Россия и мусульманский мир №3

КОНФЛИКТУ ЦИВИЛИЗАЦИЙ – НЕТ!

ДИАЛОГУ И КУЛЬТУРНОМУ ОБМЕНУ

МЕЖДУ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ – ДА!

МОДЕРНИЗАЦИЯ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ
ИНТЕРЕСЫ РОССИИ

Николай Шмелёв, академик РАН, директор Института Европы РАН

Наверное, до сих пор еще ни в России, ни в мире не сложилось более или менее ясного представления, что значит ее современный курс на модернизацию и каковы в связи с этим ее сегодняшние и будущие международные интересы.

Ясно, что курс на модернизацию не может исчерпываться технической, так сказать, стороной дела, при всей важности таких направлений, как инновации, инвестиции, инфраструктура, информатика и даже интеллект как таковой. Модернизация, по определению, всеохватывающий процесс, и она не может не затрагивать все стороны общественной жизни страны, начиная от ее политической системы и кончая самочувствием каждого отдельного ее жителя. Модернизация, если она заслуживает этого названия, всегда революция. Разница только в том, насильственная она или ненасильственная, кровавая или бескровная, форсированная или в меру необходимости растянутая во времени.

И еще одно, в каком-то смысле, может быть, даже самое важное различие: имеются ли для модернизации благоприятные (или хотя бы нейтральные) внешние условия или ее приходится проводить в условиях ощутимого внешнего давления, а то и прямых войн с могущественными внешними противниками? В истории России только, пожалуй, Александру III удалось построить Транссиб без серьезных столкновений с кем бы то ни было. А так, от Петра I до XX в. включительно, – либо кровавые войны, либо максимальное напряжение народных сил под тяжелейшим бременем гонки вооружений.

Втягиваясь в процесс модернизации, страна должна прежде всего ясно сознавать цель, которую она перед собой ставит: что она собирается строить, каких перемен для себя желает и по какой цивилизационной дороге она дальше пойдет. Это может быть уже устоявшаяся евро-атлантическая цивилизация, это может быть сближение и все большее взаимопроникновение с динамичной восточно-азиатской цивилизацией, наконец, это может быть самостоятельная, в высшей степени самодостаточная цивилизация с очевидной опорой на чисто российские традиции. Выбор этот закладывается именно сейчас, на начальном этапе очередной нашей революции, т.е. модернизации.

Конечно, никто в здравом уме не возьмется предсказывать, что будет с миром и с нашей страной через два-три поколения. Но можно, видимо, с большой долей уверенности сказать, что при любом развитии событий (за исключением всемирной катастрофы) европейский способ жить, европейская культура, европейское мышление и одновременно извечная забота как освоить и сохранить восточную, азиатскую, часть страны будут составлять содержание российской цивилизации. Если для кого-то удобнее называть ее «евразийской» – что ж, слово как слово, главное, что оно тоже сохраняет всю специфику положения, в котором исторически находится наша страна.

Независимо от того, в какую сторону в будущем качнутся для России чаши цивилизационных весов, жизнь выдвигает ряд «императивов», которые мы, хотим того или не хотим, должны исполнить, причем даже скорее в порядке «предмодернизации», чем самой модернизации. Это прежде всего демографическая яма, в которой оказалась Россия; это сохранение ее территориальной целостности, особенно касательно ее Восточной Сибири и Дальнего Востока; это необходимость ее «второй индустриализации», чтобы восстановить примерно половину ее промышленного потенциала, погибшего в годы лихорадочных реформ, и сохранить другую его половину, которая может погибнуть в ближайший десяток лет из-за стремительного устаревания ее основных фондов; это создание не принудительного, из-под палки, а автоматического механизма инновационной активности компаний и предприятий и решение в этой связи проблемы взаимоотношений государства – олигархического (монопольного) – среднего и малого бизнеса; это преодоление углубляющегося аграрного кризиса и решение извечного российского «земельного вопроса»; наконец, это исправление колоссальной ошибки недавнего прошлого, выразившейся в крахе российской фундаментальной и прикладной науки и профессионального обучения, эмиграции порядка 1/3 «российских мозгов», общем упадке образования, здравоохранения и культуры. Отдельный вопрос – колоссальная социальная дифференциация и недопустимо низкий жизненный уровень российского народа.

