малый с выбритой наголо бугристой башкой, квадратным подбородком и переломанным носом, именовавшийся Пит и считавшийся секретарем Ройзельмана. Кривой нос и перебитые хрящи ушных раковин выдавали в нем бывшего боксера, а пронзительный взгляд, которым он буквально буравил гостей шефа, – опыт охранной работы. Почему Пит (я даже не уверен, что это имя было настоящим, а не кличкой) назывался секретарем, мне неведомо. Типичный телохранитель. Но это не мое дело. Встречал-провожал гостей и приносил кофе именно он.

Шеф ожидал меня в большой овальной комнате – той, которая как раз выходила в видимый снаружи эркер, и я, как всегда, изумился его сходству с какой-нибудь крупной хищной птицей. Высокий, выше среднего роста, смуглый, с резкими чертами длинноватого лица, изборожденного глубокими мимическими морщинами вдоль впалых щек – настоящий кондор или, может, гриф. И взгляд блекло-серых глаз был всегда равнодушным, непроницаемым, как у хищной птицы.

Здороваться и прощаться у нас было не принято, и я чувствовал, что это правильно: где бы я ни был, чем бы ни занимался, Лев Ройзельман словно незримо – и постоянно – присутствовал рядом, стоя за левым плечом. Как смерть в книгах Карлоса Кастанеды.

– У всех побывал? – спросил шеф с порога. Голос его не выражал никаких эмоций – все как всегда.

Я кивнул.

– И как они?

– В норме, – столь же бесстрастно ответил я. Проинформировал, не более. – Если вам интересна моя оценка, то я считаю, что они готовы. Любой из них.

– Даже твой любимчик? – В голосе шефа не звучало ни иронии, ни сочувствия, ничего. Но бесстрастный взгляд кольнул меня, как осколок зеркала – Кая из сказки про Снежную Королеву.

– Особенно он, – спокойно ответил я, позволив себе слегка улыбнуться. – Макс рвется из постромок и бьет копытом. Только что не ржет. Он в прекрасной форме. Есть что предъявить миру. Эффектный феномен…

– Это-то и плохо, – покачал головой Ройзельман. Помолчал с минуту, обдумывая что-то. – Макс чересчур эффектен. Тут нужно что-нибудь помягче, полиричнее, люди это любят… Ладно. Садись.

Он жестом указал мне стул и достал из шкафчика обочь стола, за которым сидел, бутылку армянского коньяка и два бокала. Это означало, что шеф доволен, несмотря на безразличие, даже скепсис его слов. Впрочем, не факт, что после пары глотков меня не ждет суровый разнос, хотя ничего фатального уже точно не предвидится. Ладно, что это я. Еще ни разу не было, чтоб Ройзельман остался мной недоволен.

Усевшись, я пригубил ароматный коньяк. Вообще-то я равнодушен к алкоголю, а крепкие напитки предпочитаю закусывать (что бы там ни говорили знатоки-гурманы). Но тут правила устанавливает шеф. А по его представлениям, аромат коньяка самодостаточен.

Однако запах дорогих женских духов, несмотря на коньячный аромат, я уловил. Он буквально заполнял кабинет и был отлично мне знаком. Его насыщенность говорила о том, что тут совсем недавно была Эдит. Я давным-давно понял, что эта хищная, опасная красотка у шефа на особом счету. Хотя точно ничего не знаю и свечку, как говорится, не держал. По правде сказать, я ее боюсь. Хотя… и сам не прочь бы… э-э… познакомиться с ней поближе. Со своим надменным взглядом, в ореоле медных волос Эдит – чертовски притягательная штучка.

– Знаете, – признался я (должно быть, под действием коньяка), – в последние дни я в некотором роде воодушевлен. Ведь все вот-вот начнется… Я дождаться не могу, весь в предвкушении этого момента. Хотелось бы видеть, как…

– Не увидишь, – сухо остановил меня Ройзельман, чем несколько меня удивил. – Они все – резервный вариант. Примеры на случай, если что-то пойдет не так. А по моим расчетам, все должно пойти так, как запланировано. Ну а Макс в любом случае в этом списке далеко не первый. Слишком вызывающе. Так что… при правильном раскладе лицом презентации будет Надин.

– Но она же… – почти растерялся я.

– Да-да, она еще ребенок. – Уголки его губ чуть дрогнули, что обозначало улыбку. Определенно он был в хорошем настроении. – Именно поэтому я ее и выбрал. Ее, а не этого, – дернул он уголком рта, – полубога. Твоего любимчика Макса. Ничего, в день «Д» и Надин окажется более чем достаточно, помяни мое слово.

– Могу ли я спросить…

– Можешь, – сухо прервал меня шеф. – Но на ответ не надейся. Всему свое время. Время, Ойген, это вообще самая драгоценная материя и самый благодарный, хотя и упрямый, самый качественный материал для работы. Время и люди.

Разумеется, я его не понимал. Закрытый ларец, свет драгоценностей которого мне никогда не увидеть. Не понимал, но – любил. Точнее, обожал. И был невероятно благодарен. Хотя бы – если даже забыть о несравненных профессиональных возможностях – за то, что он всегда называл меня только Ойгеном. Я ненавидел имя Евгений – его мягкость и банальность напоминали о матери. Но даже отец иногда называл меня именно так – когда был за что-то на меня зол…

– Никогда не спеши, – прервал мои мысли бесстрастный голос шефа. – Спешка – это бездарное разбазаривание времени. И это не парадокс. Смакуй время, как смакуют прекрасное вино – вроде тех, которые так мастерски делает твой отец. Цени время. Даже тогда, когда тебе покажется, что его некуда девать.

Он смотрел на меня, но казалось – сквозь. Туда, куда я, бескрылый слепец в сравнении со своим шефом, не смог бы заглянуть никогда. Но я… да, я умею ценить время. Особенно время, проведенное в его обществе.

– Итак, ты идешь с ним в субботу в горы? – спросил он, хотя прекрасно был об этом осведомлен. Вообще-то я не докладывал о запланированном походе, но Ройзельман по определению знал все. Все, что считал нужным знать.

Я кивнул:

– Вы ведь сами велели мне держаться подальше, вот я и…

Шеф взглядом остановил мою попытку ненужного оправдания:

– И вы берете с собой Феликса. – Губы его вновь дрогнули. – Ты даже представить себе не можешь, насколько это иронично: ты, Макс и ученик Алекса, а в небе над вами – символ явления нового мира и смерти старого.

