Россия и мусульманский мир №9

КОНФЛИКТУ ЦИВИЛИЗАЦИЙ – НЕТ!

ДИАЛОГУ И КУЛЬТУРНОМУ ОБМЕНУ

МЕЖДУ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ – ДА!

ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ И СОЦИАЛЬНАЯ КАРТИНА
РОССИИ: ИТОГИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ

Валерий Степанов, кандидат исторических наук (Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН)

При общем неблагоприятном демографическом наследии и позитивном экономическом развитии в России первого десятилетия XXI в. сложилась своеобразная и во многом уникальная социальная ситуация. Хотя велики трудовые ресурсы и их наполняемость, но уже в некоторых сферах общественного производства ощущаются признак демографического старения и нехватка рабочих рук. В то же время, компенсируя возникшую проблему, современные технологии и рыночные механизмы дополнили производительные усилия прошлых десятилетий (включая и советские) и привели страну к общему экономическому подъему. Одновременно усилились экономические и социальные диспропорции между регионами, между группами населения, что добавляет известное напряжение. Особая роль при этом принадлежит мифам – о демографической и миграционной «опасности», о глубокой бедности и др. Сложившаяся ситуация, вне всякого сомнения, оказывает непосредственное влияние на общественно-политические процессы, включая электоральные, и тем сыграет заметную роль в истории страны. Каковы же итоги демографического и социального положения России за десятилетний период?

Уже давно в России говорят о проблеме сокращения населения, при этом прогнозы выдвигаются худшие, нежели положение, которое затем выявляет статистика. Однако следует учитывать, что более значимые экономические и социальные последствия вызывает не снижение численности населения, а структурные демографические изменения, прежде всего изменения возрастных показателей жителей страны.

Для России в целом и для всех ее федеральных округов характерно демографическое старение. Это выражается в высокой доле (более 16–17 %) пожилого населения и низкой доле (до 20 %) детей и подростков. На общем фоне относительно благополучным возрастным составом населения выделяется Северо-Кавказский федеральный округ.

Наибольший уровень демографического старения характерен для самых многонаселенных федеральных округов – Центрального, Северо-Западного и Приволжского. В этих регионах складываются условия для возрастания социального напряжения, ведь при большой и все увеличивающейся плотности населения, особенно что касается городских агломераций, продолжает нарастать дефицит детских и молодежных возрастов, а значит, впоследствии – дефицит экономически активного населения. Поэтому и в дальнейшем туда будут направляться многочисленные мигранты – внутрироссийские и международные.

Вместе с тем умение распознавать опасность социальных последствий демографического старения не должно порождать панические настроения. Само по себе демографическое старение не означает, что обязательно снижается экономическая и социальная активность населения. Темпы такого снижения различаются по регионам в зависимости от качества жизненных условий. В регионах с более высокими жизненными стандартами население обладает более продолжительной способностью к экономической активности, невзирая на возраст.

Расчет индекса реального долгожительства показывает, что, по состоянию на 2010 г., лучшие показатели характерны для Северо-Кавказского федерального округа, где более 17 % лиц в своем долголетнем возрасте доживают до 90 лет и более. Вопреки бытующим представлениям, повышенные показатели долгожительства характерны для Центрального и Северо-Западного федеральных округов (13 %). А наименьший уровень доживаемости до долгожительского возраста характерен для населения Дальневосточного федерального округа (9,6 %).

Официальные данные о расчетах продолжительности жизни при рождении в интервале 2001–2009 гг. в целом соответствуют приведенной по состоянию на 2010 г. картине индексов долгожительства. Это свидетельствует о стабильности демографических процессов на длительную перспективу. Основываясь на существующих тенденциях, следует предусмотреть, что численность пожилого населения будет сокращаться в северных и восточных регионах страны и возрастать в центральных и южных регионах. При этом пресловутая нагрузка экономически активного населения иждивенцами будет, по сути, увеличиваться с меньшими темпами, нежели о том можно судить по формальным показателям пенсионного возраста.

В первое десятилетие XXI в. численность населения России продолжала снижаться. В 2010 г. в сравнении с 2001 г. сокращение составило порядка 3 %. Всероссийская перепись населения в октябре 2010 г. учла на территории страны 142 млн. 905,2 тыс. человек. Это несколько больше, чем предполагалось.

Если сопоставлять современные цифры с численностью населения, которое было в России 20 лет назад, то окажется, что сокращение численности россиян за весь послесоветский период составило 3,5–4 %, т.е. 4,8–5,8 млн. Эти цифры совершенно не подтверждают рассуждения в СМИ о том, что «россияне сокращаются по миллиону в год». Максимальная убыль населения в последнем десятилетии наблюдалась только в 2004 г., когда сокращение составило 795,5 тыс. человек, затем убыль снижалась. При этом следует также учитывать, что механизм регистрации действительного населения все еще не совершенен и существуют многочисленные примеры недоучета определенных категорий жителей.

Официальные статистические данные о численности населения свидетельствуют о том, что за последние три года проявилась позитивная демографическая тенденция. Хотя в целом по России численность населения продолжает сокращаться, темпы этого сокращения в отдельных регионах замедлились, а в ряде случаев даже обнаружился прирост населения. Такая ситуация складывается под воздействием специальных усилий в области демографической политики, хотя борьба с высокой смертностью, особенно смертностью в трудоспособных возрастах и в частности среди трудоспособного мужского населения, все еще недостаточна. Частично улучшение ситуации с рождаемостью связано также с тем, что в активном детородном возрасте находятся многочисленные возрастные группы населения 21–30-летнего возраста, которые родились в 1980-е годы.

Значительную роль в замедлении сокращения численности населения играет миграционный прирост за счет переселенцев из республик бывшего СССР. Однако качество миграционного учета не позволяет иметь точные сведения. Предполагается, что неучтенными остаются порядка 1 млн. человек, прибывших из этих государств. Если это действительно так, то в этом случае позитивные тенденции замедления убыли населения должны проявляться еще более активно, нежели это отражают данные официальной статистики.

В настоящее время, как и на протяжении уже двух десятилетий, территории только двух федеральных округов характеризуются активным ростом населения. Это Северо-Кавказский ФО и Уральский ФО. Кроме того, согласно официальным сведениям, в 2010 г. имел место рост населения в Сибирском ФО, а также с отрицательной на нулевую отметку вышли Центральный и Южный округа.

Но долговременные тенденции иные. Статистика за прошедшее десятилетие показывает, что сокращение населения характерно для всех федеральных округов. Исключение – Северо-Кавказский федеральный округ, в котором численность жителей за десятилетие росла. Но и этот рост, вопреки расхожему мнению, не был большим, составив на конец периода +6,4 %.

Три федеральных округа – Уральский, Южный и Центральный – также находятся в относительно благоприятном положении, так как потери населения, произошедшие в них за последнее десятилетие, оказались, несмотря на прогнозы, сравнительно небольшими, в пределах 3 %. Колебание численности населения в этих округах можно оценить как состояние неустойчивого равновесия с тенденцией к убыли. В этих округах по отдельным субъектам Федерации картина существенно различается. Различается она и по тенденциям изменения численности городского и сельского населения: в городской среде стабильность населения выше в Центральном ФО. Для остальных федеральных округов характерна устойчивая убыль населения. Критически быстрая убыль произошла за десятилетие в Дальневосточном и Северо-Западном федеральных округах.

Негативное соотношение показателей рождаемости и смертности населения большинства регионов России является долговременной тенденцией, которая в последние два года несколько изменилась в сторону улучшения. Но за десятилетний период 2001–2010 гг. только в трех федеральных округах естественный прирост был положительным – в Северо-Кавказском, Дальне-восточном, Уральском. Причем только в первом из названных округов показатели прироста были существенно выше нулевых. В прочих федеральных округах по сочетанию показателей рождаемости и смертности на протяжении десятилетия происходила убыль населения. Наибольший темп убыли (без учета миграционного притока) характерен для самых урбанизированных и демографически старых Центрального, Северо-Западного и Приволжского федеральных округов.

Ситуация с рождаемостью, смертностью и естественным приростом, притом что в последние два-три года имеются позитивные демографические подвижки, остается неизменной и в целом для России негативной. Имеющиеся официальные расчеты по данным на 2009 г. о численности родившихся и умерших на 1000 населения показывают, что по-прежнему смертность опережает рождаемость. При уровне рождаемости в том году 12,4 промилле, смертность составила 14,2 промилле. Соответственно, естественный прирост был отрицательным, на уровне −1,8 промилле. Максимальное в стране значение естественного прироста составляет +23,8 промилле (Чечня), минимальное значение coставляет отрицательную величину −10,5 промилле (Псковская область).

Ситуация с рождаемостью дифференцирована по регионам. По показателям рождаемости безусловным лидером является Северо-Кавказский ФО. Кроме того, значительна величина рождаемости в Южном, Сибирском, Дальневосточном, Уральском федеральных округах. Самые низкие показатели рождаемости за десятилетие характерны для Центрального ФО.

Дифференциация показателей смертности за минувшее десятилетие следующая: наибольшая смертность в Центральном, Приволжском, Сибирском и Северо-Западном федеральных округах. Значительный уровень смертности характерен для Южного ФО. Наименьшие по стране показатели смертности отмечены статистикой в Северо-Кавказском ФО. Следует, однако, сказать, что официальные данные о смертности, основывающиеся на регистрации соответствующих событий, содержат ошибки, связанные с несвоевременным предоставлением отчетности именно в северокавказских республиках, поэтому, возможно, уровень смертности в Северо-Кавказском ФО несколько выше, а вместе с тем и показатели естественного прироста несколько ниже официально публикуемых значений.

Для регионов России характерны различные темпы и объемы смертности населения допенсионного возраста. По показателям смертности среди населения трудоспособного возраста выделяется не Центральный ФО (хотя, напомним, общие показатели смертности там наибольшие в стране), а Сибирский и Дальневосточный федеральные округа, тогда как в европейской части страны смертность трудоспособного населения особенно высока в Северо-Западном ФО. Уровень смертности населения в трудоспособном возрасте не имеет четкой статистической зависимости от объема медицинских услуг (или такая зависимость проявляется слабо). Вместе с тем наблюдается устойчивая зависимость данного вида ранней смертности от уровня заболеваемости, прежде всего от распространенности болезней органов дыхания (последствия курения), травм и отравлений, в частности алкогольных отравлений. Примечательно, что не подтверждается расхожее мнение о зависимости показателей смертности трудоспособного населения от частоты болезней системы кровообращения, которые более характерны для пожилой части населения. Кроме того, смертность трудоспособного населения в значительной мере зависит от уровня преступности, прежде всего от частоты преступлений, совершаемых в алкогольном или наркотическом опьянении.

