Олег Александрович Никонов
Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в

© Никонов О. А., 2015

© Издательство «Прометей», 2015

* * *

Введение

Вторая половина XIX в. стала во многом определяющей как для афро-азиатских стран, так и для ведущих держав мира. Для первых это был период почти полной утраты политической и экономической самостоятельности, для вторых – временем завершения колониального раздела и приспособления экономических и политических потенциалов захваченных территорий для собственных нужд. Российская империя не осталась в стороне от этих процессов. Победив наполеоновскую Францию (1814 г.), Турцию (1829 г.) и Иран (1828 г.), Россия реализовала свои европейские и азиатские амбиции. Это позволило ей занять ключевую позицию и возможность глобально влиять в торгово-экономическом и в политическом плане как на развитие ситуации в Европе, так и в Азии. Закрепленные юридическими документами преимущества (шомонийский, венский, адрианопольский, туркманчайский договоры) обеспечивали Российской империи свободу маневра в Европе и на всем Среднем Востоке. Достижение гегемонии предполагало установление господства России в стратегических пунктах Кавказа, Ирана, Средней Азии и объединявшего их Каспийского моря.

Вместе с тем изучаемый период начался для Российской империи крайне неудачно. Последовательное стремление коррелировать восточный курс с европейскими задачами, рассматривать собственные цели сквозь призму союзнических перспектив завело внешнюю политику России на Среднем Востоке в тупик. Поражение в Крымской войне и репрессивные меры в отношении Петербургского кабинета со стороны стран-победительниц в значительной степени отрезвили правительство и политическую элиту империи. Сложившиеся обстоятельства обусловили пересмотр Россией задач, целей и методов региональной политики. Именно в это время понятие государственных интересов обрело, наконец, конкретное содержание, а внешняя политика государства очистилась в основном от авантюрных решений и целей.

Защита государственных интересов является одной из старейших и наиболее важных функций любого государства. Начиная с военных походов и заканчивая установлением межгосударственных соглашений, создающих правовое пространство для обеспечения этих интересов, государства следовали по этому пути. Понятие государственных интересов не является статичным – они эволюционируют в зависимости от конкретно-исторических (локальных) и геополитических условий (военно-стратегических, экономических и т. п.), сохраняются или исчезают. Именно во второй половине XIX в. в восточном курсе внешней политики России определилась главная цель – геостратегическое укрепление империи в Азиатско-Каспийском регионе.

В это время укрепляются основы для устойчивого развития дипломатических и экономических связей России с Ираном (Персией), утверждаются позиции империи в Закавказье и в бассейне Каспийского моря. Северные провинции Ирана превращаются в плацдарм для политического и коммерческого проникновения России в восточные и южные провинции Ирана, в закаспийские ханства, Афганистан и в центрально-азиатские районы, впервые появляются возможности непосредственного выхода к берегам Персидского залива.

Рассмотрение разнообразных сторон деятельности российской дипломатии, правительственных и деловых кругов страны, направленных на создание устойчивых экономических и политических отношений со странами Центральной Азии и Среднего Востока в целом не утратило своей научной новизны до сегодняшнего дня. С одной стороны, такой интерес обусловлен как самим ходом исторического развития региона, так и сохранением здесь стратегического и геополитического значения России как ключевого субъекта международных отношений.

С другой стороны, анализ формирования восточной политики Российской империи в регионе представляет несомненную актуальность, так как помогает объективному исследованию и частичному переосмыслению сложившихся проблем в строительстве российских внешнеполитических и военно-стратегических планов в Центрально-Азиатском регионе. В теоретическом плане изучение вопросов межгосударственных отношений позволяет выделить исторические закономерности их развития и стагнации.

