Как изгибали сталь
Путевые записки офицера
Олег Васильевич Северюхин

Фотограф Олег Васильевич Северюхин

© Олег Васильевич Северюхин, 2024

© Олег Васильевич Северюхин, фотографии, 2024

ISBN 978-5-4474-1450-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Северюхин Олег Васильевич

О чём эта книга

Предисловие

Глава 1. От автора

Глава 2. Недавно кончилась война

Глава 3. Юнкера

Глава 4. Учкудук три колодца

Глава 5. Об иностранных языках

Глава 6. На Дальнем Востоке

Глава 7. Закавказские мотивы

Глава 8. Каспийский прибой

Глава 9. За Байкалом

Заключение

Предисловие

Тот, кто начнёт читать эту книгу, возможно, сразу почувствует скрытую интригу в изложении. А, может, и не поймёт. И это тоже не страшно, потому что всё здесь изложенное почти что правда, хотя не будет названо ни одного реального действующего персонажа, кроме лиц исторических, без которых никакое действие невозможно.

Нужно иметь в виду, что книга написана в 1995 году и, с точки зрения дня прочтения, события, описанные в книге, будут восприниматься совсем не так, как в том далеком 1995 году.

Также мы будем иметь дело и с неизвестными географическими наименованиями, которые при минимальной мыслительной деятельности можно сравнить с реальными географическими точками. И всё это будет только догадками живого ума читателя.

Мне приходилось читать немало комментариев к мемуарам советских военачальников и политических деятелей. Всегда находились люди, которые с пеной у рта доказывали, что действие сие произошло, допустим, не шестого сентября, а седьмого, потому что в этот день у него племяш родился, именины были, и не в двенадцать часов пополудни, а в двенадцать часов пополуночи, и часового у штаба звали не Коля, а Вася и вооружён он был не автоматом, а винтовкой и тому подобное. Я думаю, мы обойдёмся без таких уточнений.

Мне не пришлось руководить крупными воинскими подразделениями и соединениями в прошлой войне, потому что я родился через пять лет после Победы. Я не командовал полками, дивизиями, округами и «вообще во Всемирном масштабе», поэтому у меня нет и не может быть ссылок на какие-то оперативные документы, директивы и постановления. Здесь будет рассказ простого труженика границы о тех временах и о том, как мы охраняли границу до демократической революции одна тысяча девятьсот девяносто первого года, которую ещё пока не обозвали Великой демократической революцией, и как мы жили после неё.

Описываемые мною персонажи могут быть узнаны, хотя я не стремился к этому и всё найденное сходство будет совершенно случайным.

В книге будут описаны события с середины двадцатого века и почти до наших дней, происходившие в СССР и в России не как в учебнике, а в виде описания условий жизни и работы людей. Этот период как-то быстро выпал из памяти нашей молодёжи и с нашим уходом это время будет рисоваться в виде огромного тёмного пятна, потому что о нашей жизни будут рассказывать только публицистические статьи, сводки милицейских происшествий, статьи учебников истории государств, входивших в состав СССР. А ведь мы ещё и жили вместе. А то, как трактуется там наша совместная история, это разговор особый.

Автор внимательно рассмотрит все критические замечания и внесёт изменения в свой текст, если он где-то был неточен. В всяком случае, моя дочь сказала, что все тяготы и лишения мы переносили с юмором. И она права.

И ещё одно пояснение, все стихи, принадлежащие другим авторам, я взял в кавычки, а свои как-то не привык «кавычить».

Глава 1. От автора

Осень. Туман. Моросит мелкий, почти невидимый дождик. По дорожке парка, засыпанной облетевшими кленовыми листьями, не торопясь шёл человек в чёрной кожаной куртке. В руке он держал свёрнутые в трубку газеты. Достав из кармана куртки пачку сигарет, вытряхнул одну и взял её губами. Достал спички, резко развернулся, зажёг спичку и привычным движением спрятал огонёк в «домик» из ладоней. Так прикуривают люди, привычные к ветру, моряки, охотники, рыбаки и военные. Выпустив клуб дыма, растаявший в тумане, мужчина пошёл дальше. Было видно, что осенняя погода ему нравится и настраивает на философский или на лирический лад.

Мужчина был не молодой и не старый. Не высокий и не низкий. Не худой и не толстый. Одет аккуратно, шаг чёткий, стрелки на брюках как лезвия бритвы, можно безошибочно сказать, что это военный человек. Или бывший военный. О чём он думал, мы не знаем, но можем наверняка предполагать. Любого человека заботит его будущее, даже того, кто включён в число тех, кому счастливое будущее обеспечено всем достоянием государства.

С философской точки зрения, таких людей в стране нашей практически нет. Президент боится потерять свою власть, потому что потом его будут пинать все, кому не лень и особенно те, кто были приближены.

Гарантий нет никаких.

Олигархи думают о прививках им дипломатического или депутатского иммунитета для защиты «праведных» капиталов.

Бизнесмены озабочены тем, как потратить деньги, избежать налоговой инспекции и президентской участи, а также спрятаться от уголовного элемента, который, как и большевики, мечтает всё отобрать и поделить, но только между собой.

Правоохранительные органы стремятся выполнить свой долг и не обидеть криминал, с которым стало труднее управляться.

Вся приватизация совершена с помощью ОМОНов и СОБРов.

Под защитой судебной системы советского государства мелкие фарцовщики и продавцы жвачки в одночасье стали владельцами крупнейших комбинатов, которые строил весь Советский Союз.

Бывшие российские граждане, получившие по мановению волшебной руки огромные деньги, стали скупать недвижимость за границей в таких количествах, что забеспокоились страны, где находится это имущество.

Россия стала страной владельцев английских футбольных и американских баскетбольных клубов, самых дорогих яхт и автомобилей, занимает первое место в мире по количеству самых богатых и самых бедных людей.

Произошёл грандиозный розыгрыш лотереи государственной собственности. Все слышат слово лотерея, но никто не слышит слово розыгрыш. Каждому дали по бумажке-ваучеру, но кому-то они принесли деньги, а кому-то даже и на бутылку не хватило.

Народ не знает, кто для них опаснее: организованные правоохранительные органы и силовые структуры или организованная преступность. Последняя хотя бы строго соблюдает свои законы.

Законы есть, но главнее них понятия.

Права человека интересуют только ГАИ-ГИБДД.

Поборники совести потеряли её во время обстрела Белого дома.

Армия оделась в американизированные одежды от Юдашкина, высота военных фуражек начала превращать пигмеев в великанов, а площадь её верхнего поля, по-военному – аэродрома – видна даже из космоса и в неё не промахнётся ни один уважающий себя «сокол».

Офицеры получают непонятное денежное содержание с доплатами от партии и правительства и не понимают, что их оклады остались такими же мизерными и по окончании службы они будут получать такую же мизерную пенсию.

Водку стали делать из воды, очищенной фильтрами «Шойгу» по рецепту Грызлова-Петрика.

Все президенты стали корешами, встречаются без галстуков и называют друг друга по имени, не забывая врезать по челюсти неловко повернувшегося российского партнёра.

Аудиенции стали уединенциями.

Россия оставила всех своих традиционных и стратегических союзников, многие из которых только числились в союзниках, получая безвозмездную помощь, и благословила их гуманитарные бомбардировки.

Буквально на днях отмечалась десятая годовщина бомбардировок Югославии авиацией НАТО. А Россия не встала на защиту государства, родственного ей по духу. Даже непонятно, за что сербы любят русских и прощают им многое.

Болгарские «братушки», за которых мы воевали на Шипке и освобождали от османского ига, в двух мировых войнах в качестве благодарности за прежнее воевали против России и сейчас стали такими «братушками», что не приведи господь повернуться к ним спиной.

Благополучные бюргеры и мэны стали забывать о том, что Россия была основой СССР, имела острые зубы и собственный норов, заставлявший относиться к ней, если не с уважением, то с боязнью быть укушенным при проявлении бестактности или враждебности.

Советники и советчики ведут российский народ по бескрайней пустыне рыночной экономики, создавая все условия для того, чтобы к капиталистическому раю пришли самые стойкие и самые приспособленные к борьбе зубами за кусок хлеба.

Народ ждёт, когда президенты и банкиры выполнят данные перед обвалом цен или обменом денег обещания лечь на рельсы или обрезать по локоть руки.

Как только власть начинает говорить о стабилизации экономики и укреплении рубля, народ начинает запасаться всем необходимым, начиная с соли, спичек, сахара, мыла, круп и обменивать рубли на доллары, укрепляя экономику долларовой зоны.

Выборная власть думает о предстоящих выборах.

Назначаемая власть думает о последствиях этих выборов.

Работающие думают о зарплате, которую могут и не получить.

Ветераны партии и правоохранительных органов мечтают о возвращении того времени, когда, как говорил Андрей Платонов, «с беспощадностью идейного духа можно было держать под угрозой разоблачения дома, села, города, районы, области, края, республики и всю страну в целом».

Неработающие думают о такой работе, чтобы денег приносила вволю и ни о чём не надо было думать.

У безработных угоняют автомашины стоимостью в полмиллиона долларов и из трёхэтажных лачуг крадут бриллианты и чемоданы иностранной валюты.

Имеющие машину, дачу и квартиру думают о том, чтобы их не обокрали.

Не имеющие машин, дач и квартир думают о том, чтобы их заполучить.

Дети думают о «Сникерсах». «Сникерсы» … Стоп! Можно черт знает до чего додуматься.

В стране произошла революция. Сначала она была демократической, и были у неё перспективы для качественного обновления жизни, но большевистская партия не поступилась принципами и вызвала демократическо-пролетарскую революцию. Антибольшевистскую. По аналогии с коммунистами-ленинцами-сталинцами, должно было начаться уничтожение интеллигенции и красного офицерства, как носителей старой государственности. И большевики ждали этого с замиранием сердца.

Вообще-то, нужно было их поразогнать по лагерям и лесоповалам, но они же все садо-мазохисты и превратят себя в мучеников, не известно за что репрессированных новым режимом.

Демократы оказались хитрее. Они в три секунды развалили государство, создаваемое веками, и точно так же, исподволь уничтожили интеллигенцию, красное офицерство и армию, экономику, не прибегая к репрессиям. Чего легче прекратить финансирование науки, армии и экономики. Они сами развалятся. Люди сами разбегутся в разные стороны, а потом, когда страна встанет у края пропасти, закричать на весь мир:

– Отечество в опасности!

А кто его привёл на край пропасти? Мы – простые люди, или вы – власть предержащие?

Как Сталин на костях тридцати миллионов жертв стал вождём и учителем всех народов, так и те, кто развалил Россию и предал русских, в мгновение ока оставшихся за границей, стали символами новой демократической государственности.

Дракон старой власти выщипнул из себя несколько пёрышек, выкинул серп и молот и стал новым орлом с растопыренными по-польски крыльями, с державой и скипетром в когтях и тремя царскими коронами над двумя головами, к красному знамени добавил белую и синюю полосы и запел как бы новый гимн одного и того же автора на старую музыку.

Народ российский, в течение веков пребывавший в крепостной зависимости до одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года, имел маленькую полувековую, или проще говоря, пятидесятилетнюю передышку, во время которой он ничего не понял и сразу попал в идеологическую зависимость к дворянам-большевикам.

Дворяне много с ним не разговаривали. Давали на выбор – стенку или лагеря. Довели народ до такого состояния, когда он генетически не был способен выразить своё мнение по поводу происходящего с ним и в его стране, и ещё несколько поколений не смогут этого делать, пока не придут люди с обновлёнными генами и с чувством собственного достоинства, выдавившими из себя капельки рабской психологии.

Эти ребята, а их будет большинство, снова устроят русский бунт, бессмысленный и жестокий, а потом успокоятся и будут строить нормальную жизнь. А всё потому, что сейчас инициатива и самодеятельность масс находится под жёстким запретом. Хотя, внешне, никаких запретов нет. Занимайся, чем хочешь и говори, что хочешь. А попробуй, займись чем-нибудь, сам заречёшься и детям своим накажешь не верить правителям, а всё, что они предлагают, спускать на тормозах путём пассивного неприятия. Мели Емеля, твоя неделя. Мы и тебя переживём, и таких, кто на смену тебе придёт в виде тандема, тоже переживём.

Чтобы наладить новую жизнь мы Государственную Думу избрали. Правда, сначала правители состряпали новую КПСС как бы демократического типа из бегунков из других партий, и в думе оказалось правительственное конституционное большинство, созданное при помощи бородатого волшебника и административного ресурса при полном непротивлении народа.

Думу стали называть по имени не совсем умной женщины, которые и стали задавать тон в этой, сами понимаете, где и принимать законы, запрещающие людям высказывать своё мнение и рассуждать о том, что полезнее, оральный секс или чупа-чупс для увеличения рождаемости в стране.

Потом демократы создали Совет Федерации, в котором губернаторы из членов КПСС сидели с председателями парламентов регионов тоже из членов КПСС. Вроде бы революция была, но партия Ленина всё так же живёт и процветает. Потом этот Совет перетасовывали и реформировали в прибежище людей, отставленных от высот власти и не имеющих никакого отношения к представляемым ими регионам и сейчас совсем не понятно, а нужен ли этот Совет Федерации?

Наш герой вышел из марксизма-ленинизма. Взял и вышел.

– Мужик, дай закурить.

Два тинэйджера, а по-нашему, два пацана лет семнадцати-восемнадцати (таким ребятам комсомольского возраста раньше всё было по плечу, а сейчас всё по хрену) стояли и ждали ответа. Мужчина ничего не ответил. Он ждал, когда эти два волчонка кинутся в драку, чтобы навалять им так, как будто это они виноваты в развале великого государства и всех бедах, свалившихся на нашу голову.

Почуяв неладное во взгляде, пацаны исчезли так же незаметно, как и появились.

Мимо, один за другим, прошли три автобуса маршрута номер восемьдесят два. Вероятно, плохая обстановка на левом берегу, не помогает и нахождение там высшей школы милиции. Даже автобусы по одному туда не ходят. Либо боятся, либо диспетчеры так составили график, что любому жителю кажется, что все автобусы в городе только восемьдесят второго маршрута.

В голове роем крутились заголовки газет:

«От Бутырки… до бутылки.

Кто расстрелял ОМОН?

Доллар обвиняется в инфляции.

Банкротство. Чудесный способ приумножить собственность.

Крепкий рубль как угроза.

Бандитский промысел.

Кастро уйдёт, социализм останется.

Цена свободы слова.

Родина любых радикальных реформ.

С бюджетниками почти расплатились.

Страна вечного светлого будущего.

Отборные сибирские академики по цене западноевропейских шлюх.

Не учите нас…

Никто не виноват. Ничего не поделаешь.

Закон о местном самоуправстве.

Демократия и диктатура в одном государстве.

Фондовый рынок. Грустные размышления.

Мы не обещаем. Мы не делаем.

Кому по карману детский отдых?

Из махорочной фабрики монахи храм возродили.

Что будет, если в женской тюрьме вырубить свет и сигнализацию.

Что с нами происходит?

Остановите Вовчика.

Где найти беззащитного олигарха?

Наши люди на такси по Москве не ездят.

Рубль ждёт падение.

Родные офшоры покруче кипрских.

По ночам в Чечне идёт работа…

Пулемётное избирательное право.

Подмётное письмо в защиту Гусинского.

Что Касьянов оставил от Грефа.

Диверсия в Хабаровском крае.

Задумано с умом.

Спустившись по связанным мокрым пелёнкам из яслей бежали четыре ребёнка.»

Боже мой, всего лишь две газеты купил. «Коммерсант» и «Правда». Нет, раньше было лучше. Помалкивай в тряпочку, никуда не лезь и проживёшь как человек. Гласность была. Тяпнет человек стаканчик, выйдет на улицу и всю правду-матку всем и выложит, а то и по роже кому-нибудь съездит. И так до следующего дня откровения.

Сейчас один круче другого. Соревнуются, кто побольнее Родину-мать обложит перед лицом всего мира.

Кто придумал это выражение Родина-мать? «Родина-мать зовёт!». Патриотический лозунг. Но разве никто не знает, как этот лозунг переворачивается в России, когда призывают беречь, охранять или защищать Родину-мать? «Защитим Родину – вашу мать». Даже в лесничестве: «Берегите природу – мать вашу!». И то это переделка из свойского лозунга: «Береги природу – твою мать!». Говорят, императрица Екатерина Вторая категорически отказалась от предлагаемого ей почётного наименования «Мать империи».

Кто знает, что бы было, если бы в одна тысяча девятьсот девяностом году в Верховном Совете СССР омский юрист Алексей Казанник не отдал своё место могильщику великого государства Борису Ельцину? Уж, наверняка, хуже бы не было.

Недавно я спросил у Алексея Ивановича Казанника, не сожалеет ли он о своём поступке?

– Нет, – твёрдо ответил он, – я сделал всё правильно.

Большое видится издалека. Ещё рано давать оценки. История всё расставит по местам. Хотя, не известно ещё, кто конкретно будет писать историю. Может быть, всё, что было прямым, сделают кривым, а кривое выпрямят. Или как в армии: квадратное – катить, круглое – тащить. Так делают все страны и Россия в этом ряду не будет исключением.

Вполне возможно, что поступок Казанника вообще не будет включён в летопись как несущественный элемент, а ведь могло бы всё пойти по-иному. Лучше или хуже? Да хрен его знает. Возможно, что любой вариант мог быть лучше сегодняшнего дня.

А Казанник взлетел выше неба на место Генерального прокурора, показал свою принципиальность, что не свойственно для этой должности, и был отправлен вниз, в свою губернию на должность вице-губернатора. У опального чиновника положение было хуже вице-губернаторского и из губернской управы он уволился по собственному желанию.

Так что, Клио и Фортуна бабы ветреные и капризные.

Мужчина думал не столько о глобальных проблемах, он больше думал о себе, о своей семье. Как можно всего себя отдать родине и остаться у разбитого корыта, когда подошли все сроки выслуги?

Всю жизнь он бежал за одной телегой. Прицепился к ней в молодости и бежал. Возчики на телеге менялись, а он всё бежал рядом. Его то кормили, то били, то одевали, то раздевали, то намазывали целебными маслами, то посыпали крупной солью, пока он не устал и уже не мог так же резво бежать в такт поскрипыванию колёс. Потом его руки отцепили или сами отцепились, и он остался один среди пустынной дороги в пыли, не зная, в какую сторону ему податься.

Возможно, что всё получилось так из-за того, что он не смотрел по сторонам и не искал для себя лучшей жизни. Боялся нарушить размеренный ритм жизни, проверить себя в том или в ином деле. Возможно, что он мог стать неплохим олигархом или руководителем собственного предприятия, модным писателем, дизайнером, экстрасенсом, мафиозником. Или организовал бы собственную партию чёрного нала и сейчас бы возглавлял фракцию в парламенте, обладая депутатской неприкосновенностью от всего и разъезжая в чёрной иномарке с синим ведром на крыше, разгоняя людей кваканьем спецсигнала.

– Дяденька, дай сколько-нибудь денег или хлеба купи нам.

Маленький чумазый пацан в сборной грязной одежде и в неизменной вязаной шапочке стоял и протягивал руку. Это он пока просит деньги, а если государство его оттолкнёт, то он уже не будет просить, а будет требовать, подкрепляя свои требования ножичком или пистолетом.