Таким я видел шефа впервые. Похоже, намечающееся «явление нового» заставляло волноваться и его, такого всегда невозмутимого. Словно слегка приоткрылось скрывающее лицо таинственного рыцаря забрало.

– Следи за Максом. Нет, не усердствуй. В пределах обычного.

– Простите…

– Как ты думаешь, какова будет его реакция, когда он узнает правду?

– Ну, вообще-то с его профессиональной подготовкой его выдержке может позавидовать кто угодно. Реакция у него…

– Вот именно. И сделать он может все что угодно. Поэтому чем дольше он останется в неведении, тем лучше. И поэтому лицом должна быть Надин. Понятно?

Я кивнул.

– И приглядись к этому Феликсу, – продолжал шеф. – Он, говорят, очень способный. Это может пригодиться. Хотя он и выкормыш Кмоторовича…

– По рассказам Макса, этот Феликс – вполне безобидный рохля.

– Он ученик Алекса. Вряд ли тот приблизил к себе рохлю. Алекс – матерый волчище. И наш конкурент. Пока что…

Об их давнем знакомстве я, конечно, знал, но не более. А о прочем мог лишь строить догадки: расспрашивать шефа я, само собой, не мог. Даже и подумать о таком не решался.

– Предостерегаю тебя, Ойген. – Ройзельман поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Будь внимателен предельно. И даже сверх всякого предела. Оба они совсем не так просты, как тебе кажется. Собственно говоря, простых людей вообще не бывает, это миф. Человек – запечатанный кувшин, и что внутри – добрый джинн, ядовитая змея или просто вино – не узнаешь, пока не откроешь. Что непросто, очень непросто.

В дверях я обернулся: Ройзельман, стоявший ко мне спиной, пристально смотрел в окно. Уже смеркалось, в домах зажигались окна, там-сям уже поблескивали тревожным красным светом сигнальные фонари на ангарах. На возвышающейся над нашим научным «гнездом» скале по периметру расположенного там спецблока вспыхнули сторожевые прожектора.

Выходя, я думал о том, что шефу нет надобности «разбивать кувшин», чтобы узнать о содержимом: он видит людей насквозь. Смогу ли я этому когда-нибудь научиться?

02.09.2042. Город. Анна

Для матери ее ребенок остается ребенком всегда – и в пять лет, и в двадцать пять, и в сорок пять. Банальность, конечно, но от того она не перестает быть правдой. И совершенно неважно, родной ли ребенок или приемный. Материнство – это, разумеется, бремя и крест, но бремя легкое (своя ноша не тянет), крест, который хочется нести едва ли не вприпрыжку. Даже когда он, прямо скажем, нелегок…

С привычным усилием поднявшись с дивана, я перетащила себя в кресло-коляску. Увы, на костылях я ходить так и не научилась – моя единственная нога не слишком хорошо меня слушается. О протезе, даже самом современном биопротезе и речи быть не может, хотя и по другим причинам. Спасает меня только эта коляска – дар Корпорации Фишера. Уже шестой по счету. Точнее, шестая. Корпорация дарит мне каждую новую модель – всякий раз незадолго до того, как пустить ее в продажу. Думаю, так они их тестируют. Время от времени меня навещают их мальчики и девочки – вроде этого скользкого Евгения, с которым, увы, дружит мой сын. Пьют чай с принесенными сладостями и расспрашивают во всех подробностях: как я оцениваю их продукцию, какие вижу в ней недостатки, что можно изменить, а что, наоборот, усилить. И каждый раз предлагают киберпротез, чтобы услышать очередной категорический отказ. Нет. Всегда нет. В эти игры я не играю. Хватит с меня больниц. Того, что мне пришлось пережить, на две жизни хватило бы. И сколько бы Макс меня ни уговаривал – хотя бы лечь на обследование, – нет. Уж лучше просто умру.

До этого, впрочем, как мне кажется, не так уж далеко. И Макса можно понять: с каждым днем мне становится все хуже. Уцелевшая нога, как ни пыталась я ее поначалу разрабатывать, почти усохла и практически утратила подвижность, к привычному за истекшие двадцать пять лет тремору рук прибавилось неприятное онемение, которое чувствуется все чаще и наводит на пугающие мысли о полном параличе. Я надеюсь, что обойдется – лучше уж в самом деле умереть сразу, чем жить полурастением. Добавьте к этому гипертонию, регулярные мигрени, женские неполадки… С таким букетом не живут – доживают. И мучаются. Да, я стараюсь не показывать, насколько мне худо, но глупо было бы думать, что Макс всего этого не замечает. Знает, замечает, переживает, но все равно. Я не могу поддаться на его уговоры. И не только из въевшегося страха перед больничной палатой. Просто в моем случае нет никакого толку обращаться к медицине. И обследовать тут нечего. В конце концов, я не дитя. У меня медицинское образование и ученая степень, и я прекрасно знаю, в чем проблема. Никакие медицинские технологии, никакая клиника, никакое лечение этого не остановит.

Макс сегодня должен встречаться с Евгением, поэтому настроение у меня хуже обычного. Я слишком хорошо знаю его шефа. Человеку, который работает на Льва Ройзельмана, нельзя доверять ни на йоту. У Ройзельмана нет души, и сотрудников он для себя подбирает таких же. Нет души – это не фигуральное выражение. Есть такой редкий медицинский феномен: один из близнецов в утробе матери, развиваясь, «пожирает» – поглощает – другого. У Ройзельмана душа полностью поглощена – съедена – его интеллектом.

Но при всем при том мы живем на его деньги. Точнее, на деньги Корпорации, но это непринципиально. Мне это совсем не нравится, но куда деваться. И дело даже не в деньгах. Не столько в деньгах. Мы зависим от Ройзельмана. Впрочем, и это не совсем правда. Вот уже двадцать пять лет, с тех пор как Макс издал свой первый крик, мы держим у висков друг друга невидимые пистолеты. Ройзельман платит за право вести за Максом наблюдение – и за мое молчание. Я принимаю эту плату. Не ради себя, ради сына. И дело, повторяю, далеко не только в деньгах. Мы оба заинтересованы в молчании и повязаны им.

Ах, как я сейчас жалею, что мы с мужем тянули с детьми. Ведь всегда мечтали! А причины… Ах, какими все они сейчас кажутся пустяковыми! И вот – результат: Эрик так и не увидел сына, не подержал его на руках. От одной этой мысли у меня наворачиваются слезы. Поэтому я не считаю, что цена, которую мне пришлось заплатить за рождение Макса, чрезмерно высока. Нормальная цена.

