Кейт Мортон
Хранительница тайн

Kate Morton

THE SECRET KEEPER

Copyright © Kate Morton, 2012

All rights reserved

© Е. М. Доброхотова-Майкова, 2015

© М. В. Клеветенко, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Часть первая. Лорел

1

Глухой уголок сельской Англии, летний день, начало шестидесятых. Беленый фермерский дом без претензий, штукатурка кое-где облупилась, по стене ползет клематис. Из трубы вьется дымок, наводя на мысль о вкусном обеде, томящемся на плите. Ту же мысль о довольстве и благополучии рождают ровные грядки позади дома, гордый блеск цветных стеклышек в окнах и аккуратные заплаты на черепичной крыше.

Кирпичная изгородь отделяет сад от полей и рощи. Между спутанных корней испокон веков струится ручеек, то сверкая на солнце, то снова ныряя в лесной полумрак, но отсюда его голос не слышен. Слишком далеко. Дом стоит в конце длинной пыльной аллеи, невидимый с дороги.

Вокруг тишь да гладь, лишь невесть откуда взявшийся ветерок шевелит листву. Обручи, повальное увлечение прошлого сезона, прислонены к стене в ажурной тени глициний. Одноглазый плюшевый медвежонок с гордым видом несет вахту в зеленой тележке для белья, откуда ему виден весь двор. Садовая тачка, нагруженная горшками, терпеливо ждет под навесом.

Несмотря на тишину, а возможно, благодаря ей в воздухе разлито томительное ожидание, словно в театре перед началом спектакля. Все еще впереди, все еще может случиться…

– Лорел! – слышится недовольный детский голос. – Ло-о-о-рел, ну где же ты?

Чары разрушены. В зрительном зале медленно гаснет свет, занавес поднимается.

Откуда ни возьмись выбегают куры и начинают клевать траву между плитками садовой дорожки, тень сойки мелькает в саду, с поля доносится тарахтение трактора. И высоко надо всем, растянувшись на полу домика в кроне дерева, шестнадцатилетняя девочка языком подталкивает к нёбу лимонный леденец и вздыхает.

* * *

Бессовестно заставлять их искать так долго, но из-за жары и волнующей тайны в сердце Лорел лень было играть, тем более в такую малышовую игру, как прятки. Уговорили, пусть теперь как следует попотеют. Как говорит папа, все должно быть по-честному, без труда не вынешь и рыбку из пруда. Лорел не виновата, что прячется лучше всех. Правда, она старшая, но ведь и сестры давно не маленькие.

Кроме того, именно сегодня Лорел не хотелось, чтобы ее нашли. Лежать бы так вечно, и чтобы тонкая ткань платья трепетала от ветра, задевая голые коленки, лежать и думать о нем.

Билли.

Лорел закрыла глаза, и его имя розовым неоновым курсивом вспыхнуло на сетчатке. Кожа пошла мурашками. Леденец сладко перекатывался на языке.

Билли Бакстер.

Его взгляд поверх черных очков, ироническая усмешка, набриолиненный кок…

Лорел знала, это на всю жизнь. Пять суббот назад они с Ширли сошли с автобуса и впервые увидели Билли, который вместе с приятелями курил на ступенях танцверанды. Их взгляды встретились, и Лорел страшно обрадовалась, что истратила воскресный заработок на новые нейлоновые чулки.

– Ну, Лорел, так нечестно, – донесся голос запыхавшейся Айрис.

Лорел еще крепче зажмурилась.

Они с Билли не пропускали ни одного танца. Музыканты играли все быстрее, «французская ракушка», которую Лорел так тщательно уложила, сверяясь с обложкой журнала для девочек, растрепалась, ноги гудели, но она танцевала, пока не подошла раздосадованная Ширли, которой не досталось кавалера, и не проворчала, что, если они опоздают на последний автобус, их сюда больше не отпустят. Ширли сердито пристукнула каблучком, Лорел одарила Билли сияющим взглядом, а он взял ее за руку, притянул к себе, и Лорел с необыкновенной, слепящей ясностью осознала, что переживает самое прекрасное, самое восхитительное мгновение в жизни.

– Ну и пожалуйста, – выпалила Айрис. – Не обижайся потом, что тебе не досталось деньрожденного торта!

Солнце било в окошко домика, наполняя закрытые глаза жарким сиянием цвета вишневой колы. Лорел села, однако с места не двинулась. Она обожала мамин бисквитный торт с малиной и взбитыми сливками, но угроза ее не испугала. Нож для торта забыли на кухне, когда впопыхах собирали корзинку для пикника, пледы, газировку, купальные полотенца и новый транзистор. Лорел это знала, потому что, когда сестры только начали играть в прятки, заскочила в пустой сумрачный дом, схватила бандероль и заметила рядом с фруктовой вазой нож, перевязанный алой ленточкой.

Только этим ножом разрезали торты, испеченные по случаю Рождества, дней рождения или просто так, для настроения, – мама свято чтила семейные традиции. А стало быть, пока кого-нибудь не пришлют за ножом, Лорел может сидеть тут, на дереве. В доме, где вечно все вверх дном и без конца хлопают двери, приучаешься ценить редкие минуты свободы.

Сегодня Лорел особенно тянуло побыть одной.

Бандероль прибыла в четверг. По счастью, почтальона встретила Роуз – не Айрис, Дафна или, боже упаси, мама. Лорел сразу догадалась, от кого посылка. Щеки вспыхнули, она, запинаясь, пробормотала что-то про пластинку, которую одолжила Ширли. Могла бы и не темнить: Роуз уже ее не слушала, а глядела на бабочку, севшую на садовую ограду.

Вечером того же дня, когда все семейство смотрело по телевизору «Музыкальный автомат», Айрис и Дафна спорили, кто лучше – Клифф Ричард или Адам Фэйт, а папа возмущался, что Фэйт изображает американский акцент и, вообще, у англичан не осталось собственной гордости, Лорел выскользнула в ванную, закрылась на задвижку и, прислонившись спиной к двери, сползла на пол.

Дрожащими пальцами она надорвала бандероль.

На колени выскользнула маленькая книжица. Лорел успела прочесть название через обертку из папиросной бумаги: «День рождения», Гарольд Пинтер[1].

С тех пор книжка каждую ночь лежала у Лорел в наволочке – спать было жестковато, но расстаться со своим сокровищем она просто не могла.

Лорел верила, что у каждого человека случаются переломные моменты, когда плавное течение жизни круто меняет курс. Пьеса Пинтера стала таким событием. Она прочла о спектакле в газете и решила во что бы то ни стало его увидеть. Родителям Лорел сказала, что отправляется к Ширли, подруге велела не выдавать ее, а сама села на автобус, идущий в Кембридж.

Это была ее первая самостоятельная поездка и, наблюдая из темного зала, как день рождения Стэнли превращается в кошмар, Лорел пережила сильнейшее потрясение в жизни. Она впала в настоящий экстаз, вроде того, какой сестры Бакстон переживали каждую воскресную службу, хотя Лорел подозревала, что виной тому не слово Божие, а недавно назначенный молодой пастор. Сидя на дешевом месте, с горящим лицом, чувствуя, как энергия происходящего на сцене вливается прямо в кровь, Лорел понимала, что назад пути нет.

Она долго не решалась доверить кому-нибудь свой секрет, пока однажды вечером, прижимаясь щекой к кожаной куртке Билли (его рука лежала у нее на плече), не рассказала ему все…

Лорел вытащила из книги записку. Билли будет ждать ее на мотоцикле у въезда в аллею в половине третьего, хочет показать ей свое любимое место на побережье.

Лорел посмотрела на часы. Без нескольких минут два.

Выслушав Лорел, Билли пустился в рассказ о Лондоне, о театрах и музыкальных группах, играющих в безымянных ночных клубах, и перед ней закружился калейдоскоп невероятных возможностей. А потом он поцеловал Лорел. Это был ее первый настоящий поцелуй – словно внутри взорвалась электрическая лампочка, залив все вокруг ослепительным светом.

Она потянулась за зеркальцем, которое стащила у Дафны, и принялась изучать черные стрелки в уголках глаз. Убедившись, что они симметричны, Лорел пригладила челку, пытаясь вспомнить, что еще упустила. Полотенце! Лорел заранее надела купальник под платье. Родителям она сказала, что миссис Ходжкинс попросила ее прибраться в парикмахерской.

Лорел убрала зеркальце и прикусила ноготь. Ей не нравилось обманывать родителей. Лорел всегда была послушной девочкой, спросите хоть маминых подруг, учителей или миссис Ходжкинс, но что ей оставалось? Как рассказать отцу и маме про Билли?

Лорел была уверена, родители не поймут, ведь они никогда не любили. Разве можно назвать любовью то осторожное чувство, которое испытывают друг к другу взрослые и которое выражается в похлопывании по плечу и вопросах: «Не заварить ли тебе чаю?» Лорел вздохнула. Куда проще думать, что никто и никогда не ощущал такого жара, такого сердцебиения, такого физического – и тут Лорел вспыхнула – влечения.

Порыв ветра принес отголосок маминого смеха. Дорогая мамочка, с нежностью подумала Лорел, она же не виновата, что ее молодость пришлась на войну и что она встретила папу только в двадцать пять. Что до сих пор мастерит детям бумажные кораблики. Что ее высшим достижением в жизни стала победа в конкурсе огородников и фотография в газете. (Правда, не в местной, а в столичной, в большом репортаже, посвященном новостям из провинции.) Отец Ширли, адвокат, собственноручно вырезал заметку. Мама притворилась смущенной и, кажется, не слишком обрадовалась, когда папа прилепил вырезку к дверце нового холодильника, однако снимать ее не стала. Она всерьез гордилась своей невероятно длинной огненно-красной фасолью. В том-то все и дело. Лорел выплюнула длинный заусенец. Женщину, которая гордится фасолью, проще обмануть, чем заставить признать, что мир изменился.