– Пойдём, парень, купим тебе нарезной батон. Деньги давать не буду, их у тебя отберут или потратишь на сигареты и клей.

Возможно, что и он скоро начнёт приторговывать жевательной резинкой, потом купит металлургический комбинат и будет вывозить проституток во Францию, устраивая там такие оргии, о которых узнает весь мир.

Все мы рождаемся одинаковыми, но из элиты вырастает элита, из среднего класса – средний класс, из бедняков – бедняки со своими генами и психологией. Бывает и пересортица, неизбежная в любом деле, но в основе своей всё остаётся так, как это предопределено за тысячелетия до нас. Ни идеи всеобщего равенства, ни революции и физическое уничтожение элиты и интеллигенции не нарушило того расклада, к которому мы вернулись после перестройки.

Задатки человека проявляются в детстве. В детском садике можно определить садистские и мазохистские наклонности детей, беспринципность и принципиальность, стеснительность и беззастенчивость, интеллект и тупость, жестокость и человечность, профессиональную ориентированность. И эти черты с течением времени никуда не деваются. Либо усиливаются, либо ослабляются, либо просто маскируются. Генетика-с. Человек не мушка дрозофила, а существо мыслящее, гомо сапиенс, значит. Он такого может наворотить или наворочать. И генная инженерия не поможет. Да, детство…

Глава 2. Недавно кончилась война

Раннее детство всегда похоже на сон. Как будто человек уснул сразу после рождения и проснулся лет в шесть-семь, смутно вспоминая снившиеся ему сны, то есть те моменты до осмысленного периода жизни, которые запечатлела детская память.

В моей памяти до сих пор остаётся один солнечный летний день. Разноцветные лучи солнца, бьющие прямо в лицо и видимые в какой-то дымке. Большое количество людей. Обнажённая девушка в центре помещения, стыдливо стоящая возле большой деревянной рюмки. Бородатый человек, взявший меня на руки и опустивший в воду. Огромная борода, в которую я инстинктивно вцепился, спасая свою маленькую жизнь. Что-то масляное у меня на лбу, на животе и под мышками обеих рук.

Когда я рассказал об этом, будучи уже взрослым, тридцати с небольшим лет, в присутствии всех родственников во время одного из приездов в отпуск, тётка с материнской стороны, бывшая моей крестной матерью, сразу усомнилась в этом.

Чётко «окая» по-вятски, она сказала:

– Брось-ко врать-то. Тебе кто-нибудь рассказал, как мы с матерью твоей тебя тайком от отца твоего крестили, а ты теперь выдаёшь это за свои детские воспоминания. Тебе же всего полтора года было. Ты и помнить-то ничего не можешь. А попа-то ты за бороду здорово схватил, еле оторвали. Батюшка-то потом сказал, что давненько его за бороду-то никто не драл. Елеем тебе лоб, живот и плечи помазали, окрестили, значит. Да, и девку взрослую перед тобой крестили. Она венчаться пришла, а некрещёная была. Сначала её крестили, а потом уж тебя. А я-то тебе об этом уж точно не рассказывала. Погода-то тогда стояла солнечная, через цветные стекла в церкви слепило.

Оказалось, что не рассказывала об этом и моя мать, а также и крестный отец, сводный брат моего отца, который моего отца очень уважал и боялся, как огня. Попробуй-ка он об этом рассказать.

Мой отец не был правоверным коммунистом. Он вообще был беспартийным, даже в комсомоле не состоял. Я, во всяком случае, об этом не знаю. Но осторожность он имел большую, чтобы, не дай Бог, кто-то мог обвинить его в чём-то антипартийном или противоправительственном. Времена были такие, что загреметь на лесоповал или к стенке можно было только лишь за то, что твоя комната была на один квадратный метр больше, чем у твоего соседа.

С сомнением, но всё-таки родственники согласились с тем, что я это мог и помнить, но, наверное, нафантазировал и случайно попал в точку.

Более серьёзно к моему рассказу отнеслась тётка, жившая в областном центре и считавшаяся прогрессивной и цивилизованной по сравнению с жителями, хотя и крупного, но всё же райцентра. В молодые годы ей пришлось жить вместе с тётей мужа – интеллигенткой дореволюционного воспитания, которая и научила её нестандартным оценкам повседневного бытия и культуре жизни.

– Когда сомневаешься в чём-то, – говорила моя тётя, – говори правду.

Единственная в нашей семье она вела генеалогическое дерево (не дворянское), отмечая на нем всех известных ей родственников. А кто в нашей стране может сказать, что он знает всех своих родственников до седьмого колена? Да, пожалуй, только органы КГБ, проверявшие всех не менее одного раза в пятилетку.

Вспоминая её, я всегда поражаюсь различию уровней интеллигентности до и после пролетарской революции.

Мои ранние годы прошли в двухэтажном деревянном бараке, типа общежития, где ютились семьи строителей химического комбината. На каждую семью по комнате. Все родственники из деревни старались вырваться в город, и в комнате моего отца постоянно проживало человек по десять, включая и нашу семью. У кого не было родственников, те жили комфортнее.

Деревянные кровати, полати (это нары под потолком), деревянный комод, такой же, но немного поменьше кухонный стол-тумбочка, несколько табуреток, на стене вешалка для парадной и повседневной одежды, прикрытая ситцевой занавеской – вот и вся обстановка жилища. В углу помойное ведро для пищевых отходов и отходов жизнедеятельности организма на ночное время в зимний период, а ночью кое-кто не из младенцев и под себя напускал, особенно если он спал на полатях. Запах такой, что когда заходишь в вокзальный туалет, то всегда вспоминается эта комната.

1953 год. Самый младший – автор

В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем году мы переехали из барака в двухэтажный восьмиквартирный дом, где в каждой двухкомнатной квартире жили по две семьи, как правило, из четырёх-пяти человек. Родственники из деревни остались жить в бараке. Нам дали комнату с фонарём. Фонаря, конечно, никакого не было. Просто в комнате было три окна. Комнатёнка маленькая, но эти три окна ночью светились, как фонарь. Дом строили военнопленные немцы по какому-то не нашему проекту, предназначенному для хорошей и светлой жизни.

Обстановка в комнате такая же, как и у всех: две кровати, шкаф, комод, стол, два стула и две табуретки, этажерка с книгами. До реализации линии партии на удовлетворение всё возрастающих потребностей советских людей было ещё так далеко.

Прелести коммунальной квартиры знают те, кто в них жил. Наше вселение соседями было встречено неодобрительно. Семьи питались поочерёдно на общей кухне. Когда приходила наша очередь приёма пищи, перед нами на горшок усаживался соседский младший сын. Так продолжалось до тех пор, пока мой отец, обладавший удивительным терпением и звериным нравом, если его вывести из себя, не распил с соседом бутылку водки и не призвал его быть мужчиной в своём доме.

Сосед, типичный подкаблучник, по пьяному делу устроил разборку в своей семье и прекратил приправлять нашу еду мальчиком на горшке. На трезвую голову жена устроила ему небольшое ледовое побоище, и недели две любимые супруги ходили украшенные фонарями. Однако это укрепило соседа не только в своём мужском достоинстве, но и в дружеских отношениях с моим отцом.

Несмотря на достижение мира на мужской половине (а это шесть человек с нами, с детьми), женщины продолжали вести холодную войну до нашего отъезда из коммуналки в одна тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году.

Перед отъездом соседка не удержалась и сказала, что по мне и моему брату тюрьма плачет. Лучше бы она этого не говорила. Вместо меня и моего брата оба её сына были осуждены и провели по нескольку лет в местах не столь отдалённых. Плохие пожелания всегда возвращаются к тому, кто их говорит и, как правило, достаются близким людям. Нарушила она заповедь Иисуса Христа – люби врагов своих.

В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем году мы уже были подвижными детьми, повторявшими всё, что говорят взрослые. Результатом повторения сердитого голоса из чёрной бумажной тарелки репродуктора, который сопровождал нас всю последующую жизнь, было предынфарктное состояние наших родителей, когда мы кричали на улице: «Берия шпион».

Этого я сам не помню. Об этом мне рассказала мать. Сказала, что я говорил об этом в присутствии соседей на общей кухне.

Соседи сразу бросили обедать, убрали со стола и молча удалились. Из-за меня они и детей своих впрок отлупили, чтобы не болтали того, что на улице услышат.

У моего отца тоже пропал аппетит. А уж как они сами услышали сообщение Совинформбюро, то немного успокоились, хотя всё равно страшновато было. Про бригадмила (что-то вроде участкового уполномоченного) ничего плохого сказать было нельзя, хотя он пользовался своим служебным положением и хамил в очереди за дефицитом, а уж про Берию и думать страшно было.

Мои отец и мать не были судимы и не сидели в лагерях, но чувство самосохранения у них было на высоте.

– Не высовывайся – это мне долбили денно и нощно. – Высунешься – голову сразу открутят. Все люди завидуют друг другу. Если у тебя есть, а у соседа нет, то сосед обязательно сделает так, чтобы и у тебя этого не было или твоё перешло к нему.

Попытки маленького человека возразить, сказать, что все люди хорошие, натыкались на суждение типа, что, если не знаешь реального положения вещей, то и не пытайся судить о других людях, а думай о том, как самому целым остаться.

Жизнь показала, что они во многом были правы.

Летом одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года все соседи были свидетелями того, как по двору бежал мальчишка в коротких штанишках с лямками, а за ним нёсся петух, догоняя прыжками и клюя в голые ноги. Увидевшая меня мама отогнала петуха, а сидевшие у дома мужики с костяшками домино и поллитровкой на столике, громко засмеялись.

– Что, парень, видишь, как клюются живые петухи, – сказал сосед дядя Коля, вечно ходивший в майке, один конец которой всегда вылезал из штанов, – хуже, если клеваться будет жареный петух, – с этими словами он пошёл к петуху и нагнулся, чтобы схватить его. Петух изловчился, подпрыгнул и клюнул его в лоб. Дядя Коля схватился за лоб, закричал:

– Убью, твою мать, – и помчался за петухом.

Петуха он не догнал, но подошёл ко мне и сказал:

– Увидишь этого паразита, бей без слов палкой по башке, а хозяину петуха я сам голову отверну, – и пошёл к столу, где у него по костяшкам была «рыба».

Сеть культурных заведений в послевоенные годы не была сильно развита. В городской части посёлка был Дом культуры, где проводились церемонии торжественных вечеров и танцы. В полугородской части посёлка был деревянный кинотеатр «Заря», где перед киносеансами играл духовой оркестр, и устраивались танцы для кинозрителей, ожидающих очередного сеанса. В сельской части посёлка был «каменный» Дом культуры «Энергетик», тоже являвшийся одним их центров культуры. Для пояснения скажу, что все здания по-народному делились на деревянные, каменные и полукаменные, то есть первый этаж кирпичный, а второй этаж – деревянный сруб.

Основными центрами культуры, где собирались представители рабочего класса и трудовой интеллигенции, это, конечно, учреждения питания, то есть столовые, где можно было хорошо поесть с бесплатным хлебом на столах и практически обязательной ядрёной горчицей, посидеть с компанией, выпить кружку пива, рюмку-другую водки или стакан вина (а не брать бутылку и давить её до конца).

У кого была возможность, строили сарайчики, где в городских условиях пытались содержать живность в виде коз и свиней. Владельцы сараев с дверями, выходящими в сторону противоположную от жилых домов, чтобы не мозолить глаза жёнам и другим жильцам, изнывающим от недостатка общения или спиртного, негласно были самыми уважаемыми людьми, как бы владельцами закрытых клубов поселковых джентльменов. После работы члены клуба, взяв бутылку и закуску, шли в сараюшку, где в течение часа-двух предавались воспоминаниями о прошедшей войне или о том, как прошёл трудовой день.

В «клубе» моего отца часто были и молодые инженеры, которые сейчас являются, как их называют, «красными директорами». Инженеры охотно шли на контакт с рабочей интеллигенцией не ради панибратства, а для того, чтобы посоветоваться по производственным вопросам и заручиться поддержкой кадровых рабочих в осуществлении инженерных проектов. Это понимали рабочие и отношения между молодыми инженерами и высококвалифицированными рабочими были уважительными. Молодёжь, учившаяся во время войны, всегда с интересом слушала фронтовиков.

Пацаны всегда трутся около взрослых и, даже не прислушиваясь, не понимая сути разговора, они воспроизводят или запоминают отрывки текста, говорившегося взрослыми:

– Солдатам в Германии было хорошо. Выходишь на улицу, «фроляйн, комм, заубер циммер» (девушка, пошли, чистить комнату). И не надо солдату полы мыть. С чего бы это я полы мыл после четырёх лет передовой. Отдал полбулки хлеба, работа сделана и человеку пропитание есть.

– Чистенько всё в Германии. Дома стоят аккуратно. Около каждого дома цветы. Дорожки чистенькие. В домах горячая вода из титанов и газовых колонок. Туалеты отдельные. Канализация. Дома и не закрывались. Заходи в любой дом, как раньше и у нас в деревнях было до гражданской войны. Когда мы пришли, везде велосипеды стояли. Берёшь и едешь. Приехал – бросил. Потом немцы перестали оставлять свои велосипеды.

– Трофеев было много. Кто что хотел, тот и вёз себе домой. Один солдат полный чемодан швейных иголок привёз. Мы над ним смеялись, а он сразу после границы королём себя почувствовал. Что мы за часы выменивали, он за несколько иголок приобретал. Другой домой привёз полный набор столярного инструмента из золингеновской стали. Умеют немцы инструменты делать. Дома стоят пустые. Заходи и бери, чего хочешь. Солдаты везли в чемоданах и вещевых мешках, а у кого возможностей было больше, то и везли больше. Говорили, что нескольких генералов посадили за то, что имущество вагонами вывозили. Не поделились, видимо, с кем надо было делиться, а, может быть, кто-то позавидовал, ну и стуканул куда надо.

– Один полковник-танкист из Белоруссии, только вышли в Германию, на танке раскатал всю немецкую деревню. У него немцы всю семью вырезали из-за того, что он командир танкового полка. Хотели под трибунал отдать, но не отдали, понимали, какое у человека горе.

– Что наши в Германии творили – один ужас. Хоть и судили за это, всех разве пересудишь. Это всех немцев надо судить за то, что у нас в России сделали.

– Один раз бомба попала в кондитерский магазин. Везде плитки шоколада разбросаны. Шоколад мы до войны никогда не ели, больше слышали о нем. А тут под ногами валяется. Положил я в вещмешок плиток двадцать и дня три питался только шоколадом. Понемногу и в охотку шоколад вкусен и полезен. Так я на всю жизнь шоколада наелся, потом раздавал всем, кому шоколад нравился.

– Из Германии многие на машинах домой ехали. На границе пограничники зверствовали. Все вещи перетряхивали, изымали оружие. Машины отбирали. На границе свалки машин были. С собой взять нельзя, ну и гори она синим пламенем. Спичку в бак и не наша и не ваша машина. Другой – разгоняется и машину в столб. Офицеры ещё как-то перегоняли машины, а солдату никак.

– Много станков из Германии вывезли, у нас на заводе тоже есть. С одной стороны, хорошо, что станок есть и работать долго будет. Но он уже устарел, а немцы у себя вместо старого станка новый будут устанавливать. Старое оно новым никогда не будет.

– После войны год работал в авторемонтном батальоне вольнонаёмным работником по своей специальности. Немцы ведь не все фашисты. Трудового человека они уважают. Родственникам помогал. А они всё пишут, приезжай да приезжай, помощь, мол, нужна. Приехал. Ну и что я помог? Так хоть мои посылки продавали, а зарабатывал я в Германии прилично, а тут ни моих заработков и никаких других в деревне. Осенью соломой дом покроют, а к средине зимы уже и крыша голая – скотину кормить надо. Уехал в город на стройку, снова стал по специальности работать. В Германии я на свинцепаяльщика выучился. Холодильные установки восстанавливали.

– В Польше было хуже. Немцы те дисциплинированные. Войну проиграли и терпят, что с ними победители делают. В Польше отношение людей к Красной Армии такое же, как и к немецкой армии. Банды, отдельные бандиты. Днём в поле работает, а вечером берётся за автомат и стреляет по активистам. Никак не хотели советскими быть. Армии Людова и Крайова. Форма одинаковая, а друг в друга стреляют.

– Пришли брать одного солтыса (старосту). Ладно, панове, деваться некуда, садитесь за стол, с родней попрощаться надо. Наклюкались все, а брат солтыса из нашего автомата по окнам в деревне стрелял. Солтыс никуда не убежал, как и обещал. Отвели куда приказано. Недавно на заводской стройке его видел.

– В начале войны плохо было. Командиры были такие же, как и вы – молодёжь. Бежит лейтенант с пистолетом впереди, а мы сзади бежим. Ему первая пуля достаётся, что спереди, что сзади. Сколько было взводных, всех и не упомнишь. Положение было такое, что и меня с четырьмя классами в офицерскую школу направляли. Не пошёл.

– Был у нас один, откуда-то с северов. По-русски ни бельмеса или притворялся. Всегда растрёпой ходил. Его взводный один раз отругал за неряшливый вид. Если бы ничего не понимал, то не обиделся бы. В первом же бою у нас на глазах лейтенанту пулю в спину вогнал. Мы его быстренько связали и бросили. Когда окопы немецкие отбили, доложили комроты. Нашли его, гада, увели. Что с ним было, не знаем. Частенько осуждённых перед строем расстреливали.

– В сорок четвёртом году возвращался из госпиталя на Западной Украине. До одной деревни паренёк на подводе вёз. Всё упрашивал меня:

– Дяденька дай стрельнуть из автомата, дай стрельнуть.

– Куда же ты стрелять будешь, – спрашиваю его, – кругом одна степь?

– Да вот, по цаплям, – говорит.

– Что ты, разве можно по цаплям стрелять? – спрашиваю его.

– Мне, – говорит, – можно, я местный.

Уговорил всё-таки. Показал я мальцу, как стрелять из автомата, две очереди он сделал, никуда не попал, всех цапель распугал. Въезжаем в деревню, а из неё банда бандеровцев только что уехала. Вырезали семью председателя сельсовета и предупредили, что так со всеми будет, кто с советской властью сотрудничать будет. Услыхали стрельбу у деревни, подумали, что «истребители» едут и быстро унеслись в лес. А, если бы я пацану пострелять не дал? Приехал бы прямо в лапы к бандитам. Сколько бы я продержался? Минут десять. А этого парня мне, наверное, Бог послал.

– У нас в сорок первом в Мурмане немец через границу так и не перешёл. Держали его крепко.

– В том же сорок четвёртом меня в «СМЕРШ», смерть шпионам значит, перевели. Звучит сильно, а что это для простого солдата? Командир приказывает, и мы участвуем то в облавах, то в арестах.

Однажды при выполнении задания окружённое немецкое подразделение блокировало наше отделение в костёле на окраине одного села. Обычно окруженцы в драку не ввязываются, но что-то им было нужно в этом костёле, раз нам пришлось несколько дней от них отбиваться. Помогло оружие, которое мы нашли в костёле.

Еды у нас собой не было, а я был старшим группы. Пришёл к ксёндзу, говорю:

– Пан ксёндз, прошем жолнеж поснедать.