Сам по себе объем и предмодернизационных, и модернизационных задач столь огромен, что было бы неудивительно, если бы в современной России возобладали своего рода «изоляционистские» настроения. Пока страна не завершит свою очередную (на этот раз некровавую) революцию, нам по-настоящему ни до кого никакого дела нет. Свои задачи Россия вполне может решить, полагаясь в основном па свои собственные силы и ресурсы. Конечно, как и любой другой нормальной стране, нам нужны активные внешние экономические связи, особенно в сфере новых технологий. Нам нужно более или менее свободное движение капиталов в обе стороны. Нужно такое же движение (а не бегство) людей, и тоже предпочтительно в обе стороны. Но никаких специфических политических интересов, согласно подобной точке зрения, ни в одном районе мира у России быть не должно, включая даже и постсоветское пространство.

Россия и мир

Подобный подход (хорошо это или плохо – другой разговор) в современных условиях является, несомненно, чистой иллюзией. Россия и ее модернизация зависят во многом от внешнего мира, от того, насколько внешние условия враждебны или, наоборот, благоприятны ее намечаемым целям и усилиям. В этой связи вполне естественным становится вопрос: а что, собственно, России нужно от внешнего мира? В чем ее реальный интерес? И каково, соответственно ее место в современной системе международных отношений?

Нужна, конечно, прежде всего безопасность – от массированного внешнего нападения, от перенесения на ее территорию региональных конфликтов, от попыток подорвать ее изнутри. Думается, что сегодня такая безопасность может быть обеспечена без предельного напряжения национальных сил и ресурсов, без изматывающей гонки за «паритетом», без содержания огромной армии, состоящей в основном из призывников. Для защиты от массированного ядерного нападения извне нет нужды содержать даже современный уменьшенный ядерный потенциал, рассчитанный тем не менее на всесокрушающий ответный удар: хватит вполне гарантированного уничтожения хотя бы нескольких ведущих городов и центров на территории вероятного противника. Эти же ударные силы вполне могут отразить агрессию и в случае массированного вторжения через наши границы каких-то крупных сухопутных соединений. На все же другие случаи безопасность может быть обеспечена компактными и подвижными контрактными силами. При этом никак нельзя недооценивать необходимость разработки и производства высокоточных обычных вооружений, в том числе и для использования их в возможных серьезных региональных или локальных конфликтах.

Реальная ситуация не только сегодня, но и в обозримом будущем такова, что Россия без всяких оговорок кровно заинтересована как в дальнейшем сокращении стратегических вооружений, так и в нераспространении оружия массового уничтожения. В этом смысле интересы и России, и США, и всего мирового сообщества в отношении опасностей, исходящих от Северной Кореи и Ирана, совпадают. Весь вопрос в приемлемой силе давления на эти страны с целью побудить отказаться от ядерного оружия.

Россия объективно заинтересована и в том, чтобы США поскорее выпутались из Ирака и Афганистана, куда они так нерасчетливо ввязались несколько лет назад. Причем речь идет не только о нефтяных интересах. Россия все больше и больше осознает разрушительную опасность наркотрафика, резко выросшего с присутствием американских и других международных сил в Афганистане. Причем эта угроза в растущих масштабах охватывает и ближайших ее соседей – страны Центральной Азии.

Россия заинтересована также в том, чтобы на смену соперничеству в регионе Каспия и Черноморья–Средиземноморья, прежде всего в сфере добычи и транспортировки нефти и газа, пришло многостороннее конструктивное сотрудничество, в рамках которого по единому международно разработанному плану были бы объединены в общую систему ресурсодобывающие и транспортные возможности всего этого обширного региона. В конце концов, отмеченный регион является уже сегодня не только серьезным конкурентом традиционным поставщикам нефти и газа (в том числе и сжиженного) из России, Ближнего Востока, Северного моря и других районов, но и по существу пока единственным известным мировому сообществу резервом на случай, если что-либо серьезное и непредвиденное произойдет на Ближнем Востоке.