Лорел не привыкла обманывать. Они были дружной семьей, так говорили ее друзья и в лицо, и за глаза. Николсоны отличались подозрительной преданностью друг другу. Впрочем, так было раньше. А потом все изменилось. И хотя поведение Лорел осталось прежним, она ощущала, что постепенно отдаляется от родных. Ветерок разметал волосы по лицу, и Лорел вздохнула. Во время ужина папа привычно шутил – как всегда, не смешно, но мама и сестры все равно хохотали, – и Лорел казалось, что она наблюдает за ними со стороны. Как если бы они все ехали в поезде, а она стояла на перроне и смотрела им вслед.

На самом деле уехать собиралась Лорел, и совсем скоро. Поступать в Центральную школу сценической речи и драмы. Что скажут родители, когда она объявит, что хочет жить отдельно? Их обоих совершенно не интересовала суетная жизнь большого города – мама не была в Лондоне с тех пор, как Лорел появилась на свет. Известие, что старшая дочь задумала променять домашний уют на неверный и загадочный мир кулис, наверняка повергнет их в ступор.

Внизу на веревке возмущалось мокрое белье. Штанины джинсов, столь ненавидимых бабушкой Николсон («Ты выглядишь дешево, Лорел, а для девушки нет ничего хуже, чем казаться доступной»), хлопали друг о друга, пугая курицу с одним крылом, которая кудахтала и носилась кругами по двору. Лорел надвинула на нос черные очки в белой оправе и привалилась спиной к стене домика.

Это все война виновата. После ее окончания прошло целых шестнадцать лет – вся жизнь Лорел, – и мир не стоял на месте. Противогазы, военная форма и продовольственные карточки крепко заперты в старом папином чемодане цвета хаки на чердаке. Печально, что некоторые люди – целое поколение, те, кому перевалило за двадцать пять, – всё еще цепляются за прошлое.

Билли говорил, что не собирается их разубеждать. Он называл это «пропастью между поколениями», уверял, что с предками объясняться бессмысленно. Как сказано в книге Алана Силлитоу[2], которую он таскал в кармане, старики не способны понять нужды молодых, а если они понимают вас, значит вы что-то делаете не так.

Лорел, послушная, любящая дочь, внутренне сопротивлялась идеям Билли, но ей было недосуг разбираться. Мысли уносились к тем летним вечерам, когда, ускользнув от сестер и сунув транзистор под блузку, она с бьющимся сердцем выбегала в теплые сумерки и пробиралась сюда, в деревянный домик среди ветвей. Здесь, настроив приемник на «Радио Люксембург», Лорел ложилась на спину, и музыка уносила ее далеко-далеко. Музыка просачивалась сквозь стены, окутывала древние поля модными ритмами, и Лорел испытывала пьянящее, до мурашек, чувство единения. Она ощущала себя частью всемирного заговора, членом тайного сообщества молодых, которые в эту самую минуту слушают такую же музыку, которые разделяют ее взгляды на жизнь, на мир и будущее, ждущее их впереди…

Лорел открыла глаза и с довольным видом потянулась, наблюдая за стайкой грачей. Летите, птички, летите. Скоро и она улетит, только школу окончит. Пока птицы не растворились в синеве, Лорел, не мигая, следила за их полетом, загадав, что если не отведет взгляда, то все сложится хорошо и родители поймут ее правоту.

На глазах выступили слезы, и Лорел опустила взгляд на окно спальни, на астры, которые они с мамой высадили на могилке кота Констебля, на щель в кирпичной кладке, где она украдкой оставляла записки для эльфов.

Лорел почти не помнила себя в детстве. Смутные воспоминания о том, как она собирала ракушки на морском берегу, об ужинах в гостиной бабушкиного пансиона «Морская лазурь», были подобны снам. Вся ее сознательная жизнь прошла на ферме «Зеленый лог». Лорел не собиралась обзаводиться собственным креслом на веранде, но ей нравилось смотреть, как родители каждый вечер усаживаются в свои кресла, нравилось, засыпая, слышать за тонкой стеной их тихие разговоры и, протянув руку, коснуться в полусне кого-нибудь из сестер.

Она будет по ним скучать.

Лорел моргнула. Она будет по ним скучать. Внезапно на нее нахлынуло чувство утраты. Сестры брали без спросу ее платья, портили помаду, царапали пластинки, но Лорел не представляла, как проживет без шума и гвалта, вечных ссор и бурных примирений. Они напоминали щенят из одного помета. Приводили в смятение чужаков и гордились этим. Они были сестры Николсон: Лорел, Роуз, Айрис и Дафна. Одно слово, цветник, восклицал папа, когда ему случалось перебрать. Сущее наказание, ворчала бабушка, когда выбиралась погостить.

Издалека до Лорел долетал их визг. Внутри словно сжалась растянутая струна. Ей было нетрудно вообразить их у ручья, словно на старинной гравюре. Резвятся на отмели, юбки подоткнуты с боков под резинки трусов. Роуз укрылась за камнями и рисует на песке мокрым прутиком, болтая в воде тощими ногами; Айрис успела промокнуть до нитки и страшно разозлилась; Дафна трясет кудряшками, сложившись пополам от хохота.

Должно быть, клетчатый плед расстелен на траве, мама стоит по колено в воде, отпуская в плавание последний кораблик. Папа наблюдает с берега, брюки закатаны, во рту сигарета. На лице выражение легкого изумления, словно он до сих пор не верит собственному везению.

У его ног малыш. Шлепает по воде босыми пятками, заливаясь хохотом, тянет пухлые ручки к матери. Свет их очей…

Малыш. Разумеется, у него есть имя. Джеральд. Однако никто его так не называет: Джеральд – слишком взрослое имя. Сегодня ему исполнилось два года, но личико сохранило младенческую округлость, на щеках ямочки, глаза блестят озорством, а еще у него восхитительные толстые ляжки. Иногда Лорел трудно удержаться, чтобы не тискать его слишком сильно. Все сестры добиваются расположения брата, и каждая уверена, что он выделяет ее среди других, хотя на самом деле его любимица Лорел.

Неужто она пропустит его второй день рождения? О чем только она думает? Торчит тут битый час. А ведь собирается вечером улизнуть на свидание к Билли!

Лорел задохнулась от стыда, но тут же придумала, как все исправить: надо спуститься с дерева, заскочить на кухню за ножом и отнести его к ручью. Лорел будет образцовой дочерью, примером для младших. А если уложится в десять минут, то заработает дополнительные очки. Теплый ветер обдувал загорелые икры. Не мешкая, Лорел поставила ногу на верхнюю ступеньку лестницы.

* * *

Впоследствии Лорел часто спрашивала себя, как бы все обернулось, если бы она вылезала из домика чуть помедленнее. Возможно, ужасных событий удалось бы избежать? Однако она спешила, и случилось то, что случилось. Лорел мучило смутное чувство вины, но могла ли она управлять своими поступками? Совсем недавно ей хотелось побыть одной, сейчас не терпелось оказаться в гуще событий. Она была словно флюгер на крыше, ее бросало из крайности в крайность. Волнующее и немного пугающее чувство. Словно нестись на мотоцикле вдоль берега моря.

Лорел так спешила к своим, что проехалась коленкой по деревянному порожку. Морщась от боли, она опустила глаза на алую струйку крови. Ничего не поделаешь, придется вернуться.

Сидя на полу домика, она разглядывала царапину, гадая, заметит ли Билли засохшую корочку на ее коленке, когда со стороны ручья долетел шум. Барнаби несся сквозь высокую траву, уши хлопали на ветру, словно бархатные крылья. Мама в платье, которое сшила своими руками, шла следом через поляну. Малыш Джерри с комфортом устроился у нее на руках, голые ножки выглядывали из-под пляжного костюмчика, защищавшего нежную кожу от солнца.

Они были далеко, но порыв ветра донес пение. Эту песенку мама в свое время пела каждому из них. Медленно проводила пальцами от живота до подбородка, и малыши млели от удовольствия, заливались хохотом и просили еще.

Эти двое – мать и дитя – были так поглощены друг другом и являли собой такую идиллическую картину на фоне залитой солнцем лужайки, что сердце Лорел разрывалось между радостью и ревнивой грустью.

Мама открыла калитку и двинулась по направлению к дому. А ведь она пришла за ножом для торта, догадалась Лорел. Какое невезение!

С каждым маминым шагом возможность оправдаться таяла на глазах. Лорел надулась и, вместо того чтобы слезть с дерева или окликнуть маму, легла на пол и впала в мрачное оцепенение.

Обруч, прислоненный к стене, беззвучно свалился в траву. Лорел сочла это безмолвным проявлением солидарности. Пусть хорошенько соскучатся без нее, а она придет к ручью, когда будет готова. Лорел как раз собиралась перечитать «День рождения», помечтать о взрослой жизни вдали отсюда, о жизни, в которой нет места царапинам на коленках.

* * *

В дальнем конце аллеи возник смутный мужской силуэт. Впоследствии Лорел не могла объяснить, что заставило ее поднять глаза. На одну ужасную секунду она решила, что Билли приехал пораньше и собирается сам за нею зайти. И только когда мужчина приблизился и Лорел увидела, как тот одет: рубашка без пиджака, черные брюки, черная старомодная шляпа, – она вздохнула с облегчением.

На смену облегчению пришло любопытство. Чужаки редко захаживали на ферму, особенно пешком. Однако, разглядывая незнакомца, Лорел испытывала дежавю. А впрочем, не важно, у нее отличный наблюдательный пункт, грех не воспользоваться случаем исподтишка за ним проследить.

