Счастье в творчестве
Алексей Еремин

На обложке Vincent van Gogh "Field with Irises near Arles", 1888 Van Gogh Museum (Vincent van Gogh Foundation) (PD-CC)

© Алексей Еремин, 2023

ISBN 978-5-4474-2190-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Выкидыш
Предисловие

Не хотел и не хочу писать этот текст. Замысел кажется односложным. Но за две недели не удалось утопить в себе идею. Она, как жёлтый буй, болтается на поверхности. Кроме того, манит надежда, что непотопляемость идеи означает заданность свыше, и возможна награда.

«В мире печатаются тысячи, даже миллионы людей. Печатаются наследственные писатели, печатают сочинения телеведущих, печатают поэтов, которые пишут в свободное от основной работы время, печатают писателей, о которых известно, что их тексты на века, печатают романы сценаристов, пианистов, художников, юристов, печатают подростков, печатают воров, наказанных и нет, в особых журналах печатают непризнанных гениев, окружённых почитателями, печатают…

Бесспорно, сейчас публика образованнее читателей прошлого. Когда-то в прошлом, Даниил Заточник молил князя о помощи, читатели Платонова не видели красоты слога, не принимали Джойса, и давно-давно прошло то время, когда Ван-Гог совершил все эти гадости из-за некультурной общественности. В настоящее время общество находится на том этапе развития, когда отлажена связь между творцом и издателем, сейчас любого автора, хоть сколь-нибудь талантливого, сразу заметят и оценят. Невозможно ведь отрицать прогресс человечества!

Сегодня был в общественном туалете на вокзале. Там по стене струилась длинная вода. «Так писать нельзя». Приятно знать, что есть люди, которые знают, как нужно писать. Настоящий талант всегда пробивал себе дорогу к признанию с трудом, иногда его понимали не современники, но потомки, кроме того, рукописи не горят, да, и ещё, – не один из самых великих памятников искусства не был уничтожен и существует вечно.

Мои рукописи, если по листу подкладывать в костёр горят очень хорошо. Эссе о поэзии и жизни Гарсиласо де ла Вега и рассказ сгорели без остатков.

В пятнадцать лет я начал писать. В двадцать один год впервые составил лестницу абзацев, что прочна и сейчас. В двадцать два отнёс рукопись в редакцию, не сомневаясь в успехе. За все прошедшие годы ни строчки не было опубликовано. Дважды к одному вершителю судьбы я не обращался, привычным ходоком не стал, и может потому остался один. Первая моя жена и вторая прекрасные женщины, но им больше нравлюсь я, чем мои сочинения, которые для них вполне пристойное развлечение, как собирание спичечных коробков и марок. Мои друзья умные и образованные люди. В моих сочинениях они не видят ничего выдающегося, хоть дружно не понимают, отчего мои тексты не печатаются. Раньше думал, они не видят текста за мной. Теперь так не думаю. Я слишком ценю дружбу, чтоб унижать разъяснением.

Однажды решил облегчить жизнь, увеличить досуг и бросил сочинять. Я перестал откликаться на сравнения, на предложения, на мимолётные фантазии и сложные, как жизнь, сны. Было легко не писать. Супруга была довольна, я больше жил с детьми, чаще навещал дочь от первого брака. Но постепенно стал чувствовать, как превращаюсь в подлеца, – я стал слишком разумен для условностей чужих чувств. Всё реже, но так же больно, как прежде били мёртвый щенок, лесная речка или слёзы жены, расстроенной соринкой пустяка. Но главное, я перестал быть интересен себе. Себя с собой я чувствовал никак.

Бессильный бороться с читателями, бессилен в борьбе с собой. Я больше не пишу ничего большого и цельного для людей. Теперь я записываю жизнь. На позапрошлой неделе заговорил старший сын; в тексте раскрылась улыбка жены и проступили слезинки в уголках её глаз.

На работе странная связь пожилого бухгалтера и молодой секретарши. Набросал чертёж рассказа отношений. Вид сбоку.

Мчался поезд, за окном парил мелкий снег, и казалось, перед стволами сосен стелется густой дым.

Придумал смешную и злую пьесу, подобрал театр, режиссёра, актёров, построил декорации, но не записал даже название.

