Виктор Галданов
Банка для пауков

10 марта. 72-й км Симферопольского шосcе 20:45

– Они появились опять! – с тревогой произнес Григорий, поглядывая на мигнувшие в отдалении за ними фары.

– Ты думаешь, это снова они? – спросил его сидевший рядом чеченец по имени Абди, заросший черной жесткой щетиной по самые глаза.

– Уверен, – Григорий прибавил газу, хотя их «Супермаз» с фурой, на которую был установлен сорокафутовый контейнер, и без того несся под сто. Это был внешне ничем не примечательный грузовик, по документам набитый турецким «сэконд-хэндом». Однако в недрах своих он таил куда как более интересное и ценное содержимое.

– Главное – не ссы. Пусть они нас ссут, суки.

Достав короткий автомат «борс», чеченец передернул затвор и вновь уставился в зеркальце.

И снова Григорий проклял в душе все подряд: и проклятую жизнь, заставившую его согласиться на этот рейс, и эти проклятые деньги. Его худые жилистые руки вспотели и скользили по рулевому колесу, сердце глухо стучало, желудок горел. Наверняка, результатом долгого и тяжелого путешествия из Осетии будет язва желудка с прободением двенадцатиперстной кишки. Григорий читал, что такое случается после долгой и изматывающей нервотрепки. А нервы у него были на пределе. Да что нервы! Он чувствовал, что стареет на год за каждую минуту и за каждый километр пути. После первого же блок-поста и таможенного досмотра он, взмолившись всем богам, поклялся, что если в этот раз не угодит в тюрьму, то никогда в жизни больше не сядет за руль. А впрочем, если у них получится подзаработать, то выручка будет для него целым состоянием, несмотря на все потери и расходы. На эти деньги можно будет купить целый новый дом, с садом, огородом… Приодеться самому, сколотить приданое для дочки… Нет, определенно, напрасно он согласился. Лучше вернуться к прежней работе – гонять в жаждущую матушку-Россию спиртовозы, удовлетворившись меньшей прибылью, но без такой нервотрепки.

Григорий встряхнул головой, отгоняя сонные иллюзии. Преследователи держались в полукилометре от них, видно дожидаясь более пустынного участка дороги. Преследование началось сразу же после Ростова, однако можно было биться об заклад, что следили за ними еще от Моздока, терпеливо передавая один другому. Наверняка у них есть радиотелефоны, и где-то впереди их ждет засада… Поэтому старая сигарообразная «ауди» не прибавляла ход и не убавляла, а держалась в отдалении, не особенно, впрочем, скрываясь.

Неожиданно из за поворота вынырнула стоявшая на обочине милицейская машина и двое гаишников в канареечной робе пошли к ним, указывая на обочину жезлами. Григорий сбросил газ.

– Не останавливайся! – прошипел Абди, крепко сжимая руки на автомате.

– Послушай, это ГАИ! – закричал Григорий, – Если не остановиться сейчас, то они по рации сообщат вперед, и там нам устроят пробку…

– А ты этой пробки не увидишь, потому что я прострелю тебе брюхо! – заорал в ответ Абди. – Не останавливайся!..

Григорий снова нажал педаль газа, проклиная все и вся.

И тут неожиданно с извилистого выходящего на шоссе поселка выскочил потрепанный старенький «форд-эскорт» и попытался пристроиться справа от них.

– Не давай ему дороги! – рявкнул Абди.

Григорий крутанул руль и фура прошлась по дороге как помело, едва не смахнув чудом увернувшийся от махового движения прицепа «жигуленок».

Но к тому времени их уже нагнала «ауди» и предпринимала отчаянные усилия зайти с правого бока, в то время как «форд» норовил обогнать слева.

– Так! – сказал Абди. – Значит, твоя задача – этот «форд». Что хочешь делай, но не пропускай его мимо себя. А я займусь этими кашкалдаками… Смотри, наверно 89-года тачка, а как новая. Эх, люблю я красивые машины…

«Ауди» между тем неслась по обочине справа от них, чем то похожая на стремительно распластавшуюся гончую, устремившуюся за вожделенной добычей – большущим жирным медведем. А тот знай себе – улепетывает без оглядки. Открыв окно. Абди высунулся наружу, и тут же из «ауди» показалась рука с пистолетом. Пуля со звоном пробила крышу кабины, пройдя в сантиметре от носа чеченца. Следующая пуля разбила зеркало заднего вида.

– Ну делай же ты чего-нибудь! – закричал водитель. – Они нам сейчас по скатам начнут лупить, и тогда нам киздец!

– Ладно, начинай тихо-тихо тормозить, – распорядился чеченец и, достав из бардачка белую тряпку, помахал ею в окно.

Рука с пистолетом спряталась. «Форд» с ревом пронесся мимо них и перегородил дорогу метрах в ста от них.

«Ауди» тоже дали дорогу и она стала плавно обходить их справа. Но в тот момент, когда она поравнялась с кабиной, Абди одним толчком ноги распахнул дверцу и влепил пол-рожка из «борса» в бочину автомобиля преследователей. Как раз в то место где виднелась аккуратно зализанная под обводы корпуса крышка бензобака. «Ауди» моментально отстала, и остаток рожка Абди послал в водителя и человека, сидевшего рядом с ним.

Из-под багажника «ауди» вырвалось пламя; еще секунда и оно охватило всю машину. Какой-то человек вывалился оттуда и побежал – спина его была охвачена пламенем. Он упал на обочину и стал кататься по земле, чтобы сбить с себя языки пламени.

– Не сбавляй газ! – рявкнул Абди, сменив рожок и передернув затвор. Автомат в его широкой и крепкой руке казался игрушкой. Высунув руки наружу, Абди стал в упор расстреливать стремительно приближавшийся «форд». Там моментально вылетело лобовое стекло и фары, пули зацокали о капот, так что у сидевшего за рулем (а всего там сидело двое) попросту не выдержали нервы, и сознавая, что через секунду приближающийся «Супермаз» сомнет их в лепешку, он резко сдал назад и влево, объехал фуру и помчался к своему сотоварищу, которому уже удалось сбить пламя и он выползал из кювета на обочину. «Форд» подобрал его и быстро скрылся из виду». Красавица «ауди» полыхнула еще раз, и раздался взрыв. Наверное у кого-то из ребят, решивших поживиться чужим товаром, была припасена граната.

– Да, – усмехнулся Абди. – Держал он гранат для нас, а пригодился ему самому. Ну-ка, ты номер этого сволоча запомнил? – спросил он. – Запиши.

– «Форда»-то запомнил, а вот ентого…

– Давай-давай назад, я сам посмотрю.

Фура задним ходом подъехала к объятой пламенем «ауди». Григорий не мог без содрогания смотреть на три обугленных тела в салоне. Его стошнило. Чеченец же индифферентно походил вокруг машины, записал номера, найденные на отлетевшей крышке багажника и забрался в машину.

– Ну ты, мля, мужик – без нервов, штоп твою мать! – нервно сказал Григорий садясь за руль и включая зажигание.

– Еще один слово про моего мать скажешь, пулю получишь, – нейтрально обронил Абди.

Григорий хотел было возмутиться, но прикусил язык. Слова у этого угрюмого типа с делом явно не расходились. И какой черт понес его в этот рейс?

Тот же день. Москва. Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:30

Ночь была безлунной, темной и ничто не говорило за то, что принесет она больше радостей, чем приносила обычно.

Молодой человек тридцати с лишним лет от роду по имени Валико Сулаквелидзе, не зажигая света, сидел в гостиничном номере и пристально следил за ночной улицей и за всем прилегающим к ней пространством. При этом пальцы его машинально и бережно, как холку любимого пса поглаживали маслянистый металл и дерево винтовки, лежавшей перед ним на ручках кресла.

В этой ночи, обычной, безмятежной московской ночи была разлита тревога. Кто знает, сколько пьяных драк, убийств и ограблений совершается в эту минуту за стильными металлическими рамами гостиничных окон? Люди в этом мегаполисе поминутно колются, обворовывают друг друга, играют и убивают. Какие только хищники не таятся в этих джунглях из стекла и бетона. И все это ночью. Днем же столица вновь приобретает цивильный вид и те, кто ночью норовил вцепиться тебе в глотку, днем улыбаются тебе.

Валико постарался максимально расслабиться, с комфортом разместившись в кресле возле приоткрытого окна. Свои привычные кроссовки он снял и отложил в сторону. Его расстегнутая спортивная рубашка обнажала крепкую жилистую шею тяжелоатлета, не скрывая стальных мускулов и заросшей густой порослью волос груди. На полу позади него лежала небрежно брошенная кожаная сумка, застегнутая на все замки. Несмотря на кажущуюся небрежность, сумке этой (а вернее ее содержимому) отводилась весьма значительная роль во всем предстоящем мероприятии.

За стеной послышался тягостный стон и кряхтение. Бойко заскрипела и задвигалась кровать. Не бесстрастном лице молодого человека не дрогнул ни единый мускул, а в глазах его не отразилось ни единой мысли.

Несмотря на вынужденное бездействие, Валико не скучал, поскольку не умел скучать. Чем бы он ни занимался, ожидал ли чего, вырезал ли по дереву или вел машину, мозг его был постоянно занят некой напряженной работой, и ему всегда находилась пища для размышлений. Вот и сейчас он машинально, но бережно водил рукой по цевью винтовки Драгунова новейшей модели, грозному оружию со складным прикладом, способному работать и как снайперская винтовка, и как десантный автомат. Его двоюродный брат Тамаз посмеивался над страстью Валико к столь неудобному оружию (сам он предпочитал такое, чтобы умещалось в ладони и могло свалить слона), но с советами не совался, во-первых потому, что Валико давно вышел из возраста, когда слушают советы родных, а во-вторых потому, что как выяснилось из разговоров, в оружии он разбирался гораздо лучше Тамаза.

Терпеливо ожидая намеченного часа, он наблюдал за лежащей внизу улочкой, по которой поминутно несмотря на позднее время проносились автомобили. В руке он вертел колоду неновых карт, лениво тасовал их и выбрасывал на подоконник по три. Короткий пасьянс не требовавший много места на столе, но требовавший внимания и памятливости, не складывался. Вот четыре короля, главы четырех основных мастей, вокруг которых лежали кучки карт, таивших в себе массу значений. Вот дамы – советчицы, вот валеты-воины, вот десятки, девятки – поддерживающие пирамиду, вот восьмерки и семерки, финансовая подпитка, вот шестерки, которым суждено молча служить и погибать. И все они должны лечь одна на другую, красненькое на черненькое, а потом разбрестись по своим тузам-основам и выстроиться основанием колодезного сруба в четыре масти, которое ничто не могло поколебать. Кроме разве что двух джокеров, которые должны были выступить в надлежащий момент, и если лягут удачные карты, то мирно лечь рядом, а если неудачно – то побить друг друга. И выскочивший некстати черный джокер вдруг лег на черного же короля, что моментально смешало всю игру. Валико смешал карты, отбросил их в сторону и, скрестив руки, уперся взглядом в окно.

Справа от него по Щелковскому шоссе несся один сплошной поток огоньков автомобильных фар, после напряженного рабочего дня горожане направлялись в спальные районы Щелково и Гольяново. Теперь кого-то там ждет привычный ужин, телевизор, выпивка, а кого-то порция наркоты, ночной промысел и пробуждение в милицейском «обезьяннике». И к той и к иной участи Валико относился бы стоически (если бы имел в своем лексиконе такое слово). В невозмутимости его ожидания проглядывало что-то крестьянское. И несмотря на то, что в Москве он жил уже почти два года, ничто не могло разбавить в его жилах кровь горских пастухов. Он был чужим в мире бетонных высоток и асфальтовых проспектов, по которым носились стада разномастных автомобилей. Это было ясно написано на его грубом, словно из камня высеченном лице с хищным ястребиным носом; привычка к грубой физической работе сквозила во всей его низкорослой коренастой фигуре, коротких и сильных руках и ногах.

Большая часть из тридцати двух лет его жизни прошла в основном в ожидании. И чем как не ожиданием можно назвать перегон многотысячной отары овец с одного пастбища на другое, когда дни наполнены зноем, блеяньем овечьих глоток и вонью помета, а ночи изливают с небес сверкание мириадов звезд? Таким же ожиданием были наполнены месяцы учебы в автошколе, когда сельский сход решил, что пастухов в деревне достаточно и надо одного парня отправить в Большой мир – и коренастый мальчонка спустился с гор и покорно явился в военкомат. Армия тоже оказалась сплошным ожиданием, а война научила Валико не просто ожидать, но еще и ценить мгновения, отведенные жизнью на ожидание.

Он стал снайпером. И не просто снайпером, а охотником на снайперов. Возможно, в этом было его призвание. Когда идет противоборство снайперов, обычно тот, кто пошевелится первым и обнаружит себя, живет недолго. Как правило после того как он пошевелится, срок его жизни исчисляется секундами. Про Валико говорили, что «этот парень будет лежать неподвижно, даже если мимо него проедет танк и отдавит ему ногу». Наверное, сложись обстоятельства иначе, он мог бы стать хорошим наемным киллером. Он не испытывал страха или смущения при мысли о том, что ему предстоит убить человека. Мир и все живые существа в нем делились для Валико на «ядущих и ядомых» и он как непреложный принимал тот факт, что работает на лиц первой категории. Но он и не испытывал удовольствия при виде крови и страданий другого существа, будь то ягненок, идущий на шашлык или человек с пистолетом, случайно выросший у него на пути. Первый вид его деятельности не допускал проявлений страха, нужно было разве лишь воображение. Но он обладал тем терпением, которое проявляют рыбаки, долгие часы просиживающие над поплавком – не только ради поимки рыбы, но и испытывая удовольствие от игры в ожидание.

За стеной теперь слышались короткие тонкие вскрики-всхлипы, женщина словно захлёбывалась, на мгновение выныривая из омута и вновь с головой уходя в перипетии любовной схватки.

Комната, в которой восседал Валико, была гостиной заурядного двухкомнатного гостиничного номера. Пять огромных корпусов гостиницы производили на Валико впечатление огромных ульев, в которых никогда не прекращалась жизнь. Все население этих ульев по утрам устремлялось на вещевые рынки, муравейниками раскинувшиеся вокруг Измайлова, а по вечерам возвращалось обратно. Как правило это были челноки со всей страны и перекупщики их товаров. И не смотря на то, что и среди первых, и среди последних попадались очень богатые особы, обслуживание в гостинице было довольно среднего уровня. Да и публика была не самой притязательной.

Из одного номера на их этаже уже слышалось протяжное русское пьяное пение «что-стоишь-качаясь». Внизу под их окнами послышались звуки драки, потом заливисто хлестнула трель милицейского свистка. Так что за стенкой моментально прекратились скрип и стон, но спустя несколько секунд вновь возобновились. Теперь женщина стонала в голос. Ее протяжные стоны «а-ах!» производили впечатление, что она укачивает ребенка…

Неожиданно заработало сетевое радио. Валико выключил его и выдернул из розетки. И комната вновь наполнилась эротическими звуками и скрипом кровати. Валико почувствовал непроизвольную эрекцию и сплюнул. Следовало признать, что его сегодняшний напарник умел развлекаться.

В душе он завидовал этому юнцу. Сам Валико, когда был на работе, избегал отвлекаться на посторонние темы. На это время его сексуальные, эстетические, духовные потребности как бы выключались. А сейчас он был именно на работе. Бабам здесь категорически было не место. И откуда она тут взялась? Обычная гостиничная подстилка? Тенгиз явился с ней из путешествия по корпусу, тут же отправил в ванную и подмигнул Валико. Тот покачал головой и отвернулся. Эта шалава совершенно случайно могла стать причиной осложнений. А зачем им осложнения на пустом месте?

Беда с этим Тенгизом – младшим представителем фамилии Марагулия. Вообще-то он нравился Валико. Учитывая скорость, с которой Тенгиз гонял по городу на своем джипе, было неудивительно, что он был частым гостем в автосервисе у Тамаза. Там он познакомился с Валико, они подружились на почве общей любви к красивым автомобилям и гонкам Формулы-1. Тенгиз был быстрым и резким в движениях, остроумным и веселым парнишкой. Но бывал и шальным, и просто безответственным. В свои двадцать пять лет мог быть и посерьезнее и не допускать глупых выходок, подобных этой. Впрочем, в горах, где женились в пятнадцать лет, спрос по полной программе шел уже с тринадцати.

К сегодняшнему мероприятию Валико отнесся с крайней серьезностью – в немалой степени оттого, что обставлено оно было с куда большей таинственностью чем все прочие, какие ему доводилось выполнять. Ему вместе с Тенгизом было поручено найти надежное место, с которого они могли бы следить за автостоянкой и прилегающим к ней участком улицы. Судя по тому, что на автостоянке размещались большегрузные автомобили, им надлежало встретить какой-то груз. Какой? Валико предпочитал не спрашивать. В любом случае лучше корпуса «Дельта» для наблюдения за автостоянкой нельзя было придумать. К тому времени, когда Валико обнаружил, что в номере, кроме них с Тенгизом, будет находиться еще и неведомая девица, было уже поздно подыскивать что-либо другое. Сплавлять ее отсюда тоже не имело смысла, поскольку в случае провала или облавы она могла настучать на них. Лучше было оставить ее здесь до утра. И вообще, не его делом было указывать Тенгизу как выполнять указания его родного батюшки. А задание было крайне серьезным, раз Вано Марагулия мог доверить выполнение его только родному сыну, да к тому же удалив его с собственных именин.

Так что, возможно, девушка была частью какого-то общего плана… Теперь она закричала отрывисто, тонко-тонко и часто. Лоб Валико покрылся испариной. Он выругался. Ни для чего. Просто так. Этот Тенгиз – богатенький наследник семейного дельца – мог позволить себе выкинуть сто баксов на эту шлюшку. Да и не на шлюшку. Он мог снять себе любую красотку в ночном клубе, даже стриптизершу, даже фотомодель. Мог напоить ее коктейлем по пятьдесят баксов за стакан, а потом укатить с ней на своем джипе «сузуки-самурай», и оттрахать ее прямо там, или в гостинице, или в своей изолированной квартире (подаренной папочкой к совершеннолетию) в свое удовольствие. Или увезти куда-нибудь в сауну и там ее… Валико скрипнул зубами. Черт бы побрал этих проклятых мегрелов – Марагулия, Цурцумия, Гогия, Берия, Шмерия… Из-за них нет жизни настоящим грузинам, фамилия которых кончается на «швили» или на «дзе». Вот как у него. Впрочем, в глубине души Валико прекрасно осознавал, что всё дело было не в том, кто человек по нации – мегрел, сван или там пусть даже осетин, а в том, что у него за душой. За душой у отца Тенгиза, почтенного Вано Марагулия была жизнь, полная страданий и приключений, и несгибаемый, кремню подобный характер.