Представляется, что Ближний Восток вообще стал сегодня средоточием всех политических проблем мира, поскольку реально это, пожалуй, единственное место, откуда может вспыхнуть новый мировой пожар. Кто и с кем должен разговаривать, кто может быть действенным посредником, как долго могут продолжаться подобные переговоры, существуют ли, а если существуют, то какие, условия для компромисса, которого мир ждет уже более 60 лет, – все эти вопросы беспокоят Россию почти столь же остро, как и США, и Европу, и многие другие страны. В случае чего Россия даже помимо своей воли будет, несомненно, втянута в этот конфликт. Нужно ли это для ее модернизации, для новой ее революции? Ответ, думаю, очевиден.

Конечно, в практическом, так сказать, повседневном плане приоритетными для России традиционно являются наши отношения с Европой, а точнее, с Евросоюзом, объединяющим сегодня 27 европейских государств. Здесь наши главные партнеры по торговле, отсюда приходят к нам основные зарубежные инвестиции и кредиты, здесь находятся важнейшие для нас источники технологических заимствований, с Европой у России века назад сложились самые тесные культурные, образовательные, научные и просто человеческие связи.

Что нужно сегодня России от Европы? Возможно, это странно прозвучит, но, думается, прежде всего нужно, чтобы Европа, т.е. Евросоюз, не развалилась в обозримом будущем на несколько осколков. Россия искренне заинтересована в том, чтобы этот великий исторический эксперимент, может быть, самый конструктивный за всю мировую историю, выдержал все испытания и в любых обстоятельствах сохранил свою жизнеспособность и дееспособность.

Между тем нередко возникают опасения, что цели некоторых политических лидеров Евросоюза слишком амбициозны, что у основных плательщиков Евросоюза в конце концов не хватит средств на субсидирование (в том или ином виде) менее развитых стран-членов, что в непрекращающейся конкуренции между наднациональными претензиями Брюсселя и национальными интересами отдельных, особенно крупных, европейских государств исход в конечном счете может быть не в пользу Брюсселя. А к этому необходимо добавить намерения присоединить к Евросоюзу взрывоопасные балканские государства, а затем, возможно, и Турцию, и Украину, и Молдавию… Все на свете имеет свои пределы, и понятны опасения, что в конце концов может рухнуть под собственной тяжестью и вся конструкция.

В последние пару лет, в ходе мирового экономического кризиса, к политическим факторам возможной неустойчивости Евросоюза добавились и чисто экономические. Закачалась и покатилась вниз единая валюта еврозоны – евро… Пугающие размеры бюджетных дефицитов и задолженности таких значимых стран, как Греция, Испания, Португалия, Италия, Ирландия, Венгрия, Латвия, заставляют руководство Евросоюза, лидеров ведущих европейских стран, Евробанк и Международный валютный фонд принимать экстренные меры, включая образование общего резервного фонда порядка 1 трлн. долл., чтобы спасти европейскую валюту. Вполне вероятно, что эти усилия дадут положительный результат, а некоторое снижение курса евро может оказаться даже полезным как средство повышения конкурентоспособности европейского экспорта. Однако нельзя не отметить весьма характерное в последнее время появление двух различных концепций поддержания еврозоны: «южной» – спасать всех при любых обстоятельствах, и «северной» – не останавливаться даже перед исключением из еврозоны отдельных стран, если они нарушат общие согласованные бюджетно-финансовые критерии. Другим долгосрочным интересом России в отношениях с Евросоюзом следовало бы, наверное, считать продолжение движения по пути «дорожной карты», основные направления которой были разработаны и согласованы в 2005 г.

Выдвинув недавно идею коллективной «безопасности для всех», Россия продемонстрировала, что зафиксированная договоренность об «общем пространстве внешней безопасности» в Европе является для нее отнюдь не риторикой, а практическим руководством к действию. Нельзя не отметить также определенный прогресс в создании общего пространства «законности и порядка», или, по-иному, «внутренней безопасности». Россия строит собственный, во многом отличный от европейского вариант демократии. Но она его все же строит, шаг за шагом сближаясь с Европой в таких областях, как права человека, верховенство закона, борьба с такими антиобщественными явлениями, как коррупция, организованная преступность, распространение наркотиков, и пр.

Несомненно, процесс строительства российской демократии потребует немало времени. К примеру, если основу демократии – местное самоуправление – Европа строила с ХII – ХIII вв., Россия, по сути, только начинает это строительство. И никто, естественно, не знает, сколько для этого потребуется лет, а то и десятилетий, а то и поколений.