Ройзельман стал моим Мефистофелем, моим змием-искусителем, дьяволом, проведшим меня через черную долину страданий – туда, где я смогла взять на руки своего сына. Радость, навсегда отравленная горечью: теперь я на всю жизнь обязана человеку, которого и человеком-то можно назвать с трудом. Но… Макса не было бы, если бы не Ройзельман. Дьявол. Мефистофель. Который даже добро творит, стремясь к злу.

Хотя нет, тут я несправедлива. Ройзельман никому не желает зла. Как, впрочем, и добра. Для него попросту не существует подобных категорий. Этика, мораль, нравственность – для него не более чем фантомы. Тени от света чистого познания. Это, между прочим, его собственные слова. Для него не существует ничего, кроме познания, ради которого он перешагнет… через что угодно. Именно поэтому я никогда не смогу ни в чем доверять ни ему самому, ни его присным, какими бы обходительными они ни были. И именно поэтому не нахожу себе места, когда Макс бывает в университетском госпитале. Тем более когда он там задерживается.

Вероятно, это смешно, но я до сих пор испытываю животный ужас при одной мысли, что его у меня отберут. Было время, когда страх этот поутих. Но потом разгорелся с новой силой: когда Макс пошел в гимназию, уже в первых классах стало ясно, что он – совершенно необычный ребенок. Да, все матери считают своих детей необыкновенными, но у нас – не тот случай. Макс – под стать своему имени – максимальная версия человека, как называет это все тот же Ройзельман. С тех пор я так и живу с этим страхом. Казалось бы, Макс давно уже не ребенок, а уж принудить его к чему-то против воли – задача и вовсе почти непосильная. Но… страх не подчиняется рациональным доводам. Тем более страх материнский. Хотя даже работа Макса, в которой риск – повседневная обыденность, даже его опасная профессия пугает меня меньше, чем всевидящее око Ройзельмана, неотрывно наблюдающее за моим сыном. И я ничего не могу поделать с этим страхом.

Чтобы отвлечься от саднящего ожидания (ну где же Макс, он ведь должен был уже вернуться!), я покатила свое чудо-кресло в гостиную, поближе к входной двери. По понятным причинам (мое кресло умеет «ходить» по лестницам, но это очень, очень утомительно) я живу сейчас на первом этаже нашего домика, а мальчики занимают второй этаж, где когда-то мы с Эриком планировали сделать спальню и детскую. В бывшей спальне теперь комната Макса, а Феликс, наш квартирант, занимает бывшую детскую. Я же устроилась внизу, в крошечной гостевой спальне.

Доехав до гостиной, я, чтобы хоть чем-то перебить тревогу, щелкнула телевизионным пультом. И наткнулась на очередной репортаж о комете:

«… российский аппарат «Пулково-7» подошел к комете, но осуществить взятие проб ему не удалось, – вещал серьезный диктор, пыжась так, словно зачитывал правительственное сообщение. – Пылегазовое облако, окружающее ядро кометы, не позволяет приблизиться к ней на расстояние, с которого возможно осуществить взятие проб. При попытке сократить расстояние «Пулково» потерял одну из солнечных батарей и получил повреждение главной управляющей антенны, в результате чего около сорока минут находился без связи с ЦУПом. В настоящий момент связь восстановлена, и специалисты Центра управления полетом работают над новым алгоритмом сближения. Этому мешает нехватка времени. Тем не менее российский аппарат получил снимки кометы с максимально близкого расстояния…»

Экран заполнила Она, больше всего напоминающая огромную кляксу, края которой мрачновато светились, а центр был значительно темнее. Картинку, и без того не слишком ободряющую, телевизионщики вдобавок (видимо, для пущей эффектности) «подкрасили» красным. Откуда бы у ледяной кометы такой цвет? Красным на нашем небосклоне светится лишь пыльный Марс, ему, богу войны, положено. Прочие, более добропорядочные небесные тела, сияют белым или голубым, в крайнем случае зеленым светом. Впрочем, я не астроном. Ну да как бы там ни было, зрелище вышло жутковатое. Казалось, что с экрана смотрит чей-то зловещий глаз. Глаз дьявола.

Или Ройзельмана, неожиданно подумала я и переключила канал.

«– …то есть, по-вашему, упавший возле Загреба метеорит – это часть кометы? – спрашивала миловидная курносенькая ведущая у сухонького старичка в смешных круглых очочках. Прямо классический профессор, сбежавший чуть не из девятнадцатого века. – Не противоречит ли это механике движения небесных тел?

Старичок нетерпеливым жестом поправил очочки и с энтузиазмом заявил:

– Напротив, – голос его оказался неожиданно высоким, почти писклявым, – кометы такого размера всегда сопровождаются целым потоком космического мусора. Пыль, обломки – своего рода свита. Иногда все это забегает вперед по курсу движения кометы…»

В замке входной двери знакомо заскрежетал ключ. Давным-давно можно было заменить всю эту механику на что-нибудь современное, открывающееся беззвучно, по одному касанию пальца или голосовой команде. Но я опасаюсь: чем сложнее устройство, тем выше вероятность его отказа. Мне, «запертой» в теле калеки, не хочется дополнительного риска – быть заблокированной в собственном доме. Да и привыкла я к этим звукам. Скрежет ключа – моя самая сладкая музыка. Это значит, возвращается Макс.

Но, увы, это оказался Феликс. Почему-то мрачный, подавленный – странно, он ведь ходил на юбилей своего шефа, то есть на праздник…

– Добрый вечер, – сообщил он мне из прихожей. Судя по голосу, вечер отнюдь не казался ему добрым.

– Привет, Феликс! Как прошло празднование?

– Нормально. – Он неопределенно пожал плечами. – Поздравил шефа, познакомился с его семьей. Очень приятные люди. Дочь у него просто прелесть, и сын тоже очень приятный. Она балерина, а он композитор.

Феликс говорил это таким тоном, словно докладывал о том, что семья шефа – сплошь людоеды или вообще жуткие страшные осьминоги. Кажется, парень был слегка на взводе. В смысле выпивши – не могу сказать «навеселе», ничего веселого в нем сейчас не было. Может, странная реакция на алкоголь?

«– …значительно крупнее всем известной планеты Галлея, – вещал профессор, задорно поблескивая очочками. – Но она доживает практически последние свои дни. Соприкосновение с магнитным и гравитационным полем системы Земля – Луна буквально разотрет ее, как крупная терка – картофелину.

– …возвращаясь к загребскому артефакту, – вопрошала ведущая, смешно дергая своим курносым носиком. – Как вы прокомментируете заявление группы Франтишека о нахождении на его поверхности микроорганизмов, возможно, имеющих внеземное происхождение?..»