Тот же день. Балашиха. Дворец Молодежи. 22:15

Гуляние продолжалось вторые сутки и обещало продлиться еще на неделю. Для празднования шестидесятилетнего юбилея «вора в законе», профессионального налетчика и главы столичной наркомафии был арендован недавно отстроенный спортивно-оздоровительный Дворец молодежи. Столы были поставлены вокруг главной спортивной арены, а в центре ее был устроен невысокий подиум для поющих, танцующих и выступающих.

Сейчас популярный телеведущий объявил выступление Миши Голубинского. На сцену под бурю аплодисментов вышел небритый толстячок и проникновенно запел про «мальчиков-налетчиков». Незатейливый мотивчик был аранжирован и саккомпанирован Большим оркестром государственного радио и телевидения.

Благообразный седоусый мужчина в папахе и бурке, сидевший в центре стола, одобрительно закивал головой, услышав знакомые куплеты. Этот день был днем его триумфа, покоренная столица наконец-то легла в его постель и услужливо раздвинула ляжки.

Недавно отпел Детский хор имени-кого-то-там, телевизионщики снимали юбиляра полдня, он дал пять или шесть интервью, был награжден памятной медалью и дипломом от Госкомитета по физкультуре и спорту (за щедрое спонсирование недавно прошедшей Общегородской спартакиады), наконец, как вершину триумфа, ему принесли номер самой желтой их всех возможных газетенок, в котором его на всю страну поздравляли со славным юбилеем. Все бы хорошо, если бы так часто не повторяли его старую, уже полузабытую кликуху, так, не кликуху даже, а скорее указание на место рождения – Вано Батумский. Или просто Батум. Он уже устал объяснять этим репортерам, что ничего криминального в этом нет, что это просто так говорят у них в Грузии, указание на место рождения – нечто вроде фамилии. Это даже не совсем слово «Батум», сколько русифицированное слово «батоно» – что-то вроде «господина». Так в Грузии обращаются к старшему, уважаемому человеку. А эти дурачки всё – «вы полагаете, что центризбирком вас пропустит на выборы в Государственную Думу?

– А почему бы и нет? – пожимал плечами «батоно Вано».

– Но ведь вы же… э-э-э… сидели… – смущаясь (глупышка, она смущается!) спрашивала корреспондентка в короткой юбчоночке (надо бы пацанам сказать, чтобы пощупали, что там у тебя под юбчоночкой-то, сучка ты голенастая).

– Уважаемая, – елейным голосом отвечал ей «батоно Вано», – я и сам знаю, что я сидел, и из этого никакой тайны не делаю. А вы спросите – за что сидел? И я вам с гордостью отвечу – за «незаконную предпринимательскую деятельность». «Незаконную» в то время в СССР, и законную во всем остальном мире. Другими словами «за торговлю валютой», то есть за то «преступление», каким уже десять лет занимаются все банки нашей страны. И кроме меня в той же стране и в той же тюрьме сидели и другие вполне уважаемые люди – некоторые из них вообще стали губернаторами. А я, кроме того, как вам известно, не только отсидел весь срок, но еще и был амнистирован после отсидки. Так что чаяния и страдания простого народа я знаю не понаслышке… (последнюю фразу он зазубрил с подачи своего имиджмейкера, и вворачивал ее теперь где надо и где не надо в предвыборных своих речах).

На самом деле батоно Вано несколько лукавил в своих ответах. Сел он не столько за валюту, сколько за то, что со своими «орлами» контролировал сбыт и торговый оборот всех незаконных валютчиков в столице. В те годы московская фарца вызубрила одно твердое правило: хочешь промышлять валютой или шмотками – отстегни долю Батуму, и торгуй хоть у «Метрополя», хоть у «Интуриста». Тогда, в далекие семидесятые годы Батум первый познакомил столицу с тем, что позже прозвали рэкетом. Но в тогдашнем правовом лексиконе такого слова вообще не существовало. Воры у воров если и воровали, то эпизодически, подло и пакостно, и уж никак не возводили это в систему. Вано первый принес этот бизнес на родную землю – и ответил за него по всей строгости тогдашней свирепой социалистической законности. Поскольку статьи против рэкета в уголовном кодексе не нашлось, а сами фарцовщики о вымогательстве и не думали заявлять, Вано вчинили иск по другой статье и на основании обнаруженных случайно при обыске (а может, подброшенных) двух сотен долларов влупили десять лет за торговлю валютой. Самое смешное, что к тому времени этим товаром вовсю торговали уже все официанты, бармены и проститутки Москвы. И хотя для Вано установили оранжерейные условия содержания и выпустили, не дав отсидеть и трети срока, однако с той поры он возненавидел коммунистов ярой ненавистью и ныне слыл пламенным защитником демократических свобод и завоеваний.

* * *

Ирочка Надеждина поблагодарила его за интервью и поспешила вместе со своим оператором Сашей Здобиным к своей зеленой «шестерке», чтобы успеть передать репортаж в вечерний выпуск «экспресс-новостей».

– Ну, рисковая же вы дама, – покрутив головой сказал Саша. – Такому типу и такое ввернуть.

– Ты полагаешь, что я сказала ему что-то не то? – собственный корреспондент «ТрансТВ» Ирина пожала плечами. В свои двадцать восемь лет она побывала практически во всех горячих точках планеты, бывала и под бомбежками и под снайперскими пулями. Она не привыкла скрывать свои мысли ни от кого. Все, что ни делала, она делала импульсивно, откровенно, как дышала, разговаривала, снимала репортажи, спорила с начальством, водила машину. – Сань, я считаю, что мне в моем родном городе стесняться и заискивать перед всякими там абреками просто не пристало. Пускай они стесняются.

Она гнала «шестерку» по слякотному после дождя шоссе и нервно курила.

– Просто ты своими вопросами дала ему понять, что такому типу, как он, место в тюряге, а не среди порядочных людей, – продолжал гундеть Саша.

– А ты считаешь, что ему самое место в Госдуме? Или вообще в президентском кресле? – окрысилась Ирина.

– Ой, Ириш, да это же вообще не наше с тобой дело… – взволнованно запыхтел Саша. – Но по мне уж лучше президент-уголовник. Все-таки хоть имеешь представление, что от него можно ожидать, чем такой, как наш нынешний, право, слово…

Именно в это время черный джип «тойота-лендкрюйсер» обошел их справа и пристроился прямо перед ними.

* * *

– Третий, третий, как слышно? – послышался приглушенный помехами голос в наушнике.

– Нормально слышно, – вполголоса отвечал лейтенант Алексей Иващенко, стоя в проходе. И вдруг неожиданно для себя выругался. – Суки, мля…

– По какому поводу мат? – осведомился голос капитана Сорокина.

– Потому что, видимо, я ни хрена не понимаю в этой вашей столичной жизни! – буркнул лейтенант, сам с Орловщины, прикомандированный к столичному ГУВД по случаю ожидания чеченской диверсии. – Мы же их, блин, ловить должны, а мы их охраняем.

– Отставить! Отставить посторонние разговорчики по радио! – вмешался резкий и до содрогания громкий голос полковника Ковалёва. – Слышь, ты, орловский рысак, после дежурства зайдёшь ко мне на беседу.

– Слушаюсь, товарищ полковник…

Измайловский гостиничный комплекс, корпус «Дельта». 22:45

Валико больше не беспокоился из-за девушки, ее присутствие он принял просто, как факт, несколько добавляющий им работы. Если что-нибудь пойдет не так, может встать необходимость убрать ее. А что если мокруху придется выполнять ему, Валико? Ну что же, грех этот будет на совести Тенгизи, а не на его. А ты, Валико-джан, раз назвался груздем… Он взглянул на светящийся циферблат часов. Несколько минут осталось до полуночи. Почти время.

* * *

В четверть первого ночи фура с осетинскими номерами въехала в город. Место назначено было слева, Григорий вел машину, повернул направо.

Сидевший рядом с ним Абди ворочался на своем месте. Его сощуренные глаза следили за разворачивавшейся перед ними панорамой улиц, и в то же время он наблюдал в половинку оставшегося зеркала улицы, остававшиеся позади, пока автомобиль поворачивал с одного перекрестка на другой.

Галогеновые фары автомобиля, следовавшего позади них во время въезда в город, исчезли из поля зрения.

– Можешь отдохнуть, – сказал он Григорию. – Эти не преследуют нас.

Тот взглянул в зеркало заднего вида.

– Может, они выключили свет.

Еще минуту чеченец изучал улицу позади них.

– Нет. На это у них ума не хватит.

– Хватило же у них ума на нас напасть по дороге! – сердито возразил водитель. – А если они нас преследовали, то они могли по радио связаться с другой машиной. Предположим…

Чеченец спокойно прервал его:

– Это все тебе мерещится. Шарахаешься от каждой тени всю дорогу.

– Да, тени. Эти тени могут оказаться похуже, чем менты…

– Хорошо, – философски заметил чеченец. – Значит будем стрелять.

Он вынул из наплечной кобуры и положил на колени здоровенный длинноствольный «маузер». Подобные Григорий видел только в фильмах про басмачей.

– Откуда такая седая древность? – бросил он. – Наследство от бабушки?

– Женщины в нашем роду оружия в руках не держат, – буркнул Абди. В дополнение к автомату «борс» этот маузер составлял весь их арсенал. В его семье маузер и впрямь хранился уже без малого сто лет и торжественно переходил к очередному главе семьи после похорон прежнего. Абди обернулся назад, изучил пространство позади и положил свой пистолет в расстегнутую деревянную кобуру на сидении, а затем взял карту города и стал изучать ее, поглядывая на плафоны с названиями улиц.

– Здесь поверни налево.

Григорий крутанул баранку.

– Снова налево, – буркнул чеченец через два квартала.

– Не учи ученого, я эти места знаю, – откликнулся тот.

* * *

Движения на улицах в это время почти не было, но Григорий вел машину не торопясь, избегая любых встреч с автоинспекцией. Он еще более снизил скорость, когда они приблизились к назначенному месту. Глаза чеченца пристально шарили по домам, выстроившимся по обеим сторонам улицы. Через каждый квартал он оборачивался назад.

Было половина первого, когда трейлер свернул на пустынную улицу, за которой следил Валико.

Григорий еще больше снизил скорость и остановился на светофоре, а чеченец изучал местность во всех направлениях.

– Вроде бы, тут все спокойно, – сказал он.

Водитель слизнул соленый пот с верхней губы и, подкатив к стоянке, затормозил у небольшой будки у входа.

Когда показался заспанный сторож, чеченец спрятал оружие под куртку.

– Надолго к нам? – осведомился сторож, проглядев их документы и запустив машину на стоянку.

– День-два, – сказал чеченец. По-русски он говорил хоть и с сильным акцентом, но вполне понятно. – Возможно, до завтра, а возможно, и дольше.

– Задаток сотка. Вы получите сдачу, если пробудете меньше суток. Если останетесь дольше, будете платить за каждые двенадцать часов.

– Успокойся, нам и самим тут без толку торчать неинтересно.

Чеченец достал из кармана несколько банкнот. Там были и рублевые бумажки и доллары. Ему потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в валюте. Наконец, он протянул через окно cотенную бумажку. Сторож показал ему место у забора.

– Здесь можете встать.

– Спасибо.

Григорий въехал на указанное место и выключил мотор. Чеченец передвинул автомат под правую руку. Его палец лег на спусковой крючок, кожаную куртку он набросил на руку, маскируя оружие. Он вышел из машины и медленно осмотрелся. Он еще продолжал этим заниматься, пока Григорий ставил машину и выключал свет. Двор был забит такими же фурами, водители которых предпочитали отсыпаться в приветливо искрящейся огнями гостинице. Пара безродных собак издали поурчали на него, но связываться не решились.

Григорий выбрался из фургона, закрыл левую дверь, проверил правую. Абди продолжал изучать стоянку, затемненные улицы и аллеи.

Он не заметил никого, кто мог бы следить за ними. Однако он знал, что профессионала, ведущего слежку, обнаружить визуально практически невозможно, и остается лишь надеяться на то эфемерное шестое чувство, которое зовется интуицией и которое так часто выручало его в привычном ночном промысле. Вот и теперь червячок сомнения подсказал ему, что за ними следят. Хотя чувства явной опасности не было. А следить мог кто угодно: второй охранник, механик какого-нибудь трейлера, ночной воришка или кот, сидящий на заборе. Он чувствовал на себе этот взгляд, но не в силах был определить его природу. Оставалось лишь надеяться, что это кого-нибудь из тех, кто, должен был их встретить.

Он посмотрел на водителя, который, топтался у фуры.

– Пошли в гостиницу? – с надеждой спросил тот.

– Никакой гостиницы, – отрезал чеченец. – Ночуем в машине.

Усевшись, и надвинув кепку на глаза, Абди, передернул затвор автомата и угрюмо уставился в темноту. Кому бы не принадлежал этот взгляд из ночи, ему придется крепко постараться, прежде чем он завладеет их драгоценным грузом, рассованным по мешкам с ношенным турецким тряпьем.

* * *

Из окна гостиничного номера Валико следил за тем, как они поставили фургон на стоянку, он продолжал наблюдать за стоянкой и прилегающими к ним улицами. Иногда мимо проезжала машина или проходил пешеход, торопящийся домой. Ночью – тем более в этом районе – подобное происходит не так уж часто. Гораздо чаще в родную гостиницу сползается пришлый люд разной степени подпитости.

В десять минут первого из-за угла вышел пьяный бомж. Он спотыкался на протяжении всего своего утомительного пути вдоль улицы. Когда он дошел до стены кафетерия, примостившегося за корпусом, он, казалось, запнулся о собственные ноги и свалился у стены.

Валико поднял полевой бинокль, лежащий на столе рядом с его винтовкой, и направил бинокль на него.

Бомж выглядел очень убедительно. Заторможенный вид, разорванная грязная армейская шинель, заросшее бородой и грязью лицо. Пьяница оттолкнулся от стены и начал свой неустойчивый путь вдоль тротуара, качаясь из стороны в сторону.

Валико перевел бинокль на машину, занимаемую Григорием и чеченцем. Там не чувствовалось ни малейшего движения. Валико методично прошелся биноклем по всем остальным фурам на стоянке, затем по окнам небольшой шоферской гостинички при стоянке и столовой, а потом по крышам прилегающих гаражей. Наконец, он осмотрел темные аллеи и подъезды.

Если на этой территории еще и был кто-нибудь, то он, очевидно, чертовски осторожен. Во всяком случае, не любитель. Валико положил бинокль рядом с винтовкой и стал ждать.

Что же прибыло в российскую столицу с солнечного Кавказа? Очередная партия контрабандных сигарет? Оружие? Наркотики? Что бы то ни было, невозможно доставить большую партию груза без того, чтобы слухи о его прибытии не достигли ушей блюстителей закона. У каждого в этом городе была своя крыша. А наркотики, тротил, оружие – все это вносило свою лепту в оборот городской экономики. Правда какою-то частью контрабанды приходилось делиться с господами-блюстителями, однако, страдали, в основном, стихийные перевозчики. Те же, кто поставил дело на поток, в первую очередь позаботился о безопасности своего бизнеса. Поэтому поставка наркотиков в клан Марагулия осуществлялась со всеми мыслимыми предосторожностями, весь путь транспорта подстраховывался со всех сторон, а благополучное прибытие знаменовалось щедрыми премиями в адрес руководства МВД. Конечно, бывали и накладки. Менее чем год назад, партия наркоты, почти триста кило гашиша, была захвачена ментами, оказавшимися совершенно случайно в назначенном месте. В результате в городе сменился начальник горотдела милиции, но остатки товара пришлось торжественно предать сожжению. Вся братва ругалась страшными словами, а сам Вано плакал, когда по телевидению показывали со свалки чудовищные кадры сожжения такого товара. Поэтому для Валико было совершенно непонятно, для чего они с Тенгизом оказались здесь – ведь обычно за наркоту отвечали совершенно другие люди, и обстоятельства сдачи-приемки груза были совершенно иными.

Любители детективов были бы совершенно разочарованы. Как правило, всё совершалось на крупном таможенном терминале, в центре города, среди бела дня. Таможенники даже не заглядывали в пришедшую из братского Таджикистана фуру, а молча ставили печати в сопроводительные документы и удалялись, сжимая в потных ладошках заветные зеленые бумажки с портретом Бенджамина Франклина. Спустя пару часов слетевшиеся на терминал легковушки растаскивали товар по цехам, где он перепаковывался на разовые дозы и разносился по ночным клубам, барам, дискотекам и притонам. Даже если кто-то из торговцев попадался, идеально отлаженная организация продолжала работать как могучий, хорошо смазанный (в прямом и в переносном смысле) механизм.

Впрочем, идеальных механизмов в природе не бывает. Рано или поздно кому-то из влиятельных людей осточертеет смотреть, как его ребенок превращается в бродячий овощ, и он начнет бить тревогу, тогда же и начнется бум, может быть, и посадят кого-то из влиятельных «авторитетов». Но ядро организации слишком сильно, оно слишком срослось с властью, чересчур распространилось по всем звеньям городского управления, чтобы быть уничтоженным извне. Оно должно само разложиться и дать гниль для того, чтобы процесс разрушения стал необратимым.

Однако сейчас организация была крепка как никогда. Если бы некая могучая сила (не Закон, нет, тот был давно и надежно проплачен) вышла на охоту за ними, Валико давно бы уже это почувствовал. Существует масса способов унюхать опасность. О том, что их «пасут» можно догадаться по легким, почти неуловимым признакам – визгу тормозов случайно проезжавшей мимо и вдруг сбросившей скорость машины, чьему-то неосторожному слишком пристальному взгляду, непривычным ноткам в чьем-то голосе. Если менты готовят против них операцию, то старик Вано об этом узнает первым. Но и налет людей в масках – ОМОНа, РУОПа или СОБРа никого не пугал, как не пугали и постоянные проверки документов на улицах и облавы на кавказцев на рынках столицы. Ну, дадут пару раз по ребрам, ну на снег положат, в участок заберут – ко всему этому кавказские ребята привыкли так же быстро, как к случайному стихийному бедствию. Не обижаться же на дождик, в самом деле! Посадят на пару часов в обезьянник – так потом сами же выпустят да еще и извинятся. Иногда выходки какого-нибудь руоповского генерала приводят к некоторым финансовым убыткам, но, по крайней мере, никого не упекут надолго. Уж об этом-то старик Марагулия позаботится. Иначе в очередной свой приезд на родину родня арестованных будет плевать ему в лицо. Но вот, если на тропу войны вышли какие-нибудь отморозки… Почему отморозки? Да потому что нормальному человеку и в голову не придет воевать с организацией Вано. Это хуже чем плевать против ветра. Это значит подписать самому себе смертный приговор… Хотя до исполнения его смертники сумеют попортить всем много крови.