Упершись локтями в подоконник, Лорел пристально всматривалась в приближающегося мужчину. Довольно красив, хотя и немолод, держится с достоинством. Незнакомец производил впечатление человека, которому некуда спешить. Любого из папиных приятелей-фермеров Лорел узнала бы сразу. Заблудился? Вряд ли. Ферма стояла вдали от дорог. Может быть, это цыган или бродяга из тех, что иногда забредают сюда в поисках работы? А что, если – от этой ужасной мысли Лорел вздрогнула – это тот, о ком писали в местной газете? Взрослые говорили о нем с явным беспокойством. Неизвестный, тревоживший покой компаний, мирно пирующих на природе, пугавший женщин в безлюдных местах ниже по реке.

Лорел вздрогнула, но нет, тревога оказалась ложной. Незнакомец не был бродягой – с плеча у него свисала кожаная сумка. Коммивояжер, будет уговаривать маму купить очередную энциклопедию, без которой ей никак не обойтись, только и всего.

И разочарованная Лорел отвернулась от окна.

* * *

Спустя несколько минут снизу донеслось низкое рычание Барнаби. Спаниель стоял посередине аллеи, не сводя глаз с незнакомца, который отворял калитку в сад.

– Тихо, Барнаби, – раздался мамин голос из дома. – Мы уже идем. – Она вышла, встала на пороге, что-то шепнула на ушко малышу, чмокнула его в розовую щечку, и тот расплылся в улыбке.

Калитка за домом скрипнула – щеколду давно не смазывали, – и пес снова зарычал. Шерсть у него на спине встала дыбом.

– Хватит, Барнаби, – повторила мама. – Да что на тебя нашло?

Незнакомец вышел из-за угла, мама обернулась – и улыбка сошла с ее лица.

– Привет, – произнес незнакомец и поочередно промокнул виски носовым платком. – Отличный выдался денек.

При виде нового лица физиономия младенца расплылась от удовольствия, и он протянул навстречу чужаку пухлые ручки. Никто бы не устоял перед таким приглашением, и незнакомец, сунув платок в карман, шагнул вперед, слегка подняв руку, словно благословляя малыша.

И тут, к удивлению Лорел, мама проявила недюжинную расторопность: отпрянув, она с размаху опустила малыша на голую землю у себя за спиной, и оторопевший младенец, не привыкший к такому обращению, заплакал.

Лорел застыла, не в силах двинуться с места. Никогда в жизни ей не приходилось видеть на мамином лице такого выражения. Страх, догадалась она. Мама была до смерти напугана. Внезапно Лорел ощутила, что ее уверенность в себе улетучилась, а на смену ей пришла холодная тревога.

– Привет, Дороти, – промолвил незнакомец. – Давненько не виделись.

Он знал мамино имя! Этот человек не был чужаком.

Мужчина снова заговорил, слишком тихо для ушей Лорел. Мама молча кивнула. Затем подняла лицо к солнцу и прикрыла глаза.

Дальше события развивались стремительно.

Влажно блеснула сталь. На краткий ослепительный миг солнце отразилось на лезвии.

Затем нож опустился – праздничный нож, нож для особых случаев – и глубоко вошел в грудь чужого мужчины. Время замерло, потом рвануло вскачь. Мужчина вскрикнул, лицо исказила гримаса боли, удивления и ужаса. Он потянулся было к костяной ручке – там, где кровь уже пропитала рубашку, – затем упал, и теплый ветер потащил по пыльной аллее его шляпу.

Пес лаял как заведенный, покрасневший младенец надрывался от крика, но Лорел почти не слышала звуков, их заглушали грохот в ушах и хрипы в груди.

Алая ленточка на рукояти ножа развязалась, ветер прибил ее к камням, ограждавшим клумбу. Больше Лорел ничего не видела: перед глазами вспыхнули и замерцали звезды, и все вокруг почернело.

2

Суффолк, 2011 год

Суффолк встретил ее дождем. Лорел не помнила, чтобы в ее детстве когда-нибудь шел дождь. Больница располагалась на другом конце города, и автомобиль долго тащился по лужам Хай-стрит. Наконец он свернул на подъездную дорогу и, обогнув круг, остановился напротив двери. Лорел достала пудреницу, оттянула кожу на виске, спокойно наблюдая, как складки собираются вновь. Затем повторила ту же операцию со второй щекой. «Людям нравятся ваши морщины» – так говорит ее агент, так восклицают помрежи, так шепчут гримеры, размахивая кисточками и бравируя возмутительной молодостью. Несколько месяцев назад одно сетевое издание предложило читателям выбрать «Лицо нации». Лорел заняла почетное второе место. Писали, что ее морщины внушают людям чувство безопасности.

Хорошо им говорить. Из-за таких разговоров Лорел чувствовала себя старухой.

А я и есть старуха, подумала она, защелкивая пудреницу. По сравнению со мной даже миссис Робинсон молода. Двадцать пять лет прошло с тех пор, как Лорел сыграла «Выпускника»[3] в Королевском национальном театре. Куда утекло время? Кто-то подкрутил стрелки часов, пока она ненароком отвернулась, другого объяснения быть не может.

Шофер открыл дверцу и, придерживая над Лорел зонт, проводил ее до входа.

– Спасибо, Марк. Помните, где забрать меня в пятницу?

Марк опустил на землю ее дорожную сумку и закрыл зонт.

– Ферма на другом конце города, в дальнем конце узкой аллеи. В два часа вас устроит?

Устроит. Шофер кивнул и под дождем заспешил к машине. Лорел смотрела вслед автомобилю, уже скучая по теплому салону и ленивому ничегонеделанию долгой дороги. Уехать бы куда-нибудь, подальше отсюда.

Она посмотрела на дверь, но внутрь не вошла, вытащила сигарету и, не заботясь, как выглядит со стороны, жадно закурила. Ей плохо спалось этой ночью. Снились мама, дом, сестры и малыш Джерри. Он протягивал ей игрушечный космический корабль, который сам смастерил, и говорил, что однажды изобретет машину времени, вернется в прошлое и все исправит. Исправит что, спрашивала она во сне. Все, что пошло не так. И если она хочет, он возьмет ее с собой.

Она хотела.

Дверь отворилась, на крыльцо выпорхнули две молоденькие медсестрички. Одна из них, узнав Лорел, удивленно расширила глаза. Лорел суховато кивнула, швырнула окурок в урну, а медсестра что-то зашептала на ухо подруге.

Роуз ждала в вестибюле, в кресле у стены, и на долю секунды Лорел увидела младшую сестру со стороны. Концы вязаной фиолетовой шали топорщились узлом на груди, непослушные седые волосы стянуты в косу. Лорел едва не заплакала от невыносимой нежности, заметив, что Роуз закрепила хвостик на голове аптечной резинкой.

– Рози, сколько лет, сколько зим! – воскликнула она, скрывая под маской светскости истинные чувства и почти себя не стыдясь. – Когда же мы в последний раз виделись?

Они обнялись, и Лорел вдохнула знакомый, но такой неуместный здесь лавандовый аромат. Так пахло летним вечером в пансионе бабушки Николсон «Морская лазурь».

– Я так рада, что ты здесь, – сказала Роуз по пути к палате.

– Разве я могла остаться в стороне?

– Конечно, понимаю.

– Я бы раньше приехала, если бы не интервью.

– Я слышала.

– И я задержалась бы подольше, если бы не репетиции. Съемки начнутся через две недели.

– Я все знаю. – Роуз с чувством стиснула ее руку. – Мама будет страшно рада. Мы так гордимся тобой, Лол. Все мы.

Лорел всегда казалось странным выслушивать комплименты от родни, и она промолчала.

– А где остальные?

– Еще не собрались. Айрис застряла в пробке, Дафна приедет вечером прямо из аэропорта. Обещала позвонить с дороги.

– А Джерри? Как всегда, по особому расписанию?

Роуз, единственная кроткая овечка среди острых на язык Николсонов, усмехнулась. Их брат рассчитывал координаты далеких галактик, но вопрос о времени приезда неизменно ставил его в тупик.

Сестры завернули за угол и оказались перед дверью с надписью: «Дороти Николсон». Роуз потянулась к звонку и тут же отдернула руку.

– Я должна предупредить тебя, Лол. С тех пор как вы виделись в последний раз, ей стало хуже. Временами она такая же, как раньше, временами… – Губы Роуз задрожали, она вцепилась в длинную нитку бус, понизила голос. – Иногда ее мысли путаются, она вспоминает прошлое, говорит какие-то непонятные вещи. Медсестры уверяют, что в ее состоянии это естественно. Таблетки помогают, но из-за них она становится сама не своя. Вряд ли сегодня ты чего-нибудь от нее добьешься.

Лорел кивнула. По телефону доктор сказал ей то же самое. Он так долго увиливал от ответа, обходясь стыдливыми недомолвками: «конец длинного пути», «время подводить итоги», «вечный сон», что Лорел не выдержала.

– Другими словами, моя мать умирает? – грозно спросила она, предвкушая, как он будет трепыхаться, если загнать его в угол. Впрочем, тут же раскаялась в собственной опрометчивости.

– Да, – коротко ответил доктор.

Самое предательское из слов.

Роуз открыла дверь:

– Посмотри, кого я привела, мамочка!

И у Лорел перехватило дыхание.

* * *

Были времена, когда она боялась всего на свете. Темноты, зомби, бродяг, которые, как уверяла бабушка Николсон, затаскивают непослушных девочек в темные углы и делают с ними всякие ужасные вещи. (Какие вещи? У-ж-а-с-н-ы-е. Как водится, чем туманнее было описание, тем страшнее становилось.) Бабушка говорила так убедительно, что Лорел не сомневалась: рано или поздно ей не миновать участи этих несчастных.

Иногда самые большие страхи собирались вместе и будили ее среди ночи: затаившиеся в шкафу зомби смотрели сквозь замочную скважину, готовясь вершить черные дела.

