Фол
киноповесть для чтения
Сергей Богучаров

© Сергей Богучаров, 2015

© Андрей Трешнев, фотографии, 2015

© Андрей Трешнев, иллюстрации, 2015

Редактор Сергей Дмитренко

Корректор Всеволод Марченко

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

От автора

Первая редакция киноповести «Фол», называвшаяся тогда «Кое-кто в резиновом пальто» с подзаголовком «Картины политической порнографии» была написана в 1992 году, время от времени дополнялась и расширялась, а осенью 1998 года я доработал текст, теперь получивший имя «Фол», до состояния, которое в целом сохраняется доныне (впоследствии проводилась лишь лёгкая стилистическая правка).

Правда, в 2001 году я было предпринял попытку заменить в сочинении некоторые бытовые подробности и детали быстро меняющейся московской и российской жизни на более современные, но сообразил, что эта правка, при сохранении полной справедливости подзаголовка, – пустопорожня, и ограничился лишь небольшими примечаниями в скобках; к ним прибавил ещё несколько подобных и теперь, в 2015 году; все они даны курсивом).

История продвижения «Фола» к читателям пока грустна. В 1999 году повесть выдвигалась на премию «Антибукер», но по нелепым внутренне-организационным причинам застряла между двух номинаций – за прозу и за драматургию (в итоге премию за прозу в том году так никому и не дали). В 2003 году «Фол» попал в финалисты премии «Русский Декамерон», готовился к изданию в итоговом сборнике, но что-то у добросердечных учредителей «Русского Декамерона» здесь не сложилось, а сама премия попросту закрылась.

Тогда же, благодаря поддержке друзей, повесть попала на прочтение режиссёру Ивану Дыховичному, вызвала у него интерес, но поиски продюсера, то есть денег не увенчались успехом. Через несколько лет другой режиссёр и кинодраматург, известный, пожалуй, более, чем Дыховичный, которому я волею судеб оказал, скажу так, существенную творческую услугу, будучи горячим кавказцем, сказал мне на одном собрании: «Я – Ваш должник. И я помогу Вам». Речь шла о продвижении «Фола». Но красивая фраза оказалась в итоге фразой пустопорожней…

Однажды, уже после 2000 года мне подумалось, что сочинение это – в силу ряда обстоятельств не может быть экранизировано, и потому на экземплярах, которые давал читать друзьям и знакомым, стал выставлять гриф «Вариант времён кризиса: для домашнего кинематографа».

Сейчас вновь кризис. Зато многое другое отмечено удивительным постоянством. Кроме того, возможности книгораспространения в Сети значительно расширились, и я решил с помощью «Ридеро» эти возможности проверить.

«Фол» перед вами, досточтимые читатели.

ФОЛ

Кино\/повесть

Летняя веранда ресторана при гостинице. Ресторан – вот и музыку здесь крутят ресторанную. Но время ещё даже не обеденное, и на возвышение для вечернего оркестра пока что вытащили и поставили на двух стульях стереоколонки.

Мужчина лет тридцати пяти, подтянутый, рослый, коротко, но хорошо стриженный, расплачивается с официанткой.

– Всё будет нормально, – говорит затем мужчина сидящей рядом за столиком крепкой блондинке – скорее, подкрашенной, чем перекрашенной – в лёгком ярком платье. – Оформим, как полагается. Получите всё, что просите. С департаментом я, можно сказать, договорился.

Они идут к выходу, и голоса гаснут в музыке.

Выходят из лифта и вышагивают по гостиничному коридору – рослый мужчина с небольшой чёрной сумкой на плече и крутобёдрая блондинка в босоножках на очень высоких каблуках.

– Мы в номер на минутку, просмотреть бумаги, – говорит блондинка дежурной по этажу.

– Да. Бумаги и документы, – и мужчина как бы в подтверждение похлопывает по своей сумке.

Дежурная, коротко взглянув исподлобья, выкладывает перед собой ключ.

Женщина, за ней – мужчина входят в узкий коридорчик номера. Мужчина затворяет дверь, крутит ручку замка, обеими руками наперехват обнимает женщину. И, не поворачивая её к себе лицом, быстро, ухватив лепесток замка губами, зубами, расстёгивает молнию на платье… Она, шепча: «Подожди… подожди… не торопись…» – помогает ему.

Мужчина и женщина – поверх покрывала – на одной из двух кроватей номера. Их одежда скомканно валяется на полу. Здесь же, на полу, у изножья кровати, несколько коробок – обувных и с детскими играми. Московские покупки командированной.

Женщина – босоножки она так и не сбросила – вдруг рывком освобождается от тяжести мужчины и тянется к сумочке на прикроватной тумбе.

– Погоди, – шепчет она. – У меня сейчас дни хреновые. Давай с резинкой.

Мужчина поднимается на ложе и становится на колени так, что её тело оказывается между его ногами, как под аркой.