Вчера был чудесный вечер смеха, телевизионная программа о современной литературе. Литераторы говорили с большим почтением друг к другу, начиная со слов «я очень уважаю NN и высоко ценю его творчество»… Лучшие остроты: образцы прозы и «воздушная аура её стихов». Отличная клоунада в день культуры по казённым восторгам, телодвижениям в исполнении президента, председателя правительства, нескольких министров, изобразивших любовь к национальной культуре.

Забавно представить критику «Выкидыша». «Автор, непризнанный и потому озлобленный на мир, не признающий своих великих современников, представляет пример, олицетворяющий в его лице философию грусти и безысходности, нездорового пессимизма, предопределённую его жизнью и предопределившую тупики в развитии его творческой манеры».

Смешно подумать, если исчезнут все мои записи. Рядовой служащий лучшие силы отдавал литературе, но ничего не осталось, вопреки словам всех богов и мудрецов жизни.

Смешно.

Человек всю жизнь простоял у дороги, а когда лёг и умер, – прохожие опять не заметили его!

И всё же, – пусть без надежды, пусть бесцельно, пусть со страданием, но – писать! В выходные начал большую повесть, а сквозь её текст, как солнце сквозь крону клена, светит заря большого романа.

Потому что я человек, и я так желаю».

Сборник «Герада»

Герада

Кругом него сверкал праздник мусора. Левое колено гнусавило собачьим калом. Густой кустарник прокалывал каждое движение. Нищий запах гнил в носу. Но Гера не жил – дорожка между гаражей вбирала его всего.

Мёртвую дорогу прошептал слабый свет фонаря. Но вот, издалека забрезжил мотор. Гера привстал, но сразу сел на крикнувший в тело кустарник. Гера ссохся и просмотрел пальцами холщовый рюкзак, вглядываясь в дорожку. На воротах дальнего гаража плеснуло пятно света. Свет медленно набирал голос. Пятна света затанцевали и запели на молчаливых воротах гаражей. Свет подтягивал на вожжах чёрную машину, – фары грубили прямо в глаза.

Гера разобрал пальцами узел. Когда он освободил холодные сдвоенные стволы и деревянную рукоятку обрезанного животного ружья, машина пробормотала роковые ворота. Гера больно спрыгнул худыми ногами на острую дорожку. Гравий твёрдо заворчал под мягкой подошвой. Он смазал ладонями рукоять и сытые стволы ружья. Он появился в слабом проёме между створкой ворот и кормой машины. В этот момент в гараже под потоком заговорила лампа. Большое тело басило в трёх шагах перед ним. Преданные камешки на бетонном полу предупредительно вспыхнули под маленькими ботиночками Геры. Чёрное тело икнуло. Страх заорал на Геру. Страх ослепил. Страх оглушил. Но руки сотни раз сыгранным движением взвизгнули стволами перед лицом.

Грохот озарил рождение прекрасного мира.

В аппетитных мечтах казалось, что на потолках гаражей всегда ржавые крюки. Однако на потолке не за что было подвесить тело. Тогда щёлкнула дверь автомобиля. С писком стекло отражение, и руки красными узлами набухли на закате автомобильной дверцы.

Гера суетился вокруг крупного тела, ожившего стонами. Из рюкзака укусили вскрикнувший бетон нож, ножницы, керосиновая горелка. Дали пощёчину зимние варежки. Нож чёрно затрещал одеждой, обрывками умершей на полу. В горелке родилось, выросло, задремало, проснулось, и голодно замычало пламя. Пока клюв гвоздодёра разгорался в празднике пламени, голый человек, тянувший скрип руками из двери, стоявший на полусогнутых окровавленных ногах, ругал Геру грязными и смертельными словами. Гера молчал. Гера надеялся, что его молчание дрожит в человеке. Гера молчал и смотрел на музыку огня. Он опасался, что человек иссякнет раньше замысла. Гера оживил варежки, горячо взял ствол гвоздодёра. Гера подошёл к человеку сзади. Он разлепил половинки его ягодиц, снизу-вверх заглядывая в тело. Но правая рука приподнималась слишком нудно. Тогда он сжал тёплый ствол гвоздодёра двумя руками, развеселил его в пламени, торопливо прошептал ботиночками, прицелился и ворвался оранжевым шипением внутрь. Дикий крик вспыхнул на раскалённом металле. Крик заиграл оттенками по стенам, заметался по гаражу яркой бабочкой и погас. Гера потрясённо счастливо улыбнулся. Пол вяло вздрогнул оружием. Завершился гимн горелки. Он сел на пол и стал любоваться телом. Он слушал мощную музыку этого тела, расписанного полосами крови. Он улыбался ноге, от колена в жидком алом чулке, и прислушивался негромкому, лиричному свету.