– А почему ты такой нерадостный? Устал? – решилась, заменив в последний момент «убитый» на «нерадостный», спросить я, когда Феликс вошел в гостиную. В официальном наряде он напоминал викторианского джентльмена.

– Да так, – расстроенно отмахнулся он. – С Ритой не поладил.

– Кофе будешь? – автоматически предложила я. На кухне уже ждал горячий кофейник, а коротать время до прихода Макса в компании Феликса всяко веселее, чем слушать набившие оскомину разглагольствования о комете.

Он кивнул.

«– …но ведь если ядро разрушится над атмосферой Земли, – пытала очкастого гостя студии настойчивая журналистка, – его элементы вместе с предполагаемой ксилофонной…

– Ксеноморфной, – вежливо поправил ее профессор.

– Ага, ксе-но-морф-ной, – старательно повторила девушка, – формой жизни могут попасть на поверхность нашей планеты, и…

– Вы наверняка любите X-files и тому подобные сериалы, – разулыбался ее собеседник. – Если даже в безвоздушном ледяном пространстве в теле кометы могли сохраниться какие-то примитивные формы жизни – скорее всего, споры бактерий, – вход в стратосферу и сопутствующий нагрев подействуют на них…»

Я опять переключила канал и двинулась на кухню – за кофе.

– Комета только на подлете, а уже безумно надоела, я ее почти ненавижу. Она-то, конечно, ни в чем не виновата, но очень уж журналисты стараются, прямо из кожи лезут. Как будто их кто-то подталкивает, – задумчиво сказал Феликс, когда я вернулась в гостиную с кофейным подносом. На экране мельтешил клип какой-то дамы с выбритыми висками, грубым, почти мужским лицом и неожиданно мелодичным голосом. – Что они станут делать, когда их любимая тема наконец-то рассыплется в пыль?

Я протянула ему кофейную чашечку, пристроила поднос с конфетной вазочкой, печеньем и кофейником на журнальный столик и осторожно поинтересовалась:

– А что такое с Ритой?

Феликс мне в некотором роде почти как второй сын. К тому же он, бедняга, – круглый сирота. Из тех, которых много осталось после гражданской войны. Так что и обращаюсь я с ним, как тетушка с любимым племянником.

– Да вот, – повел плечом Феликс, – хотел вытащить ее с нами в горы. Ну, в выходные, полюбоваться на долгожданное зрелище. А она занята. Нет, это не отговорка, ее начальство по уши делами завалило, усиление там во избежание беспорядков и все такое… Но все-таки обидно…

– В горы? – Я вся подобралась. – Вы специально собрались в горы, чтобы встретить комету?

Феликс сделал небольшой глоток и энергично кивнул, едва не расплескав кофе. Удивленно взглянул на чашку и поставил ее на стол. Во избежание пролития, видимо.

– Ага, мы с Максом и Ой… ой. – Он запнулся и замолк, догадавшись, вероятно, что сболтнул лишнего. – А Макс вам разве ничего не говорил?

– Не успел, должно быть, – безмятежно ответила я, делая вид, что меня это ни капли не волнует. – Евгений тоже с вами идет?

– Он не любит, когда его так называют, очень просит называть его Ойгеном. – Феликс неловко поднял чашку, но, сделав глоток, как-то расслабился. Должно быть, решил, что раз я знаю Евгения, то и нет ничего страшного в том, что он проболтался.

– Ну и правильно, чего дома-то сидеть? – Я изобразила на лице улыбку. – В горах сейчас просто чудесно. Осень начинается, все золотое, рыжее, яркое, воздух хрустальный, самое время побыть на природе… А все-таки, – решила я сменить тему, чтобы он не заметил моего волнения, – как прошел юбилей?

Феликс оживился и начал рассказывать о своем профессоре, о его доме и его близких. Он явно был очарован этими людьми, но очень чувствовалось, что он, как всегда, комплексует, считая себя на их фоне полным ничтожеством. Ума не приложу почему? Откуда в нем это? На мой взгляд – а я все-таки ученый, хоть и бывший, так что потенциал оценить вполне в состоянии, – Феликс заслуживает куда большего, чем думает он сам. Я слышала, что он очень талантлив и в своей области, несмотря на молодость, уже стоит на пороге какого-то серьезного открытия. Недаром же его профессор так его выделяет. Всех подряд, знаете ли, на семейный праздник не зовут. И по-человечески Феликс очень мил. Порядочный, приятный, единственное, чего ему не хватает – толики самолюбия. Или самоуважения? В общем, чуть-чуть повыше самооценку, и все будет в порядке. А то его скромность разрослась уже настолько, что за ней не видно достоинств.

Я вполуха слушала расточаемые семье профессора Кмоторовича дифирамбы и думала, зачем Евгений (читай – Ройзельман) решил тащиться в горы вместе с моим сыном. Непонятно. И наверняка ничего хорошего за этим не стоит. Хотя, возможно, я по привычке преувеличиваю потенциальную опасность. Могут же молодые люди просто отправиться на прогулку?

Мы уже почти допили кофе, когда наконец-то изволил явиться и Макс.

03.09.2042.

Дом Анны. Феликс

В такси я почувствовал, что меня, что называется, «развозит», но постарался взять себя в руки, и, кажется, мне это удалось. Правда, когда имеешь дело с алкоголем, первым сдает позиции самоконтроль, так что ни в чем нельзя быть уверенным. Я надеялся, вернувшись домой, потихоньку проскользнуть наверх, принять контрастный душ и лечь спать. Но не тут-то было, в гостиной меня перехватила Анна, мать Макса.

Мы сразу, едва я у них поселился, отказались от формальностей, поэтому я называю ее по имени. А она относится ко мне так, как, должно быть, относятся тетушки к племянникам. Правда, у меня никогда не было тетушки, так что это точно не знаю. Анна – инвалид. У нее нет одной ноги, причем совсем, от тазобедренного сустава. Насколько я знаю, это результат автомобильной аварии, в которой сама Анна едва уцелела, а ее муж – отец Макса – погиб. Мне ужасно ее жалко, хотя она научилась жить со своим увечьем, она вообще очень сильный человек. Цельный, умный, проницательный. Есть старая поговорка: я плакал, что бос, пока не встретил безногого. Так вот, когда я начинаю впадать в уныние (обычно это связано с тем, что на фоне кого-то достойного я чувствую себя ничтожеством), я вспоминаю об Анне, и мои собственные неприятности и переживания резко теряют свою значительность. Рядом с такими испытаниями и такой волей к жизни делать трагедию из пустяков – просто стыдно.