Для современной России этот аспект особенно важен, поскольку после образования Российской Федерации во внешней политике государства как основной определился европейский вектор. Ориентированность внешнеполитической деятельности РФ исключительно на «западные стандарты» нанесла существенный ущерб как на арене Среднего Востока в целом, так и в Иране в частности. «Западная» ориентированность российской политической элиты проявилась в памятной записке Гора – Черномырдина об отказе России выполнять контракты в области военно-технического сотрудничества (1995 г.) и в «Концепции внешней политики РФ 2000 г.», в соответствии с которой Иран был выведен за рамки приоритетного направления восточной политики. Эти шаги, как и присоединение РФ к резолюциям СБ ООН 2006, 2007 и 2008 г. о введении ограничительных санкций, Иран воспринял как вмешательство в его внутренние дела. Не случайно, что проведенные в 2010 г. опросы интернет-респондентов показали, что 95 % иранцев настроены антироссийски[1]. Укрепление связей с этим государством – а на современном этапе Иран серьезный стабилизирующий фактор международных отношений в регионе, – объективная необходимость, а значит, требуется, как и 150 лет назад, значительная корректировка внешнеполитических шагов и ориентиров.

Не менее актуальной представляется попытка исследования причин возникновения англо-русского соперничества на Среднем Востоке – в северо-восточных провинциях Ирана, особенно в Астрабадском заливе Каспийского моря и примыкающих к нему прикаспийских землях, и в Афганистане. Комплексный анализ этих вопросов позволяет более полно представить картину образования военно-политических и экономических союзов и противостояний, а также основы строительства долговременных внешнеполитических планов ведущих европейских держав на Востоке в течение XIX в.

Не меньший интерес представляют усилия правящих и влиятельных коммерческих кругов Ирана и среднеазиатских государственных объединений в установлении и сохранении дипломатических и экономических связей с Российской империей. Эти недостаточно изученные проблемы стали предметом анализа предлагаемой читателям публикации. В ней особое внимание уделено показу усилий внешнеполитического, коммерческого и финансового ведомств российского правительства по использованию бассейна Каспийского моря и Ирана для распространения экономической и политической гегемонии империи в странах и территориях Средней Азии и Среднего Востока.

Хронологические рамки исследования охватывают вторую половину XIX в., когда утвердились приемы и методы внешнеполитического и экономического воздействия на сопредельные государства, позволившие России занять доминирующее место в регионе.

Территориальные рамки исследования включают страны Среднего Востока, прежде всего Иран и Афганистан, среднеазиатские ханства – Бухару, Хиву, Коканд, туркменские территории.

Вопросы формирования политики Российской империи на Среднем Востоке нашли отражение в исторической литературе. Внимание исследователей привлекли проблемы торгово-экономических, военно-политических и дипломатических взаимоотношений России и Ирана, а также попытки российского правительства проникнуть на политическую и торговую арену Афганского государства. В предлагаемой читателю работе учитываются результаты исследований отечественных (С. Л. Агаева, С. М. Алиева, И. О. Жигалиной, И. С. Киняпиной, В. В. Корнеева, И. А. Кузнецовой, Н. Г. Кукановой, И. М. Мамедовой, А. Е. Снесарева, Н. А. Халфина, Е. Л. Штейнберга и др.) и иностранных (С. К. Риштия, М. Г. Губара, М. Рустема, Ч. Иссави, Р. Вотерфильда, М. Р. Годе, Н. Кидди и др.) авторов, прямо или косвенно обращающихся к рассматриваемым вопросам. Некоторые авторы монографических и статейных публикаций отмечают возросший интерес к Центрально-Азиатскому региону со стороны западноевропейских держав и особо выделяют англо-русское военно-политическое соперничество в стратегически важных для России районах Среднего Востока.

Автором настоящей работы учтены основные положения и выводы, содержащиеся в опубликованных исследованиях, изучены материалы периодических изданий по теме исследования, использованы публикации официальных документов, статистических обзоров и отчетов, а также мемуарные записки, письма, очерки и отчеты представителей российских государственно-административных, военных и дипломатических учреждений.