Предпразднично звякнула восторженная мысль, что недаром он взял ножичек. Гера прогремел весь гараж, но не нашёл воды. Тогда он слил красные узоры с игрушки бензином булькавшей канистры. Потом пописал, стараясь зашипеть во рту раны на его ноге. Затем постоял, потрясая кожаным чулочком. Он закидывал последние капли человеку на спину, и играл, пытаясь забросить хоть капельку на его затылок. Человек на дверце вновь, уже слабо, но зло засветился. Гера радостно улыбнулся. Он взял ножик и красно спустился от шеи к копчику, словно раскрылась молния, или улыбнулся арбуз, заблестевший алой мякотью. Человек застонал. Гера расстроился. Вместо архитектуры флейты он увидел красно-белую грязь. В пламени крика, бензин на быстрый взгляд омыл пейзаж. Ствол зазвучал и тут же вновь испачкался. Пришло увлекательнейшее поджечь человека и посмотреть, как он будет танцевать и съёживаться. Но Гера похоронил желание. – Рядом дремали гаражи светлых людей.

Он зашуршал в рюкзак инструментом. Ещё раз вонзил в задний проход гвоздодёр. Гвоздодёр поиграл, порезвился внутри монотонного тела, и выплеснулся. Гера со всей своей маленькой силы переломно ударил в позвоночник, зашуршал в рюкзак трудолюбивым инструментом, ущипнул из чёрных обрывков тела деньги, и выхрустел в прохладный ночной воздух. Прощально застонала створка.

Глава.

Рюкзак Геры молчал. Лишь иногда грубил в спину обух топора. Ступать ночами вдоль дома было слишком громко, потому он угловато серел на ступенях в подвал. Несколько ночей он всматривался в приближавшиеся рассветы автомобилей. Однако нужной машины в нужное время не было. Хоть только ночью Гера всходил и садился, но люди жили, и могли обидеть его. Люди могли приговорить его к тюрьме внимательным взглядом. Он дрожал. Но снова и снова упрямился в засаду. И в одну ночь удача поцеловала, полюбила и опустошила его.

Громкий человек сумбурно шумел у машины. Наконец, дверца отрезала шум. Человек забулькал жидкой очередью, что пузырилась из его тела и лопалась в ночной тишине. Засверкали маленькие шажки. Но Гера уже выбрался из засады. Уже ликовал на свободе топор. Он уже нырнул вдоль стены. Он уже холодел у лестницы. Уже гнила в ладонях деревянная рукоять. Ударил шаг девятый, и Гера взорвался из-под лестницы. Человек брызнул звонким голосом, и тот час обух топора хрустнул в тонкий лобик.

Гера заструил разбитое тело в укрытие. Из кармана обнял бутылку, прозрачно смыл внутрь вялого тела упрямые таблетки. Мягко оторвал обувь с ног. Бело обмотал рассечённую голову. Потно уложил своевольное тело в рюкзак, но не забыл заботливо расшевелить отверстие для дыхания, после чего придавил себя.

Он мокро и пьяно добрёл до полуживой дороги. Робкая машина проскулила до вокзала. На раннем вокзале властвовали сонные патрули милиционеров. Но его скудное тело, его сытый рюкзак, его лицо, открыто преданные фонарями, жили мимо них.

В нудной электричке Гера чувствовал, что тот в рюкзаке выдаст его, и сидел как в камере. Когда почти рассвело, в чистоте остановки, тишину испачкал слюнявый стон. Гера застонал следом и сжал голову, словно от боли. Пальцы набрали рот в рюкзаке и мокро закрыли его.

От полустанка Гера шатался в птичьей тени леса. Лес мокро шуршал, вскрикивал сучьями под бесчувственной подошвой. Тёмный человек за спиной медленно разгорался, потому Гера шёл празднично. Но в спину ему выстрелила мысль. – Свёрнутый зародышем не мог быть без пистолета. А пистолет ещё не молчал солидно в его ладони. Рюкзак плотно прихлопнул хвою. Шире распелся выход, и Гера улыбнулся уже живым, но ещё рассветным глазам. Полной ночью похолодел в кармане пистолет. Гера вновь тоще взвалил на себя рассветавшего человека.