– Тише, детка, – успокаивала мама. – Это всего лишь сон. Ты должна уметь отличать реальное от воображаемого. Иногда будет непросто – я сама очень долго не могла научиться.

Затем мама ложилась рядом и шептала ей в ухо:

– Хочешь, я расскажу тебе про девочку, которая сбежала из дому с бродячим цирком?

Трудно было поверить, что бесстрашная воительница, легко прогонявшая ночные страхи, и бледное создание, распятое между больничных простыней, – одна и та же женщина. Лорел думала, что подготовилась. Ей приходилось хоронить друзей, она знала, как выглядит смерть, и даже получила премию БАФТА[4] за роль умирающей от рака. Но здесь все было иначе. Перед ней лежала ее мама. Лорел хотелось развернуться и бежать куда глаза глядят.

Она осталась на месте. Роуз одобряюще кивнула, и Лорел натянула маску любящей дочери, навещающей мать в больнице. Она подошла к кровати и сжала хрупкую руку.

– Ну, вот я и здесь, моя дорогая.

Веки Дороти затрепетали, но так и остались закрытыми. Ее грудь все так же тихо поднималась и опускалась, когда Лорел поочередно тронула губами пергаментные щеки.

– Я привезла тебе подарок, но до завтра не дотерплю. – Лорел вытащила из сумки коробочку и, выдержав паузу, развернула бумагу. – Это щетка. Видишь, серебряная. Самая мягкая щетина – думаю, кабанья. Я купила ее в антикварном магазине в Найтсбридже и отдала граверу. Смотри, теперь здесь твои инициалы. Хочешь, я тебя причешу?

Она не ждала ответа – его и не последовало. Лорел осторожно провела щеткой по истончившимся, словно пух, белым прядкам, некогда пышным и темно-каштановым.

– Вот и хорошо. – Лорел положила щетку, чтобы солнечный луч упал на букву «Д». – Вот и славно.

Кажется, Роуз осталась довольна. Протянув сестре альбом, который еще раньше сняла с полки, она знаками показала, что сходит за чаем.

Роли между сестрами были четко распределены. Лорел уселась в прикроватное кресло и осторожно раскрыла ветхий альбом. Девушку в косынке поймали врасплох, и она подняла руку, заслоняясь от фотографа. В улыбке смешались раздражение и удивление. Судя по артикуляции, женщина на снимке явно что-то говорила человеку с фотоаппаратом. Лорел привыкла думать, что мама отшучивается от кого-нибудь из бабушкиных постояльцев: мелких коммивояжеров, одиноких отпускников, тихих чиновников в начищенных до блеска ботинках, просидевших в тылу всю войну.

Она положила альбом поперек неподвижного тела и начала свой рассказ:

– Смотри, мам, это ты в пансионе бабушки Николсон. Сорок четвертый год, война заканчивается. Сын миссис Николсон еще не вернулся с фронта, но это случится совсем скоро. Хозяйка пошлет тебя в город отоварить продовольственные карточки, а когда ты вернешься, за кухонным столом будет сидеть солдат. Ты узнаешь его по фотографии на каминной полке, только теперь он стал старше и печальнее, однако на нем все такая же гимнастерка. Он улыбнется тебе, и ты поймешь, что всю жизнь ждала этого мужчину.

Лорел перевернула страницу, разгладила большим пальцем хрупкий от времени уголок.

– Ты вышла замуж в платье, которое сшила из тюля своими руками. Материал ради такого случая пожертвовала твоя будущая свекровь. Ты молодец, мам, не думаю, что бабушка Николсон легко рассталась с занавесками из гостевых комнат. В ночь перед свадьбой разразилась гроза, и ты беспокоилась, что наутро будет идти дождь. Однако тревоги оказались напрасными. Облака рассеялись, и все вокруг говорили, что это хорошая примета. И все же ты подстраховалась: на верхней ступеньке церковной лестницы стоял мистер Хатч, трубочист. Папа дал ему денег на ботинки для старшего сына.

Лорел сомневалась, что мать ее слышит, хотя участливая медсестра уверяла, что думать так нет никаких оснований. Иногда Лорел позволяла себе фантазировать, не отклоняясь от основной линии, но додумывая детали и боковые ходы. Айрис не одобряла ее фантазий, говоря, что мамина история ценна сама по себе и Лорел не имеет права приукрашивать. Однако доктор пожал плечами и заявил, что это не важно, лишь бы Лорел продолжала разговаривать с больной.

– Честно говоря, мисс Николсон, от вас я иного не ожидал, – подмигнул он.

Несмотря на поддержку, она возмутилась. Ей захотелось напомнить этому нахалу с неправдоподобно черными волосами и неестественно-белыми зубами, что между актерской игрой и обманом есть существенная разница, но что толку обсуждать философские материи с человеком, который носит в кармане рубашки дешевую авторучку в виде клюшки для гольфа?

Лорел листала страницы и видела собственные снимки: крошка Лорел спит в кроватке у стены, расписанной звездами и феями; насупившись, сидит на руках у матери; бодро топает по мелководью, уверенно направляясь к тому моменту, когда пересказы уступают место воспоминаниям. Лорел перевернула страницу, выпуская на волю шумных сестер. Совпадение или нет, но ее первые сознательные воспоминания были связаны с их появлением. Вот они ковыляют в высокой траве, вот машут из окна домика на дереве, а вот выстроились в ряд на фоне «Зеленого лога», причесанные и принаряженные для какого-то давно забытого похода в гости.

После рождения сестер ночные страхи Лорел ушли. Вернее, им на смену пришли новые. Больше она не боялась нашествия зомби, чудовищ или сказочных существ, живущих в буфете. Лорел снились высокие приливы, конец света, войны, и всегда ей приходилось заботиться о младших сестрах в одиночку. Она крепко запомнила слова, которые однажды сказала ей мама: «Приглядывай за сестрами. Ты старшая, ты за них отвечаешь». Гораздо позже до Лорел дошло, что за маминым наставлением скрывалась давняя боль – наверняка она вспоминала младшего брата, погибшего при бомбежке. Детям свойственно зацикливаться на себе, особенно детям из благополучных семей. Ведь Николсоны были образцовым семейством.

– А вот Пасха. Дафна на детском стульчике, значит это пятьдесят шестой год. Смотри, у Роуз рука в гипсе, на сей раз левая. Айрис корчит рожи на заднем плане, но недолго ей веселиться. Ты помнишь, мам? Айрис залезла в холодильник и умяла крабов, которых папа принес с рыбалки. Папа открыл холодильник – а там одни панцири!

Всего лишь раз на памяти Лорел отец рассердился по-настоящему. Айрис забилась под диван – единственное место, куда папа, грозивший отшлепать проказницу (пустые слова, но лучше не рисковать), не добрался бы, и долго отказывалась вылезать, умоляя сжалиться над ней и просунуть в щель книжку про Пеппи Длинныйчулок. От воспоминаний на душе потеплело. Лорел успела забыть, какой забавной бывала злючка Айрис.

Что-то выскользнуло из альбома, и Лорел подняла с пола фотографию. Удивительное дело: она видела ее впервые. На старом черно-белом снимке стояли, взявшись под руку, две смеющиеся девушки. Комнату украшали цветные флажки, из окна за кадром падал солнечный луч. Лорел перевернула фотографию, но сзади была лишь дата: май тысяча девятьсот сорок первого. Как странно. Лорел изучила семейный альбом вдоль и поперек, а этого снимка ни разу не видела.

Дверь отворилась, вошла Роуз. Две разномастные чашки плясали на блюдцах.

Лорел подняла фотографию.

– Ты видела это, Рози?

Роуз поставила чашки на стол, прищурилась на снимок и улыбнулась:

– Ах, эта… Я нашла ее на ферме месяца два назад и подумала, что тебе стоит вставить ее в альбом. Разве не удивительно узнать про маму что-то новое, особенно теперь?

Лорел внимательно всмотрелась в снимок. Начесы на косой пробор, юбки едва закрывают колени. У одной из девушек в руке сигарета. Да, конечно, вот на снимке мама. Но как непривычно она накрашена! Как непохожа на себя!

– Странно, – сказала Роуз. – Никогда не думала, что и она когда-то была такой.

– Какой?

– Молодой. Что она могла беззаботно болтать с подружкой.

– Неужели никогда?

Впрочем, что греха таить, Лорел думала так же. Для них, детей, мама появилась на свет, когда ответила на бабушкино объявление. Разумеется, они знали, что мама родилась и выросла в Ковентри, прямо перед войной переехала в Лондон и что все ее близкие погибли при бомбежке. А еще Лорел знала, как тяжело мама переживала потерю семьи. Дороти Николсон не уставала твердить детям: семья – единственное, ради чего стоит жить. Однажды, после какого-то особенно возмутительного проступка старшей дочери, мать взяла ее за руку и сказала с непривычной твердостью: «Не повторяй моих ошибок, Лорел. Постарайся понять, что на самом деле важно. Иногда твои близкие кажутся тебе несносными, но ближе них у тебя никого на свете нет».

Дороти никогда не рассказывала о своей жизни до того, как она встретила Стивена Николсона, а дети не спрашивали. Наверное, это нормально, смущенно подумала Лорел. Дети не хотят верить, что у родителей до их появления на свет была какая-то своя жизнь. Зато теперь, разглядывая незнакомку на фотографии, Лорел сгорала от любопытства.

В начале ее карьеры известный режиссер, поправляя очки, заявил, что роли героинь – не для нее. Лорел долго лила слезы, часами вертелась перед зеркалом в тщетных попытках найти героический ракурс, пока однажды, перебрав лишнего, не решила подстричься.