* * *

Двери спальни открылись. Тенгиз Марагулия, молодой красавец, сложенный как античный бог, с правильным греческим носом и шапкой черных вьющихся волос, вышел, нагой как Адам в первый день творения и потянулся с явным удовлетворением. В нем текла та же грузинская кровь, что и в Валико, но он выглядел совсем иначе. Его глаза были темно-голубыми и глубоко посаженными, кожа была белой, словом, он вполне оправдывал свое прозвище – Рэмбо, прилипшее к нему еще со школьной скамьи. В обычной жизни он был добродушный весельчак и кутила с задатками азартного карточного игрока. Впрочем много проиграть ему не удавалось, потому что все хозяева городских и пригородных казино имели насчет этого юноши весьма четкие и самые конкретные указания. Поэтому за игорный стол он отправлялся обычно, когда у него кончались карманные деньги и не хватало, чтобы заплатить за обед с устрицами для очередной своей пассии. Выигрывая, он веселился как ребенок и совал фишки за вырез платьев официанток. Хотя Валико видел у этого котенка задатки матерого тигра. Очень редко, временами в прищуре глаз этого юноши проглядывал жесткий характер его отца, но жизнь еще ни разу не показывала ему клыки, поэтому чаще всего он был расслаблен и добродушен.

Он закрыл за собой дверь спальни, прошел в маленькую ванную и повернул краны, набирая ванну.

Валико сказал:

– Слушай, может, ты отправишь ее куда-нибудь?

– Что? – Тенгиз выглянул наружу.

– Я не хочу, чтобы она шлялась тут.

– Она не выйдет оттуда, – сказал Тенгиз, в голосе его смешались бравада и гордость. – О ней не беспокойся – я ей там мозоль натер. Сейчас она дрыхнет, как мертвая.

– А об ней я и не беспокоюсь. Хотя для сына такого человека, как батоно Вано, ты ведешь себя довольно глупо.

Тенгиз усмехнулся. Он своего телохранителя и шофера не боялся. Валико это знал. Ему и в голову бы не пришло докладывать старику о подвигах юноши. В итоге настроишь против себя и папашу и сыночка.

– Я считаю, что сейчас я не только потомок старого хрыча, – ответил добродушно молодой человек, – но и продолжатель его лучших традиций. У нас рассказывают легенду, что однажды мой папа поимел сразу шестнадцать тёлок. Представляешь?

– Не представляю. Такого не бывает.

– А дядя Дато говорит, что бывает. И я ему верю. А было это так. У дяди Моисея должен был поехать за границу целый кордебалет. А папа от этих балерин с ума сходит, просто на них западает (это у нас семейное). Так он обычно, когда балет посмотрит, одну-двух себе заказывает, а тут после одного шикарного канкана он и говорит: хочу всех сразу. Иди, грит, договорись, плачу сколько надо каждой, и двойную таксу тебе. Ну, бабы ты знаешь как, по одиночке каждая готова, но когда они вдвоем-втроем у них появляется солидарность. Когда дядя Мося сделал свое объявление, там поднялась буря возмущения, бабы его чуть не растерзали. А он говорит: девочки, во-первых каждой будет месячная зарплата с премией, а во вторых, кто будет вести себя хорошо, тому светит заграница. А кто не будет – тому не светит. Телки совещались минут двадцать, наконец потребовали ящик шампанского, и чтобы кассир сидел и каждой выходящей денег выдавал. Время было позднее, Моське самому пришлось сидеть за кассира. Вот так всё и вышло. Все эти примы-балерины собрались в одной гримерной, расфуфыренные, в своих этих пачках с блестками и павлиньих перьях, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, а кто из горла и молча смотрели, как папаша одну за другой подзывает каждую из них к себе, стягивает трусы, ставит в позу и напяливает… Дядя Дато говорит, а он там тоже был, папу охранял, это было… Нечто!

– И как, обошлось без последствий?

– Да, фигня всякая, – отмахнулся Тенгиз, – кто-то там перепился, кто-то блеванул, у одной идиотки после этой ночи вообще крыша поехала. Да и они все там потом поувольнялись. Это всё мелочи! Главное не в этом, а в размахе! В полете фантазии! Вот этого у папы не отнимешь. Ну, признайся, ведь тебе тоже кажется, что это – класс!

Валико представил себе эту комнату, битком набитую перепуганными полуодетыми балеринами, в этих своих смешных накрахмаленных пачках, молча ожидающих своей участи. И каждая знает, что и в нее через несколько минут ткнут пальцем, и она выйдет вперед, и какой-то плюгавенький типчик в кепке-аэродроме поставит ее «в позу» на глазах у подруг или заставит облизывать у него «это дело». А девочки будут молча смотреть на нее, прихлебывая дешевое пойло из пластиковых стаканчиков, и лишь встречаясь с ее ошарашенным взглядом будут молча отводить глаза. Н-да… вот для чего служит могучий русский глагол «опустить», подумал он, это значит не просто «изнасиловать», или там… «в извращенной форме», в этом слове заложен гораздо более глубокий смысл, это значит растоптать, унизить, растереть в грязь в глазах друзей и близких. От такого немудрено съехать не только бабьей, но и крепкой мужской «крыше». Неудивительно, что все девчонки после этой ночи поувольнялись. Ведь каждая из них в глазах подруг теперь была «опущенной»…

Но вслух он подтвердил, что все это – да, действительно «класс»!

Тем временем молодой человек налил в стакан воды, бросил в него ручной кипятильник и спросил, меняя тему разговора.

– Что-нибудь произошло?

– Они появились. Сейчас укладываются спать.

Тенгиз подошел к окну и взглянул на стоянку.

– Какая ихина тачка?

– «Супермаз», вон, возле «мерса».

Тенгиз изучил машину в бинокль, затем осмотрел окрестности.

– Ничего подозрительного вокруг?

– Думаю, что пока нет.

– Вот и славненько. Никто не звонил?

– Нет. Думаю, они сейчас никак просохнуть не могут на шашлыке у твоего папаши.

Тенгиз рассмеялся.

– Пускай гудят, мы свое нагоним. На Бермудах.

– Где-где? В Мармудах?

– На Бермудских островах, слышал про такие, деревня? Там круглый год нет ни зимы, ни снега, все ходят в одних трусах и до хрена америкашек и негритосок.

Валико с изумлением покачал головой.

– Ну, ты-то, допустим, поедешь, а вот я…

– А ты как думаешь, я тебя брошу? Меня папа всегда учил – с друзьями надо делиться. Всем. И всегда. И раз мы с тобой за сегодняшнюю ночь получим пятьдесят косых, то надо распорядиться ими так, чтобы никому не было обидно. На эти деньги мы с тобой и поедем на Бермуды. Или на Багамы. Клянусь, я там натрахаюсь на всю оставшуюся жизнь.

– Пятьдесят тысяч? – с неподдельным восторгом протянул Валико. – Баксов?

– Ну не лари же! – рассмеялся Тенгиз.

– За обычное дело таких денег не платят.

– А дело у нас не обычное, – заявил Тенгиз назидательно помахав указательным пальцем. – С одной стороны, мы должны принять товар. Проверить его. Расплатиться с кем надо. Ты уже интересовался содержимым этой сумочки? Можешь ее расстегнуть.

– Я не из любопытных… – пробурчал Валико, не сделав и малейшего движения по направлению к сумочке.

Но Тенгиз сам подошел к ней и одним движением распахнул молнию. Внутри лежали деньги. В американской валюте. Очень много денег. Намного больше, чем Валико мог видеть за всю свою жизнь, даже если суммировать ее день за днем и каждый день иметь по сотне.

– Тут почти поллимона баксов, – гордо заявил Тенгиз. – Но они не наши. Нам следует их отдать.

– Поставщикам товара?

– Вот именно.

– Сколько же стоит сам товар?

– Сколько? – Тенгиз усмехнулся. – А если я тебе скажу – сто миллионов баксов – эта цифра уместится в твоем сознании?

– Такие деньги… – Валики замотал головой. – Таких денег на свете просто не существует.

– Ошибаешься. Миллион граммов. Каждый грамм стоит сто баксов.

– Это что – героин? Тонна героина?

– Метадон. Но его ровно тонна и стоит она именно столько. Это совместная операция чеченских ребят и наших профессоров. Сырье доставили мы, причем вполне официально, купили на фармацевтическим комбинате – здесь в Москве! Лаборатория располагается в Ачхой-Мартане, а химичили наши профессора и студенты. Сбыт мы взяли на себя, поскольку нигде не заработаешь на этом больше, чем здесь.

– Ничего не понимаю. Я знаю, что на наркоте делаются огромные деньги, но чтобы за поллимона получить сто лимонов…

– Видишь ли, это – не продажа. Это – гонорар.

– Гонорар?

– Оплата за жизнь одного человека.

– Одного человека?

– Очень непростого. И очень опасного человека. Его знаешь не только ты. Но и вся Грузия. Весь мир. Этот человек отчаянно цепляется за свою жизнь и уложил уже немало ребят, которые за ним пробовали поохотиться. Так что в самой Грузии охотников на него уже не найдешь. Но желающие увидеть его смерть еще остались. Они отсиживаются здесь, в Москве, и ждут своего часа. Именно поэтому всю операцию и предложили моему старику.

– Значит этим и объясняется вся эта таинственность – и то, что никто из команды не знает о происходящем, и что наркота не идет обычными каналами, и что ее встречаем лишь мы с тобой… – Валико покачал головой. – Но насколько я знаю, в таких делах вперед платится лишь половина суммы… Какова же вся сумма?

Тенгиз рассмеялся и, похлопав Валико по плечу, потянулся.

– А всей суммы гонорара даже я назвать тебе не смогу. У папаши с годами проявляются наполеоновские тенденции. Ты обратил внимание на то, что он начал курить трубку? А как тебе нравится его зеленый френчик вроде сталинского? Готов спорить на миллион баксов и Людку впридачу, что ему самому пообещали пост президента республики! – И оба молодых человека дружно расхохотались.

– Будешь трахаться? – движимый искренней симпатией к приятелю, спросил Тенгиз. – Пока я буду принимать душ, она в твоем распоряжении.

Валико покачал головой и осведомился.

– Ты заплатил ей за ночь вперед?

– Обижаешь! – возмутился Тенгиз. – Эта мне даёт по любви. – И скрылся в ванной.

Валико хотел было сказать ему вдогонку, что ни одна женщина не обходится дороже бесплатной, но промолчал, сочтя за лучшее, чтобы жизнь сама учила юношей горьким плодам познания.

Горьковское шоссе. 00:32

Несмотря на то, что Ирина Надеждина считала себя неплохим водителем, подобной нервотрепки она еще не переживала с тех пор как впервые с инструктором самостоятельно выехала в город. Хотя в эту ночь Горьковское шоссе было пустынным, джип, прилепившийся к ним, делал все, чтобы спровоцировать столкновение: подрезал их, резко тормозил и вообще вел себя так, словно за рулем сидел подросток, впервые в жизни державший ногу на педали газа.

Когда она выматерилась в третий раз, Саша Здобин забеспокоился.

– Послушай, Ирочка! – всполошился он. – Сверни, пожалуйста, куда-нибудь отсюда и едем домой.

– Сиди спокойно! – раздраженно бросила ему Ирина. – Я разберусь с ними сама.

В это мгновение джип резко затормозил и сдал назад, и «шестерка» въехала ему прямиком в задний бампер. Удар был несильный, но послышался звон разбитого стекла – у шестерки вылетел подфарник. Четверо парней мигом, как чёртики из коробки выскочили из машины.

– Послушай, дорогая! – приветливо улыбнулся юноша кавказской наружности, обнажив не менее десятка золотых зубов. – Ты как ездишь вообще, я не по-онял! Подрезаешь, дороги не даешь, конкретно, дистанцию не держишь…

– Молодой человек, – собрав всю свою выдержку и обаяние, улыбнулась ему Ирина. – Может быть, езжу я и впрямь не ахти – но не лучше же вас!

Второй подошедший, мало обращая внимание на ее кокетство, рывком распахнул дверцу ее машины и за шиворот вытащил Сашу Здобина наружу. После двух резких коротких ударов в живот оператор согнулся пополам и упал на обочину в горку грязного ноздреватого мартовского снега. Третий вышедший из джипа, ни слова не говоря, с размаху стукнул по дверце машины ногой, оставив на боку «шестерки» безобразную вмятину.

Ирина с криком кинулась на него, но застыла, почувствовав леденящее прикосновение острия финки под левой грудью.

– Послушай, красавица, – заулыбался зубастый. – Хоть ты и побила нам машину, мы решили не брать с тебя деньгами, а получить штраф натурой. Поэтому топай в лес и не пытайся пищать.

– А тебе известно, милый, откуда я сейчас еду? – спросила Ирина в надежде выиграть время. – Тебе известно, что кое-кто будет очень недоволен, что «Транс ТВ» не покажет сегодня репортаж с его юбилея?

– Нам про тебя всё известно, – заверил ее зубастый. – И что ты задаешь очень наглые вопросы, и что носишь слишком короткие юбки. Вот мы и хотим проверить, что у тебя под юбкой. Сказано пошли, значит пошли. – И он чуть сильнее прижал нож к ее груди.

Вдали мигнули фары приближающегося автомобиля.

– Учтите, что немедленно поеду к батоно Вано и пожалуюсь ему…

– Иди жалуйся хоть самому патриарху, хоть папе римскому, хоть…

– Тогда можете начинать прямо здесь и сейчас, – заявила Ирина и, скинув с плеч дубленку, единым движением стянула с себя кофточку и еще через миг расстегнула лифчик.

С ревом проносившаяся мимо белоснежная фура (с надписью «Белкарго» по всему корпусу) яростно засигналила и сбросила газ. Водитель и его напарник внимательно изучали развернувшуюся перед ними картину: не каждый день увидишь на дороге заголившуюся девицу. В ответ еще яростнее засигналил «Камаз», шедший навстречу, которому из-за этого, чтобы не столкнуться с вылетевшей на встречную полосу фурой, пришлось резко крутануть баранку вправо. Правда, водитель «камаза» забыл, что ведет не свой «москвичок», а грузовик с грузом чугунных чушек, полученных не далее двух часов назад на заводе «Серп и Молот», из которых на заводе в его родном Серпухове должны понаделать отменных сковородок. Тяжело нагруженный прицеп «камаза» развернулся и поехал по шоссе боком-боком, зашатался, оторвался, вылетел на обочину, перевернулся и единым ударом переломил росшую у обочины красавицу-сосну. Из прицепа посыпались перевозимые им чугунные чушки. Высоченная корабельная сосна медленно и торжественно полетела вниз. Ирина как зачарованная смотрела на то, как она переламывается, взмахивает ветвями, словно веточка под ударом исполинского веника, взлетает метров на пять вверх, летит еще метров десять и всей своей кроной накрывает мирно стоящую у обочины «тойоту-лендкрюйсер».

Пока зубастый парень по имени Гурам и по кличке Змей и вся его команда оторопело смотрели на то, как роскошная машина стоимостью в полсотни тысяч долларов превращается в груду металлолома, Саша Здобин забрался в машину и потянул Ирину за руку.

– Послушай! – воскликнул он. – Долго ты тут будешь сверкать своими прелестями. Честно тебе скажу, это зрелище выдержит не каждый.

– Слабонервных просят удалиться, – отрезала она, садясь в машину и быстро натягивая кофточку. Спустя секунду «шестерка» резко развернулась на месте и двинулась в обратном направлении.

– Ты уверена, что мы едем туда, куда надо? – всполошился оператор.

– Да, уверена, – твердо сказала Ирина. – Я бы хотела заснять еще и конец этого выдающегося юбилея.

Балашиха. Дворец молодежи. 3:30

Дворец молодежи был гордостью Вано Марагулия. Подъезжающим к подмосковной Балашихе издалека было видно это диковинное зелено-красно-бирюзовое здание, выстроенное по новомодному проекту, с круглыми, треугольными и ромбически скошенными окнами, с гордо вздымающийся над центральным фасадом стеклянной башенкой с шатром, с ледовой ареной, теннисными кортами, сауной, кабинами для массажа, бассейном, дискотекой, игорным салоном, баром и прочимыми мыслимыми удобствами. Подходя к своему юбилею и готовясь к прыжку в Большую Политику, старый волк решил сделать что-нибудь стоящее в этой жизни. Вместе со своими имиджмейкерами они недели две решали, что это должно быть. Проект реставрации церкововушки показался малозначительным, шефство над военным кораблем вышло из моды, торговых центров в городе и без того было как грибов. А вот дворец… Проект показался достойным воплощения. Прежде всего Вано за гроши откупил здоровенный, недостроенный и уже успевший обветшать Дом пионеров. Затем он заставил несколько банков и фирм с незапятнанной репутацией взять над ним шефство. На щедрые спонсорские пожертвования Дворец стал расти как грибок после августовского дождика. Снаружи он был отделан каррарским мрамором и золоченым зеркальным стеклом, полированной латунью и мозаичным панно. Крышу венчала стеклянная башенка с шатром. В таком виде Дворец был передан в дар городу и с благодарностью им принят. Вано Марагулия за проявленную щедрость был награжден званием Почетный Гражданин города, а молодежь валом повалила в свое новое пристанище от скуки. Но так же быстро и схлынула, поскольку цены на услуги сауны, баров и дискотек были установлены поистине космические, и позволить себе отдых и развлечения в этом дворце могли только те, для кого, собственно, он и был построен: боевики мафии, бандитские авторитеты и воры в законе. За что дворец был метко окрещен народом Нотр-Дам-де-Ворам или Дворцом Мафиози. Настоящий скандал произошел, когда под таким именем он попал в один английский путеводитель для туристов. Тем не менее все городские официальные лица продолжали делать вид, что это обычная муниципальная собственность и не забывали прославлять щедрых спонсоров, возродивших лучшие традиции русского меценатства…

После выступления воздушных гимнастов под куполом большой арены настала очередь кордебалета. Юбиляр в театральный бинокль на лорнете с интересом рассматривал полуголых балерин в искрящихся бикини и цокал языком.