Источниковая база исследования весьма обширна. Основной массив документов представлен материалами, находящимися в фондах российских государственных архивов. Документы из хранилищ Архива Внешней Политики Российской Империи (АВПРИ), Российского Государственного Архива Экономики (РГАЭ), Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Архивного Департамента МИД Российской Федерации (АВП РФ) значительно расширяют исследовательскую базу и позволяют восполнить многие пробелы, существующие в исторической науке. Необходимые документы для решения исследовательских задач сосредоточены в фондах АВПРИ: «Персидский стол», «Миссия России в Персии», «Политархив», «Санкт-Петербургский Главный Архив». По истории коммерческих отношений были использованы отдельные дела и документы из фондов РГАЭ: «Банк для внешней торговли СССР (Внешторгбанк)» и «Народный Комиссариат Внешней Торговли (НКВТ)». Отдельные дела по истории международных отношений в Средней Азии хранятся в фонде «Военно-учетный архив» РГВИА. Часть документов мало изучена, часть впервые вводится в научный оборот.

Глава I. Иран и закаспийский край в политических планах Российской империи

§ 1. Состояние дел Российской империи в каспийском регионе к середине XIX в.

К середине XIX в. в реализации внешнеполитической концепции Российской империи на Среднем Востоке наметился определенный застой. На протяжении полуторастолетней истории внешнеполитических и внешнеэкономических отношений империи со странами Каспийского региона Россия рассматривала Иран, кавказские и среднеазиатские ханства (Хива, Бухара) как собственную сферу влияния и потенциальный плацдарм для проникновения в соседние государства: Китай, Афганистан, Индию, княжества Персидского залива. Стагнация внешнеполитических и внешнеэкономических контактов возникла как результат разнонаправленных тенденций внешней политики николаевской России, стремившейся увязать воедино восточные и европейские интересы государства. В результате подобной политики к середине XIX в. Россия подошла обремененная грузом накопившихся проблем и последствий необдуманных политических шагов на европейской и кавказской арене. Вместе с тем нельзя отрицать и наличие большого потенциала для развития и укрепления связей с сопредельными государствами, базирующегося на очевидных военных, политических и коммерческих успехах первой трети XIX в.

С одной стороны удалось в полной мере воспользоваться результатами военных побед, закрепленных статьями Гюлистанского (1813 г.) и Туркманчайского (1828 г.) договоров, превративших империю в единственную военную силу на Каспийском море. Организация в 1844 г. в одностороннем порядке постоянного крейсерства военных кораблей Каспийской флотилии на о. Ашур-Аде открывало широкие перспективы для развития отношений с Закаспийским краем, северо-восточным Ираном и Афганистаном. Хотя в инструкции Главного Морского штаба вновь назначенному командиру – капитану I ранга Путятину, значилось водворение «строгого полицейского надзора в Каспийском море» и пресечение «хищничества туркмен, безнаказанно производящих грабежи в персидских владениях и простирающих нередко дерзость на наших промышленников»[2], истинная цель организации крейсерства было понятна как шахским властям, так и иностранным дипломатам. Наиболее откровенно по этому поводу спустя 20 лет высказался граф В. Бобринский: «…положить конец фантастическим притязаниям Персии на острова Каспийского моря»[3].

Регулярное пароходное сообщение, открытое в навигацию 1846 г. еще более упрочило позиции Российской империи в регионе. Два военных судна «Ленкорань» и «Куба» осуществляли перевозки гражданских грузов и пассажиров по маршруту Астрахань – Порт Петровский – Баку – о. Сары (близ г. Ленкорань) – Астрабад[4]. За первый год навигации было осуществлено 10 рейсов. Пароходное сообщение было намного выгодней старых караванных маршрутов, поскольку путь в один конец занимал по времени чуть более 3 суток[5]. Стабильный спрос на транспортные услуги со стороны российских оптовиков позволил провести реорганизацию пароходного маршрута и приблизить морские стоянки к основным сырьевым рынкам. В 1848 г. российские суда стали ходить по новому пути: Бирючья коса – Петровское укрепление – Дербент – Баку – о. Сары – Энзели – Астрабад[6]. Было составлено расписание, в соответствии с которым корабли из Астрахани регулярно отправлялись 1 и 15 числа каждого месяца. В последующие 1849–1852 гг. по этому маршруту ежегодно совершалось по 13 рейсов пароходов с грузами и пассажирами[7].