Определенный прогресс по еще одному направлению «дорожной карты» следует отметить в вопросе о распространении безвизового шенгенского режима на Россию. Может быть, не стоит сокрушаться, что этот прогресс пока достаточно медленный, а иногда и искусственно замедленный. В цивилизационном отношении свобода передвижения людей от Атлантики до Тихого океана может стать самым важным историческим сдвигом в судьбах всего евроазиатского континента. И разного рода нетерпеливые подталкивания вряд ли принесут в этом деле много пользы. Кроме всего прочего, шенгенский процесс теснейшим образом связан с созданием общего культурного пространства между Россией и Европой, а здесь сам естественный ход событий принял уже очевидную и достаточно интенсивную динамику.

Представляется, что на данном этапе самым важным и одновременно самым проблемным интересом России в Европе (имеется в виду прежде всего Евросоюз вообще и еврозона в частности) является экономический интерес. «Общее экономическое пространство», по определению, предполагает свободу передвижения через национальные границы всех факторов производства – товара, капитала, рабочей силы и знаний (услуг). В перспективе одного– двух десятилетий наибольшие возможности может дать сотрудничество сторон в реализации планов «второй индустриализации» России, т.е. обновления значительной, если не решающей, части ее оставшегося еще промышленного потенциала, за счет импорта новейшего оборудования из стран ЕС. В Евросоюзе в интересующих Россию машиностроительных отраслях имеются как избыточные, незагруженные производственные мощности (что стало весьма ощутимо в период нынешнего кризиса), так и технологические разработки, представляющие особую ценность в связи с развалом российской прикладной науки и НИОКР.

При соответствующей политике средства для такого участия Евросоюза в российской модернизации имеются: во-первых, лежащие пока мертвым грузом российские золотовалютные резервы, сформированные в основном за счет нефтегазовых доходов и сегодня приносящие России до неприличия малую прибыль; во-вторых, требующая серьезнейшего государственного вмешательства склонность российских монополий не инвестировать, а проедать или переводить за границу свои доходы; в-третьих, пока еще более или менее устойчивая репутация России как относительно надежного заемщика (в отношении государственного долга бесспорное, а в отношении корпоративного долга – с определенными оговорками, но с большой надеждой на государственные гарантии в какой-либо сложной ситуации). Одним словом, покупать оборудование для модернизации нашего промышленного потенциала есть на что. Была бы политическая решимость (конечно, с двух сторон) на подобную стратегическую перемену курса, иными словами, на стратегический прорыв.

Было бы естественно также ожидать, что приток иностранного (европейского) капитала в конце концов станет устойчиво перекрывать отток (бегство) и его, и отечественного капитала. Так уже было в короткий период в предкризисные годы, причем речь идет, конечно, в первую очередь о прямых инвестициях и активности на фондовом рынке. В России сегодня задешево можно купить все: землю сельскохозяйственного и промышленного назначения, предприятия инфраструктуры, торговые возможности, достаточно квалифицированную (и неквалифицированную) рабочую силу и т.д.

Нередко, правда, можно слышать сетования на то, что иностранцев не пускают в некоторые стратегические отрасли (а таких становится все меньше), в добычу нефти, газа, металлических руд и т.д. Но не говоря уже об оборонных соображениях, можно, наверное, понять наших монополистов, которые до сих пор присваивают до 70 % природной ренты на ресурсы (в Саудовской Аравии – 10 %, в Норвегии – 20 %) и делиться ни с кем, тем более с чужаками, такой благодатью не хотят. Можно понять и другую постановку вопроса: хорошо, мы вас пустим во все эти отрасли, а что мы получим взамен? Ведь вплоть до сегодняшнего дня и в США, и в Евросоюзе любое поползновение российских компаний приобрести какие-либо серьезные активы в ведущих отраслях экономики неизменно встречается в штыки.

Вполне возможно, что вопросы свободы и взаимной защиты инвестиций могут быть в принципе решены при затянувшейся подготовке другого варианта «Энергетической хартии». По крайней мере на сегодня принцип взаимности на словах уже признается. Думается, что серьезную положительную роль в энерго-безопасности и энергоснабжении Европы сыграют новые проекты трубопроводов с востока на запад континента, а также достигнутые договоренности с Украиной о стабильности поставок через ее территорию.