Таким образом, ранняя смертность среди населения российских регионов является, прежде всего, производной неестественных причин, вызванных распространением пагубных привычек (курение, употребление алкоголя, наркотиков) и преступлений, совершаемых под воздействием этих пристрастий. Соответственно, улучшение уровня медицинского обслуживания, действительно крайне необходимое, само по себе не может радикально сократить статистические показатели смертности в трудоспособных возрастах.

Характерна прямая взаимосвязь распространения смертности населения в результате самоубийств и смертности в результате алкогольных отравлений. И те, и другие ярко выраженные многолетние показатели присутствуют в одних и тех же регионах. На уровне федеральных округов высокие показатели суицидальной и алкогольной смертности за последние десять лет (а также за более ранние сроки) характерны для всех северных и восточных федеральных округов. Наименьшие показатели подобных смертей характерны только для Северо-Кавказского ФО.

За последнее десятилетие в России наблюдается меньший миграционный прирост, чем в первое десятилетие после распада СССР. Современный объем механического прироста сложился в конце 1990-х годов: в среднем за год на постоянное жительство приезжает на 250–300 тыс. человек больше, нежели уезжает. Особенно устойчиво этот баланс повторяется с 2007 г.

По регионам распределение миграционного прироста происходит крайне неравномерно. Превышение численности приезжих над уехавшими в Центральном ФО – наибольшее по стране; ежегодно это превышение составляет порядка 120 тыс. человек. На втором месте по объему миграционного прироста – Северо-Западный ФО, однако он в 4 с лишним раза меньше прироста в ЦФО. Третье место – Уральский ФО. Практически нулевой миграционный прирост – в Южном и Северо-Кавказском федеральных округах. А в Дальневосточном и Сибирском федеральных округах – миграционный прирост отрицательный.

Часть прироста, формируемого международной миграцией, также распределяется весьма неравномерно. Основной объем баланса международной миграции приходится опять же на Центральный федеральный округ, составляя в течение последнего десятилетия превышение количества прибывших из-за рубежа над убывшими примерно по 50 тыс. человек за каждый год. Приволжский ФО – на втором месте по объему международного миграционного баланса, в этом округе новых жителей, прибывших из зарубежья, становится больше на 20–30 тыс. ежегодно. Вместе с тем прочие федеральные округа характеризуются низким балансом международной миграции, причем баланс международной миграции в Северо-Кавказском ФО наиболее близок к нулевым значениям.

Как известно, под влиянием СМИ и некоторых лидеров общественного мнения, в России широко распространены стереотипы о «миграционном давлении», о «замене на новое население», причем якобы именно за счет приезжих из-за рубежа. В действительности весь поток приезжих, включая внутрироссийскую и международную миграцию, составляет всего лишь 1,5 % от общей численности населения (соответственно, миграционное сальдо – это еще меньшие значения). Данный показатель закономерно несколько выше в малонаселенных восточных и северных регионах, но и там доля мигрантов среди населения не превышает 1,7–1,9 % жителей соответствующих федеральных округов.

В целом по России за последнее десятилетие доля приезжих из других государств среди всех мигрантов составила только 15,5 % (без учета временной миграции). В течение 2001–2010 гг. эта доля даже снижалась в первой половине десятилетия, затем росла, достигнув наибольших значений в 2009 и 2010 гг. При этом в Центральном ФО удельный вес мигрантов из других государств вырос к концу десятилетия до 18 %. В других федеральных округах увеличение доли было незначительным, а в Дальневосточном ФО эта доля даже сокращалась.

В целом за десятилетие доля приезжих из-за рубежа в общем миграционном потоке оказалась наибольшей в двух федеральных округах – Южном (18 %) и Центральном (15 %). Среди прочих округов относительно заметной долей выходцев из других государств среди мигрантов отличается Уральский ФО (только 13 %). В остальных округах эта доля еще ниже (10–12 %). В Дальневосточном ФО доля выходцев из других государств среди мигрантов была наименьшей по стране (7 %).

Таким образом, значительного обновления населения за счет миграции в России не происходит, а среди всех мигрантов те, кто прибыл из других государств, составляют небольшую долю. Распространено также мнение о том, что дети мигрантов составят через определенный срок основную массу молодежи детородного возраста. Тенденции, однако, иные. Не углубляясь в подробные доказательства, следует указать на долю детей и подростков среди прибывающих мигрантов. Эта доля за последние десятилетия не превышает 6 % как среди прибывших в целом по России, так и в структуре миграционного баланса (прибывшие минус выбывшие). То есть это очень малая величина. По отдельным федеральным округам наибольшие показатели доли детей и подростков среди прибывших на постоянное место жительства составляют всего лишь около 9 % – Центральный, Уральский, Сибирский, Приволжский, Дальневосточный федеральные округа. Соответственно, в ближайшие десятилетия при существующей миграционной картине дети мигрантов из-за рубежа по-прежнему не будут составлять заметную часть населения России.

Уровень этнического разнообразия населения отдельных местностей не изучен. Исследователи ограничиваются шаблонными рассуждениями, повторяемыми с советских времен, о «100 нациях и народностях». После Всероссийской переписи 2002 г. распространен штамп о «более чем 160 народах». Списки национальностей, публикуемые в официальных источниках применительно к разным регионам, как правило, содержат сходное количество единиц (при разнообразии этнических наименований). Применительно к большим регионам, таким как субъект Федерации, и тем более к федеральным округам, количество национальностей повторяет их количество по стране в целом.

Для понимания меры разнообразия этнического состава населения крупных регионов данные переписей нами пересчитаны по показателю полиэтничности. По этому показателю этническое разнообразие населения федеральных округов в России не имеет больших различий, за исключением Северо-Кавказского ФО. С одной стороны, это развенчивает миф об «этнической однородности» центральных российских регионов, с другой стороны, отражает не такое уж большое, по сравнению с другими российскими регионами, этническое разнообразие населения Юга России.

В целом по России уровень полиэтничности составляет довольно значительную величину – индекс 7,4. Однако по федеральным округам, в каждом из которых этнический состав обладает своеобразием, данный показатель повсеместно ниже, исключая упомянутый СКФО с уровнем полиэтничности 10,5. Среди прочих федеральных округов наиболее заметный уровень полиэтничности характерен для Южного и Дальневосточного ФО, в каждом из которых показатель немного ниже 5. Значения уровня полиэтничности в остальных округах находятся в узком диапазоне 3–4. Устойчивая пространственная закономерность в России следующая: этническое разнообразие населения выше в южных регионах России, где достигает максимума на Кавказе, а также при движении к востоку. Некоторое увеличение этнического разнообразия характерно также для севера страны.

Что касается роста или снижения этнического разнообразия населения, то, учитывая данные переписей 1989 и 2002 гг. (необходимые сведения по переписи 2010 г. пока отсутствуют), показатели полиэтничности менее всего меняются в Северо-Кавказском ФО. Однако на прилежащих территориях – в Южном ФО – этническое разнообразие населения возрастает наиболее быстрыми темпами по стране. На втором месте по увеличению разнообразия этнического состава – Центральный ФО. В прочих округах увеличение этнического разнообразия является незначительным, а на Дальнем Востоке разнообразие даже сократилось.

Распространенный миф об особой роли иностранных мигрантов в изменениях этнического состава населения российских регионов не подтверждается. Подсчет корреляционных зависимостей обнаруживает, что прирост полиэтничности более связан со средними многолетними показателями внутрироссийской миграции и в малой степени зависит от показателей международной миграции.

Сведения об уровне образования населения в России не являются статистически регулярными и сопоставимыми. Наиболее полная картина может быть составлена только по данным переписей. Однако пока Росстат не подсчитал региональные данные об уровне образования населения по регионам на основе данных Всероссийской переписи населения 2010 г., мы используем данные 2002 г. Дополнительно для усиления эффекта осовременивания этих данных для анализа взяты официальные сведения о численности студентов всех вузов – государственных и негосударственных – на возможно более поздний срок; в данном случае доступны статистические сведения за 2009 г. Мы рассчитывали численность студентов вузов на 1000 жителей. Выяснилось, что и показатели переписи 2002 г., и упомянутые расчетные данные о численности студентов отражают примерно одну и ту же картину по всем федеральным округам.

Наибольший удельный вес лиц с высшим образованием характерен для Центрального и Северо-Западного федеральных округов. Там же наиболее велик удельный вес студентов вузов. Относительно меньший – немного ниже среднего по стране – удельный вес студентов вузов в Южном и Северо-Кавказском федеральных округах компенсируется показателями выше среднего по стране уровня образованности населения, поскольку определенная часть жителей этих округов получает высшее образование в других российских регионах.

Регионы: экономические лидеры и аутсайдеры. Наблюдается значительная вариация показателя производства валового регионального продукта (ВРП) по регионам на конец десятилетия. При этом существенно отличаются показатели даже по федеральным округам: максимальное значение (Центральный ФО) в 17 раз превышает минимальное значение (Северо-Кавказский ФО). Лидирующие позиции занимает Центральный ФО, на который приходится более трети объема ВНП страны. Далее с существенным отрывом следуют по объему вала Приволжский (16 %), Уральский (14 %), а затем Сибирский и Северо-Западный (по 10 %) федеральные округа. Минимальные объемы ВРП характерны для Северо-Кавказского (только 2 %) и Дальневосточного (4,5 %) ФО.

В самом ЦФО имеются два лидера – Москва и Московская область. Хотя показатели ВРП Москвы во много крат превышают показатели области, следует учитывать, что значительные производственные мощности и человеческие ресурсы Московской области реализуются (зачастую чисто юридически) в административных пределах Москвы. Для целей данного исследования следует рассматривать уровень производства ВРП для столицы и прилежащей области как единый.

В Приволжском ФО подобного безусловного лидерства по производству ВРП не наблюдается, поскольку в пределах округа имеется несколько экономических локомотивов – Татарстан, Башкортостан, Самарская область. Далее – Пермский край и Нижегородская область. Затем – Оренбургская и Саратовская области. Соответственно, в целом по федеральному округу характерна относительно равномерная социально-экономическая ситуация, без значительных территориальных диспропорций. Такая ситуация делает ПФО одним из самых благополучных и социально однородных федеральных округов в России.

Для душевых показателей ВРП по стране в целом и по федеральным округам в частности также характерна территориальная диспропорция. Лидером по производству ВРП в расчете на душу населения, как уже говорилось, является Уральский ФО. Второе место – Центральный ФО. Далее с заметным отрывом следуют Северо-Западный и Дальневосточный федеральные округа. Следует обратить внимание на то, что все прочие федеральные округа обладают душевыми показателями ВРП ниже среднего по стране. Очевидно, что такая диспропорция в нынешний посткризисный период еще более усилилась. Самый низкий душевой показатель ВРП характерен для Северо-Кавказского ФО.