Они вышли к опушке. Здесь кривым лезвием угрожали рельсы. Ещё ночное тело вытекло из мешка. Гера красно скрепил босые руки и ноги. Он гулко отрубил четыре руки у дерева, и в брызгах счастья заострил концы.

Когда придумывал, само вплыло гениальное подвесить урожайное тело надувной женщины. Но резиновая женщина томила его только из одной витрины во всём городе. Она сразу указала бы на него. Потому он придумал подвесить две дутые груди воздушных шаров, чтоб они ликовали на мохнатом теле ели под соблазнительный шёпот. Он рассыпал метров двести камней вперёд по повороту. Затем колюче вскарабкался на сосну, и она засмеялась бессонными глазами. Хохоча колёсами, промчался войной поезд, расшвыривая ветер. Гера рассыпчато выбрал четыре ямки, вбил четыре кола, и в ямки зажурчали камни.

Человечек тусклым голосом заговорил с ним золотыми предложениями, затем громовыми угрозами. Но Гера заныл его телом по склону к рельсам. Он боялся его рук, потому сначала освободил ноги. Но ноги велосипедом стали жарко загораться на его теле. Тогда Гера топором, больно переломил посредине кость голени. Человек запылал, а Гера осторожно, чтобы не оторвалась прооперированная часть, прикрутил ступню верёвкой к колу. Легче он заскрипел второй ступнёй, так что ноги широко закричали. Дольше он готовил руки, но и они замолчали и сдались в плен. Гера хотел, чтобы лёгкий человек видел приближение тяжёлой смерти, потому как подушкой, испачкал его затылок гнилушкой.

Человек светился криками на весь лес, и мешал Гере учиться пистолету, – Гера не мог допустить, чтобы карлик рассмеялся снова, и поэтому спрятался за деревом, согревая хладнокровного убийцу. Двадцать минут спустя, он слушал уже бесцветные крики, но потел, что кто-нибудь их услышит. С нетерпением он ликовал поезду, что мокро проедет по рельсам. Ножом развалит селёдку.

Всё случилось, как задумал Гера. Товарный состав пел на скорости в повороте. Машинистам вспыхнули в глаза два красных шара. На короткой прямой они увидели нечто, и тут же колесо продавило пополам тело. Поезд поморщился, заскулил тормозами. А Гера уже мелькал в лесу, и снова ему в спину хамил топор. У лесной реки он булькнул в глубину пистолетом. Красочный топор долго резал встречную воду, пока не поскучнел. Гера отмыл боевые награды с одежды, и устал глубоким лесом к автобусной остановке. Он пронзил мыслью, что электрички долго не будет, а на платформе полустанка скоро станет слишком громко и светло.

Глава.

Оставался последний и самый трудный. Но Геру не только пьянила радость свободного карнавала, его уже тошнило утомление. Слишком громко отвалилась половинка тела. Гера не понимал, откуда эта усталость, ведь он всё делал честно в ответ.

Он приехал из деревни, тускло окончил училище, остался в городе. Гера однообразно дышал в комнате общей квартиры и продавал водку на рынке. Деньгами он помогал родителям в деревне и сестре, что жила с ними, без мужа баловала сына. Племянник ел его жизнь, но презирал дурачком. В ответ Гера не обижался, грустно понимая молодость и свою бесцветность. Он жил беззлобным, полным мелких забот существом, пока они не пришли к нему.

Увидев их, он закричал от ужаса и умер. Они спросили ящик водки. Гера знал их могущество, но не мог без разрешения хозяина отдать чужое. Слова искрились на гордых губах. Слова пачкали, били его почти прожитое тело. Но Гера не мог без разрешения отдать чужое бесплатно. Он упрямо умирал перед ними.

Вскоре подбежал хозяин. Хозяин уничтожил Геру и отдал водку. Трое гордых людей, как гвардейские офицеры блестящими сапогами, раздавили окурок Геры. Скрипя на снегу, он звонко поднёс им до машины ящик с бутылками. Перегнувшись, уложил ящик в багажник. Лёгкий карлик сзади облизал его взглядом с ног до затылка. Карлик шершаво шепнул товарищам, и втроём они ударили его смехом.