Повёл он нас в погреб, а там окорока, колбасы, всякой еды навалом. Не подумаешь, что в условиях оккупации с одна тысяча девятьсот тридцать девятого года жили. Взяли мы немного, а я ксёндзу расписку написал, чтобы он предъявил нашему командованию для оплаты. Где бы мы ни находились, а солдату положено есть три раза в сутки, находясь на котловом довольствии или иметь сухой паек.

Через несколько дней через село прошла наша маршевая рота и разогнала немецких окруженцев. Мы поблагодарили ксёндза, и пошли выполнять задание. Задание выполнили, вернулись в часть, я доложил о выполненной задаче и сразу же у командира роты был арестован. По жалобе ксёндза, который приехал в часть и пошёл к командиру с жалобой, что ефрейтор с несколькими солдатами ограбили его и несколько дней пьянствовали в костёле. Одним словом, бесчинствовали. По тем временам, такого заявления хватало, чтобы перед строем солдата шлёпнуть. Из нагана в затылок и ещё одной «жертвой фашизма» больше.

Спасибо командиру роту, Коган его фамилия была. Мы всё удивлялись, как он в «СМЕРШе» с такой фамилией оказался («в русской делегации все какой-то чудной нации» – И. Губерман). Доложил он командованию, что верит старшему группы о том, что они были блокированы в костёле. Начали искать командира маршевой роты, помнил я и звание, и фамилию командира этой роты, и в какую часть следуют. Нашли его, и он всё подтвердил. Сказал, что ксёндз всё благодарил нас за «вызволение от немцев». Отблагодарил.

Ксёндзу попеняли на неправду, расписку мою, конечно, он найти не смог, хотя все мои друзья подтверждали сказанное мной слово в слово. Меня освободили, за бой с немцами и за выполнение довольно сложного задания никого из нас не поощрили. Спасибо, что не расстреляли или в штрафбат не отправили. Поляки вроде бы славяне, но славянин славянину рознь. Имей такого брата-славянина и врагов не надо.

Этот же комроты Коган ещё один раз спас отца от верной гибели. Стоял отец на посту – охранял землянку с задержанным шпионом. Русский, бывший офицер, попал в плен, был завербован, обучен и заброшен в тыл наших войск с радиостанцией. Считай, уже приговорённый к смертной казни. Вдруг отец слышит, что-то шуршит у окошечка землянки. Он туда, а этот шпион свои сапоги хромовые через прутья решётки проталкивает.

– Отойди от окошка, – командует отец.

А шпион протолкнул и второй сапог, и говорит:

– Мне уже сапог не носить, а тебе они пригодятся.

Отец вызвал начальника караула, как по Уставу положено. Пришли, а шпион им говорит, что часовой зашёл в землянку и насильно снял с него хромовые сапоги. Сам без сапог, а сапоги аккуратненько у двери в землянку стоят. Кому поверили? Конечно, шпиону. Смертник врать не будет. Прямо на посту произвели смену, забрали автомат, ремень и посадили в соседнюю землянку-камеру под такой же замок. Спасибо Когану. Написал рапорт о том, что для того, чтобы войти в землянку, часовой должен иметь ключ от навесного замка, который находился у начальника караула. Часовой уже три года на фронте и жизнью рисковать из-за каких-то сапог не будет. И сапоги он никуда не прятал, а поставил на видное место, чтобы доложить о случившемся. И часовой же вызвал начальника караула для доклада о случившемся. Посмотрели, а действительно надо открыть замок, чтобы в землянку войти. Сапоги никто никуда не прятал и часовой доложил обо всём начальнику караула. Освободили. Скажи спасибо командиру роту.

Я уже позже спросил отца, как он относится к евреям.

– Сынок, – сказал мне отец, – если ты будешь кого-то и в чём-то превосходить, то эти люди будут твои злейшие враги, хотя ты им ничего плохого не сделаешь. Не верь тому, что про них говорят. У каждого народа есть плохие люди. Хороших людей всё равно больше. И запомни, если бы не евреи, то не было бы Бога, и отца у тебя не было бы.

Тогда же мне отец и сказал то, что запомнилось навсегда:

– Не хвались тем, что ты русский, пусть другие люди о тебе скажут, что русские хорошие люди.

Рассказывали в «клубе» и анекдоты. Как правило, нейтрального содержания, чтобы никто из известных людей там не засветился или, не дай Бог, про решения партии и правительства. Всегда про иностранцев и про русского Ивана – он среди них лучший.

Осознание услышанного приходит потом, когда человек начинает узнавать то, что он ранее слышал на уроках истории, в книгах, в кинофильмах, из рассказов ветеранов.

Отец только удивлялся, когда я его потом просил рассказать про войну и напоминал эпизоды, которые слышал в раннем детстве.

Однажды, уже в зрелом возрасте я спросил отца, почему он до сих пор ничего не говорит о войне. Посмотри кругом, всюду ветеранские организации, фильмы о войне, книги о войне, стихи о войне. Телевизионные передачи, радиопередачи, у нас до сих пор осталось с кровью впитанное чувство – «убей немца». И за границей то же самое.

– Знаешь, сынок, – сказал мне отец, – когда-то и я был таким же. Стоило нам собраться где-то в количестве больше двух человек, то ли за бутылкой, то ли без бутылки по работе, сразу начинались разговоры о войне, кто и где был, что он делал, кто и сколько немцев убил, как жили в Германии после победы, как освобождали те или иные города. Много на войне было того, о чём можно рассказывать, рассказывать и рассказывать. И у твоего отца, как и у всех, было что порассказать. Иногда фронтовики в чём-то не соглашались по поводу того или иного эпизода войны, характеристик командиров и генералов, дело доходило до того, что начинали хватать друг друга за грудки, бить по морде, благо, если ты в людей стрелял, то угрызений совести от того, что кому-то нос расквасишь, никогда не возникает. Подумаешь, какое дело. Драка – это как бой. Один раз подрался, два раза подрался, а потом уже будешь распускать кулаки, куда ни попадя, пока не найдётся боец, который тебя отделает, да ещё ногами попинает так, что потом человек начинает задумываться, а стоило ли кулаки распускать. В войне мы показали, что, несмотря на нашу отсталость, не стоит русских задирать, долго запрягают, зато потом несутся во весь опор. А война – это болезнь, и всех участников войны надо серьёзно лечить.

По рассказу отца, году в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году на медобследовании, а завод наш как военная организация и обследования были ежегодные, обнаружили у него свинец в крови. Он тогда в основном со свинцом работал, паяли свинцовые соединения охладителей, делали свинцовые покрытия, под горелкой свинец расплавлялся, как вода, и нужно было ухитряться не слить его, а равномерно распределить по поверхности трубы или стыка. Пары свинца опасная штука. По тогдашним временам, крест на бате поставили.

В войне за пять лет уцелел, как-то снаряды и пули мимо летели, а тут в мирное время свинцовая пуля подкосила. Работу со сваркой ему запретили, стали кормить разными лекарствами, на курорты отсылать за казённый счёт. У нас тогда мало кто видел хорошего, а он поездил по ю́гам, процедуры принимал, и без женщин не обходилось, и все разговоры снова сводились к войне. Лечение результата не давало. А тут закончилось дело «врачей-вредителей», стали возвращаться врачи ещё с дореволюционным образованием и с фамилиями не совсем русскими.

– При чём здесь фамилии, – говорил отец, – специалист это и фамилия, и должность, и звание. Если еврей, то ты у него лечиться не будешь? Ну и не лечись. Иди, ищи себе другого врача.

Вернулся и заводской доктор. Его за глаза звали «батенька», потому что он ко всем, невзирая на возраст», обращался «батенька». Пришёл и отец к нему.

– Так, батенька, – говорит он, – чего же это вы не лечитесь? На курорты ездили, процедуры принимали, а уровень свинца в крови и не понизился. Вы что же, белокровие себе хотите заработать?

– А что делать, доктор, – говорит батя, – испробовал всё, что было возможно, а толку никакого, и фронтовые рецепты по выгонке всяких хворей, и методы дедовские и всё без толку.

– Ладно, – говорит доктор, – есть у меня рецепт, но только ты об этом никому не говори: тебя на смех поднимут, а меня с работы выгонят. Всё равно я на прицеле из-за своей фамилии да из-за родственников моих, что в госпиталях работали и в белых, и в красных. Должен ты, Иван, каждый день выпивать по поллитровке хорошего вина, виноградного, и лучше красного. Учти, что ты будешь пить лекарство, а не вино. Даже вода становится горькой, если её как лекарство пьют. Не вздумай пить вместе с кем-то. От одной бутылки наши мужики только трезвеют. Иди домой, выпей бутылку сам, жене рюмочку налей, объясни, что к чему и попроси языком не трепать.

– А как же компания наша, ведь обидятся мужики? – спрашивает отец.

– Ничего, пообижаются и перестанут. Вот что ещё посоветую, – сказал доктор, – говори поменьше о войне. Эти рассказы, как наркотик. Чем больше говоришь, тем больше хочется говорить. Тем больше у человека развивается чувство того, что именно он на войне совершил нечто такое, от чего война пошла совсем не так, как её задумывали генералы и что подвиги его по-настоящему не оценены. Развиваются неврозы, когда любое слово кажется оскорбительным для ветерана. Эти исследования проводил ещё мой дед, участник русско-турецкой войны и балканского похода. Но его исследования посчитали вредными и запретили дальше проводить мероприятия по адаптации участников боев к условиям мирной жизни. А последняя война в пример тем войнам не идёт.

– Вот с тех пор, – сказал мне отец, – я и не «тусуюсь», как говорит молодёжь, на встречах ветеранов. К чему нервы бередить? Всех павших друзей я помню поимённо, где, кто и когда и в День Победы обязательно рюмку за них подниму. Можно вспомнить раз, два, но ежедневно прокручивать в памяти один и тот же фильм никакое сердце не выдержит.

Так вот о лечении отца вином. Через полгода медкомиссия. Всё-таки нашли какие-то остаточные явления свинца. Ещё через полгода допустили к работе в качестве газоэлектросварщика. Вероятно, когда паял свинец, была какая-то неполадка в противогазе, раз пары свинца в организм проникли.

Потом я узнал, что на атомных подводных лодках в рацион экипажа входит виноградное вино, как средство против воздействия радиации.

В училище на занятиях по защите от оружия массового поражения изучали первую помощь при отравлении ядовитыми веществами. Нужно антидот, ампулу, замотанную в вату, сломать и сунуть под маску противогаза поражённого воина. Все мы допытывались у преподавателя, что входит в состав антидота. Оказалось, ничего особенного, простой этиловый спирт.

Кто-то говорил, что войны всегда способствуют быстрому техническому развитию как воюющих стран, так и невоюющих.

Сейчас мне и самому начинает казаться, что без Великой войны Россия была бы двухполюсным государством: Москва и её окружение (считай Западный федеративный округ) и Дальний Восток с центром в Красноярске или в Хабаровске. А между ними паслись бы козы в промышленно неразвитых и отсталых до крайней степени районах Сибири, Забайкалья и Казахстана. Война толкнула промышленность вглубь России. Естественное промышленное развитие Сибири произошло бы не ранее две тысячи пятидесятого года.

Фронтовики фронтовикам рознь. Те, кто сражался, знали, за что сражались и не требовали для себя ничего сверхъестественного. Живы остались, и слава Богу. Родину свою защитили, на то мы и русские люди.

Чувство скромности участников войны и военных конфликтов уменьшается по мере их удаления от передовой. Самыми скромными оказываются те, кто ходил в атаку, руками рвал проволочные заграждения, собирал товарищей своих по кускам на поле боя, раненным в плен попал и мыкался по концлагерям, сохраняя достоинство гражданина великой страны, кто из окружения пробивался, а затем доказывал, что он не изменил воинскому долгу.

Орден

Трудно отличить боевой орден от небоевого. Небоевые шумят громче. Если где-нибудь в автобусе или ещё где-то услышите чьё-то для всеобщего услышания, типа: «Я Харьков брал, я кровь мешками проливал» или «Мэймене, Баграм, Саланг, Афган», не верьте – дальше каптёрки не вылезал.

Вчера встретил своего друга с лейтенантских времён, офицера продовольственно-фуражной службы. Толик, был, как и раньше – кровь с молоком, только сейчас от мата не краснеет и водку стаканами пьёт. А на груди аж шесть боевых орденов. Посмотрел на мой взгляд и говорит:

– А чего сделаешь, командовал снабжением, вместе с продуктами боеприпасы везём, медикаменты, ложки, вилки, обмундирование и горюче-смазочные материалы, а обратно раненых и убитых. Для душманов мы такая добыча, что не проходило ни одного рейда, чтобы к нашим с боем не приходилось прорываться. Что эти ордена? Пять раз по госпиталям валялся с ранениями. Война давно кончилась, а как когтями вцепилась. Смотрю на бывших дружков, кто в олигархах, кто в бандитах, они и на войне такими же были: кто о деньгах думал, а кому кровушку пролить одно удовольствие. Со дня на день приказ на увольнение жду. Пойду в бизнес, а ты меня знаешь, если работать, так работать, и пусть только кто попробует встать у меня на дороге, я пальцы растопыривать не буду. Рад видеть. Заходи почаще. Один пить не могу, с кем попало, не буду, а ты человек спокойный, да ещё и знаешь, как меня утихомирить можно. Пока.

Пока, Толик. Время лечит. Но частный бизнес – это тоже война, и война беспощадная. Будь таким, каким ты был всегда. Только ой как трудно тебе будет.

Когда я сделал отцу орденские планки на утерянные нами в детстве награды и упросил, чтобы он их надел на праздничный костюм в День Победы, то все соседи и работавшие долгое время с ним люди изумились:

– Иван Семёнович, да ты оказывается у нас самый заслуженный ветеран.

Даже сейчас, после шестидесятипятилетнего юбилея Победы, у фронтовиков только одни разговоры о минувшей войне. А о чём ещё говорить людям, у которых война отняла самые лучшие годы, не дав взамен лучшей жизни?

Мой отец всегда говорил:

– Война – это такая грязь, о которой даже не хочется вспоминать.

Возможно, это он был такой, зато других рассказов о войне я наслушался предостаточно. Объективной оценки Отечественной войны до сих пор не сделано и вряд ли её кто-то будет делать до тех пор, пока жив последний участник этой войны.

Раньше в СССР выпускались и юбилейные медали, но сейчас историю, как обычно, начали писать с чистого листа, юбилеев вообще не осталось и, вероятно, в ближайшее время не предвидится, как и юбилейных медалей, которых не стало с тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Так всегда бывает, когда к Верховному главнокомандованию приходят «пиджаки».

Прослужил человек в армии лет двадцать-тридцать, должностей, подлежащих награждению государственными наградами, не занимал, честно исполнял свой долг, не был ранен, амбразуру дота собой не закрывал, самолётов не сбивал, а надел на праздник свой мундир и:

«На груди его могучей,
Болтаясь в несколько рядов,
Одна медаль висела кучей,
И та за выслугу годов».

Сейчас, правда, медали в форме государственных наград стали выпускаться всеми организациями, у которых есть деньги, даже какое-нибудь жилищно-коммунальное управление (ЖКУ) может выпустить медаль в связи с пятой годовщиной образования ЖКУ на пятиугольной колодочке государственного образца с цветной орденской лентой.

Недостаток того, что упустило государство, с лихвой восполняют предприниматели. На то они и предприниматели, чтобы предпринимать действия по заполнению пустующих ниш для получения прибыли. И в разворотливости им не откажешь. Сейчас в привокзальных киосках можно купить столько «наград», что диву даёшься изобретательности изготовителей знаков и значков по всем поводам воинской службы в любом роде войск.

Иногда посмотришь на иконостасы ветеранов и действующих офицеров и поражаешься тому, что рядом со знаками отличия, утверждёнными государством, висят медали, изготовленные по заказу коммунистической партии, постоянно действующего Верховного Совета СССР под руководством госпожи Умалатовой, Советов ветеранов различной тематики и прочее, и прочее. Ордена адмирала Кузнецова, генсека и председателя КГБ Андропова, председателя ВЧК Дзержинского, медали и ордена российских императоров…

В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году в возрасте пяти лет я попал под машину и сломал ногу. Бежала ватага ребят по узенькому тротуару и при проезде мимо нас автомашины несколько человек столкнулись друг о друга. По одному из законов Исаака Ньютона меня отбросило к заднему колесу машины. Двойное сальто, и я лежу на асфальте. Открываю глаза, водитель выходит из кабины.

– Ну, – думаю, – сейчас влетит.

Встаю, делаю два шага и падаю. Остальное всё в темноте. Но я отвечал на все вопросы и защитил дяденьку-шофёра, который меня видеть никак не мог. Потом он приходил ко мне в больницу вместе со своей семьёй, а я никак не мог понять, чьи это родственники приходили меня проведать.

Лечили меня в маленькой поселковой больничке на крутом берегу реки. Часто мама моя со мной сидела и что-нибудь рассказывала. По тем временам она была образованным человеком с семью классами образования. Об уровне того образования может говорить и тот факт, что в средней школе изучался такой предмет как логика. Кто-то слышал о таком предмете в нашей современной средней школе? В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году она не была доросшей до этого, а при сегодняшней реформе образования об этом лучше и не заикаться.

Однажды в больнице ей попался в руки отрывной календарь за тысяча девятьсот пятьдесят пятый год, и она читала его мне, как говорится, «от корки до корки». Где-то в третьем заходе я начал её останавливать и просил читать дальше, так как это уже помню. А ну-ка, расскажи. Пожалуйста. Изумлённая мама поделилась этим с лечащим врачом Ларисой Петровной. Та пришла проверить. Открывает наугад календарь и спрашивает: «Кто это?». Пятилетний мальчик отвечает: «Никита Сергеевич Хрущёв, Председатель Совета Министров СССР, Первый Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза». «А это кто?» «Долорес Ибаррури, председатель Коммунистической партии Испании». Ещё и ещё. Безошибочно. С детства в память накрепко врезались фамилии Ворошилов, Будённый, Булганин, Шверник, Поспелов, Маленков, Каганович, примкнувший к кому-то Шепилов и другие. Сейчас мне и самому в это трудно поверить, но специально приезжал профессор из области посмотреть пятилетнего уникума, который «знает в лицо» всех руководителей партии, правительства и выдающихся людей тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Пролежав два месяца в гипсе, я разучился прямо стоять. Поднимут меня с кровати, поставят под углом к стенке, и я пошёл. Вестибулярный аппарат восстановился быстро, и я снова стал прямоходящим (homo erectus). Отец сделал мне маленькую спецстальную полированную тросточку и я, «как денди лондонский», стал ходить в гости в соседние палаты. Оказалось, что я единственный пацан во всей больнице. Через двадцать и тридцать лет я встречал людей, лежавших вместе со мной в больнице, и мы общались как старые друзья. Правда одна, уже в возрасте матрона, всегда краснеет при встрече. Молодой штукатур, упавшая с лесов, научила пятилетнего мальчишку частушке:

«Вилки-носилки,
Топор-молоток,
Попросил я у милки,
Сказала – короток».

Хорошо, когда ничего не понимаешь. Ни один взрослый не остановил меня, улыбались. Моя мать поступила более педагогично. Треснула по затылку, сказала:

– Ещё раз услышу, язык вырву.

Перелистнула страницу.