– Я сама, – шепчет женщина, – я сама. Дай я тебя одену, нахал бесстыжий.

– Ого, – говорит мужчина, – какой он у тебя. Что-то я таких и не видел.

– Импортный, – шепчет прерывисто женщина. – Бразильский… Ты, наверное, технику безопасности нарушаешь, вот и… Готово! – и с напором падает навзничь.

– Поехали! – мужчина рухнул на неё…

В дверь застучали.

Пока они второпях одевались: она – платье на голое тело, он – как был – сразу напялил на себя одни только брюки (носков не снимал) и рубашку, – пока они одевались, в дверь ещё стучали два раза, и голос дежурной по этажу повторял: «Шестьсот девятый, можно к вам!.. можно к вам!»

Наконец женщина хватает свой чемодан, распахивает его и вываливает всё, что в нём было, – одежду, бумаги – на кровать, с которой они с мужчиной только что вскочили.

Мужчина открывает дверь.

Дежурная по этажу стоит с пожилой узбечкой ли, таджичкой в цветастом платье, из-под которого виднеются шаровары. Шаровары полуприкрыла огромная сумка.

– А я вам соседку привела, – поёт дежурная тем же тоном, каким только что просила открыть дверь.

– А мы тут документик потеряли, – в унисон ей отвечает блондинка, делающая вид, что роется в своём обнародованном барахле, при этом с кислой миной показав язык мужчине.

– А ценные вещи надо сдавать в камеру хранения, – говорит дежурная, оглядывая номер.

Серебряно-сиреневая облатка валяется на ковре.

Мужчина носком туфли заталкивает её под кровать – едва ли не запоздало.

– Нашла, – говорит блондинка и протягивает мужчине какой-то листок, испятнанный печатями. – Эта, Виктор Павлович?

– Эта да не эта, – тянет мужчина, вертя в руках бумагу. – Придётся переоформить. – он незаметно подмигивает блондинке. – Я позвоню вам из министерства. Когда начальник найдёт замену. Часа через четыре. До свидания.

Последние слова он говорит, выходя из номера.

– Желаем успеха! – кричит вслед дежурная по этажу.

Среднеазиатская женщина извлекает из своих баулов и развешивает на плечиках такие же цветастые платья, как и то, что на ней. Блондинка кое-как заталкивает вещи в чемодан.

Мужчина входит в раздвинувшиеся двери лифта. В кабине уже стоят три девушки – все длинноногие, но разные: одна в оранжевых лосинах, вторая в чёрной мини-юбке, не длиннее – не шире? – набедренной повязки, третья, брюнетка в джинсах до середины икры и в панталетах на высоченннной шпильке. Все трое грудасты, и скрывать это не подумали. Напротив. Больше мужчина ничего увидеть и размыслить не успевает: в лифт ввалиливаются две грузные пожилые пары – мужчину прижимают к девице в лосинах да так, что нос его утыкается в её макушку, зарывшись в благоухающие пряди пепельных, но каких-то пепельно-мышиных волос.

– Ого, – произносит мышастая через мгновение. – Мужик и охнуть не успел…

Мужчина, делая вид, что смущается, отводит глаза. Но не отодвигается, а прижимается к лосинам ещё крепче.

Девушка и бровью не повела, но придвинула губы к голове рядом стоящей подружки в мини-юбке, губами этими раздвинула недлинныя рыжия пряди, прикрывавшие розовую раковину ея уха, и начала шептать…

Подруга заулыбалась, открыв крупные белые зубы, словно невзначай двинула вперёд руку, будто обнимая в тесноте свою товарку и при этом касаясь того места, которым мужчина прижат к этим восхитительным оранжевым лосинам.

– Да-а-а, – выдыхает подруга. – Грандиозно! – И тянется к уху той, что в джинсах.

Лифт, тяжело урча, двигался вниз.

И вдруг затрясся.

– Застрянем! – ахает мышастая.

– Я не прочь! – говорит мини-юбка, отрываясь от уха своей спутницы, которую с одного боку теснит животом пожилой пассажир. – А ты, Танька?

– А я – прочь, – отзывается «джинсовая». – Не тот расклад… А при другом раскладе мы бы не застряли.

И она посмотрела на прижимавший её к стене живот.

Девушки рассмеялись.

Пожилые застыло безмолвствуют.

Лифт еле ползёт.

– Ду ю спик рашн, Вова? – спрашивает носительница лосин у мужчины, помогая ему ещё крепче прижаться к ней и к неубранной руке подруги. – Вы кто?

Мужчина наклоняется так, что его голова оказывается между ними и полушепчет, полубасит: «Как это кто: сын деда Пихто». Подумав, добавляет: «В резиновом пальто».

Лифт дёрнулся и замер.

– Застряли всё-таки! – опять ахает мышастая.