После работы, зимним вечером он тускло молчал домой, слушать сквозь тощие стены крикливую и скрипящую жизнь молодых с одной стороны, и тяжёлое громыхание жизни большой, но гнилой семьи, с другой.

Его ударили в спину, и он упал. Захрустели кругом страшные ноги. Над ним заклубились густые голоса, им стали шлифовать снежную дорожку. Тело Геры горячо и мокро заорало от ужаса.

Когда глаза задавили покойные колёса машины, над ним сталью засверкали голоса, от его мокрой одежды. Он ребристо ударился о пол автомобиля. Его чёрно придавили ботики. Мотор преданно заворчал. В дороге машина снизу, подло ударяла в тело. Через молчание у Геры во рту ожил шмель, затем он прожевал кашу, наконец, вылупился чистый звук, но его рот изнасиловала масляная тряпка.

Выстелила в спину дверь. Его ввели в гараж, по которому пробегали всполохи смеха. Они оцарапали с него брюки и трусы, нагнули, и очернили голову одеждой. По очереди они остро разорвали Геру. Сдавленный, слабый крик Геры, как бабочка бился в равнодушные стены гаража. Его робкий крик нагоняли и пожирали сытые хрипы. Они ставили его на колени, и белым маслом наполняли рот. Его колени остро стыли на липком полу, а они стучали в его лицо тёплой мочой, скрещивая мокрые солнечные лучи. Они вновь взорвали его тело изнутри, и оно заплакало тёплыми слезами, ручейками стекавшими по ногам в жижу.

Больными ботинками они выкатили его в снег. Снег испугался его тела жёлтыми, коричневыми, красными пятнами.

Они бесстрашно его отпустили, но Гера задумал отомстить. Они разрушили сложное соотношение различных звуков его сознания, заглушавших друг друга и вместе звучавших как тихая скучная нота. Теперь он жужжал рассерженным ульем, теперь он был расстроенным оркестром. Теперь он снова и снова улыбался, как в красных мучениях умирают их тела, застывают в муках высохшими деревьями. Теперь он не видел экран телевизора, не видел деньги покупателей, но глотал врагов в ямы, жёг железом, они слепили его криками, а он воспевал их огнём, пузирил лица кипятком, гасил иголками капельки зрачков, топил в макушке молотком блестящий гвоздь, отрубал руки и ноги, кормил мясом друг друга и поил с ложки кипячёной кровью.

Из деревни он привёз ружьё и топор. Он прошёл их жизнь. Он расчертил на листах планы смертей. Он мысленно насладился их мучениями, – и постепенно насытился. Свежие события закрасили обиду, она побледнела и остыла.

Но незрелой весной хозяин отправил Геру в поселковый магазин сопровождать водку, чтоб шофёр её не прожил. Он пробыл в дремучем посёлке два дня, и там увидел это.

На рассвете местные мужики скользили по озеру с вилами, рогатинами и топорами. Они тяжело молчали к белым детям нерп. Дети лежали на льду беспомощными младенцами, завёрнутыми в пелёнки из белого меха. Они лежали белыми кульками с чёрными глазами в снегу, и беспомощно толкались детскими ластами. Дети нерп смотрели большими чёрными глазами, как подходят мужики, сжимая остроги и вилы. Вилы вонзились в тело младенца. Красное пятно вспыхнуло и разлилось пожаром по телу. И ребёнок закричал от острой боли. И он закричал так, что всё, что казалось Гере голубым рассветным небом, бескрайним снежным озером, потрескалось и осыпалось стеклом.

А потом Геру укусили за сердце те двое. Толстый и средний стояли у бортов грузовой машины. В чёрный зев кузова мужики бросали тельца мёртвых детей. За каждого мертвого младенца, с открытыми чёрными глазами, толстый хрустел мужикам свежими деньгами. Геру погребла острая куча детских тел в пещере. Теперь он снова трепетал без кожи. Теперь они уже не могли жить, чтоб не мучить его. Теперь они не только обидели его, бледного, прозрачного человека, сквозь которого всегда смотрели люди, который за жизнь не сделал никому зла. Теперь для них мужики убивали младенцев.

Гера стал увлечённо, как своих детей, выращивать в себе страшные убийства. Он долго ходил на сносях, наслаждаясь сладостью каждого мгновения материнства. Бесшумный человек стал ещё монотоннее, ещё прозрачнее. Но теперь в нём звучала мелодия прекрасной мечты, торжественная музыка освобождения ото сна, гимн обретения себя!