Анна угостила меня кофе, и, пока мы беседовали, я сдуру проговорился о запланированном на выходные походе в горы. Причем не вдвоем с Максом, а в сопровождении Ойгена. Анна, услышав это имя, сразу напряглась. Не то чтобы наша прогулка была таким уж великим секретом, но Макс просил об участии Ойгена особо не трепаться: Анна почему-то его не любит. Но, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сообразив, что прокололся, я попытался, как мог, замять ситуацию – благо сама Анна стала расспрашивать меня про Риту, про юбилей Алекса…

Когда явился наконец Макс, я вздохнул с облегчением:

– Пойду-ка я наверх, устал, – объявил я им. – Спасибо за кофе. Как всегда, вкусно и – очень вовремя. Спокойной ночи!

– Иди уж, – улыбнулась Анна. – Препарат от похмелья на кухне в аптечке. В холодильнике – минералка и холодный клюквенный морс.

– Спасибо за заботу. – Я был и вправду тронут. – Но не настолько уж я надрался, чтобы… Спокойной ночи!

Поднявшись наверх, я наконец-то смог нырнуть в вожделенный душ. Долго и сосредоточенно стоял под сильными струями, менял температуру, растирал все тело жесткой мочалкой, пока не почувствовал, что самочувствие в норме. Вытершись и облачившись в халат, я сгреб торжественный костюм в охапку и вышел в разделявший наши с Максом комнаты коридорчик. Коротенький, метра четыре в длину, с одной стороны – наша общая ванная, с другой – лестница на первый этаж.

Оттуда доносился горячий спор. Я, все еще стыдясь того, что проговорился об Ойгене, невольно прислушался:

– Тебе наплевать на мое мнение, – возмущалась Анна, но в голосе ее слышалось отчаяние, почти слезы. – Я… я просто запрещаю!

– Ма-ам, – примирительно тянул Макс. – Мне все-таки не пять лет, я большой уже мальчик.

– А ведешь себя, как легкомысленный упрямый подросток! Макс, как можно доверять…

– Он мой друг, – твердо сказал Макс. На мгновение я решил, что речь идет обо мне. – И знакомы мы уже черт-те сколько лет, я его знаю как облупленного.

– Друг… – горько усмехнулась Анна. – Он никому не может быть другом. Он просто делает свою работу. Наблюдает за тобой. Это гораздо удобнее делать, переведя отношения из официальных рамок в личную плоскость. Он человек Ройзельмана, и этим все сказано.

– Действительно. – Голос Макса (всегда добродушного дружелюбного Макса! Невероятно!) сочился сарказмом. – Это ведь тот самый Ройзельман, чье щедрое спонсорство обеспечивает нам такой приличный уровень жизни?

– Я была вынуждена, – глухо (я едва расслышал) проговорила Анна. – Но это была сделка с дьяволом.

– Мам, успокойся. – Голос прозвучал так же глухо, должно быть, Макс, успокаивая, обнял мать или склонился над ней. – Он хороший человек. Ойген то есть, – торопливо добавил он. – Возможно, Ройзельман и впрямь исчадие ада и змей подколодный, но Ойген-то при чем?

– При том! – с жаром воскликнула Анна. – Если он там работает, если Ройзельман ему доверяет…

– …то только потому, что Ойген – отличный исполнитель, – подхватил Макс, судя по голосу, с улыбкой. Кстати, улыбаясь, он перестает быть похожим на киношных суперменов. Улыбка у него почти застенчивая, совсем не то, что эти голливудские оскалы напоказ.

– Макс… мне страшно, – тихо призналась Анна.

– Почему? Откуда у тебя эти настроения? – Макс явно удивлялся, но после паузы раздумчиво добавил: – И не только у тебя. Замечаю, что все вокруг наперебой повторяют, как им страшно. Не понимаю.

– Я тоже, – тихо, так что я едва различал слова, ответила ему мать. – Это комета. Лев когда-то говорил, что придет день, который все изменит. «Тогда в небесах явится комета, – говорил он Эрику, – и мир, к которому мы привыкли, исчезнет. Ему на смену придет новый мир, совсем непохожий на прежний…» Конечно, он шутил… по крайней мере, тогда мне казалось именно так. Но сейчас…

– А что отец? – нетерпеливо поинтересовался Макс.

– Назвал его дураком и сказочником. В шутку, конечно. Ройзельман отнюдь не дурак, и Эрик прекрасно об этом знал. Они ведь, в общем, дружили. Хоть и спорили частенько и даже ругались.

– Вот видишь, – мгновенно откликнулся Макс. – Если отец дружил с Ройзельманом, почему… что ужасного в том, чтобы я дружил с Ойгеном?

Стало совсем тихо. Так тихо, что я отчетливо слышал тиканье каминных часов в гостиной.

– Просто обещай мне не рисковать, – едва слышно попросила Анна. – Что бы тебе ни предлагал Ойген.

– Ма-ам, – протянул Макс. – Он говорит мне то же самое, слово в слово.

– И поэтому тащит тебя любоваться этой дурацкой кометой в горы?

– Ты уверовала в предзнаменования? – Макс говорил мягко, даже сочувственно, но ирония в его голосе слышалась вполне явственно.

– Нет. – Даже не видя их, я мог бы поклясться, что Анна в этот момент отрицательно покачала головой. – Но… Я не считаю Ройзельмана ни дураком, ни сказочником, и если он говорил так о комете – почему именно о комете, подумай, – значит, имел в виду что-то очень конкретное. Ну и… не так уж они с Эриком и дружили. Дружба-противостояние, дружба-борьба… Они были очень разные. Как тьма и свет, – добавила она почти неслышно.

– Что? – переспросил Макс.

– Ничего, – вздохнула Анна. – Иди спать. Тебе завтра на работу, а время за полночь. Эх, Макс…

– Ты зря за меня беспокоишься, мам. – Его голос был полон нежности. – Поверь, я могу о себе позаботиться.

– Ты горячий. Слишком горячий… Весь в отца. Ну хорошо, иди. Поздно уже.

Тихо, стараясь не нашуметь, проскользнув в свою комнату, я улегся в постель и задумался над опасениями Анны. Я знал, что из-за какого-то медицинского эксперимента Макс находится под постоянным наблюдением, но не понимал, каким образом это может ему угрожать. Конечно, странно и даже глупо было бы ожидать от людей типа Фишера или этого… Ройзельмана простого человеческого участия, конечно, их цели могут быть абсолютно меркантильными (и наверняка таковыми и являются), но… Но та же логика подсказывает: если Макс им настолько нужен, его будут беречь как зеницу ока.