Но дверь начала раздвигаться…

– Даже отрываться от вас неохота, – игриво говорит мышастая мужчине. – Да, девочки?

– Хорошего понемножку, – усмехается «джинсовая», Танька.

– Девчата, я готов… – мужчина дурашливо завертелся между ними, выходящими из лифта.

– Мы не готовы, – строго произносит рыжая, и, громко смеясь, подруги? коллеги? направляются к выходу.

Мужчина, потоптавшись на месте и дважды окинув взглядом широкий пустоватый холл, бормочет: «Вот тебе и Пихто!» Вздохнув, бредёт в ту же дверь, в которую вышли девушки.

Оказавшись на улице – теперь ясно, что дело происходило в гостинице «Москва» – и увидев, как они садятся в золотистую (в 1992 году, когда появился первый вариант «кина», это была «восьмёрка», сейчас стала некая иномарка) «трёхдверную» машину, и эта самая Танька – за руль, вздыхает ещё раз и медленно бредёт к подземному переходу, не заметив, как у мышастой, забравшейся в авто последней, в руках что-то сверкнуло.

Мужчина с черной сумкой растерянно стоит на противоположной от Колонного зала стороне улицы перед несколькими дверями с вывесками «Кафе-бистро», «Меховые изделия», «Срочный ремонт обуви».

– Ничего не понимаю.

Пробормотав это, оглядывает людей, стоящих на троллейбусной остановке, и подходит к мужчине средних лет с большим цветастым пластиковым пакетом, чем-то наполненным.

– Извините, – спрашивает вполголоса Виктор Павлович, он же «Вова», он же «сын деда Пихто», – Извините, здесь, кажется, всегда был туалет. Мужской, женский.

– Туалет? Не знаю. Я приезжий. – Мужчина с пакетом смотрит на него, затем на двери лавочек, пожимает плечами. – Впрочем, верно. Был когда-то. Давно. Давно.

– А поблизости?

– Туалет? Не знаю. Я приезжий. – Мужчина стал вглядываться в ту сторону, откуда должен был появиться троллейбус.

Помедлив и затем хлопнув себя по лбу, Виктор Павлович шагнул к двери с вывеской «Меховые изделия».

В тесной комнатушке всё от потолка до пола завешано купальными халатами, среди которых одиноко чернеет норковый полушубок. У входа сидит стриженый мордоворот-охранник. Скучает с кроссвордом (сканвордом?) девушка-продавщица.

– Добрый день, – Виктор Павлович говорит это так, чтобы получилось веселее. – А где же меховые изделия? Перепрофилировались? – В глазах уже поблёскивает.

Впрочем, девушка не теряется.

– Продаём остатки, – повела рукой с карандашом в сторону полушубка. – Ждём завоза.

– Давайте, давайте. А то вашему молодцу охранять нечего. – Виктор Павлович выдавливает подобие улыбки. – Кроме вас, конечно. – Девушка, несмотря на макияж, была невзрачна.

Продавщица дежурно зарделась: к пустопорожним комплиментам, как видно, она привыкла.

– Можем халат предложить. У нас благотворительная акция – часть дохода пойдёт в пользу фонда защиты детских спортивных школ.

– Неплохо. Но в другой раз. А нет ли у вас, среди шубок и шапок ваших, мужского белья? Нижнего. Попросту говоря, трусов.

На этот раз девушка почему-то зарделась по-настоящему.

– Нет, к сожалению. Это до нас здесь торговали галантереей и трикотажем.

– Понятно. А до того, как трикотаж, здесь туалет был. Его-то куда подевали?

Девушка пожала плечами.

– Туалет? – вдруг подаёт голос мордоворот со своей табуретки. – Вы в ЦУМ пройдите. Там и туалет есть, и трусы. И плавки. Это недалеко.

– Знаю, – Виктор Павлович внимательно смотрит мордовороту в глаза. – Вы не занимались в секции академической гребли у Галины Степановны?

Мордоворот шмыгает носом и, встав, почему-то вытягивает руки по швам, насколько это у него получается при его бицепсах и прочей мускулатуре.

– Нет, – отвечает он. – Не занимался. Мы так, сами по себе, с ребятами.

Наш герой, не дослушивая его, выходит.

Он и вправду шагает вверх по Пушкинской улице (и вновь простите: ныне по вновь Большой Дмитровке), очевидно, направляясь в ЦУМ.

– Дяденька! – вдруг окликают его, когда он подходит к Копьёвскому переулку. – Постойте, дяденька.

Виктор Павлович смотрит, кто его зовёт, и видит стоящую перед ним рослую девушку – натуральную блондинку с толстой косой, закинутой на высокую грудь, – в косу вплетена простая коричневая лента. На девушке простое же, в цветочек платье, едва ли не ситцевое, с пояском, чуть ниже колена. На крепких ногах – белые носки и ужасные, чёрно-зелёные с розовым отечественныя кроссовки.