Укрепление в Астрабадском заливе и на южно-каспийском берегу позволили российской стороне инициировать торговую деятельность в соседних иранских провинциях. В сентябре 1846 г. посол в Тегеране Д. И. Долгорукий добился от шаха разрешения для «Торгового дома И. Баранова, Елизарова, Ремезова и Ко» открыть торговлю в Хорасане. Губернатору Хорасана – Асиф уд Доуле был послан фирман, удостоверяющий право торговли российских купцов. Старший приказчик конторы Мардашев был избран для поездки в провинцию[8]. В 1846 г., благодаря личному содействию шаха, Мардашеву выдали пропуск и в столицу провинции – Мешхед. Сведения о состоянии дел в Мешхеде особенно интересовали императорское внешнеполитическое ведомство. Отсюда в сторону Герата пролегали три вполне годные для торговых дел дороги. Первая – через Турбет – Хейдари – Хаф – Турьян; вторая – через Турбет – Шейх-Джам – Кериз – Кафыр-Кала; третья – по реке Герируд на Пуль-и-Хатун. Причем только вторая, проходящая через Теджен, населенный туркменскими племенами, могла представлять угрозу для караванов[9]. Прочие дороги на всем протяжении имели колодцы, караван-сараи, источники пищи для тяглового скота и купцов.

Единственной неудачей морского строительства империи стала попытка закрепиться на энзелийском рейде. На протяжении многих лет Россия стремилась превратить этот небольшой порт в основной перевалочный пункт для экспорта и импорта товаров в провинцию Гилян. Энзели считался «воротами» в Решт – столицу провинции. Однако осуществлять погрузку и выгрузку товаров в Энзели было сложно. Даже для пассажиров этот процесс представлял немало трудностей. Дело в том, что традиционно корабли, доставлявшие пассажиров и грузы для гилянской провинции, останавливались на рейде, не защищенном молами. Здесь грузы и пассажиры пересаживались на плоскодонные лодки (киржимы), которые и доставляли все на берег. Войти в залив было невозможно в силу ряда причин гидрографического характера. Сам Энзелийский залив отделен от акватории Каспийского моря широкой полосой отмелей, достигавших 200–300 футов. Глубина моря на этих отмелях не превышала 7–8 футов, что не позволяло войти во внутренние воды залива, так называемый мурдаб, не только пароходам, но и парусным судам, имеющим большую осадку[10]. Частые штормы, случающиеся на Каспийском море, срывали все погрузочные операции. Гилянский консул Лев Ивановский по этому поводу отмечал, что совершить погрузку товаров и пассажиров бывает «часто совершенно невозможным весной и особливо осенью и зимой»[11]. Кроме того, следует учитывать небольшую грузоподъемность киржим – от 300 до 1000 пудов. Несмотря на тот факт, что самое большое количество киржим, по данным Гагемейстера, обслуживало именно гилянский берег, они не могли обеспечить надежную и бесперебойную доставку товаров с берега на корабль. (Ср: в Гиляне киржим насчитывалось 538, в Мазандеране – 45, у прикаспийских туркмен – около 250)[12].

Правительство Российской империи неоднократно предлагало провести необходимые работы по углублению и расширению фарватера, что позволило бы входить в залив кораблям с большим водоизмещением. В свою очередь это привело бы к реконструкции самого порта: современные причалы, склады, защитные молы и т. п. Таким образом, удалось бы исключить зависимость грузоперевозок от превратностей стихии. Для дипломатов было очевидно, что такая зависимость наносила серьезный урон отечественному престижу, подрывая доверие местных поставщиков к транспортным (и транзитным в том числе) возможностям Российской империи.

Однако активные попытки российского дипломатического корпуса, предпринимаемые с 1843 г., решить «энзелийский вопрос» в свою пользу наталкивались на стойкое нежелание шахских властей видеть русские корабли в заливе. Напротив, в 1846 г. Мохаммед шах предпринял ряд шагов, призванных еще более затруднить России использование энзелийских вод. Специальный порученец шаха Мирза Ибрахим, был послан на побережье с задачей военного укрепления фарватеров. И если первый пункт шахской инструкции напоминал военные действия из стратегии времен Кира Великого и Дария, а именно «взять из арсенала цепь и загородить ею вход в Залив»[13], то второй пункт отвечал современным требованиям военного искусства. Мирзе Ибрахиму было приказано заложить два бастиона на казвинской и энзелийской стороне, разместив в каждом по 3 18-фунтовых орудия[14]. Принимая во внимание приезд большой группы английских артиллеристов для службы в шахской армии, этот пункт инструкции мог серьезно повредить планам империи в отношении иранских берегов Каспия. И хотя в инструкции рекомендовалось оказывать военным судам России «надлежащее внимание и почести», им по-прежнему была разрешена стоянка только «на открытой воде».