Моисей Лазаревич Фраэрман, певец и композитор, Герой Социалистического труда и Народный артист СССР, лауреат всех мыслимых премий, член президентского совета по культуре и депутат, известный в узких кругах как Мося, Франт, Фраер и Мошэ, сидел рядом с юбиляром и отчетливо осознавал что теперь его поездка в Израиль находится под большим вопросом. О том, что он связан с мафией и весьма коротко и без того знал весь мир. Мало того, госдеп США из-за этих ничем не подтвержденных слухов в том году не дал ему визы в Америку. За что госдеп подвергся уничтожающей критике всех российских газет. Эта мера рассматривалась как наглое, ничем не прикрытое вмешательство во внутренние дела России, а обиженному в лучших своих чувствах Мосе дали еще одну премию. Но досада в его душе осталась. И вот теперь, накануне выезда в Израиль, где он намеревался открыть еще один филиал своего банка, весь мир узнает о том, что он присутствовал на юбилее главного мафиози России. Хотя… Пусть кинет в него камень тот россиянин, кто не платил бандитским «крышам»

Ишь, как заблестели глаза у Вано при виде красоток… Мося знал, что одна-две, а то и три его «курочки» сегодня ночью составят ему компанию и ничуть не завидовал ему. Во первых, потому что сам был пресыщен мирскими удовольствиями, а во-вторых потому что философски полагал, что у каждого в этой жизни своя стезя. Каждый зарабатывает на жизнь тем способом, какой ему больше по душе. По складу своего характера Мося был далек от наркоты и рэкета. Однако он был предприимчивым, творчески одаренным человеком. Поэтому лет тридцать тому назад, впервые столкнувшись с криминальным миром в образе двух бандитов, которые потребовали от него поделиться с ними полученной только что и вполне заслуженной им Госпремией, он вместо того, чтобы обратиться в милицию, предложил им собственный план ощипывания коллег. Конечно, грабить бедных, пьющих и замурзанных бытом театральных актеров даже бандитам не позволила бы совесть. Но оставались еще и администраторы, в чьих руках была щедрая гастрольная касса. Оставались богатенькие эстрадные певцы, которые не на шутку опасались контактов с иногородними бандитами и предпочитали опеку «своих». Оставалась единственная на всю страну фирма грамзаписи, продукцию которой было очень легко копировать, и тиражи левых дисков раскупались с невиданной скоростью. Существовал очень интересный кружок так называемых «дискачей», этаких левых коммерсантов от зарубежной эстрады, записывающих тысячам меломанов новинки западной рок-музыки. И все они после короткой беседы с двумя-тремя крепышами охотно соглашались ежемесячно делиться доходами. Но главное – существовал шоу-бизнес, манящий мир сцены, мечты о славе, фанатах, деньгах – мир в который рвались сотни тысяч патлатых мальчишек и смазливых девчонок, мир, ворота в который прочно запер Мося Фраэрман. И положил ключик в свой карман. Отпирались ворота лишь в том случае, если соискатель набирал заветное слово. И для мальчиков и для девочек этим словом было «постель». Недаром в тюремной лексике существует очень популярный ныне глагол «опустить»… «Опущенные» Мосей певцы и певички исправно платили ему дань и даже не заикались о том, кем он был на самом деле. Более того, они старели, толстели, сами становились лауреатами, уходили со сцены – кто в министерство культуры, кто в администрирование, кто в бизнес, но и там оставались «опущенными», они по гроб жизни не забывали «опустившего» их (и одновременно открывшего им путь на сцену) Мосю. Правда, ртов им заткнуть было нельзя, и вся страна конечно же знала, какие структуры представлял собой великий певец, лауреат и депутат и какой ценой добился он всего этого, знала, но… молчала!

К одной из своих заслуг Мося относил и то, что ему удалось сломить в глазах русской нации взгляд на преступную среду, как на нечто темное, враждебное, античеловеческое. Он спонсировал поэтов и композиторов, которые сочиняли песенки, прославляющие бандитизм и рэкет и по его указаниям десятки радиостанций крутили эти песенки в эфире, а диск-жокеи запускали их на дискотеках, где люди Вано сплавляли наркоту. Несколько писателей по его заказу (вернее по заказу контролировавшихся Мосей издательств) исправно стряпали романы, где героем был благородный «вор в законе», защитник слабых и убогих. А в кино готовился к выходу фильм, в сюжете которого мафия спасала страну от фашистской диктатуры – сценарий был одобрен лично «паханами».

Одновременно с подачи Моси бывшие «законники» стали отказываться от блатной фени, наколок и романтики малин и шалманов и превращались в банкиров и глав концернов, пересели на «линкольны», стали отдыхать на Бермудах и покупать недвижимость на Гавайях. И лишь один род деятельности не одобрял Мося и категорически не советовал всем своим друзьям по мафиозному клану им заниматься – политику. Ту самую Большую Политику, в которую так страстно и неудержимо тянуло Вано.

– Па-аслушай, – возмущался бывало Вано, – тебе получается можно в депутаты, а другим получается нельзя-да? Вах!

– И другим можно! – своим глубоким баритоном отвечал ему Мося. – Но в двух случаях – либо тебе на весь мир насрать. Либо всем остальным в мире насрать на тебя. В политику нельзя войти внезапно. Ты тихо-тихо в нее вползаешь, жиреешь, растешь, приобретаешь вес в различных комиссиях и однажды становишься премьер-министром. Иного пути не бывает. Просто так с нуля объявить себя политиком нельзя. Ты слишком у многих будешь бельмом на глазу. Тем более что слишком многие знают о роде твоей м-м-н-э-э-э… работы.

– А как же ты? – возмущался Вано. – О твоей работе никто не знает, да? Ты же ведь пролез в депутаты!

– Ой-мама, – фыркнул Мося, – у меня столько званий, что депутатское приняли просто за еще одно. Но ведь я же не создаю новых партий, сижу себе тихо-спокойно, голосую…

– А я, – тихо, но твердо и с пафосом сказал Вано, – создам свою партию. Партию защиты прав заключенных. Пэ-зэ-пэ-зэ! Возглавлю ее и стану президентом.

Мося с изумлением посмотрел на него. Разговор их происходил годом раньше, но здесь же, в полусотне метров от арены, в сауне, в которой парились оба, а за стеной позвякивали бокалы и румяные массажистки, совмещавшие это благоприобретенное ремесло с древнейшим, расставляли закуски и напитки для праздничного стола.

«Охренел ты совсем, мудак старый!» – хотел было схохмить Мося, но, глянув в глаза Вано, прикусил язык. Восприняв дружескую иронию как оскорбление, Вано мог смертельно обидеться, А обиды он привык смывать исключительно кровью обидчика.

– А по-твоему, каким будет твой электорат? – серьезно глядя на него, осведомился Мося.

И Вано-таки обиделся.

– Ай, итить твою мать, ты – сволочь, морда жидовская! – заорал он. – Ты, блин, собака, привык нас подъе…вать тем, что ты, сука, умнее нас всех, гандон ты штопаный…

С обоих сторон к ним подскочили мывшиеся поодаль Дато, брат Вано и Федот Шелковый – глава балашихинской бригады и встали перед Вано, готовым вцепиться в глотку обидчику.

– Успокойся, Вано, – рассмеялся Мося своим знаменитым раскатистым оперным смехом. – Если ты решил идти в политику, к таким словечкам надо привыкать. А если не понимаешь, то делать умное лицо и говорить о судьбах народа. Не понял? Электорат – это и есть народ. Я спросил, ты знаешь, кто за тебя голосовать будет? Вот за коммунистов голосуют старые пердуны, у которых при Советах прошла вся молодость, и которым кажется, что самое большое счастье на свете – это колбаса по два двадцать, водка по три шестьдесят две и партсобрание, когда про директора каждый может выложить что хочешь. А за тебя кто голосовать будет?

Искоса поглядев на державших его за плечи друзей, Вано стряхнул их одним мановением плеча и, подойдя к Мосе примирительно стукнул его по плечу.

– Все зеки – это миллион человек, – заявил успокоившийся Вано и загнул палец. – И все их родственники. – Он загнул еще два пальца и пояснил: – У каждого человека родственников как минимум двое: матушка и еще жена или чувиха. Потом все находящиеся под следствием. – Свое место среди загнутых занял указательный палец Вано. – А потом существует еще и братва, и вольные урки, и еще приблатненные, а их на свете по меньшей мере вдвое больше чем сидит. А также все, состоящие под чьей-либо крышей. – Он, не колеблясь, загнул еще три пальца. – И наконец все бывшие под следствием и ранее сидевшие в тюрьме, потому что такое не забывается, их жены и родители, а также все живущие в России кавказцы и азиаты, потому что будут видеть во мне своего. И еще евреи, потому что все знают, что ты – мой друг.

И оба рассмеялись и обнялись, голые как два пидора, и веселые, как будто «опустили» третьего. Заулыбались и Дато с Федотом, еще не до конца въехавшие в суть происходящего. Они так и не поймут, что стали свидетелями начала кошмарных и трагических событий, которым еще предстоит разыграться. Лишь у Моси скребли кошки на душе, и в ту минуту, и позже, на ужине, и после ужина. Он каялся в том, что знал и не сказал другу главного – того, что восходя на политический Олимп такая фигура как Вано автоматически станет нежелательным соседством для многих по-настоящему сильных и влиятельных людей. Но услышав такое, Вано уж точно смертельно бы обиделся, ибо никогда не прощал тому человеку, который счел бы его фигуру в этом мире малозначительной. Ведь он всю свою жизнь посвятил тому, чтобы утвердиться и значить хоть что-то, пусть отрицательную, но величину.

И он оказался прав. Идея Вано основать партию ППЗ (так сократили ее название и такое звукосочетание оказалось наиболее благоприятным для лиц, знакомых с КПЗ[1]) в течение двух-трех месяцев набрала такие обороты популярности, что в городах и особенно в поселках, где жили люди, отправленные «на химию», стали самостийно открываться местные отделения будущей партии, а фигура Вано, как защитника бесправных и угнетенных зеков стала явственно маячить на политическом горизонте к явному неудовольствию власть имущих. И наблюдали за этим не только в России, но и за рубежом, в маленькой горной республике, совсем недавно объявившей о своем суверенитете и лишившейся поэтому и газа, и электричества, и нефти. Там, где в свое время родились и Вано, и Дато, и другие их родственники, возглавлявшие сейчас мафиозный клан Марагулия.

– Ха! Независимость! – громогласно возмущался Вано. – Далась им эта независимость! От кого независимость? От чего независимость? От денег? От власти? Они там, что ли, не понимают, что настоящую независимость в этом мире дают только бабки? И чем их больше, тем больше свободы и независимости.

– Но послушай, у них же теперь своя валюта! – возразил Дато. – Сколько хошь денег напечатают.

– Какая это на фиг валюта? – брезгливо скривился Вано. – Настоящая валюта – это только баксы. И делать их можно только в России. И скажу тебе почему, если ты не понимаешь. Потому что это большая страна, здесь много лохов, и у каждого есть какие-то бабки. А кроме того русские друг другу завидуют. Если грузин поедет учиться в Оксфорд и вернется в свое Цхинвали или уедет куда-нибудь в Америку, он все равно так и останется дипломированным грузином. А приехав в Россию, он со своим дипломом станет сначала замом, потом начальником, потом акадэмиком и наконец министром. Русские раньше его назначат на должность, чем своего. Потому что своему позавидуют. А нашему – посчитают, что так и должно быть. Сам не пролезет, родственники помогут-да! А сколько грузинских генералов было в России? Все русские молятся на нашего Багратиона и все прекрасно помнят, что когда их страной руководил великий Сосо, тоже кстати, грузин и бывший зек, она была действительно великой и могучей державой. И я тебе твердо заявляю, что если я стану президентом, я восстановлю Советский Союз и сделаю его границы там, где они были в 1940 году. А может быть, и в 1914-м.

Репортеры, присутствовавшие на том банкете старательно записали каждое его слово, и электорат Вано пополнился старенькими отставниками с орденскими колодками, инвалидами и ветеранами войн, пенсионерами и вообще всеми теми истовыми радикалами, которые готовы были голосовать хоть за чёрта, лишь бы он был достаточно радикален.

Брату его, толстому флегматичному Дато, было искренне непонятно, к чему ему сдалась вся эта шумиха, газетчики и телевизионщики, репортажи, пресс-конференции и теле-марафоны. Не зековское это дело – на люди лезть. Старый домушник Дато, кстати, бывший первым наставником братика в воровской науке, был приверженцем древних блатных «понятий», и всякие новомодные увлечения строго осуждал. Его страстным увлечением был фильм «Место встречи изменить нельзя» и фразы из него он мог цитировать наизусть, хоть главными героями фильма были и не воры, а их антагонисты. «Вор должен сидеть в тюрьме! – любил повторять он, воздев палец в потолок. – Тюрьма – вот дом вора, а воля – лишь место отдыха. Вор не должен иметь семьи, чтобы не оставлять сирот, имущества, чтобы его не конфисковали, жены – чтобы не быть ею преданным…» Что уж тут говорить про интервью, теледебаты и приемы…

Пока кордебалет плясал, Вано, склонившись к Мосе, попросил его прислать к нему после фуршета «вон ту и ту». С улыбкой всепонимания, тот поманил к себе балетмейстера и объяснил ему, что «та и та» сподобились внимания юбиляра и должны постараться отблагодарить его. Тот кисло заулыбался, хотя и понимал, что речь идет о его собственной жене и недавно начавшей танцевать дочке. Мося же был рад, что юбиляру вновь не возжелалось сразу целого кордебалета. Он до сих пор не мог забыть тот безумный, двадцатилетней давности случай, когда ему буквально за неделю до выезда за рубеж пришлось, по милости Вано, набирать новую труппу. Смех и грех! Ну да ладно, в столице и тогда и сейчас было полным-полно безработных полуголодных балерин, готовых ради денег, работы и заграничных поездок пройти по чужим постелям. Таньку, правда, жалко, но тут уж сама виновата. В искусство нельзя идти человеку с неустойчивой психикой. Раз ты артист – будь любезен ко всему относиться артистически. Взялся играть роли – так играй их до конца. Напяль на себя маску нимфоманки. Изобрази, что все это тебе очень нравится. Тебя опускают, а ты сострой какую-нибудь рожицу, подай себя так, чтобы все видели, что ты морально выше тебя опускающих.

Мося, хоть и привык к славе и был избалован вниманием прессы, не провоцировал повышенного к себе внимание и никогда не выпячивал своей персоны, скромно принимая тяжкое бремя славы. Сам же он был хозяином нескольких сотен фирмочек, магазинов и студий (кстати и этот вот усердно дрыгающий ногами перед юбиляром кордебалет – тоже его), – но ни в одной платежной ведомости, ни в каких уставах не числился даже как бухгалтер – и везде получал свою долю наличности. Так что, в отличие от Аль-Капоне, он не мог быть привлечен к суду даже за неуплату налогов.

Отпела свое пышногрудая Марина Сыкина, помахала платочком. В молодости она была поистине лакомым кусочком, и звания народной артистки добилась не через моськину постель. А через другие. С половиной политбюро пришлось ей переспать, пока тогдашняя министерша культуры согласилась включить ее в список на госпремию. Однако и ее Моська сумел привлечь в число своих друзей – записал ей пару лазерных дисков, поддержал ее молодого любовничка по пути на эстраду, когда же тот возгордился, то низверг его, а примадонне подсунул другого – посвежее. Узнав же, что та балуется кокаином, Фраэрман взыграл душою и стал ее главным поставщиком. Ее могучим арбузообразным бюстом пробивалась дорога к многочисленным госкомитетам, управляющим раздачей званий и наград. Редкий государственный деятель, включая президента и премьера мог отказать в приеме столь титулованной и любимой народом артистке.

Присутствуя на одной с ней тусовке, приободрился весь бомонд, до той поры неуютно себя чувствовавший среди рэкетиров и наркоторговцев, воровских авторитетов и их боевиков.

– …и хоть меня называют народной артисткой, – проникновенным глубоким голосом завершала свою краткую речь Сыкина, – есть на свете звание и более высокое. Это звание – народного заступника и защитника. Звание, которое с гордостью носит дорогой мой и любимый Вано. Дай, я тебя расцелую, голубчик ты мой!..

И зал взорвался аплодисментами. «Молодец, Сыкуха, – одобрительно подумал Мося, – хорошо отрабатываешь свою трудовую понюшку…»

Тут все поднялись и зааплодировали. Мося встретился взглядом с низкорослым пожилым мужчиной, стоявшим поодаль от него, с той стороны стола. Его словно облитые смолой волосы были прилизаны и облегали всю голову. Лицо его было морщинистым и походило на печеное яблоко. Таков был один из соучредителей мафиозного концерна – Агакиши Мирзаджанов, известный в миру под кличками Мирза, Мирза-ага, Султан – глава и лидер всех рынков столицы, владелец торговых баз, лотков и магазинов, плодо-овощной король столицы. Никто в этом мире ему в этой сфере не создавал конкуренции. Любой прибывший в столицу азербайджанец совершенно точно знал, что как только он начнет работать, надо будет нести свою долю Мирзе. Для этого вовсе не стоило куда-то ехать. Кто-надо сам ежемесячно обходил все торговые точки и собирал дань с соотечественников. Однако неожиданно под старость лет Мирза стал проявлять совершенно непонятный интерес к прямо противоположным сферам деятельности. Все были ошарашены, когда он вдруг купил себе крупнейшую киностудию страны и затем вложился в раскрутку популярной теперь рок-группы. Мося болезненно отнесся к такому вмешательству в его епархию и теперь ночи проводил без сна, думая, как бы ему смешать с дерьмом своего соперника. Впрочем, это не мешало обоим целоваться при встречах и пить за здоровье друг друга на банкетах.

* * *

После проникновенного спича певицы выступление мэра города, Егора Абрамовича Дубовицкого, не казалось чем-то таким уж особенным или губительным для его репутации, чего тот крайне опасался. Мэр появился в зале с пышной свитой и сразу же приветливо распахнул руки для объятия, Вано тоже встал и с распростертыми руками пошел к мэру. Оба обнялись и троекратно по-русскому обычаю расцеловались. Что ж, философски рассудил Моисей, с кем же еще и целоваться мэру, как не с человеком, который привел его в мэрское кресло, заботливо устранил (кого убил, кого купил, а кого и попросту скомпрометировал) всех его возможных противников и соперников.