– Дяденька! Я спросить хочу, – тянет девушка. В одной руке она держит довольно большую плетёную корзинку. В другой – изрядно набитый яркий пластиковый пакет.

Виктор Павлович останавливается и с подлинным интересом смотрит в большие голубые глаза.

– Тоже приезжая?

– Почему тоже? – удивляется она и хлопает ненакрашенными ресницами. Вообще на её лице ни следа краски и помады. – И вы приезжий? Тогда я у других спрошу. Изви…

– Это я так… – перебивает её Виктор Павлович. – Что вы хотели спросить?

– Вы только, дяденька, скажите мне, где здесь театр?! – спрашивает девушка, и Виктор Павлович смотрит на неё недоумённо, так как они стоят в двух шагах от Театра оперетты.

Девушка правильно понимает его взгляд и продолжает своим медленным, грудным голосом, в котором слышны отзвуки севернорусского говора:

– Мне не этот театр надь, не опереточной…

– Большой, что ли? Это сюда и по переулку.

– Неуж не вижу? В театр Большой-то я вечером пойду. Мне другой нужон.

– Детский, что ли? Это там, могу проводить.

– Да не детской же! Художественной!! Я в него поступать приехала! Хожу туда-сюда, найти не могу…

– В школу-студию МХАТ, что ли?

– Ну в неё, конешно. Хожу-хожу, никто не знает. Обинно.

– Это ты правильно ко мне обратилась. Я сейчас тебя туда проведу. Откуда, говоришь, в Москву приехала?

– С Кашкаранцев. С Терского берегу.

– Это ж где такой? Ты что, казачка, что ли? По масти не похожа вроде.

– Какая казачка, дяденька? Поморские мы. Кола, полуостров Кольской слыхивали? Про область Мурманску?

– Про Мурманску слышали. Как же: Североморск (увы, должен дать оговорку: весь дальнейший диалог и всё, связанное с героиней, написано задолго до катастрофы с «Курском». Именно поэтому и оставлено в неприкосновенности. Так сложилось. – С. Б.).

– Знаете?! А у меня в Североморске старший мичман знакомый живёт, Кужелев Миша, может, знаете? Он раньше на подводной лодке служил…

– Нет, твоего Кужелева Мишу, мичмана старшого я не знаю, и вообще военно-морские свои тайны мне не выдавай. Ты скажи лучше: что, вправду, в театральное училище хочешь поступить?

– Хочу, дяденька. Уж много лет о том мечтаю.

– Именно в Художественный хочешь поступить, то есть в школу МХАТ?

– Хочу, дяденька. Я и Станиславского Константина Сергеевича прочла. «Работа актёра над собой» два раз, «Моя жизнь в искусстве»… И всё, что в нашей библиотеке было. «Театральну энциклопедию», том третий. Я артисткой стать хочу.

– Это хорошо, хорошо. Но ты знаешь, артистки должны много чего уметь. Это не так просто.

– А я, знайте, умею. И петь умею, в лицах представлять, и знайте ль ишшо, танци народны. Так это… Фсе в рят станут, одна половина оттуль там идёт, а друга – отсуда идёт. А которы отсуда идут, дак вот так в голову станут. Оне, то есть мы, барышни платки вот так держим высоко. А те пройдут, опеть с другого конца други заходят. Вот так с платком ходили… А ишшо в Порьей Губе…

Виктор Павлович вздрагивает.

– Где-где ты сказала?

– В Порьей Губе, грю. Село тако у нас есть. Клуб там… Мы с девками как запоём эту песню забавну: «Застрели-ко, зарази постылого мужа…»

Голос у девушки оказывается сильным, низким, но Виктор Павлович допеть ей не даёт: видит, что к нему через улицу движется мужчина в костюме с галстуком – размахивая кондитерской коробкой.

– Куда ты исчез, Виктор? Извините, минутку. – Мужчина быстрым взглядом оглядывает девушку, которая явно не была довольна тем, что ей не дали показать вокальные данные. – Вячеслав Николаевич кипит, половины фракции нет на месте, твой… – понижает голос, – с похмелья сегодня… Ира тоже не в духе… – Носитель коробки ещё понизил голос. – Что за кобылка? Стать-то какова! Из миманса оперетты?

– Навроде того. Так что там, без меня никак нельзя?

– С ума сошёл! Бежим немедленно. Все юбки не ухватишь.

– На ней платьице, Вадя. Беги. Я догоню.

– Ну, смотри. Там очень серьёзно. Могу сказать, что ты будешь?

– Буду, буду. Карточка моя на месте?

– Все карточки у Славика. Не задерживайся. Будет скандал.

– Беги.

Виктор Павлович оборачивается к девушке, меланхолически разглядывающей фасады домов.

– Вот так. Вызывают на службу.