Не смогли изменить ситуацию ни демарш 1846 г. российского посла князя Долгорукого, ни письмо канцлера Нессельроде Мохаммед шаху, где отмечалось, что подобные действия – запрет захода в порт военного корабля дружественной державы во всем мире «почитается явным оскорблением флагу, коему оно принадлежит». Согласно международному праву такое оскорбление государственному флагу было «достаточной причиной к разрыву»[15]. Угроза дипломатического разрыва и начала военных действий оказали свое влияние. Иранское правительство было вынуждено пересмотреть свою позицию, но решение было вынесено компромиссное. С одной стороны, Энзелийский залив был признан «внутренним озером» шахского государства, не относящимся к акватории Каспийского моря, и потому не подпадающим под положения Туркманчайского трактата. С другой стороны, военные суда России получили право входить в Энзелийский залив, но не более чем одно судно за раз. Приказ о новом порядке судоходства в заливе был отдан Гилянскому губернатору Мохаммед Эмин хану, который становился ответственным за соблюдение правил[16].

В дальнейшем, после восшествия на иранский трон Наср эд-Дин шаха, русские дипломаты попытались пересмотреть установленные нормы. Гилянский консул Ковалевский и кавказский наместник граф Воронцов настаивали на праве русских военных судов преследовать контрабандистов на всей территории моря. Основанием для требований служили факты доставки с иранской стороны воюющим против России горцам пороха и вооружений по время Кавказской войны. Но все предложения российских официальных лиц потерпели неудачу. Напротив, в 1852 г. под предлогом ограничения входа в залив военных судов, в мурдаб не пропустили корабль, доставивший в Гилян товары Московского торгового дома[17].

Поэтому Энзели плоть до середины XIX в. так и остался поселком, насчитывающим не более 300 домов[18], соединенным со столицей провинции разбитой проселочной дорогой. Состояние этой дороги расстоянием всего в 6 фарсахов (10–12 верст) напрямую зависело от пропускной способности порта. Отказ шахских властей интенсифицировать товарооборот через Энзели сказался на ее плачевном состоянии. Консул Ивановский, преодолевший верхом на лошади за 6 часов всего половину пути констатировал, что дорога не приспособлена ни для какого транспорта. Местные жители окрестили ее «адское ущелье»[19].

Тем не менее морскую политику Российской империи 40-х г. XIX в. нельзя признать неудачной. Напротив, удалось блокировать инициативу Мохаммед шаха по организации в 1841 г. на о. Челекен специального погранично-таможенного поста. Поскольку северная оконечность острова прикрывала вход в Красноводский залив, владеть которым империи собиралась единолично, предложение, сделанное первым визирем, было «естественно отклонено»[20].

Укрепление империи в Астрабадском заливе позволило не только серьезно освоить в коммерческом плане сырьевые и потребительские потенциалы астрабадской провинции Ирана, но и наладить сбыт своих экспортных товаров в Хорасан и центральные районы сопредельного государства. Устойчивые связи Астрабада с центрально-иранскими рынками позволяли российским купцам надеяться на получение доступа к табаку и вину из Шираза, шелку из Иезда, пуховым шалям из Кермана и т. п. Эти торговые маршруты были удобными для караванной торговли. Путь от Астрабада до Иезда занимал всего 12 дней, а до Шираза – 24 дня. Отсюда еще за 2 недели можно было добраться до морского порта в Персидском заливе – Бендер-Бушира, через который, как считалось, идут «во все места Персии, вывозимые из Индии разные товары»[21].