Это было поворотным моментом в ее актерской биографии. Призванием Лорел стали характерные роли. Тот режиссер взял ее на роль сестры главной героини, и работа принесла ей первые хвалебные отзывы. Зрители удивлялись ее способности полностью растворяться в своих героинях, а Лорел знала одно: у каждого персонажа есть тайна. Нужно лишь ее раскрыть. Лорел была настоящим специалистом по разгадыванию чужих секретов. Узнай, что прячется глубоко внутри, – и ухватишь самую суть.

– Ты осознаёшь, что это самая ранняя ее фотография? – Роуз наклонилась над сестрой, обдав ее ароматом лаванды.

– Серьезно? – Лорел потянулась за сигаретой, вспомнила, где находится, и вместо сигареты взяла чашку.

В молодости маме выпало немало испытаний. Почему она никогда не думала об этом раньше? Лорел всматривалась в снимок, в смеющихся девушек. Теперь ей казалось, что они смеются над ее неведением.

– А где ты ее нашла, Рози? – спросила Лорел.

– В книге.

– В книге?

– В пьесе «Питер Пэн».

– Мама играла в спектакле?

Дороти обожала игры с переодеваниями, но Лорел никогда не слышала, чтобы она когда-нибудь участвовала в настоящем спектакле.

– Вряд ли. Это подарок. Там есть надпись на титульном листе – помнишь, в детстве мама всегда просила нас подписывать книги.

– Что за надпись?

– «Дороти». – Рози сцепила пальцы, пытаясь вспомнить. – «Истинный друг – свет в ночи. Вивьен».

Вивьен. Имя произвело на Лорел странное действие. Ее бросило в жар, потом в холод, кровь застучала в висках. Перед мысленным взором мелькнула блестящая сталь, испуганное лицо матери, красная ленточка. Старые воспоминания, ужасные воспоминания. При чем тут какая-то Вивьен?

– Вивьен, – произнесла Лорел громче, чем намеревалась. – Кто такая Вивьен?

Роуз удивленно взглянула на нее, но ответить не успела: в комнату ворвалась Айрис, размахивая штрафным талоном. Сестры развернулись к двери навстречу ее ярости, не заметив, как при упоминании имени Вивьен лицо Дороти исказилось болью. Но когда три сестры Николсон снова глянули на мать, на спокойном лице спящей не читалось и намека на то, что Дороти покинула больницу, свое усталое тело и взрослых дочерей и сквозь годы несется назад, в одну темную ночь тысяча девятьсот сорок первого года.

3

Лондон, май 1941 года

Дороти Смитэм сбежала по лестнице на первый этаж и, на ходу продевая руки в рукава белой шубки, пожелала миссис Уайт доброй ночи. Хозяйка заморгала за толстыми стеклами очков, намереваясь выдать очередную порцию нравоучений, однако Долли не стала ждать. Она на миг задержалась перед зеркалом в холле, чтобы подрумянить щеки, последний раз глянула на свое отражение и, довольная результатом, выскользнула на темную улицу. Сегодня ей некогда было ругаться с хозяйкой: Джимми наверняка уже сидел в ресторане, и Долли не хотелось опаздывать. Им столько всего предстояло обсудить! Они даже не решили еще, когда ехать…

Долли широко улыбнулась и нащупала в кармане шубки деревянную фигурку Панча. Скромный пустячок, купленный позавчера в ломбарде, но он навел ее на мысль о Джимми, а здесь, в холодном бездушном Лондоне, так важно чаще делать приятное людям, которые тебе дороги. Долли уже предвкушала, как вручит Джимми подарок, видела его улыбку, слышала, как он скажет, что любит ее. Маленький деревянный Панч – идеальное напоминание о море, о курортных городках, где в сезон всегда показывают представления с ним и с Джуди. Джимми обожает море. И она тоже.

– Извините? – неожиданно послышался женский голос.

– Да? – удивленно отозвалась Долли. Видимо, женщина приметила ее за то недолгое время, пока свет пробивался в открытую дверь.

– Вы мне не поможете? Я ищу дом номер двадцать четыре.

Хотя из-за затемнения ничего увидеть было нельзя, Долли машинально указала на дом, из которого вышла.

– Вам повезло, – сказала она. – Это здесь. Сейчас все комнаты заняты, но одна скоро освободится.

Ее собственная комната, если чулан без окон достоин такого названия.

Она сунула в рот сигарету и чиркнула спичкой.

– Долли?

При звуке своего имени Долли сощурилась, вглядываясь в темноту. Стремительное движение, затем тот же голос произнес совсем близко:

– Слава богу, мне не почудилось. Долли, это я.

– Вивьен? – Удивительно, что она не сразу узнала голос, но сейчас он и впрямь звучал как-то непривычно.

– Как хорошо, что ты еще здесь. Я боялась опоздать.

– Что случилось? – удивленно спросила Долли. Вивьен не говорила, что сегодня придет в гости.

– Ничего… – Вивьен начала смеяться, и от этого звука, металлического, нервного, у Долли побежали мурашки. – Вернее, всё.

– Ты пьяна?

Долли никогда не видела Вивьен такой – она всегда была воплощением элегантности и самообладания.

Соседский кот спрыгнул с окна на вольер, где миссис Уайт держала кроликов. Вивьен вздрогнула и прошептала:

– Нам надо поговорить. Срочно.

Долли затянулась сигаретой, выгадывая время. В любой другой вечер она бы охотно поболтала с Вивьен, но только не сейчас, когда Джимми ждет.

– Я не могу. Мне надо спешить.

– Долли,пожалуйста.

Долли нащупала в кармане деревянного Панча. Джимми наверняка уже гадает, куда она запропастилась, нетерпеливо поглядывает на дверь. Так не хочется, чтобы он ждал, особенно сегодня. С другой стороны, Вивьен прибежала на ночь глядя, вся взвинченная, озирается, умоляет с ней поговорить, твердит, что это очень важно… Ну как ее прогонишь?

Долли тяжело вздохнула и сказала себе, что Джимми поймет, что в каком-то смысле он тоже привязался к Вивьен. Тогда-то она и приняла решение, которое стало для всех роковым.

– Хорошо. – Она бросила окурок и ласково взяла Вивьен под руку. – Пошли в дом.

* * *

Пока они поднимались по лестнице, Долли пришло в голову, что Вивьен собирается просить прощения. Иначе невозможно было объяснить ее нервозность и утрату всегдашней уверенной манеры. Вивьен, богатая, светская, уж конечно, не привыкла извиняться. Долли расстроилась. Никакой надобности в этом нет. Сама она давно все простила и предпочла бы не вспоминать ту неприятную историю.

Они дошли до конца коридора. Долли открыла дверь и щелкнула выключателем. Голая лампочка под потолком осветила узкую кровать, тумбочку и выщербленную раковину с текущим краном. Долли на миг увидела свое жилище глазами Вивьен, и ей стало стыдно. Каким убогим оно должно казаться после шикарного особняка на Кемпден-гроув с его люстрами и покрывалами из шкуры зебры!

Она повернулась, чтобы повесить старенькую шубку на крючок за дверью, и сказала весело:

– Извини, что здесь так жарко. Окон, к сожалению, нет. Со светомаскировкой проще, но проветривать трудновато.

Долли надеялась шуткой немного разрядить атмосферу, ободрить себя и Вивьен, но почему-то не получалось. В голове засела одна мысль: Вивьен стоит сзади, ищет, куда сесть… О боже…

– Стульев, боюсь, тоже нет.

Она уже много недель собиралась купить стул, но все не могла выкроить деньги, тем более что они с Джимми договорились откладывать каждое пенни.

Тут Долли обернулась и, увидев лицо подруги, позабыла про мебель.

– Боже! – проговорила она, округлившимися глазами глядя на огромный, во всю щеку, синяк. – Что с тобой?

– Пустяки! – Вивьен, которая нервно расхаживала по комнате, только отмахнулась. – Налетела на фонарный столб. Сама виновата. Вечно куда-то бегу сломя голову.

Да, она всегда ходила чересчур быстро. Долли даже умиляла эта странность: такая элегантная и благовоспитанная женщина несется, словно девчонка. Сегодня, правда, Вивьен выглядела необычно: встрепанная, одежда не в цвет, на чулке дорожка…

– Вот. – Долли подвела подругу к постели, радуясь, что сегодня утром так аккуратно заправила одеяло. – Садись.

Завыли сирены воздушной тревоги, и она вполголоса чертыхнулась. Только этого не хватало. Бомбоубежище – тихий ужас: все битком, словно сельди в банке, сырые одеяла, кислая вонь, миссис Уайт в истерике, а тут еще Вивьен, на которую непонятно что нашло…

– Не обращай внимания, – сказала та, словно прочитав мысли Долли. Внезапно голос у Вивьен стал как у хозяйки большого дома, привыкшей отдавать распоряжения. – Останься. Это куда важнее.

Важнее, чем пойти в бомбоубежище? У Долли упало сердце.

– Ты насчет денег? – тихо спросила она. – Хочешь получить их обратно?

– Нет-нет, забудь про деньги.

Завывание сирен оглушало. На Долли накатил необъяснимый страх. Ей было тягостно оставаться здесь, пусть даже с Вивьен. Хотелось бежать по темным улицам туда, где ждет Джимми.

– Мы с Джимми… – начала она.

– Да, – перебила Вивьен. Лицо у нее осветилось, как будто она что-то вспомнила. – Да, Джимми.

Долли непонимающе мотнула головой. К чему Вивьен заговорила про Джимми? Бессмыслица какая-то. Может, стоит взять Вивьен с собой? Пока народ спешит в бомбоубежище, они успеют добежать до закусочной. А Джимми уж придумает, что делать.

– Джимми… – громко повторила Вивьен. – Он больше не придет. Никогда.

Тут сирена смолкла, и последнее слово – «никогда» – гулко прозвучало в затихшей комнате.