– А вы здесь работаете? – спрашивает она, правда, понять трудно, что означает для неё «здесь».

– И здесь и там, – неопределённо отвечает Виктор Павлович на неопределённый вопрос девушки. – Но мне бы хотелось вам помочь.

– Помогите, дяденька. Покажите, где же театр Художественной находится, школа-студия их…

– Это я тебе покажу, но только… Понимаешь, не надо тебе самой туда идти…

– А што же?… Почему не надо?..

– Ты понимаешь, это дело серьёзное, но слишком много людей несерьёзных им хотят заниматься… Ты в Москве первый раз?

– В первой, дяденька, в первой… Я в Петербург хотела ехать, но Станиславской Константин Сергеевич…

– Ты хоть знаешь, что Станиславский помер давно?!.

– Знаю, дяденька. Там в книжке написано… Жалко-то как!

– Жалко, конечно. Но, впрочем, хорошо, что ты в Москву приехала. И подавно тебе повезло, что меня встретила.

– Спасибо, дяденька.

– Погоди благодарить. Мы вот что сделаем: я тебя сам в театр отведу, у меня друзья всюду…

– Спасибо, дяденька.

– Да что ты всё: «дяденька», «дяденька»… Зови меня Борис Борисовичем… – Тут он соображает, что девушка слышала, как его окликал Вадим, и честно признаётся в своём имени. – Борис Борисычем моего друга зовут, которого ты видела, а я – Виктор Павлович… Отведу тебя в театр, но сейчас мне по делам надо сбегать… Одна нога здесь, другая там. – Оглядывается по сторонам и тащит её по Копьёвскому переулку, к Большому театру (примечание при последней редакции: сейчас там стройка, но это же кино, где «здесь и сейчас» – понятия не географические! – Примечание при нынешнем редакционном прочтении 07.07.2015: что там сейчас строится или реконструируется, не знаю, хотя проходил неподалёку. Да это и не важно для воображения. – С. Б.). – Пойдём, в сквере на лавочке посидишь, там всего безопаснее. Книжку почитаешь. – Покопался в сумке, достал томик в глянцевом переплёте. – Вот, русский детектив. «Холм Сатаны». Страшный. Про Москву. Держи.

– Спасибо, дядь… Виктор Борисович. Я, может, лучше Станиславского почитаю, «Работа актёра над собой», Константина Сергеевича.

– Ну, как знаешь. Только не уходи никуда, меня дождись. Я тебе помогу.

В зале заседаний, действительно, заседающих было не так много.

Как обычно, прохаживались среди рядов, то там, то сям сидели парламентские парочки, половинки которых принадлежали зачастую к противоборствующим фракциям. И ничего – смеялись, полу – и обнимались. Настроение было весенне-летним.

Конечно, шла и работа. Кто-то кричал с места, кто-то рвался к микрофону.

Председательствующий привычно увещевал народных избранников:

– Ну, успокойтесь. Ну, я прошу вас. Я всем дам. Хотите по очереди, будете по очереди.

Вадим, увидев вошедшего Виктора Павловича, машет ему рукой.

– Где остальные? – спрашивает наш герой, подойдя. – Зачем тревогу били?!

– Кто ж знал, Витя! Комуняки помогли: у них, верно, тоже кворума не было. Отложили на вечернее заседание, а, может, и на завтра.

– А вы не спятили, ребята? «Коммуняки помогли»! Да они завтра соберутся, и всё, что им надо, проведут, никакие авралы не помогут. А ещё день будет потерян. Может, всё же сегодня что-то сделать.

– Витя, не гони волну. Неужели Славик дурнее нас с тобой? Сегодня мы неплохо засветились, а с коммуняками договоримся. Давай и ты вякни что-нибудь от микрофона. Пусть и тебя увидят. У Славика есть план…

– Пошли вы со своими планами! Я ведь на следующей неделе уезжаю, а там каникулы начнутся.

– Спокойно, товарищ. Тебя, кстати, и Галина спрашивала.

– Слушай, Вадя, может, я пойду? Дел до фига, а ведь завтра опять сюда.

– Пойдёшь, пойдешь. Скажешь пару слов коллегам, но обязательно про наш вопрос вплети. Ты это умеешь.

Вадим вознамерился идти.

– Дай хоть в сортир сбегаю.

– Так уж приспичило? Выскажись – и делай: по-маленькому, по-большому.

– Что хоть они обсуждают?

– Луйню какую-то про летнюю навигацию по Енисею.

– Эх, Вадя-Вадя! Не то это, что ты назвал, а огро-омные бабки.

– Вот и скажи про это, – Вадим пошёл прочь.

– Как же, бегу, – и Виктор Павлович плетётся на своё место.