Осуществляя открывшиеся возможности, российские дипломаты приступили к организации дистрибьюторского пункта в Тегеране. По инициативе российского посла, поддержанной директором Азиатского департамента МИД, в 1852 г. был открыт постоянный магазин русских товаров. Попытки открыть оптово-розничный центр до этого предпринимались дважды. В 1850 г. известный купец Елизаров пытался организовать в Тегеране магазин по продаже предметов роскоши, но понес убытки[22]. В начале 1852 г. в Иран с аналогичной целью выезжали купцы Шевелев и Виппер, но прибыв на место и ознакомившись с условиями торговли, они отказались от организации постоянного магазина[23].

Помимо незнания местного спроса и предпочтений, торговцы предметами роскоши не учитывали специфики иранской социальной структуры. Особенность общества проявлялась в тесном сплетении интересов культовых служащих и купечества. Верхушка духовенства зависела от финансовой поддержки базара. Кроме того, главные мечети всегда находились на базаре, и базари отдавали до 20 % своих прибылей на содержание этих мечетей[24]. В свою очередь улама, как влиятельная духовная прослойка, на протяжении десятилетий роднились с представителями купечества. Поэтому когда в Иране в середине XIX в. проявился финансовый и промышленный кризис, большинство базари и улама обнищали. Без их спроса, предметы роскоши были доступны только очень узкому кругу вельмож. Негативные уроки этого опыта позволили Мануфактурному совету, МИД и Министерству внешней торговли сделать вывод о необходимости ориентировать российских фабрикантов и купцов на выпуск для Ирана продукции, рассчитанной на массового потребителя.

Воспользоваться полученными рекомендациями удалось приказчику Московской торговой конторы Е. Д. Макинцеву, назначенному заведующим новым магазином. В результате правильного подбора товаров ему удалось сбыть на тегеранском рынке в период с 1 января по 1 июля 1852 г. русских изделий на сумму 56 820 руб. серебром[25]. В списке реализованного значилось: железо полосовое на 25 тыс. руб., сталь на 7 тыс. руб., медные изделия на 5,5 тыс. руб., хрустальная посуда на 1,85 тыс. руб., фарфоровая посуда на 2,25 тыс. руб., кошениль на 4 тыс. руб., писчая бумага на 1,2 тыс. руб., ткани на 1,2 тыс. руб. и др.[26].

Вместе с тем европейский вектор внешней политики России, отчетливо обозначившийся после победы европейской коалиции над Наполеоном, к 40-м гг. XIX в. стал существенным сдерживающим фактором восточных инициатив государства. Не последнюю роль в выработке политической стратегии, основанной на неверных представлениях и приоритетах, сыграл сам император Николай I. Наиболее показателен результат визита императора в Англию в июле 1844 г. Встречаясь с королевской четой и представителями «Foreign office», он озвучил свое видение будущего Османской империи. Считая, что она вот-вот испустит дух, Николай I предложил совместно подумать о разделе ее имущества[27]. Эта точка зрения императора коренным образом отличалась от той политики, которую проводило правительство Екатерины II и Александра 1. Взвешенной позиции русского правительства в отношении Османской империи пришел конец. Когда некоторое время спустя, канцлер Нессельроде попытался получить письменную копию достигнутых соглашений, то лорд Абердин заверил канцлера: «…мы были вполне солидарны… во всех отношениях касательно Востока»[28]. Пока император пребывал в убежденности, а вслед за ним и весь российский дипломатический корпус, что его политические проекты принимаются в Европе, Великобритания начала готовиться к войне (Крымской).

В итоге англо-русские отношения обострились как по поводу османского наследия, так и по поводу отечественных намерений укрепиться на границах с Афганистаном. Уже с 30-х гг. XIX в. в британском кабинете все отчетливее стал звучать тезис о необходимости защищать интересы короны от российских поползновений и необходимости создавать «бастионы Индии» на Кавказе[29]. Подогрела антироссийскую истерию и знаменательная миссия Виткевича в Кабул.