Летом мы бегали на реку. Почему бегали? Да просто дети в то время не ходили, а бегали. Если будешь ходить, то никуда и не успеешь. Городок наш стоит на слиянии двух рек. При проведении дноуглубительных работ были намыты большие пляжи и места для купания с неожиданными ямами. Купались, загорали, бывало, и тонули, рыбачили на отмели с помощью полулитровой или литровой банки. В жестяной крышке прорезаешь дыру, края загибаешь внутрь, снаружи крышку обмазываешь размягчённым слюной хлебом и снасть готова. Вроде бы и ерунда, но за пару часов мы налавливали по двадцать-тридцать рыбёшек и приносили их домой жарить. Вкус изумительнейший.

Фильмы шли в основном о войне. О нашей войне и войне китайского народа против ненавистных им гоминдановцев. Кто это такие, никто не знал, но понимали, что очень нехорошие люди, такие же, как фашисты. Всюду победоносные сражения, люди умирали красиво и с достоинством. Офицеры, все как один, отличались высокой культурой и беспримерным мужеством, и каждый солдат считал своим долгом вынести его с поля боя. Китайский Матросов, обязательно с каким-то холщовым пакетом с взрывчаткой, который он никак не может приладить к амбразуре дота. Или девушки с маузерами из «Хунсэ нианцзыцзюнь» («Красный женский батальон»), уходящие в воду и дальше в неизвестность или во славу.

После больницы зимой я поправлялся у бабушки с дедом в деревне. Помню вечерние посиделки мужиков при свете трёхлинейной керосиновой лампы. Курящие сильно ядрёный самосад садились поближе к двери, так как на них шумели не только женщины, но и сами курильщики. Разговор шёл о проделанной работе и о том, что будут делать на следующий день. К концу месяца приходили по одному, по двое, приносили какие-то бумажки. Говорили о шерсти, яйцах, шкурах. Один сдаёт за другого овечью шерсть, другой ещё что-то. Как я потом узнал, сдавали натуральный налог.

По деревням ходили пимокаты. Останавливались у кого-то на постой и начинали катать валенки. Натягивали на стену кожаные струны, закладывали туда шерсть и начинали «играть на гитаре» – взбивать шерсть. Потом парили шерсть, катали из неё «блины», обворачивали колодку валенка, гладили, приглаживали, сушили, и получался валенок. Пим. Мягкий, лёгкий, тёплый. Сам в таких маленьких валеночках бегал. В наших местностях никто валенки пимами не называл, а вот тех, кто дела эти валенки, называли не по-местному – пимокатами.

Дед мой был коммунист фронтовой закваски и старался быть в курсе всех дел. Первым в деревне у него появился радиоприёмник «Новь» на батарейках, которые были раза в два больше самого приёмника (анодная и катодная батареи, подсоединявшиеся к приёмнику при помощи колодок, похожих на основание радиолампы). Так как батареи быстро разряжались, дед всё лелеял мечту купить пятилинейную керосиновую лампу, на которую надевался радиатор термопары, вырабатывающий электрический ток, необходимый для питания радиоприёмника.

Мужики приходили к деду послушать новости. Их мало интересовали внутриполитические новости, хотя слушали их очень внимательно, зато международные новости слушали вполуха, но регулярно клеймили проклятых империалистов, не дающих житья нашим африканским и латиноамериканским братьям.

В отношении событий в СССР мужики старались ничего не говорить, а, если кто и пытался начать обсуждать какую-либо тему, то дед его обрывал и говорил, что на эту тему пусть парторг говорит или приезжий лектор из города.

Я играл с погонами деда и его наградами, а иногда и надевал их на своё пальто. Старшинские погоны с артиллерийскими эмблемами, орден «Красной Звезды», медали «За отвагу», «За боевые заслуги». Ходил героем по деревне, собирая ватагу таких же пацанов в отцовских погонах и медалях, устраивая «брестские крепости» на развалинах сгоревшей кузницы. Хотя мы и были маленькие, но к наградам относились бережно, сдавая после игры их хозяевам.

В деревне мне впервые пришлось столкнуться и с религией. Бабушка учила меня правильно креститься перед иконой и читать молитву «Отче наш». Что взять с ребёнка пяти лет? Я повторял за бабушкой молитву и показывал язык маленькому ребёнку, сидящему на руках у женщины на иконе, украшенной блестящей фольгой. У одной маленькой иконы открывалась задняя крышка, и я ею «фотографировал» всех домочадцев под их улыбки.

В то время в деревнях сохранялись патриархальные традиции, касающиеся жизни общиной в замкнутом мирке одной деревни. Каждая деревня – это как отдельное микрогосударство, осуществляющее свою внутреннюю политику и внешние сношения с соседями, волостями и уездом.

У каждого жителя деревни были, естественно, фамилия, имя отчество, но не было паспортов, а по фамилиям в деревнях никто друг друга почти и не знал. Людей отличали по имени хозяина семьи и данной ему кличке по профессии или по какому-то курьёзу, произошедшему с ним или с его родственниками ещё в незапамятные времена.

Например, Вася Баран. Отчего их всех зовут баранами, никто уже и не помнил, но кличка прилипла намертво. Жена Васи прозывалась Васихой (Пети – Петихой, Тимофея – Тимофеихой и т.д.). Дети прозывались как Васихины дети. С уточнением, что дети Васи Барана, так как Василиев было немало.

В разговоре присутствовали старинные слова, типа лопотина – верхняя одежда, стахан – стакан, бахорить – разговаривать или баять – красиво говорить. Очень похоже на убаюкивать.

Довелось самому увидеть, как в деревню проводили электричество. У всех настроение праздничное. Каждому мужчине было определено место для копки ямы под столб. Столбы ошкуривались и ставились коллективно. Затем приехали весёлые ребята электрики. Размотали катушки с алюминиевым проводом, подвесили его на изоляторы на столбах, сделали отводы в каждый дом. Когда вечером и утром пользуешься «лампой-коптилкой», то свет сорокаваттной лампочки сравним со светом солнца. К электричеству привыкли очень быстро, как будто всю жизнь им пользовались. Появились свои специалисты в области электричества.

Не обходилось и без несчастных случаев. На одном доме трактором оборвали электрический провод. Нам было лет по двенадцать-тринадцать, а для деревни это уже вполне зрелый возраст для работы на лошадях, на сенокосе. Наш одногодок решил в отсутствие отца соединить порванные провода. Видел, как это делают взрослые, сам играл с обрывками проводов. Я отговаривал его как мог. Реакция обыкновенная: вы городские ничего не умеете и ничего знаете, лошадей боитесь. Босиком стоя на земле, он взялся за провод и упал. Я хотел палкой сбросить с него провод, но мне не дали это сделать подбежавшие женщины. А ведь парня можно было спасти. Потом за спиной стали говорить, что это городской надоумил его за провод взяться, «наши-то пеньки до этого бы не додумались». Додумались.

У меня у самого к этому времени уже был опыт осторожного обращения с электричеством. В то время в ходу были электроплитки, в большинстве своём кустарного производства, у которых постоянно отваливался токоподводящий провод – ломался от перегибов. При соединении двух проводов возникает маленькая электрическая дуга, и провода на какое-то время соединяются. Неужели сын электрогазосварщика с этим не справится? Синие отцовские очки на лоб, провод в руку, а провод оказался подключённым. Шрамы от электрического ожога руки остались на всю жизнь.

Человека при поражении электротоком трясёт, он не может ни говорить, ни кричать. Мама моя это вовремя увидела и отключила меня от сети. Сразу в больницу. Там без разговоров сделали укол противостолбнячной сыворотки. После укола я упал в обморок. Плохо стало и моей матери, а вместе с ней и доктору. Я пришёл в себя первым и очень быстро. Смотрю, медсестра чего-то ищет на столе с медикаментами. Спрашивает меня, – ты нашатырный спирт не видел? А он в такой же бутылочке, как и у нас дома. Взял его и дал всем понюхать. Меня же потом ругали, что по моей вине в больнице всем стало плохо. Домой шёл как герой, правда, мой геройский поступок получил своеобразную оценку со стороны отца. Но запомнилось накрепко.

Деревенские воспоминания эпизодические, не похожие на то, что происходило в городе (очень была тогда сильна разница между городом и деревней).

Однажды, когда дед с бабушкой поехали в город в гости к моим родителям, моя младшая тётя по матери, ей тогда было лет семнадцать, устроила с подругами дома вечёрку. Я, во всяком случае, видел, что молодёжь плясала и пела песни. На следующее утро тётя меня стала осторожно уговаривать, чтобы я ни о чём не рассказывал деду. Исполняла все мои прихоти. А я попросил кусочек варёного мяса с сахаром. Почему именно мяса с сахаром? Наверное, потому, что мясо в деревнях ели редко, а сахар кусковой и песок был «с выдачи». Ну и отвратительное же это мясо с сахаром. До сих пор вкус помню. Хотя, как-то у китайцев ел красные помидоры с сахаром. В целом, вкус неплохой.

В этот же период началась целинная эпопея, когда Казахстан был укрупнён за счёт целинных и залежных земель ряда областей России, РСФСР, которая числилась только на бумаге республикой и не имела никаких прав.

Молодёжь гурьбой ринулась на целину. Первое – получение паспорта и возможность не быть крепостным крестьянином, не имеющим права никуда выехать без паспорта, которого у него на руках не было; второе – получение образования, специальности и возможность устроиться на работу и жительство в городе.

С этого времени надо вести точку отсчёта развала российского сельского хозяйства. Всё бросалось на целину, огромные деньги уходили на борьбу с эрозией почв, с травопольной системой, строительство новых городов и поселков и тому подобные мероприятия. В городах обстановка складывалась более или менее нормально, а за городом прежде цветущие села и большие деревни стали уменьшаться. Дети перевозили родителей в город, дома стояли заколоченные досками, сокращались площади посевов.

В это же период на побывку в деревню приехал Коля Васихин. Одет в новеньки костюмчик как обыкновенный стиляга, о которых писали в юмористических журналах? Однобортный темно-синий пиджак на одной пуговице, узкие брюки-дудочки, белая рубашка с тоненьким галстуком самовязом, на ногах туфли на толстой микропористой подошве. Он заходило к моим дядьям, сводным братьям отца от третьей матери. Стоял у стены перед осколком зеркала, вращательными движениями ладони превращал короткостриженые черные волосы в кучеряшки и напевал, приплясывая: «Эй, мамбо, мамбу талияна». Первый парень на деревне, но он исчез так же быстро и незаметно, как и появился.

Ночь

В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, когда мне было пять лет, отец взял меня и моего старшего брата в гости в деревню к деду. Ехать надо было километров сорок на поезде, а затем с маленького полустанка восемь километров идти пешком.

Стоял март месяц. Днём уже пригревало солнце, а ночью примораживало, и достаточно сильно. Мы с братом были одеты в зимние пальто с цигейковыми воротниками и яловые сапожки, которые отец регулярно смазывал очищенным дёгтем, чтобы они не рассыхались и не пропускали влагу.

Как ехали в поезде, помню смутно, так как я всю дорогу спал. Вспоминается полутёмный вагон плацкартного типа, освещённый фонарём с вставленной в него свечой.

На полустанок прибыли ближе к полуночи и сразу пошли в деревню отца. Шли не быстро. Ночь была тихая, ясная, звёздная. Дорога, а вернее тропинка, была хорошо натоптана, и шлось по ней легко.

Учитывая наш возраст, отец решил спрямить путь, и пошёл прямо на огоньки деревни, видневшиеся где-то вдалеке. Сойдя в низинку, мы начали проваливаться в снегу, и потеряли избранное направление.

Отец протаптывал дорогу, далее шёл брат, приминая снег, а последним плелся я, чувствуя уже достаточную усталость.

Внезапно мне показалось, что сзади кто-то идёт. Повернувшись, я никого не увидел. Через некоторое время мне снова показалось, что кто-то идёт. Повернувшись, я увидел сзади огоньки и сказал отцу, что мы идём совершенно не туда, так как огоньки деревни у нас за спиной.

Отец остановился и начал всматриваться в темноту. Результатом осмотра был громкий хохот и громкий крик на меня и брата о том, что мы разгильдяи, придумываем всякие огоньки, чтобы не идти, хотя до деревни осталось всего триста метров, для этого надо сосчитать до трёхсот, и мы будем возле дома дедушки.

Почувствовав твёрдый наст, отец поставил меня и брата впереди, и практически погнал нас вперёд, выкрикивая всякую чушь и матерные слова. Действительно, только мы вышли на пригорок, как открылась деревня, а до ближайшего дома было всего метров сто.

Я хотел побежать, но был остановлен отцом, который сказал, что в гости надо входить все вместе, а не так, кто быстрее добежит, тот и впереди.

Подойдя к ограде, отец буквально перебросил нас через забор и перескочил сам. Подойдя к дому, стал барабанить в окно. Кто-то выглянул в окно и через несколько секунд дверь открылась. Отец затолкал нас в тёмные сени и вошёл сам.

Это не был дом деда. Нас напоили горячим молоком и уложили спать. А отец ещё долго сидел с хозяином, дымя сельским самосадом, и разговаривая о разных вещах. Сквозь сон я слышал обрывки разговора:

– Понимаешь, малой волков увидел. Говорит, пап, огоньки сзади, и кто-то за нами идёт. И я сам их увидел. Четыре волка. А у меня только перочинный ножик. А ну-ка напугай я ребят или пойди быстрее, сразу обезножат или сил лишатся от большой нагрузки. А возьми их на руки, и я сил лишусь. Бежать, значит, волков спровоцировать. Ну и начал я кричать и материться, чтобы волки голоса слышали и чувствовали, что люди их не боятся, может быть, даже с оружием. Так и до дома дошли. Хорошо, что ты быстро открыл, а то ребята сильно устали.

Утром нам позволили спать столько, сколько нам хотелось. Днём нас хорошо накормили, а хозяин запряг кошёвку и довёз нас прямо до дедовского дома.

Помню, бабушка наша, всё нас гладила по голове, целовала и плакала:

– Ой, соколики вы мои дорогие, да наконец-то к бабушке с дедушкой приехали. Ой, как я заждалась вас, ой да чем вас покормить-то попотчевать.

А отец с дедом так напились самогона, что я ни разу в жизни не видел их такими пьяными.

В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году я пошёл в школу. Моя мать умела шить и из старого отцовского костюма сшила мне приличный костюмчик. По одежде первоклассников можно было судить о социальном положении и достатке родителей. О моде тогда вообще не говорилось.

У людей достаточных – дети в гимназической форме, существовавшей до тысяча девятьсот семнадцатого года: суконная мышиного цвета гимнастёрка, перепоясанная ремнём с латунной бляхой с перекрещёнными лавровыми (а, может, берёзовыми) вениками, такого же цвета шаровары навыпуск, черные ботинки. Всё это великолепие венчает фуражка военного образца под цвет формы с кокардой в виде двух перекрещённых веников.

Люди попроще – дети в шароварах, вельветовых куртках с обязательным белым воротничком поверх воротника, кепочках-шестиклинках.

Девочки в коричневых фартуках для повседневного ношения или белых фартуках для парадных построений.

До нижнего уровня дотягивали все.

На торжественном вечере, посвящённом началу учебного года и проходившем в Доме культуры энергетиков, меня вывели на сцену перед полным зрительным залом и сказали, что я прочитаю стихи о Ленине:

«Жаль, что я родился с опозданием,
Повстречаться с Лениным не смог.
Жаль, что над Разливом утром ранним,
Не видал костра его дымок».

И так пять четверостиший. Волновался сильно. Стихи учил со слуха, повторяя вслед за мамой.

1957 год. Первоклассник

В октябре этого же года запустили первый искусственный спутник Земли. В памяти это не отложилось, но все дети знали, что в космос летали собаки Белка и Стрелка. В нашем понимании они были разумными существами и после полёта рассказывали людям, что они видели в космосе. Детская фантазия играла во всю ивановскую.

Начальная школа, может быть, и не запомнилась бы ничем, если бы не обидная несправедливость, дважды проявленная по отношению ко мне.

Один раз меня подозвала преподавательница из соседнего класса и стала ласково уговаривать сказать ей, от кого я услышал слова «ать-два». Сейчас я догадываюсь, какие идиоматические слова русского языка созвучны с этими «ать-два». Мне было сказано, то же было сказано и моим родителям, что я научил этим словам мальчика из района частных домов, примыкавших к старому поселковому кладбищу и исправительно-трудовой колонии. Пожалуй, это они учили нас премудростям русского мата. Тем не менее, в моем понимании слова «ать-два» были бранными, подкреплённые наказанием дома.

После коллективного просмотра фильма «Суворов» я, второклассник, подошёл к стыдившему меня учителю и спросил, почему в фильме солдатам постоянно говорят «ать-два». Мне кажется, до преподавателя дошло, чего она добилась своим внушением и что я до сих пор не понимаю, причём здесь «ать-два». Это очень уважаемый преподаватель, учила она меня географии и в другой школе в старших классах, но при общении со мной её, по моему представлению, преследовало чувство неловкости. Требовательная и не скупившая на резкости к ученикам, игнорирующим её предмет, со мной она была более мягкой, хотя и меня надо было бы поругать.

Любое событие в нашей жизни нужно воспринимать как урок, который пригодится в жизни и мне, и вам, прежде чем сделать внушение зависящему от вас маленькому человечку, нужно подумать, а действительно ли этот человек сделал то, за что вы собираетесь его пристыдить или указать на что-то.

Во второй раз, уже в третьем классе, вошедшая классная руководительница с начала урока приказала мне встать, и я стоял весь урок, не понимая в чём дело. Оказалось, что тот же мальчик (доносчик с детства), будучи застигнут во время рассказа о сексе (это слово я употребил, чтобы как-то понятнее довести суть рассказа), сказал, что он это слышал от меня и просто лишь повторяет.

Первый опыт сваливания на меня прошёл удачно. Хотя классный руководитель в начальной школе – это единственный преподаватель по всем предметам на все четыре года и ему было прекрасно известно о прошлогоднем случае с тем же самым мальчиком, но заявление маленького матершинника снова было принято на веру.

Опять родители, опять наказание. Мать пыталась выяснить, что я рассказывал «деревенскому». Что я ему мог рассказать, если я с ним вообще не общался, так как они держались своей группкой и на контакт с «городскими» и «поселковыми» не шли.

Мать мне поверила. Я человек не мстительный, но по истечении определённого количества лет я с долей юмора напомнил своему первому учителю об этих случаях, чтобы у неё не оставалось обо мне мнения, как о развращённом малолетке.

Можно было и не напоминать об этом, простить, как записано в Божьих заповедях, но после этого разговора у меня исчезло чувство обиды и отложился ещё один уро о том, что человек должен защищаться.

Все мы личности и в любом возрасте должны уметь защищаться. От любого, кто бы это ни был. От родителей, от преподавателей, от властей. Человек, не умеющий защищаться, достоин быть рабом. Для другого он не пригоден.

Всегда я в чём-нибудь виновен,
То встал не так, то взгляд не тот,
И не по тем лекалам скроен,
И что душою не урод,

Что не маячу пред глазами
И не пою молитв богам,
Не куплен златом и щенками,
И каждый день я сам с усам.

Таких, как я, на свете много,
Мы родились не в этот век,
Там впереди видна дорога
И ждёт нас добрый человек.

Нас разбросало злое время
По полкам лет, ларям эпох,
И мне досталось чудо-племя,
Где каждый есть и царь, и бог.