Галина была видна издали: шапка, папаха её каштановых волос, благодаря телевизионным трансляциям, была известна всей России (основное написано в 1990-е годы, так что визуальные и все прочие ассоциации никак не связаны с идеей шаржей, карикатур и т. п., ибо, как давным-давно отметил М. Е. Салтыков-Щедрин, «карикатуры нет… кроме той, которую представляет сама действительность» /«Помпадуры и помпадурши»/ – С. Б.), хотя высказываться в эфире она не любила. Как всегда, одета была в строгий костюм – кроем немного отличавшийся от тех, что были у депутаток и сорок лет назад. Ткань, правда, полегче, по случаю летнего времени.

Сидела Галина не у ближнего прохода, так что, для сокращения пути, пришлось перелезать через колени двух депутатов.

Уже в своё удовольствие перелез и через колени Галины, опустился рядом.

– Привет.

Галина, не поворачивая головы, недвижно глядя на председательствовавшего и под его: «Я включу микрофон. Но нам надо определиться…»:

– Привет. Я, кажется, опять залетела.

Виктор Павлович, тоже упершийся взглядом в председательствующего и жадно желающий угадать направление его мысли, не помедлил:

– Спасибо за откровенность. Как понимаю, это не для распространения.

– Какое распространение?

– Ну… Он-то знает?

– Кто он? – Изумление в голосе Галины становилось всё отчётливее.

– Ну… тот, кто… от кого это…

Галина, вздрогнув и забыв о председательствующем, уставилась на Виктора Павловича.

– Ты что, хочешь сказать, что это не от тебя?

Он всё смотрит на председательствующего.

– Думаю, что не от меня.

Она вцепилась пальцами в его ногу чуть повыше колена.

– Пойдём выйдем.

– Для этого есть перерыв… Не вонзай в меня ногти! Я пришёл работать.

– Тебе напомнить, как мы с тобой работали, когда здесь законы утверждали?! В первом чтении, во втором чтении…

– Галя, не дури. Ну, не здесь, не здесь…

– Нет, ты мне скажи! Вправду считаешь, что не при чём? Что я, короче, дешёвка подзаборная?

– Ну. что ты, Галина Константиновна. К чему эта лексика, эти пенитенциарные выражения? Я прекрасно помню, что ты была прокурором области. Но теперь…

– Да я тебе сейчас твоего мерзавца… – Галина с яростным проворством расстёгивает молнию на брюках Виктора Павловича и запускает руку вглубь. Вдруг мина на её лице сменяется на обескураженную, руку она выдёргивает и отдёргивает:

– Что?! Что это, Витя?

Виктор Павлович берётся за молнию, и в это время незаметно прошедший по ряду сзади молодой человек наклоняется к нему.

– Виктор Павлович, вас просят на минутку.

Виктор Павлович обернулся:

Я же работаю, молодой человек.

Молодой человек придвинулся к уху ещё ближе и зашептал ещё тише.

– Иду.

Виктор Павлович идёт по коридору вместе с тремя рослыми парнями в тёмных костюмах с галстуками.

– Что делать, Витёк! Такова жизнь. Сам понимаешь, если тебя не будет на кладбище, Сулейман может обидеться.

– Смертельно обидеться, – пытается пошутить Виктор Павлович.

– Все уже там. Давыд Осипович, Володя, Лёвчик. Как не отдать последний долг…

– Да кто против, ребята? Все под богом ходим. Только Вячеслав Николаевича предупредить надо было.

– А мы предупредили. Он рад был, что ты поедешь, и за него поприсутствуешь.

Виктор Павлович оглядывается на длинноногую девушку, прошедшую мимо. Наверное, из прессы.

– Ребята, у меня и галстука нет. Жарко, я же не предполагал…

– Это мелочи. Главное, чтобы сам был. А галстук, поскольку так надо, я с водителя сниму. Он у меня всегда в галстуке.

Группа погружается в джип и отъезжает, выбираясь на Тверскую.

К мурманской девушке, сидящей с книгой в обновлённом, закаменелом сквере Большого театра, подходит рослый молодой человек и что-то произносит. Она оглядывается по сторонам, прячет книгу в свою корзинку и идёт, разговаривая, с молодым человеком, который и несёт корзинку.

Виктор Павлович в автомобиле. На нём галстук, который не очень вяжется с его летней курткой и ковбойкой в мелкую клеточку. Зато тёмный. Водитель, напротив, в торжественном пиджаке и белой рубашке, но без галстука.

Главный провожатый Виктора Павловича продолжает рассказывать:

– И, что характерное, охрану он сам и отпустил. А перед Олегом извинился даже, – ребята говорили, – что оставляет его. Мол, просто, чтоб Старый потом не ругался. Артурик Старого как отца уважал, знаешь.

– Знаю. Он там?

– Какое: свалился с приступом. Как раз когда в администрацию президента звонил: доколе?! Кто-то с ним там не так поговорил. Шестёрка какая-то, даже не помощник.

– Поня-ятна-а… Ну, а с Артуриком-то как?