Вместе с тем в пределах тех же низкоэффективных по производству ВРП Северо-Кавказского и Южного федеральных округов наблюдаются наименьшие внутриокружные различия. Естественно, по душевому производству ВРП в СКФО лидирует Ставропольский край. Тем не менее на вторых ролях, причем со сравнительно небольшим отставанием, находятся Северная Осетия, Дагестан, Карачаево-Черкесия. Самые низкие показатели ВРП на душу населения в этом федеральном округе наблюдаются только в Ингушетии. По Чеченской Республике данные, возможно, не вполне достоверны, но они ближе к низким показателям Ингушетии, нежели к показателям прочих регионов этого округа; общая картина по СКФО в целом та, что обозначена выше. Из сказанного следует, что СКФО является территорией, откуда и впредь будет направлен поток рабочей силы в другие федеральные округа.

О социальных последствиях того или иного уровня занятости и безработицы в России много говорят и пишут. При этом распространено немало домыслов об отрицательной роли миграции. Тем не менее не подтверждаются существующие представления (и мифы) о том, что именно миграция порождает напряженность на рынке труда. Сопоставление показателей дефицита / обеспеченности вакансиями безработных лиц и показателей миграционного прироста по субъектам Российской Федерации отражает четкую зависимость миграционного притока именно от уровня обеспеченности рабочими местами. Если такой обеспеченности нет или она низка, то миграционный баланс стремится к нулю, либо является для региона отрицательным. Проще говоря, мигранты едут туда, где есть работа.

Уровень безработицы, по крайней мере ее регистрируемая часть, на 2009 и 2010 гг. составлял в Российской Федерации соответственно 2,84 и 2,10 %. Из этого следует, что уровень регистрируемой безработицы за последние два года не был высоким, оставаясь в целом неизменным с некоторой тенденцией к снижению.

Региональная картина данного показателя имеет ту же закономерность – за период с 2009 по 2010 г. распределение и величина расчетного уровня безработицы по федеральным округам почти не менялись. Единственное, что обращает на себя внимание, так это некоторая более ускоренная позитивная динамика сокращения безработицы в 2010 г. сравнительно с предыдущим годом в Уральском ФО (что связано с улучшением данного показателя в Тюменской области, прежде всего благодаря улучшению проблемы занятости в отраслях, напрямую или опосредованно связанных с нефтегазовым комплексом).

При общем по стране невысоком уровне регистрируемой безработицы и высоком уровне регистрируемой занятости прослеживается тенденция большей занятости в столичном центре и на Юге России, при некотором ухудшении показателя безработицы в северо-западном направлении. В целом в европейской части страны проблема регистрируемой безработицы выглядит «мягче», нежели в азиатских регионах. При продвижении на восток показатели регистрируемой безработицы нарастают, достигая наибольших (но все же невысоких) значений в Дальневосточном ФО. Радикальным исключением для страны, целиком нарушающим указанную закономерность, является Северо-Кавказский ФО, где даже регистрируемая безработица (не говоря уже о показателях, рассчитываемых по более широким критериям, в частности по методике МОТ) достигает действительно больших величин, сопоставимых с уровнем безработицы в слаборазвитых странах. В СКФО, по состоянию на 2009 г., уровень регистрируемой безработицы составлял 10,7 %, а в 2010 г. – 8,6 %. Даже если коррекция численности экономически активного населения по итогам переписи населения 2010 г. будет выше, а рассчитываемый уровень безработицы для этого федерального округа – несколько ниже, все равно уровень безработицы останется рекордно высоким для России и с точки зрения международных сравнений.

Безработица на Северном Кавказе является не столько результатом каких-либо международных кризисов, сколько банальным неумением еще с советских времен «разгрузить» социальную ситуацию. Постоянные ссылки на «трудоизбыточность» северокавказских республик на самом деле лишь прикрывают слабость управления и долгосрочного планирования применительно к данному региону. Тем более что фактически речь идет о по-настоящему проблемных с точки зрения недостаточной занятости только двух (а в советском прошлом одного) регионах – Чечне и Ингушетии. По состоянию на 2010 г. уровень регистрируемой безработицы в этих республиках составлял поразительно высокие цифры: в Чечне – 42,3 %, в Ингушетии – 21,4 %. Годом ранее ситуация была еще более суровой: в Чечне регистрируемая безработица – 54,1 %, в Ингушетии – 22,3 %. Напомним, что в более ранние годы данные о занятости населения по этим республикам вообще не публиковались под предлогом того, что соответствующий учет занятости не был в достаточной мере налажен.

Вместе с тем, учитывая столь высокие цифры регистрируемой безработицы в названных регионах, следует высказать некоторое сомнение в правдивости показателей. Дело в том, что и Чечня, и Ингушетия с 2002–2003 гг. по настоящее время являются объектами целевых федеральных программ экономического и социального развития. Это помимо того, что экономика обоих регионов почти целиком дотируется из федерального бюджета. Соответственно, любые показатели, свидетельствующие о потребности дополнительных бюджетных вливаний, скажем мягко, востребованы самыми разными участниками процесса восстановления и развития экономики обоих регионов.

Апелляция в данном случае к тому, что в Чечне и Ингушетии высока рождаемость, а потому якобы неизбежна высокая безработица, не может рассматриваться как исчерпывающая объяснительная схема. Следует напомнить, что в Туве, где уровень рождаемости также высок, тем не менее показатели регистрируемой безработицы составляли в 2009 г. 6,2 % и в 2010 г. 5,5 %. Этот уровень, конечно, превосходит среднероссийский, но такое превышение является двукратным, а не 20-кратным, как в случае с Чечней, и не десятикратным, как в случае с Ингушетией. В Дагестане, где также высока рождаемость, регистрируемый уровень безработицы (3,2 %) близок к уровню Тувы, но никак не к соседним Чечне и Ингушетии. В Республике Алтай также высоки показатели рождаемости, имеется единственный на всю республику город, где отсутствуют многие, в том числе энергетические, элементы социальной и производственной инфраструктуры; тем не менее уровень регистрируемой безработицы в республике составлял в 2010 г. 3 %, т.е. только в полтора раза превысил среднероссийский показатель.

Из многочисленных публикаций в СМИ и заявлений представителей государственных силовых ведомств следует, что усугубление проблем занятости непосредственно сказывается на масштабах преступности. Однако, как выяснилось, повышение уровня безработицы, происходившее в кризисные 2008–2010 гг., не привело в целом по стране к росту преступности. По регионам также не наблюдалось устойчивой зависимости показателей преступности от изменений уровней занятости или безработицы.

Вместе с тем проблемы занятости, если они не решаются годами, формируют долговременный неблагоприятный социальный фон, который действительно способствует распространению девиантных и асоциальных форм поведения, и, как показывают статистические сопоставления, в значительной мере влияют на уровень преступности. Если, например, с уровнем преступности сопоставить по регионам такой социально значимый показатель, как доля убыточных предприятий, то очевидна взаимосвязь: при высоких показателях доли убыточных предприятий высока и преступность. Вместе с тем такая взаимосвязь не вполне или совершенно не характерна для некоторых территорий, в частности для Северо-Кавказского и Уральского федеральных округов.

Тот же показатель убыточных предприятий вновь обнаруживает устойчивую взаимосвязь, если его сопоставлять с уровнем подростковой преступности. Лишь Северо-Кавказский ФО – практически единственная территория в стране, где сфера занятости не усиливает детскую преступность. Применительно к этой территории, видимо, следует говорить об особенностях региональной культуры и наличии эффективных общественных механизмов контроля в отношении подростков. Однако на том же Северном Кавказе традиции «сдерживания» не срабатывают в отношении взрослой преступности. Если сопоставить показатели доли убыточных предприятий с показателями о доле тяжких преступлений среди всей массы преступлений, тогда взаимосвязь двух явлений будет очевидна и на Северном Кавказе, и во всех других федеральных округах России.

В 2010 г. статистика показала, что уровень преступности, несмотря на кризисные явления в экономике, в целом по стране снизился. Если годом ранее количество зарегистрированных преступлений на каждую тысячу жителей составляло 21,1 промилле, то теперь этот показатель сократился до 18,4 промилле.

Такое сокращение произошло примерно в равной пропорции во всех федеральных округах, что наводит на мысль о некоторой искусственности производимых подсчетов. Правда, некоторые аналитики поспешили заявить, что такое снижение является прямым следствием сокращения количества трудовых мигрантов. В данном исследовании не будем втягиваться в спор по этому поводу, однако заметим, что если бы уровень преступности действительно напрямую «регулировался» миграционными потоками, то в этом случае картина сокращения уровня преступности была бы в разных федеральных округах и тем более регионах различной, поскольку объемы притока–оттока мигрантов географически различаются.

Криминогенная ситуация в России за последнее десятилетие выглядит по федеральным округам следующим образом. Наибольшее количество преступлений в расчете на душу населения совершается в восточных регионах страны, а наименьшее – в Южном и Северо-Кавказском федеральных округах. Вместе с тем среди преступлений, совершаемых в Северо-Кавказском ФО, самый высокий в стране удельный вес тяжких и особо тяжких преступлений.

Для оценки предпосылок социальной тревожности населения следует уделить внимание преступлениям, совершаемым как асоциальные или аффективные действия, в частности преступлениям, совершаемым в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Если преступления в аффективных состояниях многочисленны и достигают крайних форм (убийства, причинение тяжкого вреда здоровью), то это свидетельствует о тяжелой общественной ситуации.

В целом по России особо не наблюдается значительной взаимосвязи между частотой тяжких преступлений и преступлений, совершаемых в состоянии опьянения. Однако такая связь со всей очевидностью просматривается, если вывести за скобки статистику преступлений по Южному и Северо-Кавказскому федеральным округам. По крайней мере, в Приволжском и всех восточных федеральных округах картина «пьяной» преступности в значительной мере сходна с распространенностью таких преступлений, как убийство и покушение на убийство.

Социальная тревожность также высока при часто совершаемых противоправных действиях в общественных местах. Подобную картину отражает статистика хулиганств. Расчет коэффициентов корреляции показывает, что не имеется значимой взаимосвязи между преступлениями, квалифицируемыми как хулиганство, и подростковой преступностью. Это свидетельствует о том, что в среднем по России хулиганство и уличное насилие «является уделом», прежде всего, взрослого контингента преступников. Максимальные за последнее десятилетие показатели статистики хулиганств характерны для Уральского ФО – этот регион является лидером по количеству и удельному весу таких преступлений. Второе место по распространению хулиганств делят Центральный и Северо-Западный федеральные округа, а на третьем месте – Северо-Кавказский и Приволжский ФО.