Но я молчу про то, что знаю,
В молчанье скрыт огромный смысл,
Налью себе стаканчик чаю
И усмирю свой страстный пыл.

К этому времени относится и осознанное соприкосновение с миром открытым, и с миром закрытым. Я имею в виду криминал. Взрослые старались держать нас в неведении о тех происшествиях, что происходят под покровом ночи и о которых иногда пишут в газетах. Всё это приходило к нам в рассказах обыкновенных вербовщиков от преступного мира. Они собирали пацанов около кинотеатров, гладили по головам, обещали защиту от всех хулиганов, рассказывали про злых «мусоров» (мы раньше думали, что это дворники) и благородных ворах, которые во сто раз умнее и хитрее любого «мента» и которых ни за что, ни про что садили в тюрьму. Рассказывали про Лёньку Пантелеева, который представлялся нам как «Николка-паровоз» из одноименного фильма или как Лёня Голиков – герой-партизан неполных двенадцати лет, о нем и песню пели: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…». Немало ребят поддавались на интересные байки, которые не прочитаешь ни в одной книге, и связывали свою жизнь с нарушением закона, иногда вырываясь оттуда сильно поломанными жизнью.

Начальному образованию уделяли очень большое внимание, как основе дальнейшего обучения в школе. Тогда обязательным было восьмилетнее образование. Потом перешли на обязательное десятилетнее образование. Много с нами занимались чистописанием по прописям перьевыми ручками. Чернильницы часто загрязнялись местными вредителями или опрокидывались в самый неподходящий момент. На среднем пальце правой руки у всех было несмываемое чернильное пятно и вмятина от ручки, оставшаяся на всю жизнь.

Очень внимательно преподаватели относились к нашему внеклассному чтению. Проверяли, какие книги ученик читает дома, в какую библиотеку записан. На уроках мы пересказывали содержание прочитанных книг. Помню, как мой приятель Витька Рыжов сказал, что он читал книгу «Чапаев», но содержание не помнит, так как книга очень толстая. А на вопрос показать толщину книгу, бедный Витя, как рыбак, развёл руки на всю ширину плеч. От смеха все падали с парт.

Мне в то время очень нравился Жюль Верн и, особенно, его «Таинственный остров». Я представлял, что нахожусь на необитаемом острове, при помощи подручных средств, например, стёкол от часов развожу огонь, нахожу селитру, смешиваю её с углём и делаю порох для охоты, и так далее. Познавательная ценность этих книг для развития ребёнка неоценима.

В детстве я прочитал почти все книги в собрании сочинений французского писателя-фантаста Жюля Верна и приключенческие романы Майн Рида.

Книг издавалось очень много и очень хорошего качества. Что можно плохого сказать о старых книгах, если в некоторых из них в качестве иллюстраций использовались оригинальные гравюры, а не фотокопии с них. Это высший мировой класс, особенно в произведениях классической литературы.

Старые книги давно стали раритетами и не совсем корректно говорить о том, что мы были зашоренными в то время. В политике – да, в других областях – нет, хотя, если говорить честно, то политика была во всём.

А ещё нас доставала арифметика. Примеры на сложение и вычитание, деление и умножение; заучивание таблицы умножения наизусть; задачи с яблоками и грушами, бассейнами, в которые одновременно кто-то наливал воду, а кто-то в это же время с другой стороны выливал её; путешественниками, которым не сиделось дома, и они пешком, на велосипедах, на поездах то ехали навстречу друг другу, то разъезжались в разные стороны. То мы делили три яблока на семь человек, то три четверти яблока делили на пять человек (а кто взял отсутствующую четвертушку, об этом в задаче не сообщалось). Иксов и игреков не было, необходимо было думать логически, зато и сейчас мало кто из нашего поколения прибегает к калькуляторам, в уме быстро решая все житейские и математические задачи.

Октябрятское прошлое в памяти ничего не оставило. Носили на груди разные звёздочки с изображением маленького Володи Ульянова, одетого в рубашку, каких у нас никогда не было. Мы никак не могли поверить в то, что кудрявый мальчик на октябрятском значке и лысый дядька на комсомольском значке – один и тот же человек.

Нам часто рассказывали о том, как Володя Ульянов сам прибирался в своей комнате, а затем в просторной гостиной они всей семьёй читали вслух книги. Мы тоже всей семьёй читали книги в нашей единственной комнатке, в которой все спали, ели, готовили уроки, мама чинила нашу одежду, что-то шила соседям для приработки, отец готовился к экзаменам на повышение разряда по специальности.

Наверное, всё закономерно. Из разных комнаток вырастают разные люди. В великие люди выходят из отдельных комнат и после занятий с гувернёрами и наёмными учителями, а масса, живущая как масса, и впоследствии остаётся массой, из которой выскакивают то руки, то ноги, то головы.

Сейчас на дворе двадцать первый век, но не изменилось совершенно ничего. Дети обеспеченных родителей учатся за границей, то ли будут жить там, то ли приедут учить нас уму-разуму, начиная свою карьеру с должности, до которой нормальный человек должен прослужить на периферии не менее пятнадцати-двадцати лет.

Точно так же и сейчас блатные дети получают сразу после институтов высокие должности в органах исполнительной власти, обгоняя по службе не только своих низкопоставленных сверстников, но и других служащих с большим стажем работы. В России это традиционное («представить ли к крестишку иль местечку, ну как не порадеть родному человечку») и вряд ли оно когда-то будет искоренено. Это не могут искоренить и в тех странах, которые якобы совсем не имеют коррупции (куда она у них делась?).

Пионерские годы явились началом моего политического воспитания. В пионеры принимали не всех. Если честно, то всех, но по группам, давая понять, кто достоин, а кто ещё не достоин. Мы равнялись на пионеров Валю Котика и Марата Казея, Героев Советского Союза. Все хотели быть похожими на них и поэтому заявление о том, что ты ещё не достоин быть пионером, воспринималось как высшая обида даже завзятыми хулиганами и двоечниками.

Со стороны красивой была белая пионерская форма с красными галстуками, погончиками, нашивками о должностном положении пионеров (аналогично польским харцерам, американским скаутам и немецкому «гитлерюгенду»), казались интересными пионерские сборы (типа партсобрания), хотя в сборе металлолома и макулатуры участвовали «партийные и беспартийные».

Не надо подпрыгивать при слове «гитлерюгенд». Чем оно отличается от названия ленинцы, сталинцы или тельмановцы? Ничем. По-немецки это тоже будет звучать как «ленинюгенд» или «сталинюгенд». Пришёл бы другой вождь, и название бы сменилось.

Если бы во главе партии встал Троцкий, то и мы все были бы пионерами-троцкистами или пионерами-зиновьевцами, если бы победу одержал Зиновьев. Пионеры-троцкисты! Троцкийюгенд, зиновьевюгенд. К борьбе за дело Троцкого и Зиновьева будь готов! Всегда готов! И Льва Давидовича Троцкого мы бы ласково называли дедушка Троцкий или дедушка Лёва.

И комсомол бы назывался – Всесоюзный Троцкистский Коммунистический Союз Молодёжи – ВТКСМ. И коммунисты были бы троцкистами-коммунистами. И все бы славословили вождя по его фамилии.

А если бы в Германии к власти пришёл фюрер по фамилии Маркс или Энгельс, это что-то бы изменило в мировой истории? Совершенно ничего. Тогда немецкие солдаты, рвавшиеся к Москве, назывались бы просто по имени фюрера – марксисты. Или энгельсовцы. И медаль за победу над немецко-марксистской Германией. Имена и фамилии на идеологию не влияют, это идеология влияет на имена и фамилии.

Чтобы вступить в пионеры, мы заучивали, что мы должны расти, как завещал Ленин, настоящими коммунистами. Пионер равняется на коммунистов, готовится стать комсомольцем, ведёт за собой октябрят. Пионер – юный строитель коммунизма, трудится и учится для блага Родины, готовится стать её защитником. Пионер – активный борец за мир, друг пионерам и детям трудящихся всех стран. При приёме в пионеры мы тоже приносили присягу. Ритуал и текст торжественного обещания и военной присяги примерно одинаков. Организация на четверть военного типа, связанная присягой и дисциплиной.

В принципе, пионерские организации играли положительную роль в деле организации юношества, если бы им поручали действительно нужные дела, и они видели реальную отдачу (и моральную и материальную) от своих дел.

Кроме пионерских сборов и сбора металлолома пионеры выполняли неприятную роль Павликов Морозовых, разнося по домам неуспевающих учеников записки-вызовы родителям. Это просто отбивало у всех охоту заниматься пионерскими делами.

Пионерские галстуки хороши для пятого или шестого классов, а в тринадцать – четырнадцать лет они являются напоминанием о твоём детском возрасте, хотя у молодого человека уже пушок на верхней губе растёт. Естественно, класса с шестого галстуки перестают надевать, несмотря на увещевания штатных пионервожатых. И начинается увиливание от пионерских поручений. При продуманном подходе к этому делу у пионерских организаций должно было быть хорошее будущее. Военизированные игры типа «Зарница» появились на более позднем этапе.

Пионерские лагеря, как бы к ним не относились, занимали детей каким-то делом в дни летнего отдыха и не давали развиваться группкам по наклонностям, как правило, криминального характера.

Торжественные и бравурные песни, стихи пионерского направления вообще-то способствовали привлечению ребят к чему-то важному, что их могло ожидать.

К месту и не к месту тебе постоянно напоминают, «а если бы ты вёз патроны?». Мне кажется, и в нынешних, культивируемых новыми коммунистами детских пионерских организациях обстановка такая же, а, может быть, и более сложная, ведь юных пионеров готовят к выживанию во враждебном демократическом окружении, строящем капиталистическое общество, против которого выступал товарищ Ленин.

В моде В. Маяковский. Наступательные стихи. Чётко. Рублено. Думать не надо. «Левый марш» учим.

«Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.

С детских времён остались оклики типа: «Кто там шагает правой? Левой! Левой!».

«Сегодня приказчик,
А завтра царства
Стираю в карте я».

Мы не понимали, что в этих стихах, в нескольких строчках выражена вся внешняя и внутренняя политика страны Советов, страны победившего социализма. Во внешней политике – крепить у мира на горле пролетариата пальцы, а во внутренней – тише ораторы, ваше слово, товарищ маузер. Бороться надо с правым уклоном, наиболее прогрессивный – левый. Власть отдадим приказчикам, а они с соседними государствами церемониться не будут. Даёшь, Варшаву! Да здравствует социалистическая революция в Германии! Но стихи привлекают лёгкостью, призывом командовать во всём мире. И я не думаю, чтобы кто-то оставался равнодушным от стихов Маяковского. Кто-то сжимался в предчувствии беды, а кто-то был готов эту беду делать.

Маяковский же давал безошибочный рецепт молодёжи в выборе жизненного пути, профессии, призвания:

«Юноше, обдумывающему житье,
Решающему, делать жизнь с кого,
Скажу не задумываясь —
Делай её с товарища Дзержинского».

Небольшое отступление. Сейчас идёт полемика о восстановлении памятника Ф. Э. Дзержинскому на Лубянской площади в Москве. Молодые сотрудники органов безопасности по примеру старших товарищей на столах держат портреты Дзержинского. Всё идёт по кругу. Восстановим Дзержинского. За ним придёт Ягода, Ежов, Берия. Единая партия уже создана, кто-то должен бороться с инакомыслием. Сотрудники органов в приказном порядке станут членами этой партии и опять на дороге валяются грабли, которые ударили по нам в тысяча девятьсот семнадцатом – тысяча девятьсот тридцать седьмом годах.

Вообще, В. Маяковский – талантливый поэт-агитатор. Его поэма «В. И. Ленин» – ярчайший тому образец.

Как он хорошо описал, что единица – это ноль. Голос единицы – тоньше писка. Так оно и есть. Очень хорошо запоминаются слова:

«А если в партию сгрудились малые,
Сдайся враг, замри и ляг.
Партия – рука миллионопалая,
Сжатая в один громящий кулак».

Это кодирование установок преступного мира для всего общества. Все не могут быть членами партии, и все не могут быть членами преступного сообщества. Но кодировка того, что партия (сообщество) кулаком сметёт любого на своём пути, откладывалась в сознании каждого сознательного и несознательного (не осознающего себя как личность) гражданина, и каждый ожидал команды замереть и лечь, чтобы громилы не покалечили.

В мафию (партию) или в партию (мафию) «сгруживаются» малые. Каждый пишет заявление и приходит к секретарю парторганизации (дону) и говорит:

– Товарищ (дон) разрешите мне быть вашим товарищем (другом).

– Хорошо, – отвечает тот, – разберём твоё заявление на ячейке и вынесем решение. Только найди двух поручителей из проверенных членов нашей организации.

Нашёл поручителей. Вступил. Платит взносы (в зависимости от заработка и левых доходов). Деньги идут в партийную кассу (общак) для поддержки товарищей в лагерях (социалистических, капиталистических, пионерских, исправительных строгого и общего режима), на проведение съездов (сходов, сходок), на агитацию и распространение влияния во всём мире, на представительство и выборы.

В обеих организациях для простых членов существует общее правило, взятое из «Нагорной проповеди» Иисуса Христа: «Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую. Обвиняют – не протестуй, наоборот займись самокритикой, может быть, в словах товарищей есть и правда».

Для другой категории это правило звучит уже по-другому: если тебя ударили по левой щеке, подставь правую… Затем уйди под локоть, и снизу – в челюсть.

Организация одна, а для каждого правила разные.

Разница в организациях в малом.

Первые действуют легально, имея в руках власть и преследуя вторых.

Вторые действуют нелегально до тех пор, пока сами не возьмут власть в свои руки. Затем они очистятся от одиозных элементов, занимавшихся экспроприациями и бандитскими налётами, превратят общак в партийную кассу.

Держатели общака станут банкирами.

Боевики станут генералами.

Авторитеты – партийными руководителями.

Смотрящие – чиновниками различных рангов.

Их семьи и дети приобретут светский вид. Жены вначале будут щеголять чернобурками, увешиваться пудовыми золотыми цепями, но потом они будут пользоваться услугами «Картье» и «Версачи», приобретут изящество и лоск.

Станут ездить по заграницам.

Детей будут рожать и учить за границей.

Дети получат высшее образование и постепенно заменят старый государственный аппарат.

Произойдёт качественная перестройка общества по тому образцу, который принят во всём мире.

По философии это называется единство и борьба противоположностей.

Нетронутым (или сильно тронутым) останется средний класс, который они будут называть гнилой интеллигенцией, но будут копировать её.

Низвергнутые лидеры уйдут в подполье, начнут объединяться на конспиративных принципах и, «дерни мочало и начинай сказку сначала».

Вся система настраивается на создание условий для массового или группового психозов на съездах партии, партийных конференциях, митингах. Всё строилось по системе раннего Кашпировского или Алана Чумака, по телевизору заряжавшего воду, кремы, пасты и аккумуляторы.

Сначала происходит проверка приглашённых участников. Каждому вместо приглашения выдаётся красненький (синенький, зелёненький, жёлтенький) мандат. Затем рассадка. Каждому своё место. Ожидание чего-то необычного. Затем просьба соблюдать тишину. И, наконец, объявляется, что в работе будет участвовать лично товарищ такой-то. Аплодисменты. Вносятся знамёна. Входят высшие должностные лица. Гимн. Все встают (военные – по стойке «смирно»). Садятся. Избирают почётный президиум в составе Политбюро ЦК. Все встают. Овации. Избирается президиум (рабочий) по заранее подготовленному списку. Передаётся поздравление лично от товарища такого-то. Все встают. Овации. Доклад, во время которого все спят. Запись в прениях. Все уже давно записаны. Сортировка выступающих членов партии. Предварительная проверка текстов выступлений, чтобы кто-то чего-то не отчебучил. Таким образом, можно принимать какие угодно решения. Чумак и Кашпировский до таких размахов не доходили, хотя и им предоставлялась возможность «заряжать» народ по телевидению.

Весь мир боялся Советской России с её теорией мировой революции. Какому государству, скажите мне честно, хочется вваливаться в трясину междоусобной, братоубийственной гражданской войны, привнесённой заморскими, заокеанскими или соседними коммунистами-экстремистами и их передовым боевым отрядом – террористами.

Коммунисты занимали свою нишу в экспорте революции, и никто в эту нишу не лез. Но как только коммунисты ушли, в эту нишу забрались самые демократичные из демократичных и начали экспорт демократии по всему миру, не останавливаясь перед применением силы для насаждения демократии. Гренада, Панама, Афганистан, Ирак, Югославия, Ливия, Сирия… И список этот не исчерпывается этими географическими наименованиями.

У коммунистов, а по реалиям сегодняшнего дня – и у демократов, лозунг один, его очень точно выразил великий пролетарский писатель М. Горький: «Если враг не сдаётся – его уничтожают». Следовательно, те, кто не согласен с теорией мирового коммунизма (мировой демократии), являются врагами Советского Союза («Свободного мира»). А с врагами как поступают? Так, как сказал великий пролетарский писатель (см. выше).

Это нам внушали денно и нощно. Любой житель иностранного государства является тайным агентом буржуинов и ведёт подрывную работу против социалистического образа жизни. С этим я согласен. Образ жизни тех граждан сам по себе, хотел бы носитель этого образа или не хотел, уже боролся с социалистическим образом жизни.

Мой товарищ попал в разработку Особого отдела только за то, что летел в одном самолёте с представителем буржуазного государства и не доложил об этом по команде. А о чём докладывать? Гражданин не представлялся, что он иностранец, прекрасно говорил по-русски, их беседа о собрании Третьяковской галереи не могла нанести никакого вреда социалистическому государству. Тем не менее, карьера товарища была подорвана.

В годы моего отрочества была широко развита система кружковой работы с молодёжью. Я не могу перечислить все имевшиеся кружки по интересам, но сам я занимался в авиамодельном кружке, автомобильном и в школьном театре.

В авиамодельном кружке в Доме культуры энергетиков мне поручили делать простейший резиномоторный летательный аппарат. Это как микросамолёт на заре авиации. Каркас из тонковыструганных бамбуковых палочек. Смоченный бамбук легко изгибается при нагревании на свечке или на паяльнике, принимая необходимую форму. Весь каркас обклеивается папиросной бумагой. Такой же и несущий винт из бамбуковой палочки, обклеенной бумагой. Тонкая резина, которую так и хочется связать петельками, надеть на два пальца и использовать в качестве портативной рогатки для стрельбы «галочками», скручивается в жгут, прикреплённый к винту. Весь кружок выходит в фойе клуба, огромный зал с высоким потолком, где по воскресным дням устраиваются вечера отдыха и танцев. Ну, что же, конструктор, запускай свой самолёт. И вот лёгкий самолётик взлетает почти к потолку и начинает порхать как бабочка. Весь кружок кричит – ура! – ещё один самолёт полетел. Второй моделью был планер. Закончить его не успел, потому что мы с семьёй переехали на новую квартиру на другой конец города.

К четырнадцати годам наступает время вступления во Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз молодёжи. ВЛКСМ. Это уже прообраз настоящей коммунистической партии, без которой ничего не решалось в нашей стране. Опять выборочный приём на ранних стадиях и принятие поголовно всех, кто выскажет хоть малейшее желание. Всеобъемлющая комсомольская организация. Всеобъемлющая партийная (комсомольская) дисциплина.