– Вот то-то и непонятно: как.. Следователь даже предположил, что девчонка эта его новая убийцам дверь из сада открыла, пока Артурик после сауны отдыхал, а Олег порнухой в гостиной разгонялся…

– А Джулиан?

– Тоже отрубили. Пристрелили то есть. Но вскрытие показало, что он к тому времени и сам в отключке был. Снотворное какое-то. Тоже очень странно.

– Технично сделали, – подал голос один из сопровождающих.

– Ещё бы, – вздыхает Виктор Павлович. – И кому Артур дорогу перешёл? Святой ведь человек был, друг всем и товарищ.

– Так-то оно так, – соглашается главный провожатый. – Друзей объявлялось много…

– А девчонка что? Тоже?…

– Не сомневайся. Она как раз это… ну, говорят, вроде минет ему делала… Так и нашли их… в объятиях, понимаешь…

– Да, красивая смерть. Погибнуть на ложе любви, – вдруг говорит Виктор Павлович.

– Чего ж красивого? – не соглашается главный провожатый. – Кровищи море. Артуру пулю в глаз… Олегу и вовсе черепушку разворотили, он, видно, за секунду почувствовал что-то.

– Я слышал, Александр Николаевич, – заговорил второй сопровождающий, – что папаша у девчонки-то этой, у Алёнки, крутой человек. Бокситами, что ли, торгует. И очень был недоволен, что Артур дочку совратил.

– …И киллера нанял, – продолжил главный провожатый. – Я тоже эту лажу слышал. Но, во-первых, не Артур там первый проехался и не второй даже, это пусть безутешный отец у своего окружения проконсультируется, а, во-вторых, зачем же дочку ему собственную и любимую под пули подставлять?

– Ну, может, и не хотели, может, обстоятельства так сложились…

– Это, Дима, были профессионалы. У них нет стечения обстоятельств. Другие бы Олега так технично не уложили. Никаких следов – и три трупа.

– Четыре, – подал голос водитель. – Собаку забыли.

– Ну, ты Джулиана, хотя и умный был пёс, с людьми не равняй.

– Всё равно жалко.

Джип подъехал к Ваганьковскому кладбищу, где милиция распоряжалась передвижением автомобилей и людей, стекшихся на похороны.

Вокруг полированного гроба с откидывающейся крышкой, в котором покоится Артурик, стоит едва ли не весь политический полусвет столицы. Острый взгляд Виктора Павловича отмечает также немалое число роскошных разномастных девиц в лёгком летнем соблазнительном трауре. Но даже среди них особенно выделяляется одна, с фигурой манекенщицы, светлолицая, что не может скрыть даже вуаль на огромной траурной шляпе с темно-фиолетовыми цветами на поле.

– Подойдите вначале к Сулейману, – сопровожающий наклонился к уху Виктора Петровича, отвлекая его от грешных мыслей. – Это официальная вдова Артура. К ней – потом.

Виктор Павлович, не вникая в смысл слов «официальная вдова», послушно подходит к высокому смуглому лысоватому брюнету в чёрном фраке и чёрной манишке с бриллиантовой заколкой вместо галстука.

Они обмениваются короткими фразами, Сулейман пожимает руку, протянутую Виктором Павловичем, а левой – его плечо.

Виктор Павлович, обстоятельно протискиваясь сквозь стайку траурных девиц, подходит к «официальной вдове».

– Сударыня, в другое время я бы нашёл для вас тысячу самых прекрасных выражений… Но сегодня язык мой способен произнести только скупые слова безмерной скорби. Не укладывается в голове…

Дама, скривив лицо в неоднозначном выражении, суёт ему длиннопалую ладонь в чёрной олупрозрачной перчатке. Виктор Петрович склоняется к этим пальцам, пахнущим дорогущими духами, и задерживает на них свои губы дольше, чем того требуют обстоятельства протекающей церемонии. Наконец, всё же оторвавшись, возвращается к провожатым.

– Ну, я поеду, ребята? Делов выше крыши.

– Надо выступить, Витёк. Сулейман ждёт.

– Да вы что, ребята? Ни к чему это. Мне Сулейман ничего об этом не сказал.

– Ну вот! Почему должен это говорить? Он в трауре.

– А Старый, братцы?! Он как на это посмотрит? Ну зачем мне светиться?

– Вии-тяя… Это ведь Старый велел, чтобы и ты выступил. Что ж мы тебе от фуфла говорить будем?..

– Ну, не понимаю.

– А понимать и не надо. Чувствовать надо… Как наш Старый чувствует. Раз он сказал – значит, так надо. Ты будешь выступать следом за друзьями Артурика… и перед представителями от искусства…

Мурманская девушка сидит на кровати в гостиничном номере, в таком же, какой мы видели в начале. Одну кроссовку и носок она уже сняла, теперь снимает вторую. Шевелит пальцами ног без следов лака, разминает свои большие, но красивые ступни. Гладит голени, встаёт, снимает с себя платье, простой немодный лифчик; потягивается так, что видны тёмно-русые волосы у неё под мышками, поглаживает груди… Стаскивает трусы невообразимого лилового цвета с фиолетовым кружевом по краю, открыв буйные завитки, обозначившие лоно.