Глядя на их объятия, Мося пригубил рог с «киндзмараули», того самого вина, которое давят в затерянной в горах деревеньке, и которое на всю страну и весь мир прославило маленькую родину грузин. Винограда этого хватает всего лишь на десять тысяч бутылок ежегодно, а все остальные миллионы декалитров были всего лишь грубой подделкой под гордую марку и одним из основным источников обогащения местной диаспоры.

Рог, который он держал в руке, был изготовлен по специальному заказу и загодя привезен. Он обладал двойным дном с клапаном, который при нажатии поглощал все содержимое, так чтобы никто и не подумал, что пьющий пьет не до дна.

Мэр начал издалека. С той, уже сокрытой под мраком времен романтичной послевоенной поры, когда трое юношей возымели благородную решимость покорить столицу тогдашней советской державы.

– Встреча эта была случайной, кажется, в кино, – с добродушной улыбкой вещал мэр, – и стали они судить да рядить. Как им сделать наш город еще красивее и лучше? Первый из них сказал: люди здесь много работают и почти не отдыхают – давайте веселить их! Второй сказал: люди здесь плохо одеваются – давайте оденем их! И третий сказал: у этих людей нет еды – давайте накормим их! Так они и сделали. И научили всех нас красиво одеваться, веселиться и питаться хорошими… э-э-э витаминами…

* * *

Мэр столицы понимающе переглянулся с Вано и тот согласно закивал. Оба они присутствовали на той памятной встрече «троих кавказских юношей», только происходила она ни в кино, ни в парке, ни в музее, ни в концерте, а в камере следственного изолятора Матросская тишина. Вано «вертел углы» (что на тогдашней фене означало: воровал чемоданы) на Павелецком вокзале, Егор фарцевал товаром, выклянченном у туристов в гостинице «Украина», а Тигран Мурадян был домушником, но «шили» ему лишь скупку краденного, поскольку он был мал годами, не вышел ростом и вообще очень смахивал на пацана-второгодника. Следователь не мог поверить, что этот тощий напуганный ребенок с большими оттопыренными ушами и сливообразными печальными глазищами был главарем банды из шести человек, которая чрезвычайно дерзко и изобретательно планировала все свои проделки.

Всем троим было лет по восемнадцать-двадцать, и они, оказавшись в одной камере с двадцатью матерыми уголовниками решили держаться вместе, чтобы не быть опущенными. Тогда же и состоялся памятный всем троим и вошедший в анналы преступного мира разговор.

– Все, пацаны, – с печалью в голосе сказал Вано, – решился я завязать на хрен. На этом дерьме денег ни шиша не заработаешь. Целый день ищешь как кого бы лопухнуть, а цепанешь угол – там смена белья да дохлая курица. А не с одним фрайером, так с другим завалишься обязательно.

– Вор к таким делам должен относиться философски, – со знанием дела заметил Егор, который был самым образованным среди них, поскольку учился в институте. И пропел популярные куплеты: – «Поворую-перестану, может быть богатым стану…»

– Может, станешь, а может, закончишь жизнь на лесоповале, – буркнул Тигран. – Нет, Вано прав. Но прав в другом. Воровать надо – не вкалывать же идти. Но воровать надо по-другому. По-умному. Ты воруешь у тех, кто тут же бежит ментам жаловаться. «Вай! – вдруг завизжал он по бабьи. – Ограбили меня, товарищ минцанер! Последний чемодан звизданули!» И вся ментура, – он перешел на нормальный голос, – тут же начинает тебя искать. Подербанят бомжей, старух порасспросят – а старухи, они знаешь какие глазастые. Они им и говорят: да видали-миндали, вертелся тут пацанчик черножопенький с носом таким и усиками. И на тебя уже готова ориентировка. В следующий раз ты только шаг ступишь на вокзал, а тебя уже секут. Ты еще ничего не взял, а они уже лапы разинули… Так ведь?

– Ну, в точности! – подтвердил Вано. – А что делать? Как еще воровать надо?

– Нет, ребята, воровать надо так, чтобы тот, кого ты обшманал, потом не пошел на тебя жаловаться.

– Мокруху предлагаешь! – скривился Вано. – Не хляет. За мокруху тут вышак светит.

– Ай-да – нет-э-нет! Не мокруха. На хрен нужно. Я имею в виду, что башли надо брать у тех, кто никогда в жизни в ментуру не побежит.

– Ты что, предлагаешь своих братьев – урков грабить? – шепотом осведомился Егор.

– Ослы вы! – воскликнул Тигран. – Ну, соображайте на раз-два-три, у кого в нашей стране можно деньги взять, а он жаловаться не побежит?

– У… у… у завмага!

– Ну смотря у какого. Который от денег с жиру бесится – того можно и пощипать. Так, думайте дальше.

– У зубных врачей золото есть… Еще-еще…

– Эх вы, сазаны, – засмеялся Тигран. – Да из трех десятков человек, которых мы с ребятами обшманали едва лишь шестеро в ментуру стукнули, а остальные в тряпочку молчат. И сказать тебе почему? Да потому что они ментов больше, чем нас боятся. Взять того же моего дядьку! У него бабки дома прессами по углам валяются. Он такие туфли шьет – «Цебо» там и не лежало.

– Адресок дашь? – небрежно поинтересовался Вано.

– Дурак ты, Вано, – рассердился Тигран. – Ну, гробанешь ты моего дядьку один раз. Потом еще раз придешь – снова гробанешь. На третий раз он переедет на новую квартиру и ищи-свищи его. А тебя найдут по какой-нибудь безделушке, которую ты не по жадности, а скорее по глупости из его квартиры утащишь – и тебя лет на десять упекут как рецидивиста. Нет ты подумай, а ведь по Москве таких сапожников, и портных, и врачей, которые аборты делают – десятки и сотни. И даже тыщи. И грабить их нет надобности. Просто приди, попроси по-хорошему – сами тебе денежки отдадут, да еще и попросят снова прийти.

– Так-таки и попросят? – с иронией переспросил Егор.

– Очень даже попросят, – с убежденностью подтвердил Тигран. – Потому что всем спать спокойно хочется. Взять хотя бы обувщиков. Обуви они шьют много, втихаря по магазинам развозят, налетают и на облавы, и деньги им порой не возвертают, и в ментовскую иногда сучат…

– Так ты что, предлагаешь нам к им в охрану идти? – догадался Вано. – А мне больше нравится другое. Вон Егорка сигаретами фарцует. Люди от них кайф получает. А знающие люди говорят, что от марафета гораздо больший кайф люди ловят – в тыщу, в мильон раз больше кайфуют. Поэтому они за марафет любые башли отдадут.

– Не знаю, – с сомнением протянул Егор, – я вон за одни сигареты как влетел, теперь небось из института исключат… Нет, будь моя воля, я бы у нас в институте шмон навел.

– Среди бедных студентов?

– Студенты разные бывают. Шмон надо наводить среди фарцов. Которые джинсами торгуют, дисками с джазухой, жвачкой… Есть, которые валютой промышляют – они вообще все как боги живут.

– Ну вот, – с одобрением сказал Тигран, – уже соображаешь.

– Послушай, – сказал ему Резо, – если ты такой умный, то почему же ты здесь с нами баланду хлебаешь, а не шашлык в «Арагви» лопаешь?

– А потому что я еще маленький – с некоторым смущением признался Тигран. – Мне еще только-только шестнадцать исполнилось. И вообще я сюда недавно приехал, у меня в этом городе никого знакомых из путёвых ребят нету. Вот с одними ишаками связался – и влетел. А что было делать? Жрать хотел, вот и влетел.

– Знаешь, Егор, он умные вещи говорит, – сказал Вано, стукнув приятеля по плечу. – Слышь, Тиграныч, если ты по малолетству раньше меня выйдешь, ты меня найди, а? У меня тут брат Дато. Он тебя к работе пристроит, пока я не выйду. А выйду я – мы с тобой какое-нибудь дельце обмозгуем.

– Меня тоже в свое дело берите, пацаны! – горячо воскликнул Егор, который давно уже зачитывался Бабелем и не переставал примерять на себя лавры Бени Крика. – Сдаётся мне, что вы двое – самые путёвые мужики, которые встречались мне в жизни. И мы этот вшивый городишко еще поставим на уши.

– И завяжем эти ушки бантиком, – подхватил Тигран, горячо пожимая им руки.

Но в этот самый момент пришел вертухай и повел Вано к следователю. Там судьба-индейка вновь доказала, что благоволит прохвостам, поскольку владелец чемодана, сдуру крикнувший «держи вора!» теперь наотрез отказывался и от чемодана и от его содержимого. Оказывается, там нашли несколько золотых безделушек и два отреза твида – видно краденные. И теперь его уже вовсю трясли на Лубянке за другое, гораздо более серьезное дело. Вано же с момента своего ареста не уставал твердить, что просто увидел бесхозный чемодан и, когда его схватили с поличным, нес его в стол находок.

Тиграна и впрямь скоро выпустили по малолетству, а Абрам Самуилович Дубовицкий, узнав об аресте сына, просто позвонил начальнику горотдела милиции, которому лечил зубы, и попросил за непутёвого сынишку. Того и выпустили в тот же день, слегка пожурив.

Вскоре трое друзей встретились в гараже у Дато и стали рисовать планы покорения столицы. В этом городе проживало множество людей, которым позарез требовалась опека и защита, и которые ни в коем разе не обратились бы за ней в милицию – фарцовщики, спекулянты, рыночные торговцы, проститутки и наркоманы. И вскоре все они почувствовали, что их оберегают железные лапы Вано и Тиграна – Егор же вскоре откололся от друзей и избрал себе иную стезю. Вместо него пустующую нишу в триумвирате занял как нельзя кстати появившийся Мирза. Он помог обеспечить надежной крышей всех рыночных торговцев. Совершенно новую отрасль деятельности открыл для концерна Мося Фраэрман. Таким образом, вне сферы влияния концерна осталась разве что оборонка, но и ее оказалось возможным прибрать к рукам, если умно контролировать финансовые потоки.

* * *

Красненький зайчик медленно полз по верхним сиденьям спортивной арены, что амфитеатром спускались к полю, на котором буквой П были установлены пиршественные столы. Крохотный, в копеечку размером, он неспешно перепархивал с кресла на кресло, прошелся по пустынным трибунам, быстро миновал зачем-то приглашенный духовой оркестр, на секунду задержался на жирном трясущемся затылке мэра, который продолжал что-то говорить, но проследовал дальше – по скатерти, уставленной закусками и выпивкой. За программу фуршета отвечал некий бодрый старичок Сулико – владелец сети ресторанов грузинской кухни, казино и ночного клуба. Он же в те романтические шестидесятые был владельцем первой чебуречной, которую стали рэкетировать Вано со товарищи. Постепенно они стали вкладывать деньги в его бизнес – и вот результат! – через месяц или около того в Америке должен будет открыться первый в ее истории ресторан грузинской кухни, принадлежащий официально Сулико, а неофициально мафии. Беззубый Сулико не мог насладиться всеми прелестями стола, накрывать который были приглашены лучшие повара столицы, а руководил ими повар-патриарх кормивший еще Сталина. К сожалению попробовать его стряпню сам Сулико не сможет. Зубы его стали частью славной истории клана Марагулия – их ему еще двадцать лет назад выломал рукоятью пистолета совсем еще юный тогда Тамаз Сулаквелидзе, популярно объясняя чебуречнику все прелести работы под их опекой. Поэтому Сулико с немалым сожалением созерцал куски дымящегося мяса молодого барашка, которые ему только что преподнесли во время очередной перемены блюд. Внезапно ему показалось, что сквозь мелко нашинкованную зелень, которой был посыпан шашлык, просачивается кровь – он резко придвинул тарелку к себе. Если шашлык в самом деле подали сырым, то он рисковал лишиться кроме зубов еще и головы… Но это было лишь видение. Какой-то идиот пускал по залу красных зайчиков…

Луч этот исходил из лазерного прицела, привинченного к винтовке с глушителем, которую твердо и уверенно держал в своих руках мужчина в черном обтягивающем тело лыжном костюме. Голову его плотно облегала лыжная шапочка с гребешком, поскольку март был холодный. Мужчина находился на дне стеклянного стакана, подвешенного в центре зала под самой крышей. Под ним качались цирковые трапеции, еще от него отходили несколько тросов, служивших подъему знамен и смене рекламных транспарантов. Завершался «стакан» уже на крыше – башенкой со стеклянным шестигранным шатром.

* * *

«Шестерка» резво развернулась на площади перед дворцом. Ирина вышла из машины и сказала:

– Быстрее доставай камеру!

Оператор вышел из машины и настроил «Бетакам».

– Три-два-начали! – Произнесла Ирина в микрофон. – Дорогие телезрители! Эта передачу мы начинаем совсем не так, как задумывали. Мы начинаем ее уже после того, как отсняли и практически смонтировали весь материал. Мы готовили ее как репортаж с юбилея почетного гражданина нашего города. Этот человек известен всем, он ничуть не стесняется своего имени – имя этому человеку – Мафия. Да, многие газетные и журнальные материалы, появившиеся в последние годы указывают на то, что этот человек стоит за десятками кровавых убийств и злодеяний, сотрясающих наш город. И этот человек не сидит на параше, не жрёт тюремную баланду, не пилит дрова на Колыме, нет сейчас он возглавляет банкет в свою честь во Дворце молодежи и принимает поздравления от самых знаменитых личностей нашего города…

* * *

– …и лично вы, дорогой Вано Авессаломович, – прочувствованно завершал мэр, – стали для нашего города и другом, и защитником, и кормильцем! Вашими усилиями и заботой наши юноши становятся мужественными и закаленными!..

«И активно пополняет ряды бандитов и рэкетиров…» – в тон ему пробормотал лейтенант Иващенко.

– Хорошеют и расцветают на глазах наши девушки! – восклицал мэр.

«…которых вы потом продаете в арабские бордели…» – подхватил лейтенант. В наушниках ему отозвалось несколько смешков его коллег, охраняющих покой мероприятия.

– Благодаря вам непрестанно ширится меценатство среди наших банков и торговых фирм…

«… которых вы обложили нещадной данью…»

«Тишина в эфире! Кто там пиз…т?» – строго произнес в наушниках голос майора Зайцева.

Неожиданно ему ответили три слова. Три непечатных слова, которые русские дети выучивают сразу же после слова «мама».

«… твою мать…» – тихо сказал лейтенант Иващенко. И еще раз повторил, но уже чуть громче.

«Лейтенант! – опешил майор. – Вы соображаете, что говорите со старшим по званию?..»

«В зале снайпер, товарищ майор! Ей-Богу, снайпер! Я вижу луч от лазерного прицела. Мамой клянусь, вон он сидит…»

И лейтенант Иващенко, проследивший за движением красного зайчика указал пальцем как ребенок на воздушный шарик на человечье тело, раскорячившееся под куполом арены. Он даже не слышал, что на самом деле истошно выкрикивает эти слова в полной тишине, поскольку отвлеченный его голосом мэр оторвался от своей бумажки и тоже воззрился на него, а потом (по его пальцу) наверх.

И сам юбиляр, услышав этот вопль, совершенно неприлично прервавший речь мэра, резко обернулся в сторону портала, откуда тот доносился. Затем он перевел взгляд на мэра, собираясь видно жестом успокоить его – но мэр не смотрел на него. Он запрокинул голову и уставился носом вверх. И туда же были устремлены взоры всех в этом зале. А там, в вышине, чернело что-то, похожее на гигантскую муху в паутине тросов, в освещенном стеклянном стакане. И эта муха искрилась красным. Совершенно непринужденно рубиновый лучик блеснул прямо в глаза Вано, потом перепрыгнул и преломился в стакане с водкой, которую тот держал в застывшей руке. Затем он скакнул на несколько сантиметров вверх и… Вано будто физически почувствовал, как он уселся на его переносице. Он сморгнул, чувствуя себя совершенно голым и беззащитным под взглядами сотен людей – и увидел как в полусотне метров от него из дула винтовки блеснул огонь.

В те доли секунды, которые потребовались пуле, чтобы долететь до головы Вано и впиться в переносицу между густыми сросшимися бровями, он не успел бы пошевелить и мизинцем. И в то же время перед взором его пронеслись поразительно богатые и насыщенные яркими красками и впечатлениями картины. Он увидел себя крохотным мальчонкой, описавшемся в классе, прямо на уроке – и мальчишки плясали вокруг него, и хохотали, и тыкали в него пальцами; и еще он увидел себя подростком, ворующим со двора соседское белье, развешанное через двор от окна к окну (ох и досталось же ему тогда от родной мамашки); и юношей, впервые познавшим женщину в облике вокзальной проститутки в компании с шестью дружками, которая всех их наградила триппером; и убийцей, когда он впервые купил «вальтер» и пристрелил того козла, подонка, который все никак не хотел отдавать ему деньги, и все тянул и тянул c возвратом долга… как же его звали?.. И еще он увидел себя мужчиной, когда принимал на руки только родившегося красненького сморщенного Тенгизика, какой он был крохотный, какой нежностью и заботой, и гордостью преисполнилось сердце отца при виде наследника… Этих самых мгновений, едва хвативших ему, чтобы еще разик моргнуть, вполне хватило и пуле для того, чтобы преодолеть разделявшие их полторы сотни метров, разворотить ему надбровную дугу, пробить мозг, произведя в нем буквально взрыв, и, выхватив из затылка часть черепа шириной в два кулака вылететь вместе с мозгами и кровью прямо в лица остолбеневших за спиной Вано «секьюрити» из его же частной охранной фирмы.

Зал только ахнул. И пока половина зала лезла правой рукой в левые подмышки за своими пистолетами, снайпер выскочил из стеклянного стакана и, положив руками в черных перчатках свою винтовку, как перекладину, на натянутый трос, быстро-быстро заскользил, буквально понесся по нему вниз и вбок, к стене. И пока две сотни пуль взрывали вдребезги стекло стакана, он все быстрее несся к стеклянной стене зала.

– … здесь мы видим автомобили правительства города, министерства внутренних дел, обороны и иностранных дел! – продолжала неистовствовать Ирина.

– Послушай, Ирк, успокойся, – Здобин опустил камеру, – ну ты что-то совсем разошлась!.. Нельзя же так. Не пропустят твой материал!

– Я тебе сказала – снимай! – в ярости закричала на него журналистка. – Снимай или завтра ищи себе другую работу! Снимай!