Самое значительное, что я почерпнул от комсомола – это слова Павки Корчагина из романа А. Островского «Как заклялась сталь». «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она даётся ему один раз и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…». Книга очень хорошая, а эти слова надо помнить всем.

Всем нам помнится, как хозяин ресторана на вокзале заставлял Павку Корчагина полотенцем чистить вилку между зубцами, чтобы грязи не было. Сволочь такая. А по сути – почему вилку нельзя чистить? Надо, и Павка делал ответственную работу, чтобы нормальные люди не морщились, взяв в руки вилку, а вилка не являлась переносчиком инфекций и бацилл всякого рода. Легко воспитать пренебрежение к другим людям: какая вилка есть, чистая или грязная, этой и жрать будете. Хочешь, чтобы вилка была чистая, возьми и сам вытри её. Обыкновенная общепитовская психология, впитываемая с детства на примере молодого революционера.

Кому-то комсомол открыл большую дорогу в большую политику и большую коммерцию. И поэтому сейчас смешно выглядят заявления демократов о поиске пресловутого «золота партии». Это золото воспитывалось в пионерских, комсомольских и партийных организациях, которые до настоящего времени поддерживаются «золотом» более высшей пробы, работающим во властных структурах всех степеней, избранными депутатами всех уровней, возглавляющими (или же курирующими, находясь на заслуженном отдыхе) производство и крупные коммерческие структуры. Что бы с компартией не делали, а «дело Ленина живёт и побеждает».

Когда смотришь, как наша страна плетётся в хвосте мирового прогресса, как уничтожаются учёные, а оставшиеся бегут за границу, то начинаешь понимать «величие» переживаемой, именно переживаемой, а не проживаемой нами эпохи.

Посёлок, где я родился, стал городом за счёт крупного промышленного строительства. Мой отец, деревенский паренёк, в четырнадцать лет был изгнан (как говорят, отправлен в жизнь) из дома мачехой при непротивлении этому родного отца, моего деда, у которого на шее сидели двое детей от второй жены и двое детей от третьей жены. Перед войной отец выучился на хорошую рабочую специальность. Учили молотком по голове. Отец, правда, сказал мастеру, что если он его ударит ещё раз, то после его похорон он пойдёт учиться к другому мастеру. С этого разговора у мастера и ученика установились хорошие, как говорят, деловые отношения.

Об отце. С первого до последнего дня войны отец находился на передовой. Начал краснофлотцем Северного флота в тысяча девятьсот сорок первом году, закончил ефрейтором пехоты в Германии. Награждён медалями «За победу», «За оборону советского Заполярья», «За Варшаву», польской медалью «За Варшаву». Вернулся из армии в тысяча девятьсот сорок седьмом году и сразу на стройку. Человек уважительный, суровый. В мирное время награждён медалью «За доблестный труд в ознаменование столетия со дня рождения Ленина», знаком «Отличник химического машиностроения». Ну и полным комплектом юбилейных медалей по Вооружённым Силам и по годовщинам Победы. Не во всём я был с ним согласен, но с течением времени оказывалось, что он был прав практически во всём. Как часто молодёжь не прислушивается к тому, что говорят старшие. На чужих ошибках учатся только идиоты. Но это характерная черта всех подрастающих поколений.

Моя мама была обыкновенной женщиной, умеющей вести семью и умеющей работать на любом производстве. Со мной ей пришлось сидеть дома, и я в какой-то степени получил неплохое домашнее воспитание. Она хорошо писала стихи, знала много песен и стихов, получив по тому времени неплохое семиклассное образование. О качестве образования того времени говорит и то, что школьники помимо прочих дисциплин изучали и логику. А это, признаться, неплохая основа для развития умственных и ораторских способностей человека. Затем она долгое время работала завхозом на швейной фабрике. Награждена медалями «За доблестный труд в ознаменование столетия со дня рождения Ленина», «Ветеран труда».

В молодом городе велось большое строительство. На стройках работали в основном заключённые. Конвойные офицеры, руководившие охраной бесплатной рабочей силы, являлись не последними представителями светского общества города. В гости к соседям приходил старший лейтенант лет тридцати пяти. Но как он разительно отличался от всех других мужчин. Стройный, подтянутый, всегда в форме с золотыми погонами. Помните, как в песне тех времён: «На нём погоны золотые и яркий орден на груди…»

Отец тихо говорил мне:

– Смотри, офицер идёт.

Авторитет офицеров у бывших фронтовиков всегда был высок, а золотые погоны накрепко врезались в детскую память.

В школе мы часто ходили в туристические походы по родной области. Были в достопримечательных местах, связанных с революцией и гражданской войной, в местах раскопок древних поселений, посещали местные краеведческие музеи, фабрики народных промыслов и промышленные предприятия. Ходили пешком, ездили на поездах и плавали на теплоходах (для моряков – ходили на теплоходах). Видели старинные вещи и предметы, слушали истории, связанные с ними. Знали, что в наших местах отбывали ссылку М. Е. Салтыков-Щедрин (говорят, наш областной центр был прототипом «Истории одного города», но и несколько других городов оспаривают этот приоритет), Ф. Э. Дзержинский. В такие знаменитые места и медведь на воеводство приглашался.

В туристическом походе по области

То, что закладывается в раннем детстве, остаётся на всю жизнь. Отец всегда мечтал, чтобы мы с братом стали музыкантами. Купил баян, а мать повела нас в музыкальную школу. Мне было шесть лет, брату – семь. У него со слухом всё в порядке, но учиться он не стал. Стали прослушивать меня, а я заплакал. Решили, что слуха нет. Так всю жизнь считалось, что медведь на ухо наступил. А когда стал учить китайский язык, оказалось, что могу разбирать четыре тональности китайского языка и воспроизводить незнакомые слова. Отнёсся бы преподаватель музыкальной школы внимательнее ко мне, может быть, и вся судьба моя сложилась иначе.

Мой отец очень любил нас с братом. Брат был годом старше, и на него возлагалась ответственность за меня. Поэтому ему попадало больше, чем мне.

Мне вспоминается, как отец летом приходил с работы уставший и звал меня «послушать, как растёт трава». Интерес в маленьком человечке пробуждался необыкновенный. Мы шли в скверик, отделяющий торфяной склад от жилой зоны, ложились на траву и очень внимательно слушали рост травы. В течение пяти минут мы оба засыпали. А через час, отдохнувшие, шли к ужину. И сколько раз мы ни слушали, как растёт трава, я так ни разу это и не услышал.

Отец очень внимательно относился к нашему с братом здоровью. По мере подрастания каждому покупался велосипед, и мы втроём ездили на рыбалку, собирали грибы, выезжали на обработку картофельного участка, а то и просто выезжали покататься в пригород. Мне приходилось в два раза быстрее крутить педали на велосипеде «Школьник», у которого колеса в два раза меньше, чем у взрослого велосипеда, чтобы догнать отца и брата. Считаю, что крутил педали в детстве для своей же пользы. Часто приходилось ночевать в лесу или на берегу реки.

Вспомнив о велосипедах, нужно сказать, что именно с них начиналось наше приобщение к технике и к разного рода механизмам, стоящим на службе у человека. Качество велосипедов желало быть лучшим, но у нас только оборонке придавалось первостепенное значение, а остальное как Бог на душу положит. Самое уязвимое место велосипеда – задняя втулка с тормозным механизмом, который рассыпался на куски при резком торможении. Что мы только не исхитрялись делать, чтобы велосипед поехал. Отец работал на заводе в ремонтно-механическом цехе и изготавливал нам некоторые детали или восстанавливал поломанное, но только не тормозной механизм. Тут без штамповки не обойтись. Зато без всякого ремонта ездили велосипеды, привезённые из Германии в качестве трофеев. Красная резина, никелированные крылья, огромные никелированные фары фирмы «Diamant», аккуратные электрические генераторы, приводимые в движение колесом, ажурные сетки на заднем колесе дамских велосипедов. Что сделать, в другом мире люди живут по-другому. Зачем только они к нам полезли, совершенно непонятно. Места для жилья мало? Приезжайте, селитесь по-мирному, у нас на всех земли хватит.

Однажды, когда мы с братом ещё не ходили в школу, мы с отцом поехали на рыбалку на его деревянной лодке, приводимой в движение вёслами. Лодочные моторы были такой же редкостью, как и индивидуальные легковые автомашины. До места рыбалки добрались к вечеру. Отец наварил рыбы, сварил уху. Спали втроём на свежесрубленном лапнике, укрывшись большим темно-синим плащом. А с утра начался дождь и испортил отцу утреннюю зорьку. Собрались и поехали домой. Я спокойно спал в носу лодки, укрытый тем же плащом, отец сидел на вёслах, а мой старший брат сидел лицом к ветру в настоящей матроской бескозырке (подарок одного из родственников). Правда, моряком он не стал и вообще в армии не служил, рано обзаведясь семьёй и двумя детьми.

С детства я уже знал принципы укладки вещей, подготовки места стоянки к ночёвке, умел быстро разводить костёр, готовить уху или грибной суп, ловить рыбу, различал съедобные и несъедобные грибы, знал съедобные дикие травы, такие как дикий лук или чеснок. Но то, что я не любил в детстве и не люблю сейчас – это собирать ягоды. Каким же надо обладать терпением и усидчивостью, чтобы по ягодке набрать целое ведро земляники. Мне это кажется героизмом. С детских времён запомнился вкус земляники с деревенской сметаной. Подавалась она только с оладьями, но, по мне, лучше было её кушать ложкой и без всяких оладий.

Однажды мы собирали дикую малину в лесу. Нас было пять человек. Малина выше человеческого роста, кто и где находится не видно, а только слышно. Работали молча. Все собирали, а я ел. На моем участке малины было мало, и я пошёл на звук, по моему мнению, в сторону бабушки. Раздвинув кусты, я нос к носу столкнулся с медведем примерно моего роста. Первая реакция – крик. Никогда так не кричал. Медведя как ветром сдуло. Сбежалась вся моя родня и спрашивает, – чего орёшь? Сказал про медведя, никто не поверил. Потом бабушка на землю посмотрела, нашла следы, и мы потихоньку ушли с этого места. По сегодняшним понятиям, это был годовалый медвежонок, но для меня он был большим медведем. Инстинктивно, но я поступил правильно, так как криком или другим неприятным звуком можно напугать и большого медведя.

Медведей до этого я видел только в областном цирке. Они катались на мотоциклах по вертикальной стенке, кувыркались на арене, делали всё, что им прикажет дрессировщик. В то время при показе зверей арена отделялась от зрителей металлической решёткой с острыми пиками сверху, загнутыми внутрь арены, чтобы зверь не мог перепрыгнуть. Звери казались такими милыми и безобидными, что на решётку обижались многие зрители. Лучше видеть зверя за решёткой, чем нос к носу.

Ещё в детстве я выбрал себе одну профессию – военного. Разубеждения отца о том, что это самая трудная профессия, которая съедает человека целиком, наоборот укрепили детское воображение. Как губка я впитывал всё, что касалось Вооружённых Сил. Воинские звания от рядового до маршала, военно-морские звания, названия орденов, стрелковое оружие и его особенности и т. п.

Мы готовились стать первопроходцами, брали на лодочной станции на прокат прогулочные лодки и больше таскали их по песчаным берегам слияния двух российских рек Вятки и Чепцы, изображая русских моряков. Мы так играли, пока не перевернулись в самом широком месте слияния двух рек. Лодка не потонула, потому что была деревянной, и это нас спасло, так как мы не настолько хорошо умели плавать, чтобы добраться до любого из берегов.

Больше всего меня огорчило то, что в подаренные отцом старенькие часы «Победа» налилась вода, и я был уверен в том, что они больше ходить не будут. Когда мы обсыхали в доме у одного из друзей, я открыл часы, вылил из них воду и положил их на батарею отопления. Часы высохли и вновь пошли, и я их носил до второго курса училища, пока случайно не разбил при тренировке быстрой посадки в бронетранспортёр.

Нас, мальчишек, всегда тянуло к военным. Маленькое стрельбище конвойной части мы излазили вдоль и поперёк. Гильзы, пули со следами нарезов были нашими игрушками. Играли только в войну, и никто не хотел быть немцем. Нашли выход – играли в наших и не наших. Делали деревянные автоматы и почему-то у большинства получались немецкие, те, которые все называли «шмайсеры», хотя на самом деле это были МП-40 (машиненпистоле образца тысяча девятьсот сорокового года), а не наш «ППШ» (пистолет-пулемёт системы Шпагина). Для «ППШ» нужно было делать срез с бревна в виде дискового магазина для патронов, а пацанам трудновато это было сделать. Для «шмайсера» подходил любой деревянный брусок, имитировавший магазин с патронами.

С деревянным оружием происходило и наше трудовое обучение. Оружие делали сами и брали отцовские инструменты. Иногда рубанком «проезжали» и по гвоздю. Чего только от отца не выслушаешь, но в результате садишься с бруском и ножом и начинаешь стачивать зазубрину. Вот это урок. На всю жизнь хватает. Потом уже начинаешь просить отца учить обращению с инструментами.

Взрослые были для нас непонятны и говорили странные вещи, не поддающиеся логике. Однажды, году в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, мы ходили вслед за двумя вооружёнными солдатами, охранявшими двух заключённых-электриков. По сегодняшним понятиям конвоиры службу несли небдительно. Дремали, разговаривали с нами, давали подержать оружие. Тяжёлый и неудобный был этот «ППШ». Если бы не солдат, то я и поднять его не смог бы, не то, что прицелиться. На наш вопрос, а не убегут ли заключённые, последовал ответ:

– Это не те заключённые, эти не убегут.

«Зеки» приятного вида, интеллигентных манер то же сказали что-то странное:

– Учитесь ребята, станете инженерами и у нас на «зоне» электриками работать будете или зажигалки будете клепать.

Спросил об этом у отца и получил по шее за то, что разговаривал с заключёнными.

– Ты что, всю семью погубить хочешь?

Откуда мне было знать, что в лагерях в то время, кроме уголовников, было ещё много людей, не совершивших никаких преступлений, а пострадавших по пятьдесят восьмой статье («пятьдесят восьмую статью дают. Ничего, – говорят, – вы так молоды. Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью, он бы хрен доехал до Вологды»).

Преступность была и в то время. Однажды я нашёл в зелёной зоне (огороженная забором из штакетника десятиметровая полоса, отделяющая торфяной склад от жилого массива) полоску нержавеющей стали сантиметров двадцать длиной, которая была заточена как финский нож. На лезвии были какие-то бурые разводы. Показал отцу. Тот забрал у меня нож и утопил в озерце в районе торфяного склада, а затем строго-настрого предупредил меня о том, чтобы я никому, даже старшему брату, не говорил о моей находке.

– Пойми меня правильно, – сказал он. – Как граждане, мы обязаны доложить о своей находке в милицию. Но так как ни они, ни мы не знаем, кому принадлежит этот нож и какое преступление им совершено, то мы, а, вернее, я буду самым главным подозреваемым. Так как вряд ли найдут владельца этого ножа, то на меня запишут любое нераскрытое преступление и посадят в тюрьму, причём не в ту, которая у нас, а пошлют куда-нибудь в тайгу, откуда очень трудно вернуться. Если хочешь, чтобы у тебя был отец, то молчи, кто бы и что тебя не спрашивал. Ты ничего не находил и ничего не знаешь.

С точки зрения Павлика Морозова, мой отец не по-граждански поступил с моей находкой. Частенько мне доставалось от него за мои прегрешения. Так что, по всем втискиваемым в меня правилам, я должен был пойти и доложить о находке и о том, что мой отец не позволил мне выполнить мой гражданский долг.

Думать я мог о чём угодно, но я не мог понять, как можно сделать заявление на своего отца, который из кожи вон лезет, чтобы прокормить семью. После работы ещё и калымит где-то, что-то кому-то сваривает, приваривает, слесарничает. Занимается незаконным по тем временам частным промыслом и деньги за это берет. Да, иногда приходит домой выпивши, и крепко. Но всегда принесёт нам с братом какой-то гостинец. Порадуется успехам в школе. Поддаст за двойку. Не идеал, но мой отец намного лучше отцов моих друзей. Сам не съест, но дети должны быть сытыми.

Поэтому, что бы нам ни говорили в школе, какие бы ни приводили примеры, но наша семья всегда была тем элементом, на которые вопросы политической бдительности распространялись только в том, чтобы младшие не вздумали повторять то, что они слышали от старших, хотя сами старшие мало чего говорили из опасения за свою жизнь и судьбу семьи.

С другой стороны, и в те времена у людей не было особого доверия к правоохранительным органам: милиции-НКВД-МВД, прокуратуре, судам. Ещё свежи были в памяти процессы и расстрельные приговоры троцкистам-оппортунистам, заклеенные портреты в учебниках истории, штрафбаты, заградотряды, дела врачей-вредителей и прочих. Правда, нужно отметить особо, что сильного слияния правоохранительных органов с преступностью не было, партия всё-таки стояла на страже чистоты органов.

А что сказать о сегодняшнем дне? В основу правосудия положен принцип виновности ничем не защищённого человека. Говорят, такая же ситуация была в тридцатые годы в Америке, особенно в Чикаго во времена сухого закона. Простому человеку сейчас трудно жить, если он вдруг не понравится криминалитету и тем, кто его должен защищать.

Уже в более позднее время отец рассказывал о том, что долгое время он с тревогой ожидал известий о судьбе своего двоюродного брата по отцовской линии.

– Какой-то он непутёвый был, – рассказывал отец. – Когда молодёжь ходила в другие села на заработки, то все парни домой либо деньги приносили, либо вещи справные: сапоги, гармошку, инструмент хороший. Каждый родителям и соседям хвалится, как он поработал и что заработал. А брат его двоюродный потихоньку пришёл и сидит на крылечке.

Отец его и спрашивает:

– Показывай, сынок, что заработал.

– А я на божничку деньги положил, тятенька, – отвечает сын.

Пошёл отец посмотреть, а на божничке пятнадцать копеек серебром лежит. Отец берет в руки вожжи, выходит на крыльцо и давай охаживать сына по спине, приговаривая:

– Ах, подлец ты такой, отца своего опозорил.

Получив своё, сын и говорит:

– Да, а если бы я рубль заработал, то вы, тятенька, меня бы до смерти забили.

Двоюродный брат отца был отчаянным до сумасбродства. Один мог выйти на драку против любого противника. Ему ничто не стоило зайти в толпу совершенно незнакомых людей, выбрать самого сильного парня и ударить его по лицу. Били его за это нещадно, но он всегда оставался живым и не утрачивал своей смелости.

– Поверь мне, – говорил отец, – он и во время войны никуда не пропал и после войны не пропадёт. Много людей, которых считали без вести пропавшими, просто были в плену, а потом не возвращались, чтобы не подвергать репрессиям себя и свою родню. Ох, и будут у тебя, сынок, неприятности на твоей службе, когда выяснится, что твой троюродный дядя из-за границы разыскивает наследников. Пусть уж лучше бы он погиб смертью храбрых, прости Господи. Хотя, он не такой дурак, чтобы неприятности родственникам приносить

Кстати, и от нынешней судебной и правоохранительной практики волосы встают дыбом. И воспоминания о тысяча девятьсот тридцать седьмом годе могут оказаться явью в самое ближайшее время.