В двери ворочается ключ.

Девушка, не обращая внимания на этот звук, грациозной поступью шагает в ванную.

Виктор Павлович, стоя близ гроба, завершает свою траурную речь.

– И только теперь, здесь, начинаешь осознавать, какого человека мы потеряли. Это сознают даже такие люди, как я, кто не знал покойного близко, чьи встречи с Артуром Георгиевичем были единичны, мимолётны, почти случайны… Но слух о его добрых делах, на которые было безгранично щедро его большое сердце, всё ширился и ширился… – Виктор Павлович делает паузу и вдруг неожиданно, может быть, для самого себя неожиданно, продолжает: – Как Феликс Дзержинский в первые годы советской власти собирал по подвалам и асфальтовым котлам беспризорников, так Артур Георгиевич неутомимо заботился о детях, оказавшихся на улице в наше… – Виктор Павлович на мгновение замешкался. – …в наше сложное, противоречивое время. – В этот миг он, прежде сосредоточенный взглядом на завуалированном чёрным газом бюсте скорбящей под дорогим макияжем красотки, расположившейся возле вдовы, чувствует что-то, переводит глаза на Сулеймана и видит изумление на его прежде неподвижно-невозмутимом лице. Он спохватывается и заканчивает:

– Спи спокойно, дорогой Артур… – Промедлил чуть дольше, чем можно было бы не заметить. – …Георгиевич. Мы всегда будем помнить о том заряде добра, который ты завещал хранить и преумножать.

Прикоснувшись к краю гроба и поклонившись покойнику, Виктор Павлович пробирается к кладбищенским воротам. На этот раз сопровождающие следуют за ним молча.

– Вы меня отвезёте обратно? – спрашивает Виктор Павлович.

– Конечно. Садитесь пока в машину. Мы через пару минут вернёмся.

Парни уходят.

– Скажи, приятель, – обращается Виктор Павлович к водителю, развязывая галстук и возвращая его, – где здесь сортир поблизости?

– Поблизости нет вроде, – принимает галстук водитель и тут же повязывает его себе под воротник. – Да мы быстро. Вы ведь обратно, заседать?

По ковровой дорожке административного коридора решительной поступью идёт Галина. В холле, где на кожаных диванах в расслабленных позах сидят крепкие парни с мобильными телефонами и пейджерами (оставим пейджеры, хотя можно было бы заменить айфонами или айпадами. – С. Б.), подходит к одному из них и отзывает в сторону. Парень лениво влачится за Галиной в сторону, слушает, что она говорит, и постепенно его фигура приобретает поджарый, устремлённый вид. Галина как-то украдкой пожимает ему руку и уходит по коридору в том направлении, откуда пришла. Парень плетётся к своим приятелям, что-то им говорит и быстро уходит в коридор, противоположный тому, по которому ушла Галина.

Джип с Виктором Павловичем и его спутниками стоит в пробке у метро «Улица 1905 года».

– Может, я выберусь? – спрашивает Виктор Павлович у водителя. – Мне очень в универмаг зайти надо.

– А дальше как? Где вы нас найдёте? – спрашивает главный провожатый.

– Да я в метро… Езды-то – пять минут…

– Парковаться тут – не очень… – задумчиво говорит водитель. – И выходить не советую – не то чтобы командир засвистит, но мало ли что… поедет кто в правом ряду… и вообще… сейчас мы быстро…

– Но, может, ребята, припаркуемся как-то… очень в универмаг надо…

– Именно в этот универмаг? – спрашивает главный провожатый. – В другой нельзя, где-нибудь потише?..

– А где потише? – с досадой говорит Виктор Павлович. – Сейчас так и будет: из пробки в пробку… Лучше уж на метро…

Он безнадёжно вздыхает, устраивается на кресле поудобнее и закрывает глаза.

Приезжая девушка моется в душе гостиничного номера. В ванную входит кто-то раздетый – со спины, не видно, кто, а то, что видно пониже спины, загорело, откровенно и непонятно. То есть понятно, что принадлежит атлетически сложенному и молодому.

Девушка тем не менее не пугается, а, дурачась, плещет в невидимое нам лицо парня водой и втягивает его к себе под душ.

Джип медленно ползёт в пробке. Виктор Павлович неподвижно сидит с закрытыми глазами.

Парень и приезжая девушка любят друг друга под струями гостиничного душа, причём сразу и не определить, кто делает это с большим неистовством. Почти не отрываясь, они перетаскиваются в комнату и в объятиях падают на кровать…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.