Оператор поднял камеру и она застрекотала как раз в тот самый момент, когда в зале перестал слышаться гулкий голос мэра в динамиках. Затем наступила пронзительная тишина, затем еле слышный хлопок, на который моментально ответил шквал выстрелов из пистолетов и автоматов, и вот наконец под грохот канонады под ударом разогнавшегося тела взрывом осколков вылетело наружу целое окно, а само тело, совершив в воздухе двойное сальто, приземлилось на обе ноги возле Ирины.

Мужчина, затянутый в черное, затравленно взглянул на женщину, затем на оператора, подобрал винтовку, упавшую рядом, пробежал мимо них вбок, куда-то за дом, где еще стояли строительные леса и была хорошо замаскированная дыра в заборе. Очевидно, его машина стояла там наготове, поскольку рев мотора раздался буквально спустя секунду после этого, когда из Дворца молодежи повалила толпа. Среди расфранченных гостей были дамы в вечерних платьях и норковых манто, их сшибали с ног, рвали наряды, топтали, повсюду виднелись быкоподобные молодые парни с занесенными вверх наизготовку пистолетами, а кто-то был и с пистолет-пулеметами в руках. Мэр с трудом протискивал свое дородное тело сквозь полуголых визжащих шансонеток, милицейское и эфэсбэшное начальство торопилось к выходу отдавая взаимоисключающие приказы, очень много было людей, которым вдруг срочно потребовалось утереть пот со лба ладонями, локтями или носовыми платками, некоторые просто прятали лица и отворачивались, а их «секьюрити», сопровождая своих господ, отталкивали друг друга, махая перед носами пистолетами. И один вдруг пальнул в воздух, затем раздался еще один выстрел и еще, усилив общий визг и панику – и всех, всех их засняло всевидящее око «Бетакама».

Измайловский гостиничный комплекс. 6:14

Шесть утра. Холодное солнце еще силится подняться над соснами Измайловского парка, а эти женщины уже вышли на работу. Накануне, часов в девять вечера, все они приплелись домой, наскоро обстирали детей, полаялись со своими мужьями и быстренько уснули. И редко кому довелось во сне почувствовать пристраивающееся к ним поудобнее мужнино тело. Поскольку в четыре утра все они поднялись, на скорую руку бросили на сковородки жарить заранее размороженные куриные окорочка, выуживать из бульона полночи проварившуюся картошку, укладывать все это в судки и термосы и бежать к заветной аллейке у правой стены станции метро «Измайловский парк». Там бабы садятся друг напротив друга, образуя этакий живой коридор и предлагая торговцам и прочим командированным, выбирающимся из гостиничного комплекса поесть горяченького. Некоторые просиживают в аллейке всю ночь – авось кому-то вздумается раздобыть горячей закусочки (выпивку-то можно купить в любой палатке, которые россыпью раскинулись вокруг гостиниц, а вот с едой там туговато – одними чипсами сыт не будешь). Но шесть утра – это самое время челноков, отправляющихся на рынки, ближе в девяти появляются торговки контейнерных рынков, к десяти – пойдут офени-коробейники на рынок-вернисаж, а там и начнут подваливать со всех девяти московских вокзалов приезжие, тоже люди небедные, раз могут себе позволить остановиться в гостинице. И каждого на подходе к заветным корпусам встречает дружный женский хор: «Окорочка! Картошка! Окорочочки горяченькие свеженькие жареные! Ка-а-артошечка! А вот кому пирожки с картошечкой! Котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

В минуты, когда поток прохожих схлынивает, бабы утомленно умолкают. Молчание длится минут пять, десять, они мало общаются между собой, хотя за годы работы узнали друг дружку ближе самых близких родственников. Да и с кем поделиться думами о наболевшем, поговорить о доме-семье, о шалопаях-детях и мужьях-извергах, о скотской жизни нонешней, как не с той, с кем сидишь рядышком по восемнадцать часов в день, и в дождь, и в снег, и на морозе и на солнцепеке? Но они чаще молчат, поскольку за день буквально обалдевают от звуков собственных и соседских выкриков.

Но вот в конце аллеи появляется парень-крепыш в спортивном костюме, на вид кавказец. Но без кепки, и пиджака, а в спортивном костюме и кроссовках, с кожаным рюкзачком за плечами. Он бежит тяжело, спортивной трусцой, чувствуется, что весьма устал от длительной пробежки – и аллейка взрывается приветственными кликами: «Окорочка! Картошка! Окорочка-окорочка горячие, сочные! Картошечка с маслице… котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

Но на их глазах парень вдруг кидается вперед словно в последнем порыве к финишу. Вот он будто разрывает грудью финишную ленточку – и начинает приплясывать, подпрыгивать, протягивать руки приветствующей его и рукоплескающей ему толпе, становится на колени и целует беговую дорожку. Эта картина кажется женщинам настолько дикой, что они замолкают, а некоторые хватаются за свои судки и корзины, готовые в любой момент, подхватить их пуститься в бегство. Они ко всему приучены, место-то бойкое, базарное, толкучка, она и есть толкучка, тут ведь и стрельба начиналась, и облавы нередки, и пьянь всякая чудить вдруг начнет – да и психов тоже повидать пришлось.

Но Валико, а это был именно он, послав всем воздушные поцелуи, вновь сгибает руки в локтях и спортивным шагом пускается в завершающий забег по направлению к гостинице. Его утренний променад завершен. К этой его дурацкой привычке бегать по утрам ни свет ни заря долго не мог привыкнуть Тамаз, да и Тенгиз все никак не мог взять в толк, как это он после ночных возлияний и бдений в казино ухитряется еще и побегать поутру. Но Валико объяснил ему, что хорошее дыхание – это самый большой кайф, какой только может испытывать человек. Ну, а раз человек – кайфист – то это наш человек!

Корпус «Дельта». 6:30 утра

Гостиница мало-помалу оживала. Заработали лифты, захлопали двери в коридорах. Появился и основной типаж, населяющий Измайлово – озабоченный человек с насупленным испитым лицом, от которого исходит запах перегара, с двумя клетчатыми баулами в руках. Мужчины ли, женщины, какого угодно возраста, русской, азиатской или кавказской национальности – все они походили на родственников, братьев-сестёр от одной матери и десятка отцов; на каждом лежал отпечаток заботы о хлебе насущном, желательно с маслицем, и все они разбегались по рынкам.

Валико открыл дверь номера и вошел. Похоже, что сладкая парочка еще и не думала вставать. Пора будить. Он вошел в ванную, не обращая внимание на то, что пластиковый занавес был задернут, и встал к унитазу помочиться.

От того, что он долго сдерживался (не будешь же в самом деле поливать деревца посреди улицы) звонкая струйка теперь дарила незабываемые ощущения. Валико замурлыкал мелодию и вдруг, скосив глаза, обнаружил, что за процессом, которому он предавался, наблюдает еще одна пара глаз – блестящих и насмешливых, принадлежащих миловидной девушке лет двадцати, которая пребывала в наполненной водой ванне и доселе ничем не обнаруживала свое присутствие.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Валико.

– А ты как думаешь? Угадай с трех раз! – ответила девушка. Хихикнула и предложила: – Да ты продолжай, а то мочевой пузырь лопнет. Или у тебя началась эрекция? – Она мелодично засмеялась и потянулась. – Уважаю мужчин с устойчивой эрекцией. Вот единственное ваше качество, действительно достойное уважения.

Эта граничащая с идиотизмом глупость взбесила Валико.

– Тогда зачем тебе вообще тратить время на мужчин! – ядовито произнес он. – Обойдись краковской колбасой. У нее всегда эрекция.

Он вышел, сердито стукнув дверью, услышав за спиной ее возмущенное «За собой промывать надо…» – но не вернулся, а вошел в комнату, где дрых Тенгиз и резко растолкал его.

– Слушай, ты вообще где эту лахудру подцепил, а? – спросил он.

– В баре, – невинно отвечал молодой человек. – А что, тебе тоже ее хочется? Ну, пойти, потрахай…

– Нет, у тебя явно все мозги из головы в головку перетекли! – возмутился Валико. – Уже без двадцати семь, нам сейчас будут звонить, а тут эта…

– Успокойся, старик, тут все под контролем, – заверил его Тенгиз, вставая. В эту минуту в комнату вошла девушка из ванной. На голове ее был тюрбан из полотенца, второе полотенце обтягивало ее тело наподобие юбки от плеч до бедер. – Какого хрена ты тут шляешься? – зарычал на нее молодой человек. – Чего вынюхиваешь? Шпионить за нами подослана?

– Да ты чего, Тенг, миленький! – Девушка опешила. – Я просто пошла в туалет, ну заодно и искупнулась. Но я же не могла к тебе грязной ложиться!

– Ты только посмотри на эту обезьяну! – Тенгиз одним рывком сорвал с нее полотенце и взору Валико предстало наверное самое стройное и прекрасное тело из всех, какие он только видел.

Девушка была еще очень молода, не старше восемнадцати лет, груди ее были небольшими и не только не отвисали, но торчали вверх, будто целились в него розовыми кнопочками сосков-пушечек. Без одежды, бижутерии, туфель и грима она казалась совсем ребенком, случайно оказавшимся во взрослой компании.

– Хочешь ее? – спросил Тенгиз у Валико. Тот ничего не ответил, лишь жадно пожирал девушку глазами.

– Зато я его не хочу! – возмущенно воскликнула девушка, вырвала свою руку из руки Тенгиза, быстро подобрала полотенце и прикрылась им, став от этого еще более соблазнительней.

– Почему это ты его не хочешь? Не хочешь, так перехочешь.

– Не захочу, значит не дам!

– Ах ты сука! Так ты тут еще и выёживаешься! – дернув ее за руку, молодой резко притянул ее к себе и, схватив за волосы, задрал ей голову, так что она завизжала от боли. – Какого хрена ты тут выпендриваешься как муха на гавне. Чего, думаешь, если ты сейчас под него не ляжешь, я тебе денег дам? Ни хрена ты от меня не получишь!

– Мне твои деньги не нужны! – со слезами на глазах отвечала девушка. – Я тут не ради денег, а только ради тебя.

– А я тебе на хрен усрался?

– Я… я люблю тебя, а ты…

– Че-во?.. – поморщился Тенгиз. – Лю-ю-блю… блю… блю…

– А тебе не шлюха какая-нибудь! – выкрикнула девушка и, получив крепкую пощечину, горько зарыдала.

Эти слезы вывели Валико из себя.

– Ну ты, фуцин! – заорал он на Тенгиза. – Ты что, хрен отрастил – мужчиной себя почувствовал? Дай ей столько денег, сколько обещал и пошли. А она пускай сидит здесь еще пару часов и забудет, что нас видела.

В расстроенных чувствах Тенгиз, почувствовавший, что его унизили, но еще не понимал как, вынул из кармана брюк стодолларовую бумажку, секунду подумал, потом выдернул еще одну и протянул девушке.

– Вообще-то в этой гостинице крайняя такса – сотка, – пояснил он Валико.

– Мне не нужны твои деньги! – прошептала девушка, отвернувшись.

– Ну ладно, сука, раз так, я дам тебе еще сотку, только не делай такую физию, как будто…

– Я пошла с тобой не ради денег! – твердо заявила девушка. – Я сделала это только ради тебя. Ты видно ничего не помнишь, как ты со мной танцевал, и какие слова говорил, а я… Я тебе поверила! Я подумала, что ты – тот единственный парень, которого я ждала всю жизнь…

В комнате повисло неловкое молчание. Тенгиз, весь шарм которого сводился к стандартному набору острот и анекдотов (их вполне хватало на то, чтобы увести с дискотеки какую-нибудь разбитную студентку или стриптизершу из ночного клуба) почувствовал себя не в своей тарелке. До сей поры никто не отказывался от его денег. Этот вопрос неожиданно как-то сам по себе вставал поутру после ночных утех и страстных поцелуев. «Кстати, миленький, – внезапно спохватывалась кинозвездочка с крохотными брильянтиками в ушах, садясь в свою ярко-алую «хонду», – ты мне не подкинешь денежку, в автосервис заскочить? Что-то у меня инжектор чихает, мастер говорил…» «Тэнгии-и-и-с, – шептала поутру грациозная балеринка из Большого, водя по его обнаженному плечу тонким, манящим, точно жалящим язычком, – мне пора-а-а на занятия. Помнишь, я тебе говорила про маму? Ну, что ей надо лекарства купить…» У другой оказывались проблемы с оплатой учебы, приобретением платьев, духов, лечения папы, сестры, подруги… Как правило все эти проблемы укладывались в скромную для Тенгиза сумму – сотню, ну, две долларов. Сейчас же он почувствовал себя даже до некоторой степени обманутым. Девушка была как девушка, в смысле, не девственница, но и не крутая профессионалка. Конечно, вначале они потанцевали, он немножко попудрил ей мозги, она посмеялась и отправилась с ним в постель без каких-либо рассуждений о смысле жизни. Они прекрасно провели вдвоем ночь…

– Ну, и как тебя зовут? – поинтересовался Тенгиз.

– Лю… Люла… – сквозь слезы прошептала та.

– Люла?

– Нет, Люда.

– Угу, значит Люда. И давно ты, Люда, промышляешь в этой гостинице?

– Я вообще не промышляю, я сюда просто приехала. В театральный поступать.

– Ага, значит, артистка.

– Я вообще-то пою. Я бы хотела стать певицей. Но… мне бы хотелось еще научиться держаться на сцене.

– И поэтому ты живешь в гостинице и ходишь в училище?

– Ну ты что? Откуда у меня деньги на гостиницу? – искренне поразилась она. – Я живу у подруги, работаю в театральных и киношных массовках, готовлюсь к поступлению… А сюда нас с подругой пригласил один ее парень. Он пришел с приятелем и повели нас в казино. А что тут такого, я молодая девушка, не могу же я вечно в четырех стенах сидеть. Ну, мы и пошли. А они как уселись эту рулетку вертеть, так совсем про нас с Нинкой забыли. Ну, мы и пошли с ней попрыгать в кабак, там музыка живая. А потом я тебя увидела… и подумала – вот и он, мой Сильвестр Сталлоне…

Из глаз девушки вновь потекли слезы, но Тенгиз уже не сердился. Он пальцами утер с ее щек соленые дорожки и взъерошил волосы. Стоя перед ним на коленях, девушка поглядела на него каким-то особенным, собачьи-преданным взглядом, в котором светились и надежда, и любовь, и что-то еще, трудовыразимое. И Тенгиз притянул к себе ее голову, и кратко чмокнул ее в губы, потом поцеловал повторно, еще раз, и наконец их уста слились в таком долгом и страстном поцелуе, что Валико почувствовал себя в этой комнате явно лишним и поспешил выйти и прикрыть за собой дверь.

Как он и ожидал, одним поцелуем они не ограничились.

Когда Тенгиз вышел из спальни и с каменным лицом проследовал мимо него в ванну, Валико не отрывался от пейзажа, расстилавшегося за окном. Спустя минуту из ванной послышался град ругательств.

Валико обернулся и увидел, что Тенгиз входит в комнату, брезгливо неся за антенну сотовый телефон, с которого капали на ковролин капли и ручейки мыльной воды.

– Какая б… оставила в ванной воду? И положила телефон на краю!

– Вот насчет б… – это ты в самый раз, – язвительно отвечал Валико.

Разъяренный Тенгиз с тем же вопросом направился в спальню, откуда вскоре послышался его возмущенный голос, робкие оправдания девушки, затем звук пощечины и звуки рыданий. После этого Тенгиз принялся ее утешать. Рыдания стали на миг чуть погромче, и неожиданно переросли в глухой стон, затем повторились… и стали повторяться чаще…

Валико схватился за волосы. Поистине, у этого юноши мозги расположены где-то в другом месте. Сейчас эти типы начнут звонить, а их «моторолой» хоть гвозди заколачивай.

И они позвонили. В спальне запищал пейджер. Валико вошел и нажал кнопку, стараясь не глядеть на два обнаженных тела, сплетшиеся, фырчащие и кряхтящие, словно в упорной борьбе за первенство.

«У вас 5 минут чтоб нарисоваться» – значилось на экранчике.

Тенгиз уставился на протянутый ему пейджер мутными от кайфа глазами и тряхнул головой, чтобы согнать наваждение.

– Скажи им… скажи им, чтобы подождали… – только и смог пролепетать он.

– Поздно, Дуся, вы полюбили вора… – огрызнулся Валико и, зайдя к кровати с другой стороны, выдернул из-под недовольно вздрогнувшего женского тела подушку, а вместе с подушкой вывалился Тенгизов пистолет – увесистая «беретта» калибра 9 мм.

Увидев, на чем она занималась любовью, Люда тихо вскрикнула, но Валико выразительно приложил палец к губам. Уходя, он крепко шлепнул счастливого любовника по заднице и предупредил, что в его распоряжении ровно десять минут.

Он зашел на стоянку, провожаемый недобрым ворчанием трех шелудивых псов самой редкостной окраски, и двинулся прямо к замеченному им ночью трейлеру с известным ему номером на торце фуры. Валико подошел к кабине и взялся было за ручку дверцы, но медлил открывать.

– Чего стоишь? – спросил за его спиной человек, взгляд которого он почувствовал шестым чувством. – Можешь и вторую руку поднять.

Валико покосился на него. Чеченец с короткой бородкой и маузером в руке стоял в недосягаемости от попыток сопротивляться. Маузер, словно попавший сюда со съемок фильма «Белое солнце пустыни», был способен сделать в человеческом теле дырку диаметром в стакан.

Валико выронил сумку и, подняв вторую руку, оперся о дверцу кабины. С другой стороны кабины вышел договязый водила с монтировкой в руке.

– Что за питичка к нам пирлетел? – спросил он.

– Думаю, что мент, – заявил Абди. – У меня на ментов очень хороший нюх.

– Да? Ты – мент? – поинтересовался Григорий.

– Я такой же мент, как ты китаец! – раздраженный бросил ему Валико. – Слушай, ты мне на пейджер звонил, я и пришел-да! На хрен тогда звонил?

– Я звонил не тебе, – отрезал Абди. – Кто тебя прислал?

– Сын Вано. Тенгиз. Он сейчас сам подойдет. И хули ты меня держишь здесь, как лашпекта, с поднятыми руками? Чтобы первый же увидевший нас козел в «контору» стукнул?

– Ты пришел на чужую встречу, – заявил Абди. – Я звонил – телефон не отвечал. На пейджер позвонил – ты прискакал. Пароля не знаешь. Имен не знаешь. Я имею полное право тебя здесь положить и сваливать.

– Давай, вали-вали! – засмеялся Валико. – Ты свободно по Москве ездишь только потому, что мы вас прикрываем. А на звонок не ответили потому, что мобильник утопили.

– Как утопили?