Диктатура может быть легко введена самым демократическим путём в самой демократической стране.

В тысяча девятьсот тридцать седьмом году советский народ тащился (современное звучание слова – радовался), когда репрессировали начальников. Срабатывал принцип: «начальники – все сволочи». Когда репрессировали друзей, срабатывали уже два принципа: «дыма без огня не бывает» и «наверху не дураки сидят». Когда сами подвергались репрессиям, принцип: «начальники – сволочи, дурят нашего Хозяина, он бы во всём разобрался».

В то время воспитание в рабочих семьях было очень простое. Каждый член семьи должен соблюдать правила, считавшиеся приличными. При нарушении правил следовало наставление, как надо вести себя. После этого, при повторном нарушении, следовала взбучка, которая являлась более эффективной, чем наставления.

Как-то мой брат вместе с соседским мальчишкой нашли на улице десять (десять!) рублей. Отец в месяц зарабатывал сто рублей, телевизор стоил сто сорок рублей. Представляйте, какие бешеные деньги они нашли. И два пацана пошли в «загул». Попили газировки, купили пирожков с повидлом, мороженое по две порции, цветные карандаши, стирательные резинки… Дома сразу стали допытываться, откуда такие покупки? Сказали, что нашли на улице червонец. В первую очередь дознание стало выяснять, а не украли ли молодые люди эти деньги? Поверили, что не украли, но за то, что не сообщили об этом родителям, последовало наказание: моего брата – ремнём, соседского мальчика – драние за ухо. Но на экзекуцию моего брата пришли соседи и привели своего отпрыска. Брат мой держался мужественно. Мне его было жалко, но уважать брата стал больше.

Кстати, запоминаются наставления, а не взбучки. Но и после взбучки почему-то не тянуло дальше заниматься «интересными» играми.

А игр было очень много. Например, в войну. Деревянные винтовки и автоматы не стреляли, а оружие – это машина разрушения и, если оно ничего не разрушает и не издаёт никакого звука, значит это не серьёзное оружие. На смену деревянным автоматам пришли рогатки из резины от использованных противогазов, которых было достаточно на свалке отходов химического предприятия. Стреляли в разные стороны камешками, гайками и стреляли метко.

С течением времени рогатки заменили пугачи из медных трубок с гвоздём и резинкой. Выстрел как настоящий. Пальба иногда такая стояла, что приходилось вмешиваться взрослым. Производной от пугачей была самодельная граната, состоящая из двух болтов и одной гайки, соединяющей эти два болта воедино. Всего лишь селитра от спичек, тугое соединение болтов и от удара об асфальт следовал взрыв, срывающий резьбу с болтов и с гайки. Прилетало болтом и по лбу. Затем от пугачей и «гранат» переходили к «поджигам» – прототипам фитильных пистолетов начала XVII века. Самодельная пуля летела довольно далеко и имела хорошую пробивную способность. Но была опасность в передозировке пороха и разрыве (или отрыве от пистолета) ствола. Немало ребят покалечилось. Это увлечение прошло быстро после серьёзного ранения одного из детских друзей.

Затем мы с братом увлеклись фотографией. Отец купил нам фотоаппарат «Смена – три». Вроде такой угловатой «мыльницы» с крутящимся объективом, пружинным замком затвора, лепестковой диафрагмой. Объективчик был маленький, но обеспечивал такую глубину резкоизображемого пространства, которая даже сейчас не под силу наворочанным «зеркалкам» хвалёных мировых брендов. Расстояние определялось «на глазок», по наитию ставили диафрагму и выдержку, и фотографии получались резкими и хорошего качества. Ночами сидели и проявляли плёнки, печатали фотографии. Вообще здорово. Брат этим заразился на всю жизнь и ему отец купил у соседа старенький фотоаппарат «Зоркий» с выдвижным объективом. Так фотоаппарат плоский, а выдвинул объектив и у тебя в руках чудо современной для того времени техники. Конечно, «Зоркий» и в то время был архаизмом, потому что был советской копией немецкого фотоаппарата «Лейка» и выпускался питомцами знаменитого в те времена педагога для трудновоспитуемых Антона Семёновича Макаренко.

Затем пошло повальное увлечение «лаптой», что-то вроде американского бейсбола. Биты, мячи, зоны, лунки. Играли до тех пор, пока родители с ремнями на улицу не выходили.

«Лапту» сменил дворовый футбол. Азарт. Родители выходили болеть за нас. Тут же раздавались «награды» за разбитые окна и собирались деньги для оплаты работы стекольщика. Обувь горела на ногах. Травмированные герои футбольных сражений вызывали всеобщее уважение.

Зимой хоккей. Не в подготовленной хоккейной коробке, а на замёрзших озёрцах на торфяном складе. Деревья на болоте были чахлыми и почему-то изгибались у самого корня. Сломанное дерево было готовой клюшкой для хоккея с мячом, да и с шайбой тоже.

Хоккей был у нас вообще профилирующей спортивной дисциплиной. В нашем маленьком городке силами химического предприятия одним из первых в Союзе был построен закрытый спортивный комплекс с искусственным льдом. Мой сверстник из соседней школы Александр Мальцев впоследствии стал чемпионом мира по хоккею. Единственное, что меня отвращало от хоккея и от футбола, так это то, что тех, кого приглашали тренироваться в городские команды, становились, как сейчас говорят, такими крутыми, приблатненными и высокомерными, создавая впечатление, что и все спортсмены у нас такие.

У меня и сейчас о спортсменах не очень высокое мнение как о людях, у которых стремление быть первым любым путём вырабатывает качества, далёкие от джентльменских. В повседневной жизни они такие же люди, как и все. Но только стоит им почувствовать дух соревновательности, как человек на глазах превращается в некое существо, готовое разорвать своего товарища на куски за неточно данный пас или за пропущенный гол. У меня в училище такая же лошадь была: как только почувствует перед собой препятствие, так ничем её не остановишь, всех растолкает и вперёд побежит.

В случае неудачи все виноваты в том, что какому-то спортсмену не удалось занять пьедестал почёта. Вот он немножечко не собрался, немножечко не сосредоточился, немножечко не доготовился… Почему не сказать просто, что не получилось. Есть такие ситуации, что будь ты хоть семи пядей во лбу, но сотые доли секунды достались не тебе. И эти «немножечко» выглядят как потуги медалистов – «Марь Ивановна, ну поставьте пятёрку, а не четыре с плюсом. Я же знал материал, но почему-то его немножечко забыл. Ну, Марь Ивановна…». Вероятно, и безапелляционное отношение болельщиков к спортсменам также формирует те качества, о которых я уже говорил выше. Ни в коей мере не хочу бросить тень на всех спортсменов, просто мне встречались не те представители спорта.

Каков человек на спортивной площадке, такой же он и в реальной жизни. Не погнушается и допингом, найдёт слабину соперника и будет наносить туда сокрушительные удары, совершенно не думая о том, что перед ним стоит человек, ударит человека бутсой по ноге, столкнёт с дорожки, обматерит человека на лыжне. Самый хороший кандидат на занятие административной должности. Такой будет ломать своих сотрудников через колено и заработает характеристику волевого руководителя. Нужно куда-то далеко ходить за примерами? Не нужно, оглянитесь вокруг, вот они рядом, улыбающиеся, широкоплечие. Страна у нас такая: интеллигентность и человечность как отрицательные характеристики руководящего работника и вообще работника органов исполнительной и законодательной власти.

Со мной в одном классе учился один спортсмен-хоккеист. По сути – законченный подонок и сын всеми уважаемой чопорной учительницы – носителя традиций воспитательной школы Антона Семёновича Макаренко. В классе этот здоровый парень издевался над всеми, кто не мог дать ему сдачи при молчаливом непротивлении большинства мальчишек, и в нашем присутствии пресмыкался перед своей мамочкой, ловя преданными глазами каждое её слово. Не знаю, как сложилась его судьба, но я не видел его фамилии в списках всех хоккейных команд.

Собственно говоря, даже в то время обстановка в школах была примерно такой же, какой её показывают в современных американских и российских фильмах, разве что наркотики мы не принимали и у нас не было оружия для стрельбы по соученикам и преподавателям.

Брат мой занимался борьбой «самбо», имел высокий спортивный разряд. Он и все его друзья были спокойными и уравновешенными людьми, чуждыми рисовки и блатных манер. Меня в восьмом классе без всяких разговоров определили в секцию классической борьбы.

– Поднакачайся, – сказал мне брат, – потом пойдёшь к нам в секцию.

В нашей же секции прошло довольно много времени, пока подошли к самой борьбе. Общефизические упражнения, игры с тяжестями, отработка приёмов, таскание и броски куклы. Главное понять, в чём заключается смысл борьбы, понять рисунок поединка.

Был я несколько помельче моих сверстников и часто натыкался на бросок через бедро. Но выучка хорошо приземляться на ковёр помогала занять такую позицию, что результат броска оказывался не всегда в пользу бросавшего за счёт потери им равновесия. Тренер мне поручил подумать над вопросом равновесия, и я начал реагировать на толчки в ту сторону, в которую меня толкают. Толкнули меня, и я падаю, увлекая за собой соперника. В тот момент, когда противник теряет равновесие, готовясь упасть на меня, я становлюсь на колено, и делаю бросок через бедро, используя кинетическую энергию более мощного соперника. Бросок, как правило, получается неожиданный, мощный и заканчивается чистой победой.

Однажды и мой брат налетел на этот приём. Пришёл к нам потренироваться перед соревнованиями и покидать брата вместо куклы, благо тот умеет немного сопротивляться и падать. Захват моей куртки, толчок вправо, влево, от себя и я начал падать. Брат за мной и оказался на ковре подо мной. Вскакивает, хотя и брат, а безразрядник повалил кандидата в мастера спорта. Ещё раз. Ты чего делаешь, показывай. Показал. Понравилось. В классической борьбе броски ниже бедра (то есть подножки) делать нельзя. Это не самбо и не вольная борьба, а борьба несколько рыцарского типа. Больших успехов в борьбе добиться не удалось. Подошло время поступать в военное училище.

Оценивая моих знакомых детства и их жизнь на протяжении довольно длительного периода времени, можно сделать вывод о том, что в человеке, в первую очередь, развиваются те гены, которые заложены в нем изначально, несмотря на то, что даже родителями приплетённой молодёжи являются на внешний вид респектабельные и интеллигентные люди. Значит, дед или прадед у них занимался разбоем на большой дороге. Смелый, конечно, тезис, но, как мне кажется, опровергнуть его очень трудно, ведь гены могут проявляться и через несколько поколений. Бояться нечего, но, может быть, научатся составлять генетико-генеалогическое древо каждого человека, зная, на что при воспитании младенца нужно обратить внимание, чтобы не вырос следующий Чикатило.

Во времена начала космической эры нас всех тянуло в авиацию и в космос. Самолёты над нашей местностью не летали, а если и летали, то на очень большой высоте и именно в то время, когда родители загоняли нас по домам.

В магазине продавались летающие пропеллеры, создававшие иллюзию сопричастности с авиацией. Но эти пропеллеры были маленького диаметра, делались из хрупкой пластмассы, заводной пружиной вращались очень быстро, также быстро и летали, попадали в стены зданий и разбивались вдребезги.

Такого обилия игрушек, как сейчас, у провинциальных ребятишек не было. Мы брали пустую катушку от ниток, в торец которой вбивали две иголки от патефона. Тогда патефоны были не редкость, иголки от них тупились очень быстро и валялись по домам в коробочках в великом множестве. Из консервной банки вырезался пропеллер. В центре пропеллера пробивались две дырочки, под размер патефонных иголок. Катушка надевалась на палочку, на катушку наматывалась бечёвка, на иголки надевался пропеллер. Потянув бечёвку, мы раскручивали пропеллер до скорости взлёта. Пропеллеры взлетали очень высоко и красиво планировали. Изменяя шаг пропеллера (изгиб лопастей), можно было добиться либо высотного полёта, либо планирующего над землёй. Наши специалисты даже проводили соревнования на точность приземления пропеллера в специально отмеченном месте. А какие были пропеллеры по форме! Детская фантазия, возможно, могла бы дать толчок какому-нибудь направлению в авиации или революционному открытию в технике, но взрослые, они как дети, всё нетипичное и умное отталкивают от себя как тарелку с манной кашей.

Начало моей сознательной жизни было пропитано Сталиным. На самом высоком месте в маленьком городишке высился огромный серый гипсовый памятник Сталину. Метров десять высотой. На верхушке огороженного металлической изгородью холмика, из-за которого сделали полукруговое с одной стороны движение вокруг этого памятника. Главная улица была названа проспект Сталина. Около памятника все проходили и проезжали как виноватые в чём-то ещё несовершенном.

В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году сталинский монумент куда-то незаметно исчез, главный проспект переименовали в проспект Мира (улица с именем Ленина уже была, а прогулка по проспекту называлась просто – пройтись по́миру), зато на улицах появилось много офицеров, кто с погонами, а кто и без погон. По радио все говорили о мирных инициативах СССР, а бывшие офицеры каламбурили: «Кило двести, суд чести и миллион двести». Сейчас нам это понятно, а тогда это воспринималось как интересная игра слов. В журнале «Крокодил» помещались ласковые карикатуры на майоров и подполковников, успешно увеличивающих свиное поголовье.

Двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года всех напугал Левитан своим сообщением по всем радиостанциям Советского Союза. Думали, что опять с кем-то война, а оказалось, что в космос полетел советский человек – первый космонавт Юрий Гагарин. Концовке сообщения ликовала вся страна. Да хоть кто лети, лишь бы войны не было.

В этом же году состоялся «исторический» двадцать второй съезд КПСС, осудивший культ личности Сталина. Об этом тихо шушукались компании за столами и в сараюшках за бутылкой водки. Говорили и оглядывались, а потом ночи не спали, не донесёт ли кто. Съезд принял и программу построения коммунизма к тысяча девятьсот восьмидесятому году. С этой программой у меня приключилась история, о которой я расскажу попозже.

В тысяча девятьсот шестьдесят первом году я прослышал о существовании неподалёку от нас Свердловского суворовского училища и горел желанием поступить туда. Такого ещё не было в нашем городке, чтобы ученик, окончивший начальную школу, дальше учился в военно-учебном заведении, носил форму особого образца и жил по строгим военным законам. Мой отец, в принципе, не возражал: раньше впряжёшься в военную лямку, раньше поумнеешь. Мама моя была категорически против, а всего-то надо было написать заявление в городской отдел народного образования, гороно. Отговорили меня общими усилиями и, наверное, правильно сделали. В военном училище мне пришлось учиться с суворовцами, которые пробыли в СВУ от трёх (после восьмого класса) до шести (после четвёртого класса) лет.

Всё познаётся в сравнении и потом. Суворовские военные училища были созданы в основном для сирот военного и мирного времени, преимущественно детей военных. Пример Вани Солнцева из кинофильма «Сын полка» подвигнул тысячи ребят к романтике суворовских и нахимовских училищ. Внешняя дисциплина и подтянутость скрывала многие пороки, присущие казарменному быту подростков, понимающих в основном не методику убеждения, а методику принуждения.

Обыкновенные ребята, не все испытавшие долю сиротства, требовали ласки и развития в процессе игр, общения со сверстниками в процессе различного культурных и досуговых мероприятий. Это в училище было, но в усечённом виде.

Как и кадетские корпуса, о которых много рассказывается в мемуарах военачальников, бывших кадровыми офицерами царской армии, суворовские училища, руководимые советскими офицерами, создали свою атмосферу замкнутого мира, где процветала дедовщина и другие не менее опасные пороки. Это было во все годы существования кадетских, а позже суворовских училищ. Говорю не для того, чтобы бросить тень на военно-учебные заведения типа суворовских училищ, а для того, чтобы они стали действительно, как сейчас модно говорить, инкубаторами талантов, выдающихся людей будущего времени.

Выпускники СВУ, приходя в военное училище, отличались лучшей военной и физической подготовкой, приспособленностью к «тяготам и лишениям военной службы», коллективизмом и верностью в дружбе. Кажется, что переход из состояния воспитанника СВУ (воспитуемый контингент) в состояние курсанта военного училище способствовал очищению от нравов суворовских училищ. Во всяком случае, в пограничных училищах дедовщины, а также кличек по курсам не было.

Интересно, что те, кто «весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем…» начали воссоздавать то, что в своё время разрушили. Восстановили практически военно-сиротский дом с правилами кадетских корпусов.

Году в тысяча девятьсот шестьдесят втором мой отец, наконец, накопил сто сорок рублей (практически месячная зарплата высококвалифицированного рабочего) и купил маленький телевизор «Волхов». Экран этого телевизора был в два с половиной раза больше экрана телевизора КВН-сорок девять, который смотрели через увеличительное стекло. Надо сказать, что это был переход в новую эпоху. Владельцы телевизоров тогда относились в разряд обеспеченных людей. Но и у этих обеспеченных людей существовала своя градация обеспеченности, определяемая маркой телевизора. Люди побогаче покупали телевизор «Рубин», середнячки – телевизор «Знамя», ниже среднего уровня – телевизоры «Волхов» или «Заря».

Как-то так получилось, что телевизоры двух последних марок, в народе называемые просто «духовками» за сходство с электрическими печками для выпечки хлеба, оказались на редкость надёжными в эксплуатации и не ломались так часто, как телевизоры выше перечисленных марок подороже.

Мы смотрели все передачи подряд, а программа, то есть канал, был один. Шутка ли, дома бесплатно смотреть кино, не идти в кинотеатр, не стоять в очереди за билетами и никакие головы впереди не мешают.

В старинном городке Слободской нашей Вятской губернии стоит в музее одна из первых моделей телевизоров в мире, да и поговаривали, что человек, который поднял американское и всё мировое телевидение, тоже является вятским уроженцем.

Честно говоря, мы вятские, этому не удивляемся. Говорят, во время Первой мировой войны произошёл такой случай. Землёй от взрыва снаряда завалило солдата. Другой солдат раскопал его и привёл в чувство. Открыв глаза, солдат поблагодарил своего спасителя и поинтересовался, откуда он. Узнав, что вятский, спасённый выматерился и сказал:

– Да что это такое делается? Война мировая, а одни вятские воюют.

Чему удивляться, если мой брат с десяти лет серьёзно взялся за радиотехнику. В двенадцать лет он на базе патефона собрал электропроигрыватель с асинхронным двигателем. Двигатель шумел как трактор, усилителя не было, но мы с братом не отходили от техники. Тогда отец купил радиолу ВЭФ производства рижского завода электроники. Электропроигрыватель нами был заброшен. Но радиоприёмник мы слушали одни, а друзья, а прохожие, почему они не могут вместе с нами послушать что-то приятное? Значит, нужен усилитель. И такой усилитель братом был собран. Окрестные дома сотрясались от музыки (народной), жалобы были, но не особенно нас задевающие. Если бы мы включили «костяшку» (пластинку на использованной рентгеновской плёнке с записями группы «Битлз» или других иностранцев), нас бы быстро пресекли за идеологическую диверсию.