Долли ждала, когда Вивьен продолжит, но тут в дверь заколотили.

– Долли, ты здесь? – Это была Джудит, соседка сверху, запыхавшаяся после пробежки по лестнице. – Мы идем в убежище.

Долли не ответила. Она дождалась, пока шаги Джудит затихнут, подсела к Вивьен и заговорила быстро:

– Ты все перепутала. Я видела его вчера, сегодня мы встречаемся снова. Мы должны были все обсудить, он бы не уехал без меня…

Сказать можно было еще много чего, но Вивьен смотрела так, что сквозь щели в уверенности Долли проник холодок сомнения. Она дрожащими пальцами достала из сумки сигарету и закурила.

Тут Вивьен начала говорить, и, когда в ночи загудел первый бомбардировщик, у Долли закралась мысль: а вдруг в этом невероятном рассказе есть хоть малая толика правды? Лихорадочный голос Вивьен, ее странное поведение и еще более странные слова… У Долли мутилось в голове. В тесной комнатенке нечем было дышать.

Долли жадно курила, и обрывки того, что говорила Вивьен, мешались с ее собственными скачущими мыслями. Где-то рядом громко рванула бомба, и комната наполнилась свистом, от которого заболели уши, а по коже побежал мороз. Когда-то ей нравилось бывать на улице во время бомбежки – дух захватывает и нисколько не страшно. Те беспечные дни остались далеко в прошлом; она уже не прежняя маленькая глупышка. Долли глянула на дверь, желая одного: чтобы Вивьен умолкла. Им надо скорее в убежище или к Джимми, нельзя так просто сидеть и ждать. Ей хотелось бежать, спрятаться, исчезнуть.

По мере того как Долли впадала в панику, Вивьен, наоборот, успокаивалась. Она говорила вполголоса, фразами, которые Долли силилась понять, о письме и о фотографии, о плохих и опасных людях, которых отправили искать Джимми. Вивьен сказала: все пошло не по задуманному, кто-то почувствовал себя униженным, Джимми не смог прийти в кафе, она ждала, а он не пришел, тогда-то ей и стало все ясно.

Внезапно разрозненные кусочки сложились воедино, и Долли поняла.

– Это я виновата, – жалобно прошептала она. – Но… я не понимаю, как… фотография… мы передумали… решили, что теперь это незачем…

Вивьен знала, о чем речь; именно из-за нее они отказались от своего плана. Долли схватила подругу за локоть:

– Мы передумали отправлять письмо… а теперь Джимми…

Вивьен кивнула. На ее лице было написано сострадание.

– Послушай, – сказала она. – Очень важно, чтобы ты меня выслушала. Они знают, где ты живешь, и придут за тобой.

Долли не хотела верить. Ей было страшно, горячие слезы бежали по лицу.

– Это я виновата, – вновь услышала она собственный голос.

– Долли, не надо.

Налетела новая волна бомбардировщиков, и Вивьен, стискивая руки Долли, должна была перейти на крик, чтобы перекрыть их гул.

– Теперь это все не имеет значения. Они придут сюда. Возможно, уже идут. Вот почему я здесь.

– Но…

– Тебе надо покинуть Лондон, прямо сейчас, и больше сюда не возвращаться. Тебя будут искать, покуда ты жива…

Где-то неподалеку прогремел взрыв, и все здание задрожало и зашаталось. Бомбы падали все ближе, и хотя в комнате не было окон, ее заполнил призрачный свет, куда более яркий, чем от единственной тусклой лампочки.

– У тебя есть родственники, к которым ты можешь уехать? – настаивала Вивьен.

Долли мотнула головой. Перед глазами на миг возникли папа, и мама, и бедный маленький братик, какими они все были. Снаружи просвистела бомба, застрочили зенитки.

– Друзья? – Вивьен пыталась перекричать шум.

Долли вновь мотнула головой. Ей не на кого рассчитывать. У нее никого не осталось, кроме Вивьен и Джимми.

– Есть какое-нибудь место, куда ты можешь поехать?

Снова свист падающей бомбы, судя по звуку – фугаса, и взрыв такой силы, что Долли пришлось читать у Вивьен по губам.

– Думай, Долли! Ты должна что-нибудь придумать!

Долли закрыла глаза. Пахло дымом. Наверное, где-то рядом упала зажигалка. Люди из ПВО, видимо, уже тушат ее бугельными насосами. Кто-то кричал, но Долли только сильнее зажмурилась, уговаривая себя сосредоточиться. Мысли рассыпались, как осколки; в голове был сплошной туман. Пол под ногами ходил ходуном, и ей не хватало воздуха.

– Долли!

В небе гудели еще самолеты, теперь, кроме бомбардировщиков, там были истребители. Долли вспомнила себя на крыше дома в Кемпден-гроув. Самолеты, пикирующие и закладывающие виражи, зеленые трассирующие снаряды, далекие огни пожаров… Когда-то все это казалось увлекательным приключением.

Ей вспомнилось, как они с Джимми смеялись и танцевали в «Клубе 400», потом прибежали сюда, а снаружи вот так же рвались бомбы. Она бы все отдала, чтобы снова лежать в обнимку, перешептываться в темноте под грохот взрывов и строить планы на будущее: дом, дети, море… Да, море…

– Недели три назад я написала женщине, которая предлагала работу, – внезапно сказала она, поднимая голову. – Джимми нашел объявление…

Письмо от миссис Николсон из пансиона «Морская лазурь» по-прежнему лежало на прикроватном столике, и Долли дрожащей рукой протянула его Вивьен.

– Да. – Вивьен прочитала письмо. – Идеально. Туда и поезжай.

– Я не хочу ехать одна. Мы…

– Долли…

– Мы собирались ехать вместе. Мы уже все придумали, он должен был меня подождать…

Долли заплакала. Вивьен хотела погладить подругу по щеке, но Долли как раз потянулась к ней, так что больно ударилась о ее ладонь.

Вивьен не извинилась. Лицо у нее было серьезное. Долли видела, что она тоже напугана, но пересиливает страх, словно заботливая старшая сестра.

– Дороти Смитэм, – сказала Вивьен тем строгим любящим голосом, который Долли сейчас так важно было услышать. – Ты должна покинуть Лондон. Причем немедленно.

– Я не смогу.

– Сможешь. Ты должна жить.

– Но Джимми…

– Прекрати. – Вивьен взяла ее лицо в ладони – твердо, но ласково. Ее глаза светились добротой. – Ты любила Джимми, и, видит бог, он тоже тебя любил. Но ты должна меня выслушать.

В ее голосе было что-то бесконечно успокаивающее, и Долли заставила себя забыть про рев пикирующего бомбардировщика, про стрекот зениток, про то, что рядом рушатся дома и люди превращаются в кровавое месиво.

Они сидели обнявшись, и Долли слушала, как Вивьен говорит:

– Иди на вокзал и купи билет.

Бомба взорвалась совсем близко. Вивьен на мгновение замерла, затем продолжила быстро:

– Сядь в поезд и поезжай до конечной станции. Не оглядывайся. Устройся на работу. Живи правильной жизнью.

Правильная жизнь – это то, о чем они с Джимми всегда мечтали. Будущее, деревенский дом, смеющиеся дети, довольные, ухоженные курицы… Слезы бежали у Долли по щекам. Вивьен тоже плакала. Она понимала, что будет скучать по Долли… они обе будут друг по дружке скучать.

– Жизнь дает тебе второй шанс, Долли. Воспользуйся им. Считай его подарком судьбы. После всего, через что ты прошла, после всех твоих утрат.

И Долли понимала, что, как ни трудно это принять, Вивьен права.

Больше всего хотелось выкрикнуть «нет!», свернуться калачиком и рыдать об утраченном, о том, что все пошло не так, как они мечтали, однако Долли понимала: сдаваться нельзя. Она должна жить. Так сказала Вивьен, а ей можно верить. Она столько выстрадала и все же нашла в себе силы идти дальше. Если сумела Вивьен, сумеет и Долли. Она потеряла все, но у нее есть, ради чего жить, она сама поставила себе цели, обрела новый смысл существования. Сейчас надо собрать все мужество, стать лучше, чем она была прежде. Долли совершала поступки, о которых стыдно вспоминать; все ее грандиозные планы оказались глупыми девчоночьими мечтами и рассыпались в прах. Однако каждый человек заслуживает второй попытки и каждый достоин прощения, даже она, – так сказала Вивьен.

– Да, – проговорила Долли под новые взрывы бомб.

Лампочка заморгала, раскачиваясь на проводе, но не погасла. Тени метались по стене. Долли вытащила чемодан, не обращая внимания на взрывы, на проникающий в комнату дым от горящих домов, на марево, от которого щипало глаза.

Вещей у нее было совсем немного, а то единственное дорогое, что хотелось бы взять с собой, в чемодан не спрячешь. При мысли о расставании с Вивьен у Долли упало сердце. Она вспомнила, что та написала в «Питере Пэне»: «Истинный друг – свет в ночи». На глаза вновь навернулись слезы.

Однако выбора не оставалось, надо было уходить. Впереди лежало будущее: вторая попытка, новая жизнь. Ухватиться за новый шанс и не оглядываться. Ехать к морю, как они собирались, и начать все с чистого листа.

Она почти не слышала самолетов над крышей, падающих бомб, бьющих в небо зениток. Земля дрожала от каждого взрыва, штукатурка сыпалась с потолка. Цепочка на двери дребезжала, но Долли ни на что не обращала внимания. Чемодан был собран, пришло время прощаться.

При взгляде на Вивьен ее готовность вновь ослабела.

– А ты? – спросила Долли. На секунду ей подумалось, что они могли бы уехать вместе. Как ни странно, это было бы идеальное решение, единственное по-настоящему правильное. Каждая из них сыграла в этой истории свою роль, и ничего бы не произошло, если бы Вивьен и Долли не встретились.