В качестве первичной меры противодействию России была использована потребность шахского режима в квалифицированных кадрах. Из Великобритании и британской Индии в Тегеран устремились специалисты широкого профиля: артиллеристы, медики, географы, финансовые советники и пр. Параллельно был нанесен удар по самому чувствительному месту – торговой монополии империи в северном Иране. Для этого был задействован неоптимальный транзитный режим, учрежденный николаевским правительством 4 мая 1831 г. Предполагалось, что положения, так называемого Кавказского транзита, приведут к активизации российских купцов 1 и 2 гильдий в транспортировке иранского шелка через Астрахань и Таганрог «в разные заграничные места». Взимаемая в Астрахани 5 % пошлина возвращалась в Таганроге при действительном вывозе сырья за границу[30]. Напротив, ввозимые непосредственно в Закавказский край товары 5 % пошлиной облагались[31]. Эффект от нового порядка организации транзита и торговли оказался прямо противоположным. Армянское и грузинское купечество, ведущее дела на местном рынке, предпочло не участвовать в организованном торге, а либо вести дела нелегально, либо ввозить сырье в Россию, а вырученные средства вкладывать в иностранные товары, которые затем поступали на рынки Ирана и Закавказья через Константинополь и Трапезунд. По подсчетам Гагемейстера, оборот товаров, провозимых по такой схеме, был огромен, доходя до 4–5 млн руб. в год. Собственно из России вывозился только фарфор, стекло, железные изделия и сукна[32]. Товары английского, немецкого, голландского и французского производства стали составлять жесточайшую конкуренцию продукции российских фабрик и заводов.

Динамика ввоза иностранного товара через Трапезунд демонстрирует именно с 30-х гг. XIX в. резкий скачек в сторону увеличения. Так, транзит через Трапезунд в Иран в 1830 г. равнялся нулю. После получения в 1836 г. от шаха льгот в налогообложении, англичане сумели довести ввоз до 19 743 товарных мест груза, а к 1853 г. ввоз иностранных товаров на тавризский рынок достиг 24 846 мест груза.

Аналогичная картина наблюдается и в случае экспорта сырья из Ирана. По отчетам консула России в Трапезунде в среднем за период 1830–1834 гг. из Ирана в Европу вывозилось 8305 мест. Но уже в 1835 г. было вывезено 19 327, в 1836 г. – 27 039 мест, в 1837 г. – 20 661 и т. д. К концу 40-х гг. XIX в. транзит иранского сырья через турецкий порт достиг отметки 53,5–54 тыс. мест, а в 1851 г. был установлен рекорд – 59 003 мест[33].

Неутешительная для российских производителей и экспортеров ситуация, предстает и при анализе экспорта и импорта в стоимостном исчислении. В 1830 г. русскими купцами в Тавриз было завезено товаров на 4 820 000 руб., из которых изделий собственно российского производства насчитывалось на сумму 3 300 000 руб.[34]. До 1834 г. положительный баланс ввоза российских фабричных изделий натавризский рынок сохранялся. Но уже в 1835 г. из ввезенных на местный рынок товаров на сумму в 2 769 502 руб., собственно русских было всего на 600 924 руб., а остальные были из Лейпцига (2 124 578 руб.) и из Константинополя и Трапезунда (44 000 руб.). Главная «заслуга» в изменении баланса принадлежит новым гражданам России, поскольку в отчетах тавризских консулов, фиксировавших динамику и объемы товарооборота, отмечен только один перс из Шемахи – Абдулла Мешеди. Европейские товары в Тавриз везли армяне из Акулиса, Тифлиса, Шуши, Карабаха. Уже к 1837 г. сложилась катастрофическая ситуация. Из ввезенных сюда товаров на сумму почти 6,8 млн руб., ввоз российских фабрикатов составил только 15 %[35]. Причем тенденция к сокращению российского ввоза в 40-е гг. XIX в. только окрепла.

В итоге, ввозя европейские товары на местный рынок, армянское купечество империи искусственно поднимало конкуренцию, что не могло не сказаться на росте цен на русские мануфактурные изделия и на падении спроса на эти товары. Так, цены на российскую нанку и ситцы выросли за эти годы на 30 %[36]. Напротив, в 1835 г. британский торговый дом Борджесов впервые за всю историю работы на североиранских рынках достиг рекордных отметок сбыта английских тканей, выручив 1,2 млн руб. Увеличила свои прибыли и фирма Бонома, доведя размер продаж до 315 тыс. руб.[37].