– В ванной утопили, блин!

– А почему другие ваши телефоны не отвечают?! – разозлился чеченец. – Где Вано? Где Дато? Где все?

– А я только за свой телефон отвечаю, – отрывисто пролаял в ответ Валико.

– Ну ладно, пацаны, успокойтесь вы, честное слово… – начал утихомиривать их Григорий и нечаянно встал между двумя спорщиками.

Валико моментально обернулся, перехватил его руку с монтировкой и одной рукой прижал шею долговязого водителя, который таким образом стал прекрасным щитом между ним и чеченцем. Другой рукой он извлек «беретту» и навел на Абди.

– Клади оружие! – заорал он, – Иначе я его сейчас пристрелю.

– Да стреляй сколько хочешь, – рассмеялся тот, – такого добра тут много на свалках валяется. А вот я если выстрелю, я вас обоих насквозь прошибу. И тебя уложу. И его.

– Послушай! – возмутился Григорий. – Такой вещь не говори, Абди, ведь мы с тобой один хлеб-соль кушали, как ты можешь такие слова в мой адрес говорить, вай! Не понимаю! Слушай, – обратился он к Валико, – правильно говорят, что эти чеченцы как волки. У них и на знамени волк нарисован…

– А вы осетинские горные козлы! – взбеленился Абди. – И вас надо не стрелять, а резать как козлов…

– Вай, Абди, зачем шумишь! – в бурную ткань их беседы вплелся со стороны ленивый и небрежный голос. – Что вы по-человечески разговаривать не умеете? Кричите тут, ворон пугаете…

Полуавтоматическая винтовка Драгунова в руках подходившего к ним Тенгиза казалась игрушечным, почти декоративным сувениром.

– Ну, давай, давай, что ты тут стоишь как памятник Горгасали, – прикрикнул он на чеченца, – Вытянул свою пукалку и стоит. Ты – что, ее из музея Ленина скоммуниздил-да?

– Вот что, – утихомирившись, чеченец сунул маузер за пояс, – мы с твоим паханом так не договаривались. Все должно быть четко! Я позвонил, ты ответил, башли принес, товар забрал. Базар есть? Базара нет! А ты сначала на меня ростовских напускаешь, потом хрен знает кого посылаешь…

Валико отпустил Григория и с улыбкой извинения возвратил ему монтировку. Тот плюнул и пошел в кабину за свое рабочее место.

– Каких еще ростовских, – нахмурился Тенгиз. – Тебе же был обеспечен спокойный проезд до Москвы. Мы же тебе всё прогарантировали…

– Это ты мне тоже прогарантировал? – издевательски поинтересовался Абди, указав на следы пуль на кабине и контейнере. Один явственный след виднелся на топливном баке. – Слава Аллаху, что у этих сволочей мелкашечный пистолет был, а то твой товар уже ушел бы туда, на юг. Ты мне за это еще двадцать процентов прибавишь, потому что это от вас нас кто-то просучил. Вот эти номера были на их машинах, видишь? – Абди дал ему бумажку с записанными номерами. – Одну машину с тремя кашкалдаками я уже к Аллаху отправил. Теперь вторую найдешь и с сам с ними разберешься.

– Ладно, – пробормотал Тенгиз, пряча в карман бумажку, – разберемся.

– Хочешь – разбирайся, не хочешь – не разбирайся, мой не дело, – парировал Абди, – а я свой дело сделал, базу привез, башли – получим. Пока башли не увижу, говорить не буду. А получу – съездишь к папе и мне еще двадцать процент привезешь.

– Ты кончай меня лечить, борода! – окрысился Тенгиз. – Чё ты мне тут про проценты свои сраные талдычишь? Ты что не знал, что твоя работа с риском связана? Или ты думал, что цветочки в Москву повез? Короче, я пришел – играй по моим правилам. Сначала товар примем, бабки сколько надо тебе дадим, об остальном пускай твои старшие с нашими старшими договариваются. А то начал здесь процент-мроцент! Давай, поехали!

– Башли на стол или я никуда не поеду! – уперся чеченец.

– Так, давай сумку! – велел Тенгиз Валико. – Расстегни ее!

Валико положил сумку на ступеньку автомобиля и расстегнул ее. От горы запечатанных банковскими ленточками пачек стодолларовых банкнот у него опять зарябило в глазах.

Абди полез в сумку рукой и перелистал одну из пачек.

– Еще надо посмотреть, что это за деньги, – проворчал он.

– А-да, натуральные! – заверил его Тенгиз, – Весь вечер с мы ребятами их рисовали, всю ночь раскрашивали, все утро на батарее сушили. До места доедем – ты их получишь.

– Нет, братишка, мы договаривались по-другому, – заявил чеченец, выхватывая из подмышки автомат «борс» и передергивая затвор. – Сначала я заберу деньги. Проверю их и посчитаю. Потом я уточню условия и позвоню тебе.

Теперь он стоял прямо напротив Тенгиза и Валико буквально в трех шагах от них, и дуло его автомата глядело прямо им в глаза. А затем он услышал звонкий женский голос:

– Ну ты, азик, пушку-то положь!

– Я не азик, я Абди… – проблеял чеченец.

– А… все вы азики! – заявила Люда, выходя из-за машины. Вытянутыми вперед руками она держала «кольт спешиэл» – любимую машинку Тенгиза, которую тот вечно носил на ноге в специальной фирменной кобуре, точно такой же, как у его любимого киногероя – Кобры.

– Нет, ты – точно идиот! – по-грузински сказал Валико и резким движением отобрал автомат у чеченца. – Что нам с ним теперь сделать?

– Сделай так, чтобы он больше не возникал по меньшей мере с полчасика, пока будем ехать.

– Ты слышал? – спросил Валико у Абди. Тот кивнул. В следующую секунду тот резко схватил его за загривок и с силой ударил головой о дверь «Супермаза». Кабина жалобно загудела – на двери возникла вмятина. Распахнув дверь, Валико двумя руками (за штаны и за шиворот) забросил бесчувственное тело Абди в кабину. Увидев своего напарника в таком состоянии, Григорий почувствовал себя до некоторой степени отомщенным и рассыпался в благодарностях.

Вскоре трейлер вырулил со стоянки на улицу. Его уже поджидал джип «Сузуки-самурай», поморгал ему задними поворотниками и машины двинулись к Шелковскому шоссе по Проектируемому проезду.

Справа и слева по улицам тек сплошной людской поток. Одна часть тысяч людей с баулами равномерно двигалась к рынкам, другая – также равномерно и неспешно брела с них. Повсюду разгружались фуры и «Газели», носильщики с кипами товара пересекали проезд, сновали под колесами грузовиков и легковушек, повсюду поминутно останавливались такси и частники, то выгружая народ, то принимая клиентов. Джип продвигался на первой скорости, за ним в отдалении маячил «Супермаз».

– Ты что – не понимаешь, что делаешь? – сурово как мальчишку отчитывал Тенгиза сидевший за рулем джипа Валико. Люда сидела за ними – на заднем сиденье и глазела по сторонам. Разговор велся по-грузински. – Ты не соображаешь, что она теперь – лишний свидетель, с которым надо что-то делать? А если она нас в ментовскую сдаст?

– Послушай! – окрысился Тенгиз. – В этой девушке я уверен больше чем в самом себе. Это первая женщина в жизни, кроме моей матери, к которой я испытываю какие-то чувства. К тому же, если бы не она, мы бы сейчас валялись на той стоянке с пулями в башке. Потому что деньги просто так я чеченцу никогда не отдал бы.

– Так что – между старшими уговор был деньги вперед, а ты не послушался!? – изумился Валико. – Вай-да-дан-вай! Слушай, Валико, раз старшие так договариваются – слушайся их-да!

– Послушай, я тоже не младенец, и у меня есть право голоса на совете…

«Вай-вай! – думал Валико, яростно сигналя чуть не въехавшей в них «Газели». – Что бабы делают с человеком! Бог ее знает, откуда она появилась – еще полчаса назад он предлагал мне ею попользоваться – а теперь он готов на нее молиться, как на икону какую-нибудь…»

– И все равно ты должен был ее оставить там! – сказал он вслух. – Незачем было тащить ее с нами.

– Она сама напросилась. Как увидела пистолет, так и сказала: «Хочу, мол, погибнуть вместе с тобой!» Ну, я ее и взял для подстраховки.

– А теперь для подстраховки выгрузи ее и пусть катится к маме…

– Подожди, я обещал ее в одно место свозить. Она посидит в машине, а мы там быстро управимся.

«Ну как еще назвать такого человека?» – внутренне возопил Валико, но вслух только шумно вздохнул.

Щёлковка была забита транспортом в обе стороны. Милиция и автоинспекторы проверяли все подряд легковые машины, обыскивали водителей и пассажиров, перетряхивали багажники, обшаривали салоны.

– Что они озверели с утра? – скрипнул зубами Валико. Под ложечкой у него неприятно засосало – начни их обыскивать, с их-то арсеналом, и не помогут никакие спецномера.

– Видать прикнокали кого-то ночью темной, – рассмеялся Тенгиз. – Банкира какого-нибудь взорвали или фрайера какого отстрелили

– Жизнь показывает, что фрайеров в этой стране не отстреливают. Их Бог хранит. Отстреливают тут серьезных и деловых ребят.

– Козлов отстреливают! – авторитетно заявил Тенгиз. – Потому что подставились. Настоящий охотник опасность горбом чувствует и не подставляется.

К счастью им не пришлось выезжать на само шоссе, где их неминуемо бы тормознули, достаточно было пересечь его и углубиться в пересечение заводских и складских улочек, изобилующих лужами и залитых жирной грязью, в которую легковушки проваливались по самые оси, мир обезличенных бетонных стен и торцов ангаров, не имевших ни названий, ни указателей, ни номеров.

Люди, видевшие Москву из окон такси и экскурсионных автобусов, бродившие по центральным улицам с их ресторанами, соборами, торговыми центрами, шикарными офисами фирм, посещавшие многочисленные исторические места и памятники – они не видели Москвы. Красота занимает всего лишь процентов десять всех городских площадей. Всю остальную ее площадь составляют необъятные пустыри, утыканные однообразными семнадцатиэтажными ульями, так называемые «спальные районы», а также невероятной протяженности кварталы, сплошь застроенные гаражами, ангарами и складами, пустыри и трущобы, заводские дворы и свалки, гигантские пустые пространства, огороженные тщательно побеленными стенами. Иногда такие стены тянутся на многие километры и поверху их бежит колючая проволока. С трудом можно установить, что конкретно здесь находится и кому именно принадлежит. Имея точный адрес, можно плутать часами в поисках нужного склада. Там вполне можно организовать портативное кладбище лохов, цех по розливу подпольной водки, хранить контрабанду или штамповать без лицензии сидюки, словом ускользать от карающей руки Закона долгое, очень долгое время. Хотя и не вечность. Поскольку необозримость пространства во время все же не переходит.

Один из таких дворов некая фирма, работавшая на клан Марагулия, арендовала в свое время под склад контрабанды. Но сейчас поставки временно были перенесены на другой склад, а этот Вано зарезервировал под прием иного товара. Теперь Валико понимал какого. Склад был устроен на площадке над обрывом, который выходил прямиком на кольцевую автодорогу. Неподалеку на МКАД выходило и Щелковское шоссе, от которого ответвлялось несколько замысловатых развязок – понять куда ты выедешь, если будешь следовать указаниям стрелок, мог только уравновешенный, обладающий недюжинным абстрактным мышлением человек.

Подъехав к воротам, которые по внешнему виду не открывались со времен первой мировой войны, Тенгиз ткнул кнопку на ручном пульте вроде телевизионного. Ворота бесшумно отъехали в сторону.

Валико, не заезжая внутрь, отогнал джип в сторону от ворот и поставил на обочине. Тенгиз показал «Супермазу», чтобы заезжал в ворота и попросил Люду обождать его в джипе минут десять-пятнадцать.

– А если я замечу что-нибудь подозрительное? – волнуясь, спросила она.

– Деточка моя, – Тенгиз ласково пошлепал ее по щеке и поцеловал, – люди с которыми я работаю, проколов не допускают.

Фура остановилась во дворе, заросшим сухой крапивой и травой. Тут и там из зарослей вонючки и груд мусора высились ископаемые проржавелые останки каких-то диковинных железных монстров. Это был двор какого-то заброшенного хозяйства или совхоза, рядом с длиннющим полуразрушенным сараем.

Чеченец вышел первым, держась за голову и осматриваясь по сторонам. Валико вытащил свой пистолет и вошел с чеченцем в открытую дверь сарая.

Внутри было достаточно света, проходящего через большие щели в стенах. Сарай был пуст. Валико поднялся по лестнице на чердак и осмотрел его.

– Здесь никого, – сказал он, спускаясь вниз. Они вышли, и Абди помахал рукою водителю, что все в порядке и он может заводить в сарай фуру. Водитель принялся совершать по двору сложный маневр, пытаясь загнать торец фуры прямиком в двери сарая.

Тенгиз и Валико стояли рядом и наблюдали, за ним. Они не могли не отдать должное его водительскому искусству. Развернуться на пятачке и подать стоящую буквой «Г» машину прямиком в ангар было посложнее, чем, стоя спиной к баскетбольному кольцу, кинуть мяч и попасть точно в сетку. У него это получилось с первого раза. Затем они смотрели, как Григорий снимает пломбу и открывает задние двери фуры. Сумка с деньгами стояла между ними. Внутри фура была вся завалена объемистыми баулами, обмотанными серым скотчем.

– Тридцать шестой ищи! – велел Абди. Григорий полез внутрь фуры, подсвечивая себе фонариком и минуты через три пропихнул наружу тюк.

Чеченец извлек из кармана финку, вспорол мешок, наружу выпростались поношенные джинсы, потом мятый белый пиджак, мужская розовая сорочка. Он терпеливо выбрасывал все это наружу, потом в сердцах раскроил тюк вместе с вещами напополам – и из тюка посыпались килограммовые пакеты с серым порошком.

Тенгиз постукал ногой один из пакетов и заявил:

– Похоже на низкосортный цемент.

– А ты попробуй! – предложил поставщик.

Тенгиз посмотрел на Валико.

– Я в этих делах не шарю, – ответил тот.

Тогда молодой человек сам взял у Абди нож и аккуратно надрезал край одного из пакетов и взял горку порошка на кончике ножа.

Для того, чтобы проверить качество метадона, у него были с собой лакмус и пробирки с реактивами. Однако он применил не менее точный, но опасный способ проверки. Он поднес кончик ножа ко рту и лизнул порошок.

И сразу же на него нахлынули почти забытые воспоминания – этот горький вяжущий вкус напомнил ему запретные юношеские бдения в подвалах и на тусовках, детские шалости с пентоталом и эфедрином, потом были марочки, и лишь когда Вано обнаружил, что его сынок балуется героином, он забил тревогу и немедленно отправил мальчика (было ему тогда четырнадцать лет) на лечение в Швецию. В Щвеции ребенка лечили именно метадоном, долго-долго снимали с иглы, отучали от психологической зависимости от наркотиков. Он оказался достаточно сильной личностью для того, чтобы излечиться. Он излечился почти полностью. Почти. Никто не знал, что мечта о наркотиках была самой заветной в жизни этого крепкого, атлетически сложенного молодого человека. Сильнее этой мечты был только страх перед родным отцом, который собственноручно зарезал его друга, бескорыстно делившегося с Тенгом наркотиками и пообещал, что точно так же поступит и с сыном, если тот будет повторно уличен в употреблении наркотиков. Поэтому Тенгиз глубоко похоронил свою заветную мечту, уложил на дно самого заветного тайника своей души, но внутренне готовил себя к тому, что однажды этот тайник раскроет перед ним свои заветные сокровища.

Метадон… Изобретение гитлеровских врачей – создан специально по приказу наркомана-Геринга, когда англичане перекрыли традиционные каналы поставки опия. Заветное утешение человеку, лишившегося героина – и в то же время действующий в десятки раз продолжительнее его. Забавно, что его можно даже растворять в воде и пить, хотя это лишь слегка утихомиривает ломку. Но если кольнуться им, то наслаждение длится долго… не несколько часов как от героина, а сутки и сутки… Мечтательно закатив глаза, Тенгиз утвердительно кивнул головой. Пока он «под колпаком», никто не должен не только знать – но даже догадываться о его мечте.

– Давай следующий! – сказал он. По его указанию Валико оттащил пакеты с наркотиком в сторону и аккуратно сложил. Всего было десять пакетов. Десять килограммов. Десять тысяч граммов. В розничной продаже по 200 долларов за грамм. Но паханы будут продавать его оптом, хватит и по сотне. Итак, только что, подсчитал Валико, он собственноручно перенес из угла в угол миллион баксов. А всего фура доставила старику Марагулия сто миллионов. Славный подарочек за жизнь какого-то грузина. Или не просто какого-то, но вполне достойного и влиятельного грузина – пусть так, но все равно, что-то получается многовато. Если учесть, что в теле каждого человека находится в среднем пять литров крови, то получается по двадцать тысяч зеленых за каждую каплю крови (если принять каплю равной одному миллилитру). Вах! Все равно многовато…

– Сорок второй! – сказал чеченец. Осетин вновь полез внутрь, посвечивая фонариком.

Чеченец сказал:

– Пора считать деньги.

Тенгиз приглашающе стукнул ногой по сумке.

И в это мгновение Валико краем глаза заметил во дворе постороннее движение. Он прильнул к щели в стене. Там не должно было находиться никого, никого, и ворота оставались запертыми. Но они все же появились – с десяток человек в камуфляжной форме и в черных масках. Они сыпались со стен, на которые быстро вскарабкивались по перекидным лесенкам, и бежали к ним, в бронежилетах и автоматами наперевес.

Он только и успел сказал Тенгизу: «Шухер!»

Фура перекрыла доступ внутрь склада, но омоновцы (или руоповцы, кто их разберет) кинулись вниз, между колесами фуры, вверх – через кабину, по крыше фургона, с боков в пространство ангара.

Так бы им и пропадать – никто не успел среагировать на тех ментов, кто сумел проползти по крыше фуры под притолоку ворот, если бы чеченец не схватился за свой «борс», который Валико ему честно вернул, а Тенгиз не заколошматил из полуавтоматической десантной винтовки. Отступая, чеченец начал поливать огнем фуру и все пространство вокруг нее – с краев, снизу и сверху. Своим огнем, отступая, ему помогали Тенгиз и Валико. Шофер Григорий, получив пулю в живот, скорчился на полу под колесами.

– Отходим! – приказал Тенгиз. – Это подстава.