Наивная мысль. Разумеется, Вивьен не нуждалась во второй попытке. У нее и так есть все, что можно пожелать. Прекрасный дом, много денег, сногсшибательная внешность… Вивьен протянула Долли приглашение миссис Николсон и сквозь слезы улыбнулась на прощание. Обе женщины знали в душе, что видятся в последний раз.

– Обо мне не беспокойся. – Голос Вивьен был еле слышен в реве бомбардировщика. – У меня все будет хорошо. Я отправляюсь домой.

Долли крепко сжала письмо и с решительным кивком повернулась навстречу будущему, не зная, что оно сулит, но готовая встретить все, что ее ждет.

4

Суффолк, 2011 год

Из больницы сестры Николсон ехали в машине Айрис, и хотя по старшинству Лорел полагалось место впереди, она устроилась сзади, среди собачьей шерсти. Лорел была не только старшей сестрой, но также и знаменитостью, и ей не хотелось давать сестрам повод считать, будто она задается. Она сама выбрала заднее сиденье и, избавленная от необходимости поддерживать разговор, ушла в свои мысли.

Дождь закончился, выглянуло солнце. Ее так и подмывало расспросить Роуз о Вивьен – она уже слышала это имя, каким-то образом оно было связано с тем ужасным днем в тысяча девятьсот шестьдесят первом. Однако любопытство Айрис не знает пределов, а Лорел не была готова к допросу. Пока сестры болтали, она рассматривала пролетавшие мимо поля. Окна были закрыты, но Лорел почти ощущала запах свежескошенной травы и слышала крики галок. Пейзаж детства так въедается в кровь, что, если спустя годы он изменился, ты по-прежнему видишь тот, привычный.

Пятьдесят лет растаяли, словно дым, и сейчас Лорел видела, как ее призрак несется мимо изгороди на зеленом велосипеде «Малверн стар», а одна из младших сестер сидит на раме. Загорелая кожа, светлые волоски на голени, царапины на коленке. Как давно это было. А кажется, будто вчера.

– Это для телевидения?

Лорел подняла глаза. Айрис подмигнула ей в зеркале заднего вида.

– Что?

– Интервью, из-за которого ты задержалась.

– Их будет несколько. Следующая запись в понедельник.

– Роуз говорила, что ты к нам ненадолго. Интервью для телевидения?

– Обычный часовой биографический фильм. Интервью режиссеров и актеров, с которыми я работала, отрывки из старых картин, всякие детские глупости…

– Слышала, Роуз? – с сарказмом спросила Айрис. – Детские глупости. – Она бросила на Лорел сердитый взгляд. – Надеюсь, ты не станешь размахивать моими фотографиями в неглиже?

– Какая жалость, – вздохнула Лорел, снимая с черных брюк белый волос. – Ушел мой лучший материал. Ума не приложу, о чем теперь говорить?

– Ничего страшного. Камера включится, что-нибудь сообразишь.

Лорел улыбнулась про себя. Чрезмерное уважение окружающих утомляет; приятно для разнообразия обменяться шпильками с истинным мастером этого дела.

Неожиданно тихоня Роуз вспыхнула.

– Вы только посмотрите! – воскликнула она, потрясая обеими руками. – Новый супермаркет. Как будто трех старых недостаточно!

– Просто возмутительно!

Раздражение Айрис, умело перенаправленное, переключилось на другой объект, и Лорел отвернулась к окну. Они пересекли город, постепенно широкая Хай-стрит сузилась, обратившись проселочной дорогой, такой знакомой, что Лорел могла следовать за ее изгибами с закрытыми глазами. Когда деревья подступили ближе, разговор впереди замер, и, наконец, Айрис включила поворотник и свернула на узкую аллею. Надпись на указателе гласила: «Зеленый лог».

* * *

Дом стоял там же, где всегда, в конце аллеи, окнами на лужайку. Ничего удивительного, обычно дома стоят там, где их оставили. Айрис припарковалась у дома – на месте, где долго ржавел отцовский «моррис-майнор», пока мама не согласилась его продать.

– Крыша совсем обветшала, – заметила Лорел.

– Из-за нее у дома такой печальный вид, – согласилась Роуз. – Пойдем, покажу новые течи в потолке.

Лорел закрыла дверцу, но осталась стоять на месте. Засунув руки в карманы, она пыталась охватить взглядом всю картину – от запущенного сада до растрескавшихся дымовых труб. Выступ, с которого они опускали Дафну в корзине, балкон, где устраивали представления, развешивая вместо занавеса старые шторы, чердак, где Лорел училась курить.

Неожиданно Лорел пронзило ощущение: а ведь дом ее помнит.

Она давно вышла из романтического возраста, но ощущение было так сильно, что на миг Лорел и впрямь поверила, будто дерево, красный кирпич, изъеденная временем черепица и старые рамы обладают памятью. Она чувствовала, что дом всматривается в нее каждым оконным стеклом, пытаясь соединить немолодую женщину в дорогом костюме и молоденькую девушку, грезившую над портретом Джеймса Дина[5]. Интересно, что он думает о ней сегодняшней?

Ерунда, дом не способен думать. Дома не помнят людей, ничего они не помнят. Это ее память, ее воспоминания. Ничего удивительного, с двух до семнадцати лет Лорел жила здесь, хотя с тех пор, как она была на ферме в последний раз, утекло немало воды. Время от времени Лорел навещала мать в больнице, но сюда так ни разу не доехала. Что поделаешь, работа. Она позаботилась загрузить себя выше крыши.

– Забыла, где дверь? – донесся из дома голос Айрис. – Только не говори, что ждешь дворецкого, который занесет внутрь твои вещи.

Лорел округлила глаза, подхватила сумку и пошла к дому. По каменной дорожке, которую ее мать случайно обнаружила однажды летом шестьдесят с лишним лет назад…

* * *

Дороти Николсон с первого взгляда поняла, где будет вить семейное гнездо. Они не собирались подыскивать дом. Война закончилась несколько лет назад, капитала Николсоны нажить не успели, да и свекровь согласилась выделить им комнату (в обмен на помощь по дому, а вовсе не за красивые глаза). Дороти и Стивен Николсон просто в кои-то веки выбрались на пикник.

Однажды в июле мать Стивена забрала малышку Лорел к себе, и, проснувшись рано утром, Николсоны засунули корзинку и плед на заднее сиденье и поехали куда глаза глядят. Некоторое время все шло как по маслу – ее рука на его колене, его рука на ее плече, свежий ветер врывается в открытое окно, – но неожиданно раздался хлопок.

Остановив машину, Николсоны вышли. Все было ясно, как дважды два: огромный гвоздь пропорол резину насквозь.

Николсоны были молоды, любили друг друга, и им нечасто доводилось побыть наедине, поэтому они не стали унывать. Пока муж возился с колесом, Дороти поднялась на холм у дороги в поисках места для пикника. И с вершины холма увидела ферму «Зеленый лог».

Все в этом рассказе было правдой, Лорел ничего не придумала. Дети Николсонов знали историю фермы наизусть. Старый фермер, открывший Дороти дверь, почесал в затылке. Он предложил ей выпить чаю в гостиной, где птицы свили гнездо в очаге, а в полу зияли дыры. Однако маму это ничуть не смутило; она сразу поняла, что жить они будут здесь, и больше нигде.

Дом, как много раз объясняла детям Дороти, заговорил с ней, и они поняли друг друга с первого слова. Он был словно властная старая дама, слегка обносившаяся, своевольная и не без странностей, ну а кто из нас ангел? За ветхостью скрывалось былое достоинство. Дом был горд и одинок, он нуждался в детском смехе, любви и запахе баранины с розмарином, томящейся в духовке. А еще он был честен, благонравен, преисполнен планов на будущее и с радостью принял в свои объятия новую семью. Странно, почему Лорел раньше не приходило в голову, что описание дома было, по сути, маминым портретом?

* * *

Лорел вытерла ноги о коврик и вошла внутрь. Половицы привычно скрипнули, мебель стояла на прежних местах, но что-то изменилось. В воздухе висел запах сырости – неудивительно, дом стоял закрытым с тех пор, как Дороти забрали в больницу. Роуз бывала здесь наездами, когда внуки соглашались ее подбросить, да и муж Роуз Фил старался как мог, но чувствовалось, что в доме никто не живет. Лорел поежилась. Как мало нужно, чтобы цивилизация уступила место девственной природе.

Упрекнув себя за мрачные мысли, она поставила сумку рядом с сумками сестер, и ноги сами повлекли ее на кухню. Здесь готовили еду, заклеивали ссадины, рыдали над разбитыми сердцами, сюда первым делом направлялись все, кто входил в дом. Роуз и Айрис уже были там.

Роуз щелкнула выключателем за холодильником, электричество загудело, и она радостно потерла ладони.

– Чаю?

– Отличная мысль, – согласилась Айрис, которая уже скинула уличные туфли и теперь сгибала и разгибала ноги в коленях, словно балерина перед выходом на сцену.

– У меня есть вино, – сказала Лорел.

– Другое дело. Чай отменяется.

Пока Лорел шарила в сумке, Айрис достала из буфета бокалы.

– А ты, Роуз? – Она подняла бокал и строго посмотрела на сестру поверх очков. Глаза Айрис были такого же темно-серого цвета, что и коротко остриженные волосы.

– Ох, даже не знаю. – Роуз поднесла круглые часики прямо к глазам. – Еще и шести-то нет.

– Брось, Рози, дорогая, – сказала Лорел, шаря среди слегка влажных столовых приборов в поисках штопора. – В вине сплошные антиоксиданты. – Найдя штопор, она прищелкнула липкими пальцами. – Не напиток, а эликсир здоровья.