Падение сбыта отечественной мануфактуры на североиранских и закавказских рынках не было исключительно результатом действий армянских коммерсантов. Серьезный просчет допустили российские дипломаты и представители экономического ведомства в Петербурге. С одной стороны, надеясь на подъем Закавказского края за счет фискальных отчислений, правительство изменило порядок товарного транзита через Закавказье. С другой стороны, был разрешен беспошлинный ввоз в этот край мануфактуры «азиатского происхождения». В 1840 г. Посол в Тегеране А. О. Дюгамель настоял, чтобы в список разрешенных к беспошлинному ввозу в Закаспийские провинции внесли ткани, сделанные по английской технологии в Индии и Кашане. В Иране эти ткани окрашивали и набивали, и они становились «азиатскими». Единственное исключение было сделано для так называемых материй «зари», или «зарбар», – набитых или тканных золотом[38]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Дунаева Е. В. Иран и Россия в современной геополитике // Восток (Oriens). 2012. № 4. С. 79.

Вернуться

2

АВПРИ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 259. Л. 9-9об.

Вернуться

3

Там же. Ф. 144. Ом. 488. Д. 383. Л. 17об.

Вернуться

4

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 238. Л. 334.

Вернуться

5

Там же. Л. 336.

Вернуться

6

Тамже. Ф. 194.0 м. 1. Д. 351. Л. 14-14об.

Вернуться

7

Тамже. Ф. 194. Оп. 1. Д. 457. Л. 2-55.

Вернуться

8

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 315. Л. 68-68об.

Вернуться

9

Кишмишев С. О. Походы Надир-шаха в Герат, Кандагар, Индию и события в Персии после его смерти: составил генерал-лейтенант С. О. Кишмишев. Тифлис, 1889. С. 21.

Вернуться

10

АВПРИ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 333.J1. 31.

Вернуться

11

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 332. Л. 25об.

Вернуться

12

Там же. Ф. 161.П-3. Он. 34. Д. 8. 1844. Л. 206.

Вернуться

13

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 2066. Л. Зоб.

Вернуться

14

Там же. Л. 4.

Вернуться

15

Там же. Л. 5.

Вернуться

16

Там же. Л. боб.

Вернуться

17

Там же. Л. 9об.

Вернуться

18

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 332. Л. 26об.

Вернуться

19

Там же. Л. 26.

Вернуться

20

Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 383. Л. 17.

Вернуться

21

Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 1783. Л. 20.

Вернуться

22

Там же. Л. 95.

Вернуться

23

Там же. Л. 95об.

Вернуться

24

Годе М. Реза. Иран в XX в. Политическая история. М.: Наука, 1994. С. 28.

Вернуться

25

АВПРИ. Ф. 194. Оп. 1.Д. 361.Л. 85-85об.

Вернуться

26

Там же. Л. 88.

Вернуться

27

Виноградов В. Н. Николай I в «крымской ловушке» // Новая и новейшая история. 1992. № 4. С. 28.

Вернуться

28

Там же. С. 29.

Вернуться

29

Никонов О. А. Кризис внешней политики Российской империи в Иране во второй четверти XIX в. // Российский научный журнал. 2010. № 3(16). С. 39–42.

Вернуться

30

АВПРИ. Ф. 161.П-3. Оп. 34. Д. 8. 1831. Л. З^об.

Вернуться

31

Там же. Ф. 144. Он. 488. Д. 382. Л. 17.

Вернуться

32

Там же. Ф. 161.11-3. Оп. 34. Д. 1 б/г. Л. 72.

Вернуться

33

Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 386. Л. 47.

Вернуться

34

Там же. Ф. 161.П-3. Он. 34. Д. 8. 1831. Л. 12.

Вернуться

35

Там же. Ф. 161.II-3.Оп. 34. Д. 8. 1831. ЛЛ. 114-114об, 148,200.

Вернуться

36

Там же. Ф. 194. Оп. 1. Д. 46. Л. 80.

Вернуться

37

Там же. Л. 81 об.

Вернуться

38

Там же. Ф. 161.II-21.Оп. 36. Л. 13-14об.

Вернуться