В свою очередь, подростковая преступность при ее значительных масштабах также является сильным общественным раздражителем. Тем более что в России подростковая преступность в значительной мере связана с преступлениями, совершаемыми в состоянии алкогольного опьянения (при этом следует отметить, что не наблюдается статистической взаимосвязи подростковой преступности с преступлениями в состоянии наркотического опьянения). Подростковая преступность особенно высока в Сибирском и Дальневосточном федеральных округах.

То, что на Северном Кавказе регистрируемая преступность – одна из самых низких в стране – явление не новое, хорошо известное в статистике. Реальная ситуация в этом федеральном округе, видимо, хуже, чем это представлено в отчетности. На вывод о мифичности низких показателей преступности в отдельных кавказских регионах наталкивают совершенно обычные показатели преступности в соседних регионах. Так, судя по отчетности правоохранительных органов, в Чечне уровень преступности в 2010 г. составил 3,6 случаев на тысячу жителей. Почти такой же низкий показатель в Дагестане – 3,9 промилле. В Ингушетии – 4,7 промилле. В то же время в Карачаево-Черкесии – 9,1 промилле, в Кабардино-Балкарии – 10,8, в Ставропольском крае – 13 промилле. Наблюдения показывают, что территории с многотысячным населением всегда имеют уровень преступности выше 5 промилле.

К аналогичным выводам о недостаточно точной фиксации преступлений подводят данные о тяжких преступлениях. Факт тяжкого преступления труднее скрыть от статистики, тем более если речь идет об убийстве. По показателю количества убийств в составе совершаемых преступлений на первом месте в России числится именно Северо-Кавказский федеральный округ, причем наибольший удельный вес убийств фиксируется именно в вышеназванных, «наименее криминогенных» Чечне, Ингушетии, Дагестане. Более того, показатели по этим республикам – это абсолютный «рекорд» в стране, оставляющий далеко позади самые «криминальные» регионы. Примечательно, что если в целом по стране и по каждому федеральному округу в 2010 г. произошло некоторое снижение количества убийств в составе зарегистрированных преступлений, то в Южном ФО эта доля даже несколько возросла, а в Северо-Кавказском ФО доля убийств возросла значительно. Все эти статистические парадоксы возникают в результате регулярного сокрытия от статистики мелких правонарушений и иных, менее тяжких, преступлений.

Применительно к современным российским условиям, в частности при отсутствии широкой прослойки так называемого среднего класса, общим показателем материальной обеспеченности населения, учитывающим региональные особенности, является доля малоимущего населения. Прежде всего, к категории малоимущего населения относится население, денежные доходы которого устойчиво (в течение нескольких лет) находятся на уровне ниже прожиточного минимума. По данному показателю в России за последние десять лет малоимущими являются 22,3 % населения, причем дифференциация по федеральным округам не имеет в большинстве случаев существенных отклонений. Как правило, доля малоимущих составляет 15–25 % жителей. Максимальные и более высокие значения этой доли характерны для Сибирского и еще более – для Дальневосточного федерального округа. На общем фоне самыми неблагоприятными показателями отличается Северо-Кавказский ФО, в котором, согласно статистике, более трети населения имеет доходы ниже прожиточного минимума. По некоторым регионам этого округа ситуация еще более напряженная (в Ингушетии 63 % населения – неимущие, в Чечне, по неполным данным, – столько же или более).

Для оценки дифференциации доходов принято сопоставлять массу денежных доходов 20 % наименее обеспеченного и 20 % наиболее обеспеченного населения. Такое сопоставление показывает, что за последнее десятилетие наименьшие различия в доходах, по крайне мере, по официально регистрируемым данным, характерны для жителей Северо-Кавказского ФО – денежные доходы «богатых» в 6,5 раза превышают денежные доходы «бедных». А наибольшая дифференциация доходов свойственна жителям Центрального и Уральского федеральных округов – доходы одних в 9 раз превышают доходы других.

Указанная картина имущественного расслоения, впрочем, не показывает, насколько острым является существующее положение вещей, ведь если какая-то часть населения является очень богатой, то это не означает, что менее обеспеченные должны непременно быть бедняками. Для общей оценки социальной напряженности в сфере материального обеспечения следует использовать показатель отклонения доли наименее обеспеченной части населения от доли ее доходов. В частности, если предположить, что вся денежная масса индивидуальных доходов в государстве в расчете на душу населения соответствует приемлемому уровню материального обеспечения, то, следовательно, отклонение от этого уровня какой-либо категории населения в сторону меньших доходов свидетельствует о недостаточном обеспечении. Исходя из этого, в данном исследовании подсчитано отклонение многолетних денежных доходов 20 % наименее обеспеченного населения от уровня 20 % «богатых». Подсчет показывает, что наиболее низким от теоретически равного уровня доходов, а следовательно, не только социально несправедливым, но и наиболее критическим с точки зрения материальных основ жизни является доход наименее обеспеченной части населения Центрального ФО – доходы ниже на 14,5 %. Также низкими доходами отличается аналогичная категория населения в Сибирском ФО – дефицит доходов составляет 14 %. В остальных федеральных округах дефицит доходов наименее обеспеченной части населения несколько ниже, но не менее 13 %, причем наименьший дефицит доходов – в Северо-Кавказском ФО. Последнее свидетельствует о том, что общественно-политическая риторика по поводу Северного Кавказа как самой бедной части России не вполне соответствует действительности.

В подтверждение следует также привести данные о десятилетней тенденции роста реальных денежных доходов. Такие доходы в 2001–2009 гг. росли опережающими темпами именно в Северо-Кавказском ФО, где в среднем за год реальные денежные доходы населения увеличивались на 15 %, в то время как в остальных федеральных округах, включая и Южный ФО, прирост доходов составлял 9–10 %.

О различиях в уровне социального комфорта можно судить по многим параметрам, хотя общепринятой методики не существует. Как правило, в аналитических целях используют данные об обеспеченности населения определенным набором жилищно-бытовых удобств. Представляется, что такие индикаторы «объективного» свойства следует дополнять параметрами, которые можно интерпретировать с точки зрения общественного восприятия. К таковым параметрам относятся данные о росте потребительских цен в сопоставлении с доходами потребителей. Если, к примеру, в одном из регионов доходы населения высокие, но они растут медленнее по отношению к росту цен, а в другом регионе рост доходов опережает рост цен, хотя изначально доходы населения не являются высокими, то в первом случае социальная напряженность может быть выше, чем во втором. За последние годы рост цен на продукты питания (минимальный набор) существенно опережал рост денежных доходов населения в большинстве федеральных округов России. Наибольший разрыв наблюдался в Дальневосточном ФО. Значительное опережение потребительских цен сравнительно с доходами населения происходило в Уральском, Северо-Западном и Центральном федеральных округах. Естественно, для населения названных территорий ситуация с ценами и зарплатой не выглядела привлекательной, и в данном случае социальный дискомфорт очевиден. В других федеральных округах ситуация несколько лучше, однако лишь в Приволжском ФО опережение потребительских цен на основные продукты питания было незначительным. Единственный федеральный округ, где реальные денежные доходы населения не отставали, а наоборот, росли опережающими темпами по отношению к указанным потребительским ценам, – Северо-Кавказский. Это свидетельствует о значительном потенциале общественного развития и перспективах улучшения социального климата на Северном Кавказе.

«Вестник Российской нации», М., 2011 г., № 4–5, с. 188–211.

СОВРЕМЕННОЕ БАШКИРСКОЕ ОБЩЕСТВО
В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА
НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Азамат Буранчин, кандидат исторических наук (ИГИ АНРБ, г. Уфа)

Назначение летом 2010 г. Р.З. Хамитова главой региона ознаменовалось не только началом болезненной смены властной элиты в Республике Башкортостан, но и завершением процесса глубинной трансформации современного башкирского общества. По всей видимости, на наших глазах завершается длительный исторический цикл, который начался еще в 20–30-е годы XX в. и закончился с началом политики Р. Хамитова. Основная черта этой трансформации – переход традиционного башкирского общества к обществу городской культуры. Политический процесс лишь совпал с процессом социокультурным, и его уже не остановить.

Приход в 1990 г. во власть М.Г. Рахимова, поднявшегося на волне «народного» движения за суверенитет, только на время отсрочил, законсервировал многие модернизационные процессы, которые в течение XX в. вызревали внутри башкирского общества, однако с концом жестко авторитарного режима переход, видимо, окончательно произошел. Несмотря на то что современное башкирское общество все еще несет на себе черты аграрного общества и носители фундаменталистских ценностей активно противостоят этому процессу, история уже не на их стороне. Политическая модернизация, которую (во многом неосознанно запустил Р. Хами-тов) лишь на время активизировало «башкирское национальное движение», в действительности является иллюзией возвращения социальной активности, которая так ярко проявила себя в начале 90-х годов.

Одновременно с этим процессом активно идет не только атомизация башкирского общества, но и сильнейший кризис национальной идентичности, поиск новых институциональных форм для нового общества. И сегодня как никогда актуальны вопросы: «Куда двигаться?»; «Кто такие башкиры?»; «Под какими идеями и ценностями можно собрать новую башкирскую нацию?». Поиск ответов на эти вопросы крайне сложен, поскольку он требует не только отказа от многих этнических мифов и стереотипов массового сознания, но критического отношения к собственному историческому опыту. В конечном счете в результате начавшихся процессов должна либо возникнуть новая историческая субъектность, либо в течение XXI в. башкиры как этнос прекратят свое существование. Остается надеяться, что поднятая проблема будет адекватно осознана во всей ее сложности.

Башкирское общество накануне революции 1917 г. К началу XX в. традиционное башкирское общество подошло с целым комплексом неразрешенных социально-экономических и культурных проблем. Причины, приведшие к такому положению, возникли еще в начале XIX в., когда башкирский этнос пережил очередную болезненную социокультурную трансформацию. Именно в этот период башкиры сменили тип хозяйствования и окончательно были «привязаны» к земле. Радикальные изменения не могли пройти бесследно. В ходе данной болезненной мутации начинается ломка этнического сознания. Прежний «этнос» (как система) перестает адекватно отвечать на новые вызовы времени. Груз «старой» традиции начинает мешать башкирскому народу войти в процесс «капиталистической» модернизации, которая, особенно во второй половине XIX в., все больше набирает обороты в российской империи. Тем более что башкиры могли напрямую наблюдать, как соседний татарский этнос активно и успешно встраивается в новую «буржуазную» систему. Помимо социально-экономиче-ских проблем наиболее негативные процессы башкирское общество переживало в связи с резким «кризисом этничности». В чем заключалась данная проблема?