Когда будут реализованы цели, намеченные в «дорожной карте», когда общее пространство будет охватывать и Евросоюз, и Россию, и большинство постсоветских государств, гадать сегодня бесполезно. Думается, что это как раз тот самый случай, когда движение к цели, может быть, даже важнее самой цели. Очевидно, что на евроазиатском континенте развиваются сегодня (один более удачно, другой менее) два параллельных интеграционных процесса, и ни в чьих интересах препятствовать этому движению. Думается, что никогда ни Россия, ни Украина, ни Казахстан, ни Белоруссия не станут полноправными и полнокровными членами Евросоюза. Невозможно, например, себе представить что Россия когда-нибудь передаст основную часть своих полномочий (особенно политических) каким бы то ни было наднациональным органам в Брюсселе. Но если когда-нибудь (пусть через 50–100 лет) основные ценности, сам скелет и кроветворная система гигантского общественного организма, раскинувшегося от Атлантики до Сахалина и Камчатки, будут похожи на нечто единое, – об этом стоит не только мечтать, но ради этого стоит работать уже сегодня. И любой позитивный шаг в этом направлении, включая, конечно, и подписание нового обязывающего соглашения о партнерстве и сотрудничестве, можно и дόлжно только приветствовать.

Россия и страны постсоветского пространства

Другим важнейшим приоритетом России в создании благоприятных внешних условий для ее модернизации является основная часть постсоветского пространства. Причины этого объяснять не надо. Вековые цивилизационные, исторические, чисто человеческие связи, а в некоторых областях не только традиционные рынки сбыта, но еще сохранившиеся потребности в производственной кооперации, – все это имеет свою собственную логику развития. И после почти двадцати лет испытания на разрыв многое сегодня говорит, скорее, не о разрыве, а о намечающемся новом сближении.

Скажем, даже если центральноазиатские государства сумеют все-таки отладить свои ирригационные системы и остановить дальнейшее расхищение ресурсов Амударьи и Сырдарьи, все равно восстановление Арала немыслимо без какого-то крупного международного проекта, основными участниками которого не могут не быть и ряд других постсоветских стран, включая Россию. Столь же исторически важными могут стать объединенные со временем в единую систему различные проекты международного транспортного коридора (или коридоров) Запад – Восток.

Правда, России в этом отношении следовало бы отказаться от некоторых иллюзий и признать, что роль определенного донора и в Таможенном союзе России, Белоруссии, Казахстана, и в более широких постсоветских интеграционных образованиях для нее неизбежна. Конечно, можно понять ее современную сдержанность в этом вопросе. Более 40 лет, например, мы продавали Восточной Европе все за 30 % мировой цены, а покупали у этих стран их продукцию (с учетом ее качества) за 200 % мировой цены. И что в итоге мы за это получили? А кто-нибудь догадался хотя бы спасибо сказать нам за то, что после распада Советского Союза Россия более 15 лет откровенно субсидировала другие постсоветские государства, правда, спрятав эти субсидии в цену своих товаров, в частности, нефти и газа?

Попытка отказа от этой несправедливой практики и перехода к нормальным рыночным условиям, конечно, несколько затормозила интеграционные процессы на постсоветском пространстве. В принципе подобные изменения в российской политике и практике были, несомненно, правильны. Думается, однако, что и в дальнейшем без каких-то форм субсидирования (пусть и в ограниченных масштабах) нам все же не обойтись. Этого, наверное, не удастся избежать и при реализации обсуждаемого сегодня проекта нового международного финансового центра в Москве, основу которого по необходимости должен составить российский рубль.