Гера в своей комнате, впервые мешавшей ему соседской жизнью, пластал воздух топором, целился спящим ружьём, беременным смертью, ненавидел острым ножом стены, и шелестел обещаниями. Он учился ружью в лесу, кусая пулями стволы. Он просвечивал места засад. Он осторожно пережёвывал их жизнь. Он ловил время. Так увлечённо он создал два восхитивших его убийства.

Но последний был слишком тяжёл для него. Он усыплял машину у дома, а не в гараже. Его Гера не унёс бы в рюкзаке. Он редко был один. Почти всё время без людей проводил с женой и дочкой. И после двух убийств он сторожил смерть.

Мечта о наслаждении пытала Геру, но он не знал, как воплотить её. Он уже был готов напасть на него у дома, и облизывать, облизывать, пока не отберут у него сладкое тело, а потом мучиться всю жизнь в заключении, когда блестящая идея осветила путь.

Гера стал отражать его. Он пискнул ему из рыночной толпы. Он вспыхнул в уголке глаза, бормоча за угол. Он зловеще перечеркнул путь машины на переходе. Он взорвался в его глазах, выйдя из подъезда дома, беременного его семьёй.

И однажды, в середине дня, последнее тело мощно зазвучало в раме двери, сожрав свет в контейнере. На мгновение торжества и страха Гера исчез. А человек уже мерил шагами его жизнь. Он заговорил сумеречным голосом, и Гере пришлось прислушиваться к изжёванным словам. Он заговорил о смерти своих товарищей. Острые слова угрожали Гере, а мягкие не верили в него. Он предупредил, что Гера умрёт, если ещё раз посмеет засорить его глаза. А Гера покойно отступал в ночную глубину контейнера. Заискрились от руки в тишине бутылки, и жидкие всхлипы призывно замигали гостю. Гость шагнул ближе, и снизу коленом зачавкал топор. У убийцы из глубины вырвался стон. А Гера уже брызгал его плечом, чувствуя, как необъятное счастье распирает грудь. В ярком театральном свете криков он отрубил руку, и побежал закрывать стальные двери входа.

Умерший контейнер оживил свет, и Гера, стараясь не упустить удачу, бросился к добыче. Он взял ножик, ущипнул щёку и отпилил её. Кровь теплым языком преданной собаки облизала пальцы, ладони, кисти рук. И Гера, наслаждаясь счастьем, погрузил концы пальцев сбоку в рот, щупая зародыш языка. Гере не терпелось порубить топором ему кости ног, но он сдержался, следуя светлому лучу плана. Он выцепил из одежды пистолет, сытый кошелёк, приподнял голову, чтоб драгоценный человек не захлебнулся кровью. Ножик собрал с человека всю одежду. Трусы съели страшные крики, и Гера занялся приготовлениями пиршества. Он терпел время, когда рынок закроется, и привязывал к ступням верёвки. Зазвонили две колокольни из ящиков водки до тёмного неба этого мира. Он долго мучился, пока тело не запело вниз головой, не улыбнулось ногами между колоннами. Гера радостно рассказывал последнему, что он делал с его друзьями. Он развёл ягодицы и кончиком языка нежно коснулся пустой, сочной и влажной глазницы. Он дрожал, что кровь из рта напоит тряпку на которой стояла голова раньше срока. Потому он не стал веселить гвоздодёр, не зажёгся музыкой горелки. Он яростно укусил ягодицу, проткнув резцами зубов кожу. Кожа, как апельсин, сверкнула в него кровью, и он собрал её всю языком. Ножичком он посветил внутри члена, шире и шире просвечивая дырочку, пока кончик ножа не уткнулся в кость. Потом он стал сверху пропихивать ножик внутрь заднего прохода. Ножик шёл нудно, но затем, когда сверху осталась только рукоятка, Гера встал на стульчик, и кулачком проглотил его внутрь. Громкое тело объелось и затаилось. Оно перестало сверкать всеми красками. Гера расстроился. Он стал торопиться, решив оживить его. Он плюнул вслед за ножом. Затем стал елозить внутри кривым концом гвоздодёра, пока человек не осветил его усилия треском нового света. Гера стал толкать двумя руками гвоздодёр дальше внутрь. Музыкальные башни играли громче, громче, и стали угрожающе раскачиваться. Человек померк. Гера вспомнил, что друг-хозяин будет ругать, даже уволит, если колокольни разобьются. Он оставил гвоздодёр наполовину торжествовать из тела, а сам стукнул со стула.