Разрушение этнокультурной замкнутости, бывшее одной из сторон разрушения локальных миров вообще, породило одну из наиболее важных форм кризиса локализма, которую можно назвать «кризисом этнической идентичности», или кратко «кризисом этничности». Кризис этничности был частью всего кризиса, вызванного атомизацией общества и автономизацией личности, и притом частью особенно заметной: перемены, связанные со сменой этнокультурной среды и появлением неизбежной при этом напряженности межэтнических отношений, принадлежали к числу наиболее осязаемых. Этническая напряженность именно по причине своей очевидности стала своеобразным центром, к которому стягивались все другие социальные напряженности, становилась источником грозных разрушительных сил.

Способность общества найти ответ на этот вызов времени зависела от его готовности принять всю совокупность связанных с модернизацией перемен, все новые основания организации социального мира. Если такая готовность существовала, то и в кризисе этничности нетрудно было увидеть проявление очень глубоких, фундаментальных перемен, свидетельство обесценения самих этнических принципов социальной интеграции и необходимости перехода к иному типу интеграторов, к существенно иным, не этническим механизмам социального сплочения. Именно такая исторически новая задача была поставлена и разрешена рядом западных обществ, где и было выработано такое обобщающее решение понятие «нация».

В нашей стране, как пишет А. Вишневский, «в реальных условиях Российской империи начала XX в. у федерализма и национализма были значительные области пересечения интересов, что и привело их к сближению. Региональные элиты очень быстро поняли, какую мощную поддержку в борьбе за передел власти и влияния между ними и имперским центром они могут получить со стороны национальных движений. Поэтому федералистские идеи недолго удержались в рамках идеологии чистого “областничества”, т.е. расширения прав и возможностей областей вне связи с национальной идеей. Соблазн обращения к этническим чувствам был так велик, что даже русские сибирские “областники” предприняли попытку раздобыть себе “этническую родословную”, выдвинув идею “образования путем скрещивания и местных физико-исторических и этнологических условий однородной и несколько своеобразной областной народности”».

В невеликорусских же частях империи федерализм все больше окрашивался в национальные цвета и в конце XIX в. почти полностью слился с национализмом. Региональные элиты почувствовали себя намного более уверенно, когда смогли опереться на национальные движения и ощутить себя одновременно и национальными элитами.

Движения нерусских народов в начале века, и в том числе движение А. – З. Валиди, коренным образом отличались от западных буржуазных движений, поскольку на Западе активности, вызванной кризисом этничности, противостояла система гражданской нации. На Западе общепринято противопоставлять гражданское общество (нацию) этническому национализму. Это одна из тех дуальных оппозиций, которые составляют фундамент нетрадиционных обществ. В России же зачастую этнический национализм ошибочно связывают с крайним шовинизмом, а очень часто и либеральными ценностями, что в действительности абсурд. К примеру, члены башкирской молодежной организации «Кук буре», называя себя «националистами», одновременно выступают за «демократические ценности». В действительности буржуазная нация на Западе подавляет этнический национализм различных гасконцев и басков, создавая при этом унифицированный конструкт под названием «общегражданская нация».

Несмотря на желание, в том числе и советских историков, квалифицировать движение автономистов во главе с А. – З. Валиди как «буржуазное движение националистов», в действительности его правильно квалифицировать как традиционалистское, консервативное, поскольку главным лозунгом участников Гражданской войны было возвращение вотчинного права на землю. То есть восстановление власти башкирской общины и требование особого статуса для башкир как народа («автономии»). Это было вызвано тем, что «буржуазные» реформы уже к концу XIX в. достаточно сильно ударили по локальному миру башкирского общества.

Таким образом, к началу XX в. башкирское общество уже было готово к (советской) консервативной модернизации. Наблюдался кризис этничности и рост национального сознания, старые институциональные одежды стали тесны для новой реальности. Статичное состояние башкирского общества (локальный мир), которое не менялось веками, пришло в движение, и остановить ход истории уже ничто не могло. Общество готовилось шагнуть из архаики (премодерна) к современности (советскому модерну).

Башкирское общество в условиях советской модернизации. С победой Октябрьской социалистической революции началось складывание основ советской системы. Несмотря на то что идеологи суверенитета обвиняли в свое время СССР в разрушении башкирской национальной идентичности, в реальности картина была с точностью до наоборот. Все жители СССР имели двойную самоидентификацию – этническую и гражданскую, причем и та и другая были закреплены официально. И это притом, что, как уже говорилось выше, западное гражданское общество и гражданская нация противостоят этническому национализму, поскольку построены на разрушении последней.

В советской системе собственно русский народ исполнял функции гражданской нации, не имея этнической идентичности. Именно эта причина, по мнению либерального демографа А. Вишневского, привела к тому, что «сепаратистские устремления, приведшие в 1991 г. к распаду СССР, легко достигли цели, прежде всего именно потому, что не встретили значительного сопротивления со стороны российской, преимущественно русской, элиты, из которой в основном рекрутировалась и союзная элита».

В СССР этнический национализм нерусских народов не только не подавлялся, но и искусственно поддерживался. Практически все нерусские народы получи формальные признаки «гражданских наций» – язык, национально-государственную территорию, систему национальной печати, театров и т.д. Парадокс ситуации заключался в том, что постоянно осуждаемый на словах этнический национализм – антипод гражданского общества – стал нужным и эффективным инструментом власти, успешно легитимировал советский режим. Кроме того, именно в советский период башкирский народ, «подтянувшись» до уровня нации, получил региональную этническую элиту.

В целом модернизация советского времени резко ускорила формирование новых региональных элит у нерусских народов. Она усложняла жизнедеятельность городских и региональных систем, увеличивала их внутреннее разнообразие, пронизывала их горизонтальными экономическими, социальными и прочими связями. Все это с неизбежностью вело к возникновению или расширению множества независимых элитарных социальных статусов, источником которых была сама региональная или локальная социальная ткань. В ней должно было найтись место не только для руководителей местных органов власти, но и для директоров крупных предприятий, председателей колхозов, редакторов газет, крупных ученых и писателей, знаменитостей артистического или спортивного мира и т.п.

Однако советская модернизация вела к развитию региональных элит лишь в той мере, в какой это соответствовало ее инструментальным целям. Там же, где это соответствие кончалось, развитие элит блокировалось. Региональная элита до конца оставалась по преимуществу статусной, «номенклатурной», напоминавшей элиту феодального общества. Она зависела от начальства, от его субъективных оценок, назначений, «пожалований» больше, чем от объективных результатов своей деятельности.

Советский элитарный истеблишмент был моноцентрическим, как во времена самодержавия. Все эти его свойства воспроизводились – пожалуй, даже в усиленном виде, – на региональных уровнях, где непосредственная зависимость каждого от местного централизованного «партийного руководства», местного ЦК или обкома коммунистической партии и персонально его первого секретаря была особенно очевидной.

Во главе регионов обычно стояли наместники Москвы, нередко перемещавшиеся Центром из региона в регион без всякой оглядки на их экономическую, национальную или культурную специфику. В Москве, пусть и при участии таких наместников, решалось, кого назначить директорами крупнейших предприятий региона, кому считаться выдающимся местным писателем или композитором, кому быть академиком или президентом местной академии наук и т.п.

В «национальных» республиках местная элита вербовалась по преимуществу из представителей коренных этносов (политика «выращивания» национальных кадров), но это не меняло ее номенклатурной сути.

Вся эта система имела известный смысл, когда внутренние силы регионов были неразвиты и в них возводились, порой на пустом месте, леса будущей региональной конструкции: создавалась система современного административного управления, строились первые заводы, открывались университеты или театры и пр. Но со временем раз созданные экономические, культурные и прочие конструкции начинали жить своей жизнью, к тому же перемешивались с жизнью, существовавшей здесь и прежде. Рядом со старыми номенклатурными элитами, отчасти и внутри них, складывались элиты нового типа, во многих отношениях глубже укорененные в новой собственно региональной почве. Интересы этих новых элит были двойственными.

С одной стороны, они были порождением модернизации и в целом безусловно принимали ее инструментальные результаты. В этом смысле они должны были быть заодно с номенклатурой и идти даже дальше нее в своем неприятии возрождения традиционалистских элит, пытавшихся опираться только на консервативную составляющую советской модернизации – на сохранявшуюся, а иногда и охранявшуюся социальную архаику, – но преувеличенно резко критиковавших многие ее инструментальные последствия. В то же время в своем региональном качестве новые местные элиты должны были выступать как противники номенклатуры, олицетворявшей централизм унитарного государства, и видеть союзников в традиционалистах, идеология которых всегда строилась на подчеркивании региональных и (или) этнических и этнорелигиозных особенностей.

В разных частях СССР двойственность новых региональных элит проявлялась по-разному – в зависимости от степени продвинутости по пути модернизации и реального соотношения модернистских и традиционалистских сил.

Итоги советской модернизации. В целом одним из главных результатов развития башкирского общества в условиях советской модернизации стало появление новой советско-башкирской национальной интеллигенции, в основном гуманитарной и творческой, в ущерб технической. Это был, по сути, совершенно новый культурный и социальный тип, который достаточно сильно отличался от дореволюционной башкирской элиты. Одновременно он соответствовал маркерам «человека традиционной культуры». Характерными его чертами были: сакрализованное сознание (при отсутствии отрефлексированного пласта традиционной религиозной культуры); способность легко самоорганизовываться на традиционалистской основе; достаточно высокий уровень образования и культуры.

Как точно охарактеризовал его А.Г. Вишневский, это был «соборный человек с университетским дипломом». По его мнению, «советская культурная модернизация обеспечила стремительный рост образования, приобщение к современным техническим и научным знаниям, другие инструментальные изменения, без которых невозможно становление современного типа культуры, а значит, и типа личности. Но она не привела к вытеснению средневековой холистской культурной парадигмы современной индивидуалистской, породила Homo soveticus – промежуточный тип личности, сочетающий в себе черты современности и традиционной “соборности”».

Со своей стороны хотелось бы отметить, что наиболее слабым местом социалистической ускоренной модернизации был существенный разрыв между «переходом к современности» и традиционной культурой, что, в общем, было характерно для советской цивилизации. Башкирское общество не успевало выработать и адаптировать свою культуру к резким социальным изменениям. В результате сверхускоренной урбанизации и попыток со стороны советской власти искусственно создать новую башкирскую интеллигенцию возникла гомогенная социальная прослойка, которая обладала всеми признаками локального синкретизма. Высокая мобильность советского вертикального лифта подняла из глубин башкирского народа наиболее социально активных и талантливых людей, но парадокс ситуации заключался в том, что эти люди (новая элита) не были итогом органичного развития башкирской культуры. В глубине их ментального пласта лежала социальная архаика, которая лишь поверхностно была покрыта оболочкой советской культуры. Вчерашние сельские жители, т.е. носители особой психоментальности, по сути, за очень короткий исторический срок стали известными башкирскими учеными, художниками, писателями, врачами и т.д., однако такая ускоренная модернизация таила в себе главную опасность – неспособность синкретизма критически оценивать себя и существующую социальную действительность. Новая советско-башкирская элита обладала мифологизированным сознанием и крайне слабым уровнем исторической саморефлексии.