Однажды у брата в усилителе перегорела лампа, и он временно вместо неё в панельку лампы поставил диод. Комнатушка наша называлась «фонарём» и имела три окна с тюлевыми занавесками. Усилитель стоял на среднем окне. В отсутствие брата я включил усилитель, чтобы поиграть музыку дворовым футболистам. Вдруг я почувствовал запах как у сильно нагретого утюга. Заперев дверь, я пошёл выяснить причину этого запаха. Только я подошёл к усилителю, как раздался взрыв. От перегрева взорвался большой электролитический конденсатор. Как меня не ранило алюминиевой оболочкой, не знаю. Протерев глаза, я увидел, что загорелась тюлевая занавеска. Быстро сорвал её, бросил на пол и затушил подушкой. Надо прятать следы преступления. Навожу в комнате порядок, а в дверь уже стучат соседи. Открыл, а они с вёдрами и воду льют на окно. Запачкали комод, скатерть на комоде, а когда вода попала на стекло, то оно пошло трещинами. Протёрли бы глаза, то и воду бы не лили. Это уже не спрячешь. Пострадали мы с братом здорово. Он месяца два радиотехникой не занимался. Потом перешёл на сборку полупроводниковой аппаратуры.

Вместе с «костяшками» к нам пришла и новая мода, носителей которой называли стилягами. Не очень-то дёшево было одеться в брюки-дудочки, полуботинки на микропористой подошве, «широкоплечий» пиджак из грубой ткани, отрастить волосы с коком, носить рубашку с узким галстуком, желательно вязаным… Такая форма в школе не полагалась, но узенькие брюки нам делала мама, а вот со всем остальным было трудновато. Вероятно, это даже и хорошо, что поветрие стиляг пронеслось над нашими головами, не забив их тем, чем сейчас забиты головы нашей молодёжи.

В тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году из коммуналки мы переехали в новую отдельную квартиру «хрущёвского» типа с двумя смежными комнатами. На то время это было таким достижением, что хотелось плясать и каким-то другим образом проявлять свою радость.

Всей семьёй мы поехали осматривать наше новое жилье. Маленькая прихожая, из неё дверь в туалет-ванную, затем зал – маленькая комнатушка, из которой выход в маленькую кухню, в смежную вторую маленькую комнатку и дверь в малюсенькую кладовую. Жильцы коммуналок знают, что такое получить и переехать в отдельную квартиру. Меня оставили в квартире ночевать – караулить – а сами уехали собирать вещи. Где-то к обеду следующего дня пришла машина с нашими пожитками, и мы переселились в новый век.

В этом же году сняли Н. Хрущёва за волюнтаризм. О тех временах помнятся поджаристые пончики с повидлом за пять копеек и кукурузные хлопья изумительного вкуса (те кукурузные хлопья, которые пытаются делать сейчас, и в подмётки прежним не годятся). И очереди за хлебом, по булке хлеба в руки. Говорили, что «колхозники булками хлеба откармливают скотину, и городским хлеба не достаётся». Об этом и «Крокодил» писал.

Газеты в рабочих семьях выписывали мало, в основном журналы «Крестьянка», Работница», «Крокодил», «Здоровье». Очень дешёвыми и популярными были красочные журналы «Китай». С детства мы знали нехороших людей типа Макнамара, Чан Кайши (по-китайски Цзян Цзиеши), Ли Сынман (не путать с советским лётчиком Ли Си Цын, воевавшим в Северной Корее), Генеральных секретарей ООН У Тана и Дага Хаммаршельда, который погиб в авиакатастрофе (колонизаторы с ним посчитались, об этом даже фильм был, назывался «Комитет восемнадцати»), африканских диктаторов Чомбе, Мобуту. Хороших людей – Долорес Ибаррури, Мориса Тореза, Клару Цеткин (в её честь табачную фабрику в Ленинграде назвали. Эта фабрика по качеству соперничала с другой табачной фабрикой имени чекиста Урицкого), Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая. Не знаю, может быть, это я такой начитанный был в детстве.

В мае тысяча девятьсот шестьдесят пятом была учреждена медаль «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне тысяча девятьсот сорок первого – тысяча девятьсот сорок пятого годов». Новое руководство страны, пришедшее после Н. С. Хрущёва, решило заявить о себе тем, что через двадцать лет напомнило народу о величии совершенного им подвига. Это была самая массовая медаль. Как бы то ни было, но эта медаль сыграла очень большую роль в патриотическом воспитании населения. Наличие награды, пусть даже юбилейной, накладывало на человека определённые обязательства по отношению к своей стране. Это не ордена для отмывания олигархов от ответственности.

Под разговоры о празднике Победы я и спросил как-то отца:

– Пап, а у тебя был фронтовой друг? Такой, чтобы в огонь с ним и в воду?

Отец задумался, а потом сказал:

– Это только в кино так бывает. У каждого человека в любой обстановке бывает человек, с кем он делится хлебом и табаком, и с кем в атаку ходит. Тут не поймёшь, кто от кого зависит, хотя, если присмотреться, то можно определить, кто дружит, а кто дружбой пользуется, хотя всё это выглядит благопристойно. Был у меня товарищ на войне. Под одной плащ-накидкой от дождя укрывались, из одного котелка хлебали, патронами делились, да только дружба проверяется не на войне, а в мирной жизни. Как стал я на строительстве химкомбината работать, так сварщикам положили оклады больше инженерских. Тут и все родственники из деревни ко мне потянулись. Семья стала десять человек. А тут и дружок мой приехал, говорит:

– Иван, дай денег, хату хочу построить.

Я ему на ораву свою показываю и говорю:

– Смотри, еле концы с концами сводим. Не могу я тебе деньги дать, даже в долг, извини. Обиделся мой друг и исчез. Как будто и не бывало. Я потом прикинул, а ведь накрывались моей плащ-накидкой, мой хлеб делили, из моего котелка хлебали, и я патронами делился. Неужели он не мог понять, что я не в состоянии оставить семью без средств к существованию? Разве друг может забрать у тебя последнее? Если он друг, то не может. Попросил бы помочь устроиться на работу, я в лепёшку бы расшибся, а его бы пристроил на хорошее место.

В конце тысяча девятьсот шестьдесят пятого года друзья отца с оживлением обсуждали перспективы развития химического производства на основе хозрасчёта, доходы, которые будут получать рабочие и многое другое. Выходило, что все мы будем жить в благоустроенных квартирах или отдельных коттеджах, рабочие будут получать большую зарплату, будут созданы оздоровительные учреждения и мы действительно семимильными шагами (семилетними планами – семилетками) пойдём к коммунизму.

Проходило время и ничего не менялось. Почему-то скептицизм моего отца по этим вопросам оказался верным. Позднее я узнал, что состоялся Октябрьский тысяча девятьсот шестьдесят пятого года Пленум ЦК КПСС, который рассмотрел вопросы реформирования хозяйственного механизма и введения элементов хозрасчёта в деятельности предприятий, что позволило бы существенно повысить уровень благосостояния работающих путём создания хозрасчётных бригад и производств, повышения производительности труда, сосредоточения усилий на выпуске продукции, пользующейся повышенным спросом.

Автором новых предложений был Предсовмина Алексей Николаевич Косыгин, не гнушавшийся личной регулярной проверкой истинного состояния дел в производстве и торговле. Но и он был использован в качестве клапана, с помощью которого выпускают излишки пара, и всё осталось на своих местах.

Позже мы уже профессионально изучали решения этого Пленума, как образец влияния партии на экономическую политику страны, но никто нам не мог объяснить, почему это решение так и не было претворено в жизнь. Если бы экономическая реформа шла планомерно, то «младореформаторам» типа Гайдара или Явлинского, соревновавшимся в перестройке за триста или пятьсот дней, не пришлось бы гордиться тем, что они в течение нескольких месяцев поставили Россию, извините за мягкое выражение, на уши.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году в новой школе я вступил в автомобильный кружок. В кружке мы разрабатывали и строили микроавтомобили-карты. А спорт с участием картов называется картингом. Это чтобы понятнее было, о чём идёт речь. Мотоциклетный движок на сто двадцать пять кубиков, сварная рама из тонкостенных трубок, цапфы, поворотные рычаги из поршневых рычагов и прочее. Большую часть деталей обрабатывали сами. Навыки работы с металлом остались на всю жизнь. На мою машину были нужны гнезда (можно сказать – круглые коробки, которые приваривались к раме) для подшипников задней оси. Отец пригласил знакомого токаря, посидели они за столом, поговорили о том, о том, о сём, водки выпили, закусили.

– Ну, – говорит токарь, – давай чертёж изделия.

Даю я ему рабочий чертёж, эскиз с размерами.

– Да разве это чертёж, – говорит токарь, – вас что, в школе чертежи не учили чертить: фас, вид сверху, вид сбоку, рамочка, в табличке допуски, материал…

Боже, какое зло меня взяло. Был бы в школе токарный станок по металлу, сам бы выточил. А тут пришёл «спец» и вместо дела выкобениваться стал.

Говорю отцу:

– Пап, ты кого привёл? Кого ты водкой поил? Какой он спец, если даже не представляет, что это за деталь.

Повернулся и ушёл. Отец потом сказал мне:

– Да, маху дал я с этим токарем. Пусть потом подойдёт ко мне, попросит что-нибудь приварить… Я уж его заставлю рисовать чертёж стыка в фас, вид сверху и вид сбоку и вид с расстояния десяти километров. Ты смотри, так со старшими больше не разговаривай. Есть у меня паренёк, который сделает тебе гнезда, в учениках у меня ходит.

И сделал паренёк гнезда для подшипников. Я потом дал ему прокатиться на карте. Сейчас этот паренёк специалист высшей квалификации, который, как и мой отец, имеет личное клеймо как показатель высшего качества работы.

Нас с детства втягивали в экономическую жизнь страны. Каждый учебный год начинался уборочной кампанией. Собирали картофель или турнепс в пригородных колхозах. Труд совершенно бесплатный, на одном энтузиазме и осознании того, что делаем общественно-полезное дело. Когда погода хорошая, и трудиться в поле приятно. А когда начинают идти дожди или снежок, то сразу почему-то хочется в школу, в тёплый класс послушать какую-нибудь сложную теорему по геометрии или покрутить электрофорную машину в классе физики, пока наш классный руководитель разбирается с расписанием в учительской.

Друзья

В одной школе и в одном классе учились два товарища. Одного возраста, одного роста, одних интересов, только цветом волос немного отличались.

Отличниками друзья не были, но учились хорошо. Сидели на разных партах, хотя один из друзей сидел за партой один. Оно лучше. Когда постоянно вместе, то можно и надоесть друг другу. А так, первый с первого класса сидел с одной и той же девочкой, а второй, как-то так повелось, предпочитал сидеть один, периодически обращая пристальное внимание то на одну, то на другую одноклассницу, приводя в трепет одно девичье сердце и вызывая гневный взгляд ревности у другой. Но, мальчик он был умненький, и знал, что стрельба глазами может вызвать рикошет, если не в бровь, так в глаз.

Была у друзей одна единственная страсть. Страсть путешествий. В городской округе ими были обследованы все закоулки, все заброшенные строения, все перелески в лесополосе, на лодке пройдены все протоки в районе слияния двух рек. Всё, что они находили во время своих путешествий, они прятали в тайник, который был их общей тайной и ещё больше укреплял их дружбу.

Несмотря на то, что им и вдвоём было хорошо, в их компанию каким-то образом затесался новичок, бойкий парнишка, всё знающий и умеющий, могущий кого-то похвалить или восхититься. Этакая влюбчивая ворона. И фамилия его имела тот же корень. Основным его отличием было то, что его отец имел мотоцикл и научил своего сына управлять им. И сын сразу стал разбираться во всей технике, похожей на мотоцикл ижевского автозавода ИЖ-49. При слове техника глаза его разгорались, чувствовалось, что он сейчас представляет, как поршень проходит ступень впрыска топлива, теперь идёт на сжатие, бац – возгорание топлива, взрыв!!! – и медленная стадия выпуска отработанных газов. Симфония огня. А если двухтактный двигатель заправить горючим для межконтинентальных баллистических ракет, то запросто можно долететь до Венеры, или даже до Марса. Одним словом, готовый механик дядюшки Скруджа.

Было бы неразумно сразу доверять тайны новичку и доводить до него все наши планы. Церемониала посвящения у нас не было, но проверка велась, и довольно тщательная. Что-то нам не нравилось, что-то нравилось, но было не так существенно.

В нашей местности у рек один берег высокий, а другой низкий. Объясняют это какой-то силой Кориолиса, которая возникает в результате вращения Земли и направления течения реки – к полюсу или от полюса. Но вне зависимости от этого Кориолиса, весной реки разливаются и заливают низкие берега. Когда вода уходит на низком берегу вырастает большая трава и поэтому эти места называются заливными лугами. Однажды весной мы пошли на заливные луга ловить рыбу, оставшуюся в ямах после схода воды. Во время прогулки с сачком новый друг достал из кармана пачку сигарет и предложил закурить. Я уже пробовал курить, но мне это совершенно не понравилось.

Рыбалка выдалась в целом удачная. Принцип ловли простой. Вода в яме взбаламучивается, т.е. поднимается донный ил. Рыба, в основном щуки (вернее, небольшие щучки), всплывают на поверхность, как подводные лодки под перископ, осмотреться. Так как перископов у них нет, то на поверхности появляются выпуклые глаза. Такие маленькие крокодильчики в воде. Подводишь под глаза сачок, и рыбка наша. Количество пойманной рыбы делилось поровну без всякого коэффициента трудового участия.

Когда число пойманных щучек достигло по пять штук на брата, в одной большой луже появились здоровые глаза, примерно сантиметра на три отстоящие один от другого. Легко представить огромную щуку, скрывающуюся за этими глазами в мутной воде.

Наши виртуальные представления были прерваны криком:

– Эта рыба моя!

Глаза в воде тоже сверкнули на этот крик, но не спрятались.

Наш новый «друг» быстро снял обувь, осторожно вошёл в воду, подвёл сачок под глаза и вытащил… огромную жабу!

Рассказать это трудно. Это надо представить: торжествующий взгляд, ощущение в сачке солидного веса добычи, предвкушение шествия по городу с огромной рыбиной, восхищённые взгляды рыбаков и объяснение для всех: «Это я поймал, а не они!», утренние разговоры в школе о результатах рыбалки, мельчайшие подробности, увеличение размеров и т.п., кровавая схватка с опасным хищником, утащившим на дно множество рыбаков и охотников, но тут пришёл он, и всё обрушилось из-за этой проклятой жабы. И эти два придурка, катающиеся от смеха по земле возле лужи. Придурки. Ни один из вас мотоцикла водить не умеет и мало что соображает в двухтактных двигателях.

Молча обувшись, наш «друг» ушёл домой, не забыв отобрать из добычи самые крупные экземпляры в качестве своей доли.

На следующий день в школе мы были как будто и не очень знакомы. У него появились новые друзья. Но каждый раз, когда он начинал хвастаться, мы показывали ему два пальца как знак Виктории: а помнишь те два глаза? Помнил.

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году я окончил среднюю школу, будучи твёрдо уверенным в дальнейшей военной карьере. В этом не сомневались и мои родители, и преподаватели в школе. На всех вечерах по случаю годовщины образования ВЛКСМ школьная самодеятельность ставила сценку о юной комсомолке, попавшей в лапы к врагам (то к фашистам, то к белогвардейцам в зависимости от настроения школьного комитета ВЛКСМ). И обязательно белогвардеец (фашист) должен тушить об её руку горящую цигарку. Белогвардейцем (фашистом) в военной форме как всегда выступал я. Мне же персональным распоряжением директора единственному было позволено курить в стенах школы во время выступления. Форму брали в конвойной части. Сценка всегда проходила на «ура».

Ещё в школе мне довелось прочитать роман Леонида Соболева «Капитальный ремонт» о событиях на российском флоте в самый канун первой мировой войны и о судьбе юного гардемарина Юрия Левитина. Гардемарин – дословный перевод – морской гвардеец, учащийся выпускного класса Морского корпуса, кандидат в офицеры. Книга написана очень интересно в стиле социалистического реализма с классовой подкладкой: драконы-офицеры и благородные революционные матросы. По прочтению книги путаница в голове была полнейшая. По своей классовой позиции, как сын рабочего, я должен был восхищаться революционной деятельностью матросов, не выполнявших боевые приказы и вредивших делу поддержания в боевой готовности линейного корабля российского флота «Генералиссимус граф Суворов Рымникский», ненавидеть профессионала морской службы лейтенанта Николая Левитина и других офицеров линкора за то, что они не давали послаблений матросам в исполнении воинского долга. А выходило почему-то наоборот: симпатии были на стороне офицеров, не всех, конечно, но большинства.

Время прочтения книги по случайности своей совпало с выступлением на Балтике капитана третьего ранга Саблина, политработника, члена КПСС, взявшего на себя командование сторожевым кораблём и обратившегося с воззванием о необходимости реформирования советского и партийного строя. Капитан Саблин был расстрелян. Так почему же я должен восхищаться саботажем революционных матросов и негодовать по поводу капитана Саблина? Почему я в шестидесятые годы должен восхищаться советскими морскими офицерами, которые, как и «драконы» с царского линкора, живут в отдельных каютах и питаются в кают-компании? А это оттого, что на царском линкоре матросы были наши, а офицеры – не наши. А на наших кораблях – и офицеры, и матросы – все наши. Муть.

Точку поставил Валентин Пикуль в романее «Моонзунд». Офицер – опора государства. И от того, насколько крепка эта опора, настолько и крепко государство. Сейчас, по прошествии определённого количества лет, я твёрдо знаю, что русский офицер, где бы он ни был, должен твёрдо придерживаться присяги и решительно пресекать поползновения революционного типа в армии любыми дозволенными средствами.

Вполне возможно, что в стране снова возникнет ситуация, когда каждый офицер должен будет сделать для себя трудный выбор – с кем он, с Белыми или с Красными, с Либералами или Псевдодемократами. Россия такая же Киргизия, только размером побольше, и народ русский можно довести до состояния киргизов. Я не буду говорить за всех, скажу за себя. Я не знаю, на чьей стороне я буду. И так, и так всё это будет во вред нашему государству.

В нашем юношестве «мы ехали шагом, мы мчались в боях и „Яблочко“ песню держали в зубах. Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну. Каховка, Каховка – родная винтовка. Горячая пуля лети! Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка – этапы большого пути. Ты прости, прости, прощай! Прощевай пока, и покуда обещай не беречь бока. Не ныть не болеть, никого не жалеть. Пулемётные дорожки расстеливать, беляков у сосны расстреливать. Так бей же по жилам, кидайся в края, бездомная молодость, ярость моя! Чтоб звёздами сыпалась кровь человечья, чтоб выстрелом рваться Вселенной навстречу, чтоб волн запевал оголтелый народ, чтоб злобная песня коверкала рот. Нам нож – не по кисти, перо – не по нраву, кирка – не почести, и слава – не в славу. Мы ржавые листья на ржавых дубах…».

М. Светлов, Э. Багрицкий, В. Маяковский, В. Луговской. Прекрасные поэты. Каждый по-разному воспринимал свою эпоху. Если бы мы исключительно серьёзно и вдумчиво читали или слушали эти стихи под аккомпанемент теории об обострении классовой борьбы в развитом социалистическом обществе, то из нас бы вышли яркие представители той эпохи, типа нынешних коммунистов, которые ходят с завёрнутой назад головой в черных очках и мечтают о возврате в тысяча девятьсот тридцать седьмой год, чтобы посчитаться с нынешними выразителями демократических преобразований и идеологии свободного рынка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.