Он полил душистой водки на руки, смывая красоту победы. Поставил чайник, попил чаю, радостно улыбаясь и слушая, как под плавную мелодию света, поёт тело головой вниз между двух колонн, и как музыкально, покосился вбок гвоздодёр, словно палочка дирижёра, но твёрдо выводит свою победную песнь. Он зачарованно слушал великую симфонию, и умилялся, как она величественно подсвечена снизу алым светом жидкой тряпки.

Был нежный вечер. С неба слетал тополиный пух. Тёплый воздух любил прохладные щёки. В животе плавало мягкое тепло водки. Гера улыбался и смотрел на звёзды. Точки звёзд распевались от пьяных слёз счастья. На него сияющими жёлтыми зрачками глазели любопытные дома, а он наслаждался тем, как в нём медленно затихают величественные звуки. В пакете корчилась и сочилась обожравшаяся тряпка, подурневший топор, разрубленная на половинки по линии носа голова (хотелось посмотреть мозг), две ступни и рука. Остальное он вынесет завтра утром и под вечер, чтоб вкусить сладость и на следующий день. И тёплый живот, и нежный вечер, и беготня в груди, всё ласкало ему, что и в его жизни может быть счастье, и что он не последний человек, а может быть даже великан, если погубил их. Гера музыкально шёл и гадал, воплотятся ли ещё когда-нибудь вкусные мечты, сможет ли кто-нибудь вновь разбудить его к вдохновенной жизни.

Любовь

I

Дневной свет однообразно прозвенел проспиртованным стеклом. К темноте поясница жалобно скулила. Руки дрожали новой работы. Гера уже рассветал будущим собственного вечера, – тёплой тишиной комнаты, озаряемой криками соседей. Но хозяин весь день пищал креслом и выстукивал ботинками счастье свободы. – Его жена и дочери в поезде сползали к жидкому небу, тёплому и блестящему. Потому после работы, он дружески захватил плечи Геры, увёл его в свои планы. Гера не посмел оскорбить своего благодетеля, отчасти друга. Гера зябко затоптал свой вечер у порога контейнера, выдохнул печаль, и поблекнув, покорился за спиной.

Они сели в круглом зале. После острого ветра было нежно. Дымились едой столы, курились пепельницы. Красочная музыка расцвечивала зал карнавальными узорами. Хозяин Геры быстро раскрывался, раскрасневшись ещё засветло. Он то украшал, то пачкал свою жизнь, разваливая пьяным языком слова. Гера осторожно осматривался. Никогда прежде он не тлел в столь ярких местах.

Из-за решётки пальцев Гера приглушённо взглянул на соседний громкий стол. Так он остановил взгляд и речь своего товарища. Пьяная жалость вскрикнула в нём, когда он увидел и вспомнил нищую жизнь Геры. Он придумал купить женщин, и угостить Геру. Он напал на Геру острым предложением. Ответ Геры засох в горле. Он выпил страх с водой. Затем чиркнул горлом, нырнул лицом в бокал с водкой, и отказался.

Но властный товариществом хозяин размягчил его. Хозяин покрыл стол деньгами, и они проскрипели дощатый пол до улицы.

Вонючим голосом он проложил маршрут. Машина простучала ямы до женской улицы. Лужа набросилась на лобовое стекло и остановила машину. Сытый туман поглотил громкое тело хозяина. Через несколько быстрых взглядов в сплошное окно, рядом с Герой распахнулся мир улицы…

Гера наполнился дрожью машины. Его ноги жгли невидимые женщины. Пальцы испугались в замок у горла. Гера жадно впитывал пустую дорогу. Молчание корёжили пьяные слова хозяина. – Язык его слабо ворочался, словно умирающее животное.

Гостиница успокоила Геру нежным светом. И вдруг, справа, слева, за спиной стали чёрно стрелять крышки гробов. В Геру ударили шаги, защёлкали каблуки, разворотили невидимые разговоры. Удары громче и громче дрожали в нём.

Но вдруг она засверкала каблуками по голой лестнице. Гера засох у дверей, как её стройные ноги всё громче твердели в нём. Её ноги всё жарче согревали его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.