Наиболее ярко башкирский фундаментализм проявился в культуре и социальной жизни в 30–40-е годы, а затем и в послевоенный период. Символами этой эпохи стали композитор З. Исмагилов, писатели М. Карим, Н. Нажми, З. Биишева, художник А. Лутфуллин и многие другие. Их заслуга заключалась в том, что они сумели достаточно органично трансформировать башкирскую народную культуру в формы высокой (советской) культуры. Они создали и оставили после себя прекрасные образцы высокой башкирской культуры, основанной на традиционных пластах народного сознания. (Примером наиболее органичной стилизации можно считать песню З. Исмагилова «Шаймуратов генерал», которую многие до сих пор считают народной.)

В эти годы появились новая башкирская художественная литература, башкирская опера, национальная печать и даже кинематография. Безусловно, что это одна из самых положительных сторон советской модернизации, хотя и здесь были отрицательные стороны. В том числе излишний русоцентризм и очень заметное влияние советских идеологических штампов (например, известные строчки М. Карима – «не русский я, но россиянин»). Кроме того, сами образцы и формы высокой культуры были привнесены советской цивилизацией, являлись результатом развития советского модерна, что тем не менее нисколько не умаляет историческое значение башкирской советской культуры. Резкий модернизационный скачок выявил и другие негативные явления, показал незрелость новой башкирской интеллигенции. К примеру, в этот период многие башкиры, в том числе и представители национальной интеллигенции, называли своих детей революционными, а в действительности чуждыми своей культуре именами – Тельман, Дарвин, Ревмир, Магнит и т.д. Особо ревностные носители коммунистической идеологии из башкир считали родной язык, традиции ненужной архаикой, мешающей строить социализм. В том числе и со стороны партийных органов негласно культивировалось нигилистическое отношение к национальной культуре в целом. Однако эти явления не носили явно выраженного антибашкирского характера и были постепенно изжиты к 80-м годам.

Между тем новая модернизационная волна выводила на историческую сцену следующее поколение башкирской интеллигенции. На смену представителям советского фундаментализма 30–40-х годов шло поколение башкирской традиционалистской элиты, которое наиболее активно приняло участие в общественно-политической жизни республики в позднесоветский, а затем и в период парада суверенитетов. Главной ее чертой можно назвать отказ от жестких фундаменталистских установок традиционного общества и более зрелый «интеллигентный» характер. Социокультурные параметры башкирского общества к этому моменту уже подверглись определенным изменениям. Старая, холистская парадигма постепенно расшатывалась, разрушалась. Сама башкирская культура становилась более утонченной, дифференцированной. Коллективистские ценности традиционного общества вытесняются личностными, индивидуалистскими установками. Литературоцентризм советской башкирской культуры порождает таких талантливых писателей-общественников, как Газим Шафиков, Р. Бикбай и др. Однако вместе с ними уже появляется и Рами Гарипов, который выступает прежде всего как поэт лирический. Его поэтический язык сочетает простую и яркую есенинскую образность с восторженностью пастернаковского мировосприятия.

Одновременно в это время начинается процесс вызревания этнического национализма, крайнее проявление которого выявится в 90-е годы. Появление новой генерации башкирской интеллигенции характеризуется ростом национального самосознания и патриотизма. Именно в 70–80-е годы получают распространение истинно башкирские имена, такие как Салават, Азамат, Юлай, Урал и т.д. Природа этого явления была двоякой. С одной стороны, она была реакцией на резкое изменение типа жизни, вызванное урбанизацией: культура, хоть и очень медленно, становилась городской. Этот крайне болезненный, но объективный процесс интеллигенция БАССР ошибочно интерпретировала как дефективность советской системы и попыталась ответить усилением этнической идентичности. Чутко уловивший негативные процессы деэтнизации Р. Гарипов отразил это в стихотворении «Туган тел» («Родной язык»), за что подвергся гонениям со стороны партийных органов.

С другой стороны, в этом явлении уже были черты анти-советской и националистической идеологии, которые со временем вылились в движение за суверенитет в 90-е годы.

В советский период башкирский этнический национализм был социальной и политической реальностью. Внутри хозяйственной и властной (партийной) элиты БАССР, в первую очередь среди башкир, была четкая идентификация «свой–чужой», несмотря на то что все это было прикрыто лозунгами интернационализма и т.д. Одновременно у советского башкирского народа не было этноцентризма, который удалось активизировать местной интеллигенции лишь в 90-е годы.

Таким образом, в этот период в результате своеобразного синтеза башкирской народной «почвы» (премодерна) и культурной политики государства (модерна) возник специфический социокультурный феномен, который условно можно назвать «советской версией башкирского традиционализма».

Башкирское общество в постсоветский период. Про движение за суверенитет БАССР и в целом о политическом развитии республики в 1990–2010 гг. на сегодняшний день написано достаточно много, в том числе и региональными учеными. Остается уточнить лишь некоторые моменты этого сложного и противоречивого периода.

Особенностью «движения за суверенитет» можно считать то, что оно стало проявлением крайне специфического социального феномена. Слом традиционной империи (СССР) дал на выходе яркую политическую вспышку, которая в начале 90-х годов у башкирского народа сопровождалась очередным витком этногенеза. Именно в этот период башкирской интеллигенцией и новым режимом были заложены параметры для обновления башкирского народа. Поскольку идеологическим обеспечением «парада за суверенитет» занималась главным образом интеллигенция, которая поднялась за счет советского вертикального лифта из локального мира, то эти люди, на наш взгляд, задали крайне жесткие и узкие поля башкирской этничности. Такими маркерами в постсоветское время стали «язык», «сельское происхождение», «традиционные ценности», «этноцентризм».

И это притом, что спектр башкирского общества уже к началу 90-х годов был намного богаче и шире. Советская модернизация не прошла для башкирского народа бесследно – именно в этот период внутри башкирской этничности возникает уже новый культурный тип – «люди советского модерна». Эта менее этнизированная прослойка башкирского общества была проводником модернизационных идей. В основном это были инженеры на сложном техническом производстве, поколения нефтяников, ученые и др., которые в отличие от основной башкирской интеллигенции не сбивались по этническому признаку. Другими словами, это были люди, которые нашли свое место в советской системе, не используя этнические привилегии. Своеобразный башкирский «советский средний класс». Кстати, именно этот тип людей и был, на наш взгляд, отодвинут на второй план в период «парада за суверенитет», что и позволило архаике разрастись до больших размеров. Сегодня среди башкир к этому типу людей можно отнести, к примеру, историка Б. Азнабаева, Л. Гумерову, А. Бердина и многих других, включая и президента Р. Хамитова.

К сожалению, в новом национальном конструкте, который был создан в начале 90-х годов, кроме «людей советского модерна», не оказалось места ни для русскоязычных, ни северо-западных, ни городских башкир. Хотя время шло и их становилось все больше, старые рамки этничности уже трещали по швам. Была и более глубинная причина этого процесса – урбанизация. Современное башкирское общество перестало быть деревенским. Сегодня уже 50 % башкир живут в городах, пытаясь с трудом освоить новое социальное пространство. И этнические мобилизаторы просто перестают действовать. В условиях городской действительности требуются новые интеграционные механизмы, основанные на «гражданской», а не на этнической солидарности.

Одновременно «движение за суверенитет» было в реальности глубоко традиционалистским движением. На его волне к власти пришли носители локальной ментальности, которые длительное время оказывали существенное влияние на политический процесс в Башкортостане. Республика в течение 20 лет двигалась по траектории «консервативной модернизации» и пыталась, по сути, повторить путь СССР. Типично этатистскими методами оно старалось решить проблемы культурной, экономической и политической модернизации. На определенном этапе это оградило село, защитило преимущественно «аграрное» башкирское население, однако под конец эти достоинства обернулись отставанием республики, нерешенностью многих социально-экономических и политических проблем. Другими словами, ситуацию в регионе удалось на время законсервировать, однако процессы как негативного, так и позитивного характера, которые давно шли в других субъектах Федерации, сегодня начались и в Республике Башкортостан.

Таким образом, на данный момент мы наблюдаем не только процесс смены элит, но и демонтаж «постсоветского башкирского народа», который был собран в начале 90-х годов. С сожалением приходится признать, что эта форма «народа» (основанная на жестком этноцентризме) изжила себя изнутри – и идеологически, и морально, и политически. «Суверенитетская» властная и этно-политическая элита РБ уже под занавес «рахимовского режима» показала свою полную неадекватность. До последнего момента она наивно считала, что для основной массы башкирского населения идеи государственного суверенитета важнее элементарных проблем выживания, порожденных катастрофическим переходом к «рынку».

Приход Р. Хамитова и его политические реформы задели интересы башкирского общества, поскольку оно за 1990–2010 гг. оказалось вертикально интегрированным в структуру региональной власти. Нужно признать, что горизонтальные связи общества сегодня крайне ослаблены, повреждены в ходе «догоняющей» модернизации (хотя уровень башкирского традиционализма по-прежнему высок, во всяком случае выше, чем, к примеру, у русских или татар республики). Ситуация усложняется и тем, что общественные институты, такие как Всемирный курултай башкир, например, не могут взять на себя в настоящий момент функции «гражданского общества», с трудом реагируют на необходимость менять формат свой работы. Связанно это в первую очередь с тем, что они изначально были нацелены на выполнение скорее представительской роли, были своеобразной подсистемой прежней региональной власти. Любопытно отметить, что попытки нового председателя ВКБ И. Султанмуратова сделать более адекватным политической реальности дискурс организации, уйти от радикальной политизации, вызвали резкое недовольство у старого поколения башкирских общественников. И это притом, что они сами, чувствуя назревшую необходимость в смене элиты, стали инициаторами его назначения, поскольку даже в возрастном плане в ВКБ к 2010 г. практически не осталось молодежи.

Современный кризис башкирской этничности делает, на наш взгляд, актуальной и проблему нового нациестроительства. Главным образом, через иные интеграционные механизмы, которые нужно как можно скорее выработать. В совершенно иных (от советского периода) политических и социально-экономических условиях эти вопросы для башкирского народа приобретают центральное, экзистенциальное значение. Требуют хотя бы активной научной рефлексии со стороны башкирской интеллигенции.

Хотелось бы отметить, что буквально через 10–15 лет общие социокультурные параметры башкирского общества изменятся, если не радикально, то очень значительно. На смену советскому идет новое поколение башкир, плохо знающее или совсем не владеющее родным языком, с менее фундаменталистскими взглядами и ценностями и т.д. Исходя из этого, уже сегодня необходимо расширять рамки этничности, не гипертрофировать проблему ассимиляции или утери национальной идентичности. На наш взгляд, новая башкирская нация должна быть собрана не по языковому и социальному признакам, а прежде всего по самосознанию. Только в таком случае найдется место и русскоязычным, и городским, северо-западным и другим башкирам.