И все же, засыпая, я дал себе клятвенное обещание приглядывать за этим самым Ойгеном. Береженого, знаете ли, бог бережет. Пословицы не врут, потому что они – результат многовекового опыта. Да и мой духовник, отец Александр, нередко повторяет, что чрезмерное упование на Господа самому Господу совсем не угодно, ибо Господь – не нянька, а человек – не младенец. Господь дал человеку силы и способности, а уж как человек ими распорядится… И напоминает притчу о зарытых талантах.

Засыпая, я сокрушенно подумал, что уже месяцев девять не был в храме…

Глава 4. Семейные узы

04.09.2042. Город.

ЖК «Уютный». Вера

Обожаю утро. Любое. И весеннее, приносящее с собой прохладные запахи пробуждающейся земли, и летнее, полное свежести умытого поливалками асфальта, и осеннее, когда мелкий моросящий дождик никак не может погасить жаркий костер кленов на горе за нашим домом, и зимнее, матово сверкающее морозными узорами на оконных стеклах…

По природе своей я абсолютный жаворонок – при моей-то профессии это странно. И даже неудобно. После спектаклей я засыпаю прямо в машине, и нередко муж относит меня домой на руках и бережно, как ребенка, укладывает в постель. Он и считает меня ребенком. Даже сейчас, когда мой животик уже более чем красноречиво свидетельствует, что… А он считает меня ребенком! Мило, но смешно. Когда скоро-скоро-скоро я сама стану мамочкой! Самой счастливой мамочкой на свете!..

Осторожно потянувшись, я переворачиваюсь на спину. Вопреки всем предписаниям врачей я сплю на левом боку, мне так удобнее. Да и Масику – так я пока зову нашего с Германом малыша – так, по-моему, всего уютнее и комфортнее. Масик… Я опять потягиваюсь. И полезно, и ужасно приятно. Сейчас, когда я, понятное дело, не только не выступаю, а даже уже и не репетирую, могу себе позволить и ложиться рано, и, проснувшись ни свет ни заря, понежиться в постели…

Мужа рядом нет. Вероятно, он опять работал допоздна и уснул на диванчике у себя в кабинете. В последнее время так случается все чаще и чаще. Очень печально. Хотя умом-то я понимаю: он, бедный, боится. Очень неудобно спать, когда даже во сне приходится остерегаться, чтоб не толкнуть нечаянно нашего Масика. Я и сама-то не сразу привыкла к тому, что он теперь живет внутри меня и с этим нужно считаться. А уж Герман и подавно.

Неспешно, осторожно поднимаюсь, заправляю постель – не слишком аккуратно получилось, но сойдет, от меня сейчас нельзя же ожидать слишком многого. В ванную иду еще сонная. Сонная-сонная, как осенний суслик. Потому что Масик сейчас спит, вот и я продолжаю дремать. В полудреме набираю ванну, чищу зубы и думаю о Германе.

Мой муж – самый-самый лучший человек в мире! Правда-правда! Ну где вы еще встретите такое сочетание гениальности и практичности, мечтательности и способности мгновенно находить решение любой проблемы? К тому же он просто боготворит меня, я буквально купаюсь в его любви, окутанная и согретая ею. Как этой теплой водой в душистой ванне. И уж, конечно, я отвечаю ему полной взаимностью. Он мужчина, сильный и властный, человек-творец – я, само собой, стараюсь никогда и ни в чем ему не перечить. Мы и не ссорились почти ни разу. Правда, говорят, что это не очень хорошо, что ссоры очищают отношения, как гроза очищает воздух, что после ссор люди становятся ближе друг другу. Но ведь и так ближе некуда. И не ссориться же специально, вот уж глупость.

Взгляд в зеркало сразу портит настроение. Ужас! Лодыжки отекли, на икрах выступили вены, губы… нет, губы ничего, но под глазами жуткие мешки, к тому же синие, как от бессонницы. И все лицо опухшее, мятое, как подушка, с которой я только что встала.

Это просто кошмар какой-то! Конечно, при первой беременности токсикоз – это нормально. Но вот поздний – это уже нехорошо. Тридцатая неделя, а я как квелая муха, давление подскакивает, так что мутит, да еще и опухшая… А Герман так любит мои ноги, так нежно гладит и целует… Разве «это» захочется целовать! На глаза наворачиваются непрошеные слезы.

Я всегда была эмоционально… как это Герман называет?.. эмоционально лабильна. Мои настроения – как качели: от безудержного счастья – в бездну отчаяния. И наоборот: только что на душе царил мрак, а через мгновение – сияет ослепительное солнце. И ничего с этим не поделаешь. Для профессии эта страстность полезна – если внутри холод, то и танец будет мертвым, сколько ни мучай себя экзерсисами, на одной технике не станцуешь так, чтобы весь зал замирал, затаивал дыхание, ловил глазами каждое движение, каждый оттенок… Но в обычной жизни рядом со мной, наверное, трудно.

В ванну я забираюсь медленно-медленно. Сейчас мне нужно быть очень-очень осторожной, чтобы не повредить Масику. Вдруг я поскользнусь! Страшно подумать! Нет-нет-нет, все будет хорошо. Я утопаю в теплой пышной белой пене, думаю о нашей будущей жизни – втроем! – о Масике… на глаза опять наворачиваются слезы, но теперь это слезы счастья.

Только я немножко боюсь – вдруг Герман меня разлюбит. Нет-нет-нет, он не дает никаких поводов для подобных опасений. И не то чтобы Герман с появлением Масика (он еще не родился, но для меня он уже есть, а не «будет») ко мне охладел… Но ведь и правда он считал, что нам рано пока заводить ребенка. Везде пишут, что мужчины относятся к появлению малыша совсем не так, как мы. Но ведь для женщины материнство – высшая цель, высшее благо, главное в жизни предназначение! Пусть мужчины (они ведь не могут родить, бедные!) видят смысл жизни в изменении мира, в каких-то важных делах – как Герман, к примеру, в создании новых балетных постановок. Но мы, женщины, приходим в этот мир, чтобы принести в него новую жизнь!

Когда Герман узнал, что у нас будет Масик… я думала, он обрадуется, а он… Нет, не расстроился, не возразил, но и – не обрадовался. А ведь ребенок – это же так прекрасно! Он будет и частью меня, и частью его – одновременно! Будет таким же сильным и талантливым, как Герман, и таким же чутким и нежным, как я. Как можно оставаться равнодушным к такому чуду?!