– Ладно, так и быть.

Лорел вынула пробку и наполнила бокалы. Поймав себя на том, что по детской привычке проверяет уровень жидкости, она улыбнулась. Главное, чтобы Айрис была довольна. Всем поровну, гласил закон, но средние сестры следовали ему с маниакальной одержимостью. «Хватит считаться, ласточка, – обычно говорила мама. – Никто не любит девочек, которые хотят получать больше остальных».

– Мне глоточек, Лол, – попросила Роуз. – Не хочу выбыть из строя до приезда Дафны.

– Кстати, она звонила? – Лорел протянула самый полный бокал Айрис.

– А разве я не сказала? Вечно все забываю! Если не застрянет в пробке, будет к шести.

– Тогда неплохо бы заняться ужином, – сказала Айрис, открывая кладовку и разглядывая сроки годности на этикетках. – Если доверить ужин вам, будем жевать бутерброды с чаем.

– Помочь? – предложила Роуз.

– Нет-нет. – Айрис, не оборачиваясь, замахала руками. – Сама справлюсь.

Роуз посмотрела на Лорел, та передала ей бокал и указала в сторону двери. Этот обычай в семье соблюдался свято: готовила всегда Айрис, всегда с видом мученицы, а остальные позволяли ей наслаждаться своим самопожертвованием: чего не сделаешь ради сестры?

– Ну, нет так нет, – сказала Лорел, доливая в свой бокал еще немного пино.

* * *

Роуз отправилась проверить, все ли в порядке в комнате Дафны, а Лорел, прихватив бокал, вышла во двор. Она полной грудью вдохнула свежий после дождя воздух, села на скамейку-качели и начала раскачиваться, отталкиваясь каблуками. Качели были их общим подарком матери на восьмидесятилетие. Дороти с порога заявила, что лучшего места, чем под дубом, для них не найти. Никто не стал возражать. Хотя в саду хватало куда более живописных уголков, Николсоны знали, чем дорога их матери эта пустая лужайка. Где-то здесь, на траве, умер их отец.

Память – штука прихотливая. Память перенесла Лорел в тот вечер: она стояла на лужайке, прикрываясь от солнца рукой, и зоркими юными глазами высматривала отца, готовясь каждую секунду сорваться с места и повиснуть у него на шее. Он шел по траве, посреди поля остановился, посмотрел на розовые облака, заметил, что красный закат к непогоде, а потом неожиданно дернулся, начал задыхаться, схватился за грудь и упал.

На самом деле все случилось совсем иначе. В день смерти отца Лорел занесло на другой край света, и лет ей было не шестнадцать, а пятьдесят шесть. Она присутствовала на церемонии вручения «Оскара», гадая про себя, неужели она единственная здесь обходится без коллагена и ботокса, и ничего не знала, пока не пришло сообщение от Айрис.

Нет, в тот солнечный полдень на глазах шестнадцатилетней Лорел умер совсем другой человек.

Хмуро разглядывая горизонт, Лорел закурила и на ощупь сунула в карман коробок. Дом и сад еще были залиты солнцем, но дальние поля уже погрузились в тень. Она посмотрела вверх, где среди листвы проглядывали доски. Старую лестницу, что вела в дом на стволе, от времени перекосило. Кто-то украсил верхнюю ступеньку ниткой блестящих розовых бус. Наверняка внуки Роуз.

В тот летний день она не спешила спускаться по ступенькам.

Лорел глубоко затянулась, погружаясь в воспоминания.

Девочка на дереве очнулась и вспомнила все: незнакомого мужчину, нож с алой ленточкой, искаженное страхом лицо матери – и принялась медленно спускаться на землю.

Внизу она прижалась лбом к стволу, оттягивая решение: куда идти, что делать? В голове мелькнула странная мысль: нужно бежать к ручью, привести сестер, брата и папу с его кларнетом и мечтательной улыбкой…

Только сейчас Лорел заметила, что давно не слышит их голосов.

Крадучись и пряча глаза, она пошла по горячим каменным плитам дорожки. Покосилась в сторону: среди грядок что-то белело – что-то, чему здесь не было места. Лорел отвела глаза и ускорила шаг, по-детски надеясь, что, если не смотреть, все станет как прежде.

Она была не в себе, но внешне казалась неестественно спокойной. Словно кто-то накинул на плечи принцессе волшебный плащ и она исчезла, а когда вернулась, обнаружила, что весь за́мок спит крепким сном. Прежде чем войти в дверь, Лорел подняла с земли обруч.

В доме было тихо. Солнце зашло за крышу, и в углах коридора залегли тени. Она подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Нагретые за день водосточные трубы, поскрипывая, остывали – этот звук принадлежал долгим летним сумеркам с мошкарой, что кружит и кружит вокруг лампы.

Лорел посмотрела на лестницу, покрытую ковром, и шестым чувством поняла, что сестер в доме нет. Тикали часы. Внезапно ей стало страшно: а вдруг все они ушли и оставили ее с тем, что лежит в саду под простыней? По спине прошла дрожь. Глухой стук, пришедший из гостиной, заставил Лорел обернуться. Отец опустил кулак на деревянную каминную полку и воскликнул:

– Ради бога, мою жену могли убить!

Из-за двери донесся спокойный мужской голос:

– Я понимаю вас, мистер Николсон, но и вы должны понять, что мы лишь выполняем свою работу.

Лорел на цыпочках подкралась к двери. Мама сидела в кресле, прижимая к груди дитя. Малыш спал, Лорел отчетливо видела его ангельский профиль и пухлые щеки.

Двое незнакомцев: лысый на диване, второй, помоложе, у окна – что-то строчили в блокнотах. Полицейские, догадалась Лорел. Произошло что-то ужасное. Посреди залитого солнцем сада лежала белая простыня.

– Вы встречались с ним раньше, миссис Николсон? – спросил полицейский постарше. – Могли бы узнать его издалека?

Мама не ответила, – во всяком случае, ее бормотания никто не расслышал. Она задумчиво водила губами по детскому затылку, покрытому нежным пушком.

– Разумеется, нет, – ответил муж за нее. – Она уже сказала, что видела его первый раз в жизни. И я бы посоветовал вам сравнить его приметы с приметами того приятеля, о котором писали в газетах.

– Не сомневайтесь, мистер Николсон, мы ничего не упустим, но сейчас у нас есть только труп в саду и показания вашей жены.

– Этот человек напал на нее! – вспыхнул отец. – Ей пришлось защищаться!

– Вы видели собственными глазами, мистер Николсон?

Уловив в тоне полицейского нотку недоверия, Лорел испуганно отпрянула от двери. Они не знают, что она здесь. И никогда не узнают. Она тихонько поднимется в спальню, стараясь, чтобы половицы под ногами не скрипели, и забьется под одеяло. Она тут ни при чем, пусть взрослые сами разбираются со своими загадочными взрослыми делами…

– Я спрашиваю, вы там были, мистер Николсон? Видели, что произошло?

…но ее неудержимо влекло в гостиную, из сумрачного коридора в комнату, залитую солнечным светом. Эта странная мизансцена, непривычно серьезный голос отца, его напряженная поза. Лорел нравилось, всегда нравилось быть в центре событий, не рассуждая, бросаться на помощь, ее вечно мучил страх проспать в жизни что-то очень важное.

Она была напугана, нуждалась в поддержке. Как бы то ни было, Лорел вышла из кулис прямо на авансцену.

– Я там была, – промолвила она. – Я все видела.

Отец удивленно воззрился на дочь, перевел взгляд на жену, потом снова на дочь.

– Лорел, – сказал он хрипло, почти прошипел, – не выдумывай.

Все глаза смотрели на нее. Следующая реплика решит дело, подумала Лорел, избегая папиного взгляда. Набрав воздуха в легкие, она выпалила:

– Этот человек выскочил из-за угла. Он хотел схватить малыша.

Хотел ли? Лорел была уверена, что хотел.

– Лорел… – нахмурился отец.

Тогда она заговорила, решительно и твердо. (Она не ребенок, которого можно отослать в постель. У нее своя роль в этой пьесе. И не последняя.) Огни рампы сияли, и Лорел бесстрашно встретила взгляд лысого.

– Завязалась борьба. Я все видела. Тот человек напал на мою маму, а потом… потом он упал.

Целую минуту никто не произносил ни слова. Лорел смотрела на мать, которая больше не водила губами по затылку спящего младенца, а смотрела куда-то поверх плеча дочери. А ведь к чаю никто так и не притронулся, спустя годы вспомнила Лорел. Полные чашки стояли на столе, одна – на подоконнике. Тикали часы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гарольд Пинтер(1930–2008) – английский драматург, поэт, режиссер, актер, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 года. Пьеса «День рождения», содержащая многие элементы театра абсурда, была написана в 1957 году и в первой постановке с треском провалилась, но позже была признана одним из величайших шедевров английской классики.

Вернуться

2

Алан Силлитоу(1928–2010) – английский поэт и прозаик. Его первый роман «В субботу вечером, в воскресенье утром» (1958) рассказывает о проблемах рабочей молодежи и пронизан духом послевоенного разочарования.

Вернуться

3

«Выпускник»– пьеса по одноименному роману Чарльза Уэбба (1963). Миссис Робинсон – средних лет дама, соблазняющая главного героя пьесы, только-только окончившего колледж.

Вернуться

4

Британская академия кино и телевизионных искусств; ежегодно вручает премии, которые часто называют «генеральной репетицией „Оскара“».

Вернуться

5

Джеймс Байрон Дин(1931–1955) – американский киноактер. В двадцать четыре года разбился на машине, успев сняться всего в трех серьезных фильмах. Эти роли, а также трагическая смерть и короткая жизнь, окутанная легендами и мифами, надолго сделали его героем молодежного культа.

Вернуться