В идеологическом плане необходимо уйти от ненужного противостояния с центральной властью, двигаться в сторону цивилизованного диалога. Любым формам радикализма нужно противопоставить меру и здравый смысл. При всех перипетиях политического характера башкирский народ стоит на пороге нового витка этногенеза – через некоторое время «старый народ» 90-х годов окончательно сойдет с общественно-политической сцены. Именно поэтому сегодня крайне важно изначально верно заложить параметры новой башкирской нации, постараться избежать ошибок 90-х годов. «Собрать» народ на основе традиционных и этнических ценностей, через органичный синтез традиции и модернизации.

«Перспективы модернизации традиционного общества», Уфа, 2011 г., с. 116–127.

КУЛЬТУРНО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ
РОСТА НАПРЯЖЕННОСТИ
В СЕВЕРО-КАВКАЗСКОМ РЕГИОНЕ

Андрей Лукиенко, публицист (Ставропольский государственный университет)

В течение последних 20 лет трансформационные процессы, охватившие все сферы общественной жизни в постсоветской России, актуализировали старые и породили новые проблемные плоскости межэтнического и межкультурного взаимодействия. Стремительный региональный процесс этнокультурного самоопределения, этнокультурной «суверенизации», ярко проявившийся в 1990-е и 2000-е годы в России, охарактеризованный А.Л. Андреевым как «этническая революция», совпал с общемировыми тенденциями актуализации «этнонационального вопроса». Эти процессы вызваны, согласно точке зрения В.А. Тишкова, стремлением к устранению ситуации исторической, социально-политической «несправедливости» («наследства» колониальной и неоколониальной политики), дискриминации расовых, иммигрантских, этнорелигиозных групп; реакцией этнокультурных общностей на процессы глобализации (развертыванием процесса трайбализации как охранительной реакции на нивелирующие тенденции массовой культуры и быта); обострением конкуренции сообществ за использование ограниченных ресурсов жизнеобеспечения.

Нарастание напряженности в Северо-Кавказском регионе в этом смысле является отражением общемировых процессов и тенденций. В результате мощных, почти не контролируемых процессов этнорелигиозного ренессанса актуализировались такие деструктивные явления, как радикальный этнический национализм и экстремизм в религиозной сфере, которые дестабилизируют ситуацию на Северном Кавказе в течение последних двух десятилетий, не позволяют в полной мере реализоваться позитивным тенденциям в развитии региона. Вместо решительного модернизационного прорыва в действительной жизни региона все отчетливее проявляется то, что лучше всего назвать системным кризисом.

Причинами системного кризиса на Северном Кавказе являются внутренние (политико-идеологические) и внешние (геополитические) факторы. К ним необходимо отнести: развал единой, мощной державы Советского Союза, ослабление властной вертикали на уровне государственного управления, возникновение националистического сепаратизма, утрату прежних мировоззренческих идеалов и ориентиров, возникновение идеологического вакуума, кризис гражданской идентичности. Данные обстоятельства создали напряженность в регионе и стали очагом возгорания межэтнических противоречий. В результате роста терроризма и экстремизма указанные выше факторы создали основу, при которой этнополитические и этноконфессиональные конфликты приобрели существенную динамику.

Важным аспектом исследования напряженности на Северном Кавказе является культурно-идеологический фактор, к его проявлениям прежде всего следует отнести феномен религиозного возрождения, ставший одной из наиболее знаковых тенденций развития постсоветской России. Следует отметить, что в Советском Союзе религия фактически находилась под запретом, вследствие чего процент верующих существенно снизился, а роль религии в целом значительно ослабла. За последние 20 лет позиции религии в России в значительной степени были восстановлены, религиозный фактор стал преобладающим в ряде сфер общественной жизнедеятельности, в том числе и в сфере образования.

Необходимо отметить, что процесс религиозного возрождения не оказал существенного влияния на модернизированные части Российской Федерации, а в традиционалистских регионах, в частности на Северном Кавказе, оно стало важнейшим фактором развития многих процессов, большая часть из которых не способствует решению многочисленных проблем региона. «Религиозная пропаганда, направленная в первую очередь на молодежь, вместе с приобщением их к основам веры, к исламской культуре, нравственности, одновременно формировала косный догматический тип мышления, авторитарно-консервативные, традиционалистские стратегии социального поведения». Подобные установки сознания во многом предопределяют демодернизационные тенденции в развитии северокавказского социума, становятся шлагбаумом на пути реальных социально-политических преобразований.

Важнейшей составляющей религиозного возрождения в Северо-Кавказском регионе является открытие мечетей и медресе. Значительное увеличение количества культовых сооружений произошло еще в последние годы существования СССР. Если в 1985 г. на Северном Кавказе насчитывалось всего 47 зарегистрированных пятничных мечетей (джума), из них 27 в Дагестане, то уже в 1990 г. их число подскочило до 431. На начало 2010 г. в Республике Дагестан насчитывалось уже 2200 мечетей при населении в 2,6 млн. человек. Это означает, что в Дагестане одна мечеть приходится примерно на 1 тыс. жителей, в то время как в «русских краях и областях» одна православная церковь приходится на 10–15 тыс. жителей. Например, в Ростовской области на 4 млн. человек, исповедующих православие, приходится 260 православных церквей.

Исходя из этих данных, создается впечатление, что процесс религиозного возрождения на Северном Кавказе чуть ли не полностью элиминировал секулярные модели жизнедеятельности, сконструированные в период существования СССР. Советская власть в течение многих лет выстраивала в регионе систему светской общеобразовательной школы на русском и национальных языках. В результате были достигнуты значительные успехи в деле формирования у народов Северного Кавказа светского мировоззрения, основанного на научной традиции. В то же время успехи мусульманской школы за первое десятилетие исламской «культурной революции» впечатляют. Так, в Дагестане в период с 1987 по 1996 г. появились 670 мектебов, 25 медресе и 13 исламских вузов с филиалами в сельской местности. Почти в каждом городе и селе заработали курсы по изучению основ исламской религии. Учебные заведения религиозного характера есть в 40 из 42 сельских районов, в девяти из 10 городов Дагестана.

С другой стороны, необходимо отметить, что учебные курсы и методы преподавания многих исламских университетов скопированы со светских вузов России. Наблюдается странная смесь из традиционных дисциплин медресе (например, экзегетики-тафси-ра, 432 часа в год) с физкультурой (360 часов), информатикой, историей Отечества, основами международных отношений (по 72 часа) и даже астрофизикой (72 часа), которую изучают в Северокавказском исламском университете им. Шейха Мухаммеда-Арипа в Махачкале. Итогом такого соединения дисциплин становится низкий уровень подготовки выпускников исламских вузов, многие из которых в поисках работы вынуждены получать второе светское образование.

Еще одним важным элементом процесса религиозного возрождения на Северном Кавказе стало массовое обучение северокавказской молодежи в иностранных учебных заведениях религиозного характера. На Северо-Западном и Центральном Кавказе (Адыгея, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария и Северная Осетия) прослеживается турецкое влияние, что обусловлено историческими обстоятельствами (распространение ислама в этих регионах Северного Кавказа шло из Турции и из вассального Турции Крымского ханства, в Турции сегодня пребывает значительная черкесская диаспора). Поэтому вполне естественно, что именно в Турцию устремились потоки желающих получить мусульманское образование. В то же время некоторая часть молодежи из упомянутых республик сделала ставку на страны Ближнего Востока (Сирия, Иордания, Королевство Саудовская Аравия и др.). Например, лидеры движения «молодых мусульман» в Кабардино-Балкарии, близкие к печально известному по событиям 14 октября 2005 г. в Нальчике «джамаату Ярмук», – М. Мукожев и А. Аста-миров – получили образование в исламском университете в Эр-Рияде (Королевство Саудовская Аравия, или КСА). Молодые мусульмане Северо-Восточного Кавказа (Дагестан, Чечня и Ингушетия) в основном выезжают в Сирию (Дамаск), Египет (Каир, университет «Аль-Азхар»), государства Персидского залива, прежде всего в КСА. Некоторые тюркоязычные этносы Дагестана (кумыки, ногайцы) предпочитают Турцию.

В целом, по оценочным данным, в течение 1990-х годов более 4 тыс. молодых людей из Северо-Кавказского региона получили исламское образование за рубежом. Многие из них после возвращения на родину проявляли и проявляют себя как приверженцы радикальных течений в исламе, в частности ваххабизма. Их деятельность входит в противоречие с традиционными для Северного Кавказа течениями ислама, часть этих людей прямо становится на путь религиозного экстремизма и терроризма. Например, в октябре 2006 г. в Нальчике состоялся митинг под лозунгом: «Нет террору». На митинг собралось более 5 тыс. человек, в основном из числа молодежи. Выступивший на митинге председатель общественной национальной организации кабардинцев «Адыгэ Хасэ» М. Хафицэ отметил, что среди кабардинцев никогда не было религиозных фанатиков: «Отправляя наших детей учиться в арабские страны, мы порой не замечали, что возвращаются они уже другими людьми, ваххабитами. То, что случилось, – беда для каждого из нас. А население республики потеряло значительный пласт генофонда!»

Немаловажную роль в радикализации исламского движения в современной России сыграли события, происходившие в Чечне. На ее территории в начале 1990-х годов стала формироваться инфраструктура по подготовке боевиков под прикрытием «изучения основ ислама». На деньги экстремистских организаций в Чечне была развернута сеть лагерей – липовых медресе. Под руководством саудовца Хаттаба в середине 1990-х годов в селении Сержень-Юрт Шалинского района был создан «учебный центр», который состоял из пяти лагерей, в которых «курсанты» изучали арабский язык, шариат и военное дело (тактика партизанской войны, подрывное дело и т.д.). В конце 1997 г. дагестанец Б. Кебедов перебрался из Дагестана в Чечню (Урус-Мартан), где возник другой крупный «ваххабитский центр», откуда и координировались действия радикалов на территории Дагестана.

Помимо образования, религиозное возрождение повлияло на рост и последующую радикализацию этноконфессиональной идентичности, что способствовало обострению ситуации в Северо-Кавказском регионе. Сегодня этноконфессиональная идентичность становится основой самоопределения и поведения как отдельных субъектов, так и целых социальных групп. Наиболее опасным следствием абсолютизации этноконфессиональной идентичности является религиозный радикализм.