Я списываю все это на мужскую сдержанность. В конце концов Герман – вовсе не ледышка, просто все его эмоциональное богатство растрачивается на меня и на его балеты… которые он пишет тоже для меня! Он называет меня своей музой, феей, путеводной звездочкой! А когда я танцую, он так смотрит… У меня слов нет, чтобы описать его взгляд. Ну как будто ангел с небес спустился к нему в лучезарном сиянии…

За один этот взгляд, за эту нежность и восторг можно простить ему все что угодно. И я, конечно, прощаю, хотя, собственно, что тут прощать? Я абсолютно, на миллион процентов уверена: когда Масик появится наконец на свет, когда Герман его увидит, он полюбит его так же, как и я. По-другому просто быть не может.

Выбравшись из ванны и посвятив некоторое время необходимым косметическим процедурам (кожа, волосы, в общем, всякое разное такое, без чего не обойтись, красота требует жертв, хотя бы в виде времени), я выползаю на кухню и обнаруживаю, что безнадежно опоздала – Германа уже нет. Судя по записке (привычно нежной) на дверце холодильника, он проснулся раньше, чем обычно (сколько же он вообще спал?), наскоро перекусил и умчался в театр.

Мог бы и заглянуть в ванную – попрощаться перед уходом. Обидно…

Хотя, может, он и заглядывал – а я лежала с охлаждающей маской на глазах, ничего не видела и даже не слышала, я же в ванне всегда в наушниках лежу, под музыку так сладко мечтается…

Сунула в микроволновку тарелку с завтраком, но…

Даже если я не видела и не слышала, как Герман заглядывал в ванную (а вдруг и не заглядывал?), неужели он не мог просто подойти и поцеловать? Обида мутно плескалась внутри, мысль о завтраке казалась отвратительной. На сверхполезную куриную грудку со спаржей аж глядеть тошно, а обогащенный кальцием и витаминами кефир… да от одного запаха воротит!

Тем не менее я дисциплинированно (балет, чтоб вы знали, приучает к «надо» почище профессионального спорта) сажусь за стол и пытаюсь все это съесть, одновременно сражаясь с мутно плещущейся внутри обидой. Эх, запустить бы этим стаканом в стенку, чтоб кефир кляксой размазался и осколки во все стороны зазвенели! Но, конечно, я никогда такого себе не позволю: еще не хватало, чтобы Герман решил, что у меня на почве беременности шарики за ролики заехали.

Кое-как запихав в себя еду, встаю – и застываю посреди кухни соляным столпом. Мутная обида, кажется, выела все внутри, оставив одну зияющую пустоту… Пытаюсь убедить себя, что тревога моя не стоит выеденного яйца (да-да-да, пустого! пустого!). Миллионы семей живут без всяких поцелуев на прощание – и все у них нормально.

Но я-то – не миллионы. Я – это я. И ведь не меня Герман обидел – нашего Масика. Он там, внутри, наверное, плачет сейчас – он совсем беспомощный и не может защититься… Как же так?!

Медленно-медленно, точно прячась, точно меня могут остановить (кто? Герман в театре, а больше в квартире никого нет), прохожу в кабинет Германа. Совсем крохотный, не больше гардеробной (наверное, по планам архитекторов тут и должна была быть гардеробная), наполовину занятый огромным Г-образным столом. Одна стена занята гигантским экраном, другая, у входа, до потолка заклеена моими фото в разных ролях.

Рабочий планшет Герман, разумеется, забрал с собой, но небольшой еженедельник в кожаной обложке (мой подарок!) он оставляет дома. И самые важные заметки – не повседневные, а ключевые, принципиальные – он делает именно в этой толстенькой книжечке. Ну и мне еще рассказывает. Но в последнее время – нет. Я думала, что это он так меня бережет, понимая, как трудно мне без сцены…

Сильно загудело в голове, и внизу живота прорезалась тупая тянущая боль. Ничего, ничего, просто мне трудно долго стоять.

Присев на подлокотник мужнина кресла, я дрожащими руками расстегиваю пряжку еженедельника.

Вот знакомые записи о нашей последней совместной работе – балете «Роза Тегерана». Я танцевала заглавную партию – девушку Сорайю, несправедливо обвиненную в измене. Мне даже глаз закрывать не нужно, чтобы всем телом вспомнить те движения, то завораживающе плавные, то отчаянно резкие, почти рваные… Сцена суда, казнь в багровых мрачных бликах – словно на заднем плане бушует пожар…

Мне всегда казалось, что, когда я танцую – особенно когда мы репетируем, – мы с Германом сливаемся ближе, чем в самых страстных объятиях… Но не навсегда же я покинула сцену! Я же вернусь! И у меня будет еще один, самый отзывчивый, самый лучший в мире зритель – наш Масик!..

После «Розы Тегерана» идут наброски нового балета, о котором Герман не говорил мне ни слова. Ну да, не станет же он рассказывать мне о роли, которую буду танцевать не я. Первая запись непонятная… полгода назад, через день после того, как мы узнали о Масике (мне тогда еще вполне можно было и репетировать, и выступать). Потом долгий перерыв, а потом, с чистого листа:

«Мемуары гейши. Шоу-балет по роману Артура Голдена».

Читая, я не узнавала своего мужа. Заметки пронизывала его сила, его гениальность, но все это было невероятно жестко, почти жестоко. Некоторые сцены просто пугали. Эротизм, присутствующий в любом балете, вообще в любом танце, был здесь не намеком, не мягкой нежной тенью, его откровенность граничила, на мой взгляд, уже с порнографией, даром что танцоры в трико…

Список ролей и исполнителей… Как всегда, снабженный подробными комментариями…

Порой я способна увидеть в безобидном плюшевом медвежонке злобно ревущего зверя. Знаю. Но это лучше, чем видеть в голодном тигре безобидную киску.

Живот заныл сильнее. Жернова ревности в моей душе перемалывали остатки здравого смысла. Зато ярость расцветала… вздымалась гигантским огненным цветком.

04.09.2042.

ЖК «Европа». Вероника

Проклятье, как же я устала!

А ведь только-только проснулась. Наверное, беременность – худшее, что может приключиться с женщиной, если оставить за скобками то, что считается бедами в общественном сознании. Беременность – обычное дело, не болезнь и уж точно не беда. Но для меня это самое настоящее – и тяжелое – испытание. Я чувствую себя пленницей в своем же собственном, странно изуродованном теле. И понимаю, что…

… не могу любить то, что поселилось у меня внутри. Что этот ребенок – мой тюремщик, именно он безжалостно держит меня в заточении. Большинству это покажется дикостью: маленькое, совершенно бессильное существо – и «это» имеет надо мной такую власть, настолько сильнее меня?