– А как же этот? – Валико указал на чеченца, который один принял отчаянный бой насмерть.

– Пусть прикрывает, – скривился Тенгиз. – Он свои деньги за риск получил.

В дальнем углу склада оказался маленький железный люк, откинув который они оказались в бетонированной трубе диаметром с человеческий рост. С одного ее конца метрах с двадцати от них ярко светило солнце. Выбежав наружу, Валико убедился, что прямо перед ними расстилается кишащая автомобилями кольцевая автодорога, а у обочины их дожидается родной джип «судзуки». Его капот был открыт и белокурая девушка деловито изучала внутренности машины.

– Послушай, а она как здесь оказалась? – спросил Валико, пока они сбегали вниз по оврагу.

– Она здесь потому, что я ее так попросил. Я так и сказал: если ты услышишь стрельбу, шум, гам, отгони машину вон туда и жди нас.

– А как ты узнал, что она водит машину?

– Спросил!

Теперь они уже поднимались вверх по откосу оврага, и шоссе было в считанных метрах от них.

– Слушай! – сказал другу Валико. – Ну, а если бы ты не подцепил бы ее, если бы она тебе так не понравилась, если бы ты подцепил другую, которая не умеет водить машину, что бы мы тогда делали?

– Вах! – сказал Тенгиз. – Большое дело. Пошли бы пешком.

В машине он обнял и поцеловал Люду, которая ответила ему страстным поцелуем. Валико сел за руль.

– Куда едем? – спросил он.

– Поехали к Мимино. Надо посидеть, подумать, решить как быть дальше. Явно они нам устроили подставу. Но кто, как и почему?

МКАД-ЮГ. 12:00

Это придорожное кафе не имело никакого отношения к герою популярного фильма Данелия, кроме одного, содержал ее грузин Кето, и жарил он своим посетителям цыплят табака. Один из обедающих как-то раз увидел упаковку и спросил: «Ай Кето, что Мимино этих кур голландских к тебе привозил?» Все бывшие тогда в кафе рассмеялись, а прозвище к хозяину кафе так и прилипло.

Увидев знакомый джип, Мимино выбежал встречать дорогих гостей. Они сели за отгороженный с одного боку стол, своего рода кабинетик. Мимино принес хозяину радиотелефон (а семейству Марагулия и принадлежал, собственно, этот ресторанчик, как и сотни многих других придорожных ресторанчиков на всех дорогах при въезде в столицу и выезде из ее пределов). Тенгиз набрал один номер. Тот не отвечал. Потом другой – та же история.

В этот момент стоявший возле них Мимино выглянул в зал и позвал Тенгиза:

– Батоно Тенгиз, там батоно Вано по телевизору показывают.

– Ну-ка, ну-ка… Сделай погромче…

Тенгиз, Люда и Валико вышли из-за стола и встали напротив телевизора, установленного над барной стойкой как раз в тот момент, когда бармен прибавил звук. Во весь экран красовалась яркая цветная фотография улыбающегося Вано с букетом цветов в руках. Фотография была сделана год назад на вручении Вано музыкальной премии своего имени. Но услышанное совершенно не вязалось с этой праздничной фотографией.

– … трагически погиб на банкете в честь своего юбилея, – сказала Марианна Шмуткова. – Предполагается, что он был убит снайпером во время тоста. Вано Марагулия был видным деятелем отечественного спорта, – она читала по бумажке, заботливо подсунутой ей кем-то, – основателем партии защиты прав тюремщиков…. простите заключенных… э-э-э… видным меценатом, покровителем культуры… – Затем она решительно отложила в сторону бумажку и сказала, глядя прямо в кадр: – А сейчас режиссер сообщает мне, что готов репортаж с места события из подмосковной Балашихе,

– Перед вами здание дворца Молодежи, где сегодня ночью произошло зверское заказное убийство известного всей стране человека – Вано Марагулия. – заявила миловидная молодая женщина, стоя на фоне треугольных окон и лиловых колонн. – К сожалению, силами нашей доблестной милиции у нас конфисковали пленку, на которой был заснят сам убийца. Однако у нас и без этого осталось достаточно материала об этой памятной ночи. Ни для кого в нашем городе не секрет, что Вано Марагулия давно подозревался в связях с мафией. Как нам сообщили в ФСБ, против него были заведены дела по обвинениям в организации торговли наркотиками, руководстве организованными преступными группами и отмывании грязных денег…

До той минуты стоявший остолбенело, Тенгиз вдруг зашатался, Валико поддержал его, чтобы он не упал, но тот и не думал падать, а выхватил свой «спешиэл» и разрядил всю обойму в экран телевизора. От того только хлынуло пламя да брызнули осколки стекла. Редкие посетители кафе попадали на пол. Затем он, пошатываясь, вышел из кафе, приговаривая:

– Ах ты подлая сука! Ну, я тебя найду…

Валико поймал молодого человека уже на шоссе, когда он выходил на встречу стремительно несущимся автомобилям, повернул к «самураю». Там их догнала Люда и сунула Тенгизу записку, несколько раз повторила: «Ты позвони, слышишь? Только обязательно позвони!»

Выруливая на дорогу, Валико в зеркальце заднего вида подсмотрел, как она метрах в сорока от них подходит к краю шоссе и небрежно слегка отводит в сторону от тела вытянутую руку. Там оттопырены буквально два пальца, со стороны и не скажешь, что она «голосует». Отчего-то это не очень понравилось Валико. Может, жест этот показался ему слишком уж профессиональным. Не таким ли жестом тормозят машины клиентов московские проститутки на «уголке» у «Метрополя»?

14 марта. Москва. Спорткомплекс «Зарядье». 9:20

Слегка пробежавшись по утру по территории теннисного корта и там же приняв душ и переодевшись, Егор Абрамыч отказался от партии в теннис и, погрузив свое большое и грузное тело в лимузин, велел ехать в мэрию. Ни в церковь, ни на кладбище провожать своего старого друга он ехать не собирался, слава Богу, город и так потратился на этих похороны и в финансовом и в моральном отношении более чем достаточно. Без малого тридцать лет прошло с тех далеких деньков, когда он, московский студентик оказался в одной камере с двумя кавказскими уголовниками. Папаша тогда вытащил его, но науки хватило на всю оставшуюся жизнь.

– Это ж ведь не твой мир, Жоржик! – ласково убеждал он сына. – Ну, разве ты – русский, чтобы сидеть на параше и хлебать баланду? И что в ней хорошего, не понимаю. Ну, разумеется, среди нашего народа тоже всегда были подвижники, фанатики, коммунисты, но тюрьма для них не была любимым видом спорта, а скорее необходимым периодом отдыха и раздумий средь бурной повседневной жизни.

– Но папа, поверь, я тоже вовсе не стремился в тюрьму, – со смешком отвечал Егорушка.

– Нет, ты стремился туда, и ты-таки туда попал. Зачем тебе надо было светиться по всему институту с этими проклятыми сигаретами и жувачкой? Ты что – офэня? Я так понимаю, что ты молодой парень, тебе нужны деньги на карман, чтобы сводить в кино этих своих жутких деревенских девиц, но ты же ведь еще и играешь в карты с шулерами. Так научись делать фокусы, выработай ловкость рук, засунь пять тузов в рукав, потом садись и играй, но только не забудь, что после выигрыша ты окажешься у них на пэре! А пойдешь с ними воровать, так они же потом тебя и сдадут. А сказать тебе почему? Да потому что ты всегда будешь чужим в их мире – раз, среди их нации – два. Да посмотри на себя, ты ведь не создан для того, чтобы быть уголовником. Евреи вообще не уголовники по натуре.

– Но папа, а Беня Крик, – вяло защищался сынок, – а этот американец Нудли…

– В каждом народе есть выродки. Почему среди русских почти нет сапожников, зато полно деревянных изб и бараков? Потому что сапоги лучше шьют армяне и ассирийцы. У русских лучше получается махать топором и лопатой. А мы должны заниматься деньгами, сын мой, как итальянцы песнями, французы – гастрономией, а англичане – морем.

– Что мне тогда, идти на факультет бухучета? Я же ни черта не понимаю в математике.

– Во-первых, там не математика, а арифметика. А во-вторых, легче всего сделать деньги на твоей специальности – на строительстве.

И папа объяснил сыну, что в точности так же, как он, зубной техник, заявляет государству одно количество приобретаемого золота и сделанных из него зубов, а делает впятеро больше, и строитель-прораб, имея одно количество цемента и песка, может продать его дважды и трижды и за совершенно чумовые деньги. Тем более легко это делалось в стране, где любой рабочий, начальник любого цеха и завода только и мечтали, как бы побольше украсть у рабоче-крестьянского государства. Разумеется, и тут оставался риск сесть в тюрягу. Но тут ты по крайней мере знал за что садился. Это тебе не за фарцованную жвачку сесть, не за чемодан сворованный. Для хороших «чистых» клиентов у государства были свои комфортабельные лагеря. А для того, чтобы не сесть, надо было делиться с теми, кто тебя покрывал. И сынок, вдохновленный папиной наукой, перевелся на вечерний, и пошел на стройку к одному папиному клиенту. Вначале был учетчиком, потом помощником прораба, к пятому курсу уже сам был готовым прорабом, два армейских года строил дачи генералам, весь генштаб за ним охотился, потому что у Егорки такие проекты были уникальные, не дачки, а «венецианские палаццо в мавританском стиле», как говорил один маршал.

Одно время Егор всерьез подумывал остаться в военно-инженерных войсках, поскольку связи у него к концу службы были обалденные, деньги крутились немерянные, а учета никакого вообще не существовало. На каждую дачку он заказывал вдвое и втрое больше материалов, чем требовалось и отправлял их «налево» таким же дачникам и за наличный расчет. Однако в ту пору случился некий громкий процесс, который военная прокуратура возбудила против одного такого же деятеля, полковника, правда, тот был по хозяйственной части и сплавлял налево продовольствие. Когда Егор узнал, сколько тому впаяли, он счел за лучшее дембельнуться, но со званием и с благодарностями по службе. С армейских лет осталась у него еще и некая заветная записная книжечка, благодаря которой он держал всех этих генералов в кулаке, и которые, он это твердо знал, будут теперь всегда и во всем поддерживать все его начинания.

Не раз выходили на Егорку и старые его дружки по камере, Вано и Тигран, но он был слишком занят для того, чтобы тратить время на какой-то там рэкет и бандитизм. Он открывал для них столы в ресторанах, оплачивал девочек, бронировал номера в гостиницах для прибывающих курьеров, но сам в преступный бизнес не лез до тех пор, пока не открылась возможность легализовать собственные, одному ему ведомым путем нажитые капиталы. Он к тому времени был уже в горсовете, занимался отводом земель под строительство. Он-то и объяснил Вано какой «клондайк» сейчас к ним грядет в виде ежедневно возникающих контейнерных продуктовых рынков. Спустя короткое время во взаимоотношениях торговца и бандита наступила разительная перемена: примитивный рэкет сменился обычной платой за аренду контейнера. Правда, плата была грабительской, далеко превышающей все разумные пределы, но и прибыль торговца все же была изрядная. А то, что в конечном итоге за все приходилось расплачиваться бедолагам-москвичам, никого не волновало. «В конце концов, за удовольствие жить и работать в таком чудесном городе можно приплатить», – сказал Егор в своей речи на открытии роскошного бизнес-центра на Якиманке. Западные бизнесмены с кислыми физиономиями вяло похлопали этой сентенции: за такие деньги они могли бы оплачивать вдвое большую площадь где-нибудь в Лондоне.

И все-таки… все таки это было жутко. В глазах у Егора до сих пор стояла эта чудовищная картина – красненький зайчик-лучик, примостившийся на носу у Вано, плавно смещается к переносице, сидит там ровно одно мгновение, потом на этом месте оказывается маленькая черная дырочка, и затем до боли знакомая голова вдруг взрывается ало-белым фонтаном крови и ошмётков мозгов… А потом начинается настоящий ад – грохот выстрелов, смертоносный шквал пуль, проливной дождь стеклянных осколков (ведь стеклянный стакан, в котором сидел убийца, находился прямо над головой мэра!). Он поёжился. Усилить охрану, что ли? Так ведь не поможет. Главное – понять: за что? Вычислить – кто? Дубовицкий терялся в догадках, не в силах понять, у кого поднялась рука на столь чудовищное и бессмысленное преступление.

Да, Вано, без сомнения, был бандитом номер один в стране, он был основателем отечественного рэкета и главой столичной мафии, заказчиком нескольких десятков громких убийств, насильником и грабителем, но разве за одно это можно убивать человека? Стрелять в него было все равно, что стрелять в папу римского – католиков от этого меньше не станет, и церковь не ослабеет, а только еще более сплотится.

И ведь бессмысленно увеличивать охрану, ставить на лимузин броню, менять маршруты, летать вертолетами – случай с Вано лишний раз и со всей очевидностью доказывал, что если тебя захотят убить, то убьют, где бы ты ни находился, влепят в тебя пулю, гранату, подложат бомбу, сунут нож… Будь ты среди толпы людей, в каменном бункере, за бронированным стеклом – охотник всегда имеет перед тобой преимущество, просто потому что он – охотник, а ты – дичь.

14 марта. Москва, Колонный зал дома Союза. 11:30

Моисей Фраэрман, народный артист, лауреат и депутат (по кличке Мося, Фраер, Франт, и Мошэ) стоял у гроба своего старинного и закадычного друга и, не стыдясь своих слез, слушал последнюю речь выступавшего. На отпевание, которое он, Мося, расстарался и организовал в самом лучшем и самом красивом зале страны было много народа. Правда, на этот раз здесь почти не было всего того расфранченного бомонда, который был на юбилее у живого Вано, но мертвого Вано пришли почтить многие из тех, о существовании кого он и не знал, а знал бы – побрезговал бы подать руку. Это был, по меткому выражению Федота Шелкового, «парад блатных и нищих». Нищих было и впрямь многовато, со всех папертей Москвы, что ли съехались?.. Но они не портили общей картины – море цветов, громадный цветной портрет у входа, масса свечек, непрерывно играемые реквиемы, почетный караул у входа – все создавало такое впечатление, что здесь хоронят не вора в законе, заказчика десятков убийств и главу наркомафии, а по меньшей мере министра государственного ранга, главу одной из важнейших отраслей народного хозяйства. Хотя, кто его знает, может, так оно и было, в последнее время Вано намекал, что его просят инвестировать средства в промышленность некоторые весьма и весьма влиятельные лица в правительстве.

«Да, да, – говорил оратор у гроба. – Вано умер совсем молодым. Но это – прекрасная смерть. Он умер как настоящий… (выступающий избегал терминов слов «вор», или «авторитет») словом, как мужчина, пал на поле битвы, сложил голову не от старости и болезней, а как истинный джигит, во время набега, от пули достойного соперника. Теперь его родственники объявят кровную месть его врагам и не успокоятся, пока не отомстят…»

«А вот в этом ни черта-то хорошего по настоящему и нету, – подумал с тоской Мося. – Война банд – это взрывы, поджоги, похищения, расстрелы невинных и посторонних, это страшно… Но это и закономерно. Когда какая-нибудь громоздкая структура перерастает саму себя, она стремится разделиться. Вот так развалились под бременем собственного гигантизма империи Александра Македонского и Тамерлана, Австро-Венгрия и Советский Союз, лопнули Тверьуниверсалбанк, Уралмашзавод, теперь вот настала очередь организации Вано Батумского».

А ведь Моисей давно предупреждал друга, что тот ведет чересчур уж светский образ жизни. Кой черт понес его в эту политику? Для чего ему потребовалось организовывать собственную партию, когда он и так мог на свои деньги купить любого депутата? Моисей, наверное, как никто другой сознавал, как много врагов было у покойного Батума. Его убийц можно было искать и среди родственников тех, кого он устранил со своего пути, идя к власти. И среди членов «сходки», среди беспрекословно подчинявшихся ему паханов было много и давно недовольных распределением прибылей и попранием основных воровских «понятий». Еще бы, что за бред – общаковские деньги ложатся в банк под проценты? Но ведь это же неприкосновенно, это святое для любого истинно правоверного вора! Или – утопить, подставить под ментовскую дубинку своего же брата-вора. Если тебе кто-то из своих не нравится: забей с ним стрелку, договорись честь по чести, не понял он – убей его, но не в ментуру же сдавать! А Вано полагал, что дешевле расправляться с собственными друзьями руками Закона, чьи услуги он весьма щедро оплачивал. Словом, не любили Вано в своей среде. Но мог его заказать и кто-то из людей в погонах, которые давно жили на его взятки и которых он порой чересчур крепко прижимал… Вызвали из воинской части молодца, «отличника боевой и политической», дали ему чистенький ствол и сказали: «попадешь – вот тебе и дембель!» Однако существовали и некие таинственные высшие государственные сферы, в кои Мося был не вхож, однако оттуда до него доносились слухи о существовании некоего «Черного эскадрона», отряда из полусотни профессиональных диверсантов, подготовленных по указанию Андропова в недрах старой госбезопасности специально для устранения неугодных государственных деятелей за рубежом. Теперь новый президент мог решить воспользоваться их услугами для того, чтобы убрать с политической сцены неугодных ему деятелей, произвести, выражаясь модным нынче словом, «зачистку».

От этой мысли и от осознания того, что и он в любой момент может оказаться на мушке у киллера, Мося Фраэрман поёжился и втянул голову в воротник. Хотя что он, лично он, Мося, плохого в своей жизни и кому сделал? Разве он кого-нибудь когда-нибудь заказал? Разве торговал наркотой или растлевал молодежь? Впрочем, если и растлевал, то совершеннолетних и с их полного на то согласия. Некоторые просто мечтали прыгнуть к нему в постель, лишь бы подпустил их на телеконкурс, где он был ведущим. Ну да, есть у него фирмы и магазины, но за это сейчас не убивают. Ну да, знается он с блатными, а кто сейчас не знается? Вся страна под крышей…

Началось отпевание. Печально было то, что не приехал католикос-патриарх, но пришел худенький грузинский попик из церковушки что возле их постпредства, и они с митрополитом (патриарх тоже сказался больным) весьма дружно отслужили панихиду. Хотя всем было известно, что покойник при жизни своей бурной ни в сон ни в чох не веровал, если и бывал в церквах, то лишь чтобы покрасоваться перед телекамерами возле патриарха, который при слухе о том, что Вано готов подарить матери-церкви еще одного упитанного златого тельца живо прощался со всеми своими болезнями и бежал его благословлять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Камера предварительного заключения.

Вернуться