Говоря о религиозном радикализме, следует отметить, что как явление внутриконфессиональное (сектантство) он означает притязания религиозной группы или течения на олицетворение чистоты веры и догматическую непримиримость к иным толкованиям данного вероучения. Как явление общественно-политическое (фундаментализм), он означает требование строить и регулировать всю общественную практику в полном соответствии с религиозными предписаниями. В то же время религиозный экстремизм представляет собой совокупность действий, направленных на воплощение в жизнь конфессиональных и социально-политиче-ских установок религиозного радикализма (сектантства и фундаментализма), если они осуществляются в нарушение Конституции и законов Российской Федерации.

Наиболее опасным является экстремизм, в основе которого лежат идеологические, особенно религиозные, убеждения и прикрываемые ими политические цели и установки. Этот вид экстремизма не всегда и необязательно связан с социально-экономиче-ским положением его сторонников. В его формировании ведущая роль принадлежит преданности идее, догмам и установкам, независимо от того, является ли эта идея светской или религиозной. Убежденность в том, что эта идея божественна, а потому безупречна и справедлива, придает ей мощную и притягательную силу, а у ее последователей создает иллюзию, что, борясь за ее претворение в жизнь, они выполняют миссионерскую, даже мессианскую роль, оправдывающую любые их действия. Вот почему при всей ложности их предпосылок к подобным экстремистским течениям примыкают самые разные люди. Некоторые непосредственно участвуют в реализации идей, другие способствуют их деятельности моральной поддержкой и щедрыми финансовыми пожертвованиями. А третьи, даже не разделяя эти идеи, цинично используют их сторонников в своих корыстных целях.

Наиболее ярким выражением религиозного радикализма и экстремизма на Северном Кавказе является ваххабизм. В основу его идеологии заложены религиозная дискриминация и призывы, направленные на возбуждение вражды против «неверных». Для представителей этого религиозного направления к таковым относятся все те, кто не разделяет их взглядов, т.е. последователи всех без исключения не только религиозных, но и идеологических течений. Так, по мнению ваххабитов, «принадлежность к атеистическим течениям наподобие течений коммунистических, светских, демократических, капиталистических или иных подобных им течений неверных является вероотступничеством от религии ислама». В список подобных идеологических течений включаются также «антирелигиозный секуляризм, угнетательский капитализм, марксистский социализм, атеистическое масонство». Сильно достается иудаизму, который «стоит за спиной всех и за каждой разрушительной доктриной, подрывающей мораль и духовные ценности»; к таковым доктринам относятся масонство, мировой сионизм и бабувизм.

Любая форма реализации социально-политического устройства, если в ее основе не лежит шариат, как его представляют ваххабиты, является «неверием». «Неверие – это правление и суждение не на основе ниспосланного Аллахом». «Неверием» объявляется и любая человеческая законотворческая и нормотворческая деятельность. «Неверие – притязание на право издавать законы, разрешать и запрещать».

Ваххабизм представляет собой идеологию зла и ненависти к так называемым «неверным», распространяет призывы, направленные на возбуждение религиозной вражды, грозит применением насилия в случае неподчинения ваххабитскому диктату. Для наглядности приведем прямую речь одного из идеологов данного течения: «Необходим джихад во имя Аллаха. Мы должны объявить войну каждому, кто борется против Аллаха и Его посланника (да благословит его Аллах и приветствует), так, чтобы исчезло всякое язычество». Под «язычеством» подразумеваются все неваххабитские течения, как религиозного, так и совершенно светского характера.

Рассматривая ваххабизм как один из факторов, создающих напряженность и провоцирующих конфликты, следует подчеркнуть, что на Северном Кавказе предпринимались попытки на законодательном уровне запретить деятельность ваххабитских организаций. Так, были изданы указ президента «Чеченской Республики Ичкерия» (1997) и распоряжение главы Временной администрации Чеченской Республики (июль, 2001) о запрете деятельности религиозных организаций и групп, исповедующих ваххабизм. В Дагестане также был принят Закон «О запрете ваххабитской и иной экстремистской деятельности на территории Республики Дагестан». Однако все эти меры не принесли желаемого результата.

Становится очевидным, что эскалация экстремизма и терроризма во многих северокавказских республиках напрямую связана с действиями носителей идеологии радикального ислама – ваххабитов. Террористическая война в последние годы в той или иной мере практически повсеместно распространилась по Северному Кавказу. Терроризм помолодел, интеллектуально окреп, демонстрирует способность к самоорганизации и самовоспроизводству. Подтверждением этого могут служить регулярные проявления террористической активности. Большой резонанс получили убийства двух высокопоставленных мусульманских лидеров, отличавшихся особой непримиримостью по отношению к ваххабизму, – заместителя муфтия Дагестана Ахмада Тагаева, убитого двумя выстрелами в голову 25 мая 2009 г., и первого заместителя муфтия Карачаево-Черкесии, ректора исламского института в Черкесске Исмаила Бостанова, расстрелянного вместе со своим сыном в машине в день праздника Ураза-байрам 20 сентября 2009 г. Мусульмане Северного Кавказа лишились сразу двух авторитетных богословов, реально противостоявших экспансии экстремистов.

15 января 2010 г. заместитель министра внутренних дел РФ Аркадий Еделев заявил, что в адрес мусульманского духовенства на Северном Кавказе все чаще звучат предупреждения о расправе. «Все больше угроз получают те исламские священнослужители, которые призывают к борьбе с религиозным экстремизмом», – подчеркнул он. Действительно, многие имамы региона встали сейчас перед выбором – сохранить верность своей вере и тем самым подвергнуть смертельной опасности свою жизнь, либо заняться пропагандой ваххабизма, максимально рискуя получить лишь небольшой срок за разжигание религиозной розни, как это произошло в свое время с пятигорским имамом Абдуллой-Антоном Степаненко.

Пропаганда религиозного экстремизма наибольшее воздействие оказывает на молодежь. Так, командующий Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе генерал Н. Сивак делает неутешительный вывод: «К сожалению, отток молодежи в ряды боевиков по-прежнему имеет место, многим из тех бандитов, которых мы ловим в горах, от силы 20 лет». При этом генерал приводит две основные причины происходящего. Во-первых, он связывает это с материальным фактором и безработицей в Чечне. По его словам, почти 60 % трудоспособного населения не имеют работы. При этом даже работающие люди получают нищенскую заработную плату, которая «в среднем составляет всего 2,5 тыс. руб. в месяц». Вторую причину оттока молодежи к боевикам генерал Н. Сивак видит в сохранившейся оппозиционности населения к местной власти. По его словам, «местное население либо поддерживает бандгруппы, либо относится к ним нейтрально, не противодействует им и не сдает их федеральным силам. Если бы не такое отношение жителей, с бандгруппами давно было бы покончено».

В этой связи следует отметить, что наличие террористического подполья является существенным фактором, способствующим распространению ваххабитского учения, идеологии экстремизма и терроризма на территории Северо-Кавказского региона. Не вызывает сомнений то обстоятельство, что решение всего комплекса проблем, создающих этнополитическую напряженность на Северном Кавказе, невозможно до тех пор, пока ваххабитская идеология будет не только духовно питать подполье, но и способствовать пополнению его рядов за счет «уловленной» молодежи.

Таким образом, процесс религиозного возрождения на Северном Кавказе создает благоприятную почву не только для позитивного духовного развития северокавказского социума, но и для генезиса радикальных интерпретаций исламского вероучения. Одновременно резко повышается значимость культурно-идеологиче-ских факторов напряженности в регионе. Так, именно обладание мощной идеологической базой дает возможность террористическому ваххабитскому подполью увеличивать количество своих приверженцев – как активно действующих членов террористических групп, так и «симпатизирующих» среди населения республик. Данное обстоятельство говорит о том, что пока не удалось создать эффективных методов и инструментов для противостояния ваххабитскому влиянию.

Борьба с «новым терроризмом» как особо опасным уголовным преступлением в Российской Федерации ведется, как и во многих других государствах, по следующим основным направлениям: совершенствование правовой базы, укрепление и улучшение деятельности специальных служб, усиление борьбы с финансированием терроризма, активизация разъяснительной и пропагандистско-идеологической работы. Если успехи на первых трех направлениях в последние годы очевидны, то в последней области значимого прорыва не ощущается, особенно в мусульманской среде. В этих условиях одним из реальных инструментов противодействия аксиологической агрессии со стороны религиозного экстремизма и религиозно-политического терроризма может стать разработка и реализация масштабной культурно-идеологической стратегии, главной целью которой будет интеграция Северо-Кавказского региона в общероссийское социокультурное пространство, преодоление этнокультурных и ценностно-идеологиче-ских противоречий как внутри самого региона, так и с точки зрения взаимодействия России и Северного Кавказа, взятого как неотъемлемая часть Российской Федерации.

«Научная мысль Кавказа», Ростов н/Д., 2011 г., № 4, с. 99–104.

ИРАН И КАВКАЗ В СТРУКТУРЕ
СОВРЕМЕННЫХ РЕГИОНАЛЬНЫХ
ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ
НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ

А. Драганов, политолог

Кавказский регион является уникальным геополитическим и этногеографическим анклавом. Именно эти обстоятельства влияют на его конфликтный потенциал и на распределение в нем силовых центров. Историческая особенность разделения Кавказа на Северный и Южный определила и формы взаимодействия внутри этого региона, и его место в отношениях внешних сил.

После прихода к власти в Исламской Республике Иран Махмуда Ахмадинежада в 2005 г., геополитические процессы внутри страны резко изменились: некоторые исследователи считают, что до Ахмадинежада правительство Ирана достаточно невнятно отстаивало национальные интересы страны на мировой политической арене. Иран во главе с М. Ахмадинежадом начал активно осуществлять свои представления о национальных интересах в международных отношениях, при нем получила дополнительный импульс «ядерная программа» по освоению энергии «мирного атома», началась активная политика в нефтяном бизнесе и в газовой сфере.

Однако полностью утверждать о том, что до президентства Ахмадинежада страна не вела активной внешней политики, все же не представляется возможным. Ведь после распада СССР Исламская Республика Иран (ИРИ) была одной из первых стран, которые признали государственную независимость новых государств на постсоветском пространстве (Азербайджан, Армения, Грузия). Хотя в тот период ИРИ рассматривала данные страны не в качестве открытия для себя новых возможностей и перспектив, а скорее как угрозу собственной безопасности.

По мнению М.З. Сыздыкова, интересы Ирана в отношении Центральной Азии в данный период в основном были связаны с вопросами безопасности. С учетом уязвимости с юга, со стороны Персидского залива, Иран был заинтересован в том, чтобы избежать возникновения аналогичной ситуации на севере. В этой связи его интересы заключались в том, чтобы противодействовать возникновению в регионе враждебного ему режима, прежде всего в одном из сопредельных с ним государств (Туркменистан, Азербайджан), а также не допустить своей изоляции со стороны Центрально-Азиатского и Кавказского регионов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.