Меня ничто не радует, все вызывает раздражение. Раньше я такой не была. Жила в своем мире, полном гармоничных звуков, лишенном обуз, тягот и оков. Еще в детстве я бежала в этот мир от реальности, которая казалась мне слишком серой и унылой. Только в этом мире звуков я была настоящей владычицей и жила настоящей жизнью. И мир звуков стал для меня куда реальнее настоящего.

Потом встретила Валентина… Мне показалось, что и он родом из того же мира, из моего мира, что с ним этот мир станет еще прекраснее. Меня покорила нежность и заботливость этого мужчины, те самые, что сейчас кажутся мне слащаво-приторными, как патока, и безвкусно-липкими, как сахарная вата.

Валентин с тех пор ничуть не изменился, это у меня, должно быть, открылись наконец-то глаза. Реальность все-таки настигла меня, осветив мой волшебный мир жестоким резким светом. Как в операционной. Бр-р-р. Раньше я не замечала в Валентине недостатков. А те, что замечала, воспринимала как-то по-другому. Унылая правильность казалась мне элегантным джентльменством, слабохарактерная уступчивость – благородной мягкостью, неспособность быть опорой – идеальной честностью. Да засуньте вашу правду в… куда-нибудь подальше! Разве так трудно понять, что именно тогда, когда я не права, мне сильнее всего необходима поддержка?

А раз ее нет со стороны, ах, любящего мужчины, мне придется поддерживать себя самой. Больше чем уверена: когда я произведу наконец на свет это долгожданное (о, как долго!) чадо, этот тюфяк будет суетиться вокруг меня, как шмель вокруг цветочка, а реальной помощи будет полный ноль.

Я сжала кулаки так, что аж костяшки пальцев побелели. Что за жизнь! Сперва родители. Нет, спасибо, они дали мне жизнь и кое-какое образование, но понимать – нет, это не из их репертуара. Отец – инженер, мать – участковый терапевт (вот спасибо за детство, проведенное в постели с температурой и прочим, похуже: заразу она с работы домой притаскивала с завидным постоянством). Ну да, они меня кормили-поили-растили. Даже за пианино воткнули. Первое время я его ненавидела, даже собиралась расколотить чем-нибудь тяжелым, а потом научилась с его помощью убегать от унылой реальности в мир вечно свободной и прекрасной музыки.

Любовь? Я вас умоляю! В моей душе – бездна, ненасытно жаждущая огненного потока любви, а получающая блеклые скудные капли. Впрочем, Валентин поначалу поил меня любовью чуть не допьяна. А потом сладкий сироп его нежности начал вызывать отрыжку, потому что сладкий этот сироп ничего общего не имеет с огненной лавой настоящей любви. Нет, насчет отрыжки – это я, пожалуй, преувеличиваю. Скорее вялое безразличие, временами, однако, переходящее в приступы раздражения. Умом-то я понимаю, что он для меня – самая выгодная партия. Как такой тюфяк может сочинять такую музыку, уму непостижимо. Но ради музыки мирюсь с унынием, в которое вгоняет меня и он сам, и вся их семейка. Восторженная безмозглая куколка Вера, в черепной коробочке которой хранятся, вероятно, плюшевые розовенькие сердечки, щедро усыпанные блестками. Глазки пу-у-устенькие, све-е-етленькие… Тьфу!

Вот, правда, Герман, муженек ее, тот ничего, вполне человек. И Эдит он нравится. Но очень уж мнит о себе. Царь и бог, и все должно происходить по мановению его левого мизинца. Ну да, красивые мужчины, как известно, все сплошь эгоистичные мачо. И юморок этот его натужный. К месту и не к месту.

Ни кофе, ни сигарета настроение не исправляют. Я, пожалуй, не отказалась бы и от чего-нибудь покрепче (хотя вообще-то равнодушна к алкоголю), но зануда Валентин спиртного в доме не держит, даже на мои сигареты и кофе косится неодобрительно. Тоже мне, святоша. Сам-то кофе пьет (правда, не курит) – полезный травяной чай выдержал не больше недели.

Наливаю еще кофе. Хоть так. Скоро уже благоверный из спальни выползет. Он изволит почивать чуть не до полудня, а мне эта роскошь уже недоступна: на животе не поспишь (вы не пробовали спать на футбольном мяче? Рекомендую), на боку – спина затекает и ноет. К тому же этот мелкий негодник взял моду расталкивать меня по утрам – да-да, изнутри, но мне от этого не легче, уже не поспишь. Да и весь световой день пинается, у меня уже живот от его толчков сводит, хотя, согласно общепринятому мнению, регулярно озвучиваемому моей дражайшей свояченицей, это хамство (а как это еще назвать?) должно меня умилять! Умилять, вы подумайте! Ну ничего, вот родится, быстренько приструню, за все свои мучения отыграюсь.

Муженек умоляет взять его с собой в родильный зал. Гениально! Он и так-то не герой, а уж когда собственными нежными глазоньками увидит во всей красе процесс появления на свет нового гражданина (или гражданки, на УЗИ этот хитрован так и не продемонстрировал своей гендерной принадлежности) – точно в обморок грохнется. А если не грохнется, я сама его грохну, ибо с ума сойду от его ахов, охов и попыток «позаботиться». Будет бессмысленно скакать вокруг и сюсюкать – вот счастье-то! Все-таки они с сестрицей очень похожи. Только что внешне разные: она вся такая тоненькая и хрупкая, а он медведь медведем. А в остальном… Та тоже вечно кудахчет по поводу и без, у меня от приторности этой уже оскомина. Но приходится скалиться во все тридцать два прекрасных зубы и изображать умиленного котика. Куда деваться! Мало ли как Алекс воспримет, дай я волю характеру. А с Алексом надо, гм, дружить: хоть сухарь и зануда, но человек дельный, а уж связей полезных – самосвал с прицепом. Да и Эдит, хоть и не скрывает скепсиса по поводу его, так сказать, гражданской позиции, как ученого ставит его весьма высоко. Кстати, надо Эдит позвонить, может, скажет что-нибудь полезное на правах лучшей подруги. А то сил что-то никаких нет терпеть весь этот дурдом внутри и снаружи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Rammstein, «Morgenstern».

Вернуться