С момента распада Советского Союза угрозой существованию и внутренней стабильности постсоветских государств была отнюдь не Россия. Напротив, она как раз была (и остается) важнейшим фактором хоть какой-то стабильности на всем постсоветском пространстве. Вооруженный конфликт между Арменией и Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха, длительная племенная резня в Таджикистане, война в Молдавии между Кишиневом и Тирасполем, непрерывные попытки не раз менявшейся администрации Грузии силой удержать в ее составе Южную Осетию и Абхазию (вплоть до войны августа 2008 г.), кровавые мятежи в Киргизии, Узбекистане и вновь в Киргизии, угроза распада Украины на несколько даже не автономных, а вполне независимых образований – во всех этих событиях роль России всегда была конструктивной (в крайнем случае, нейтральной). И сколько бы ни заявляли некоторые лидеры и влиятельные политики США, а нередко и Евросоюза, что Закавказье, Каспий, Центральная Азия и пр. – это зона непосредственно их интересов (и, естественно, ответственности), постсоветское пространство всегда было и останется зоной преобладающего влияния России. Так распорядилась история, а не «многомятежное человеческое хотение».

Восточный вектор в политике России

Вместе с тем нельзя не видеть, что определенные объективные факторы заставляют Россию в последние годы частично переориентировать свои интересы и связи на Восток. Это, несомненно, огромная по значению международная проблема, и контуры се возможного масштабного решения уходят куда-то далеко за видимый временной горизонт. Соседство с могущественным и ускоренно набирающим еще большую силу Китаем, сдвиг промышленного, а отчасти и финансового мирового центра силы в Юго-Восточную Азию, проблема непрерывающейся депопуляции российской Восточной Сибири и Дальнего Востока, трудности, а может быть, даже и невозможность для России освоить эти регионы только своими силами, без массированной иммиграции и притока капитала из-за рубежа, – все это заставляет крайне серьезно отнестись к восточному вектору во внешнеполитической и внешнеэкономической стратегии современной России.

По крайней мере сегодня и в видимой перспективе ситуация для интересов России в Азиатско-Тихоокеанском регионе складывается достаточно благоприятно. Всем понятные общие и специфические гарантии безопасности, урегулированность с китайской стороной всех пограничных проблем, огромные возможности для модернизации и «второй индустриализации», которые предоставляют импорт техники и заимствование передовых технологий из таких стран региона, как Япония, Китай, Южная Корея, наконец, надежные и постоянно растущие рынки сбыта для традиционного, преимущественно энергосырьевого экспорта России, а также создание современных трансграничных коммуникационных и транспортных систем составляют комплекс внешних условий, которые ставят Россию в высоко конкурентное положение с очевидной выгодой для нее. Ибо она постепенно приобретает самое, может быть, главное – право выбирать. Не случайно на Западе этот вопрос уже начали обсуждать с предельной серьезностью и откровенностью.

Не стоит, видимо, даже и сегодня отворачиваться от еще одной, в высшей степени неясной пока проблемы – возможной массированной иммиграции в Россию извне. Любая мыслимая чисто переселенческая (из внутренних регионов России и ближайших постсоветских государств) политика объективно не может решить проблему депопуляции восточных регионов страны. Опыт Екатерины II здесь тоже вряд ли поможет: не те масштабы, да и остатки «неприкаянного» европейского населения сохранились разве только в Южной Африке. Сегодня ни руководство страны, ни тем более ее население не готовы не только решать, даже и ставить этот вопрос. Однако жизнь идет, и, вероятно, рано или поздно его решать все же придется.

И евро-атлантический, и восточно-азиатский векторы международной политики России отнюдь, конечно, не означают, что ее интересами в других регионах мира можно и пренебречь. Помимо общеполитических соображений эти регионы представляют для нее, возможно, единственную реальную надежду (если она всерьез ставит перед собой задачу модернизации, чтобы не скатиться в ближайшие одно-два десятилетия окончательно к статусу энергосырьевого придатка высокоразвитого мира) прорваться на мировые рынки с высокотехнологической, да и просто высокотехнической продукцией. Сегодня высокотехнологическая продукция составляет менее 1 % ее экспорта, а машины и другая продукция высокой степени обработки – менее 10 %. Неприученной и непривыкшей к жесткой конкуренции России не скоро удастся отвоевать себе достойное место на рынках индустриальных стран. А на рынках развивающихся государств она (естественно, при сохранении должного качества продукции) может конкурировать хотя бы условиями поставки – ценой, кредитом, запчастями, надежным обслуживанием и пр.

В этой связи встает, понятно, вопрос: будет ли в конце концов Россия в обязательном порядке подчиняться правилам ВТО или она останется еще надолго (а то и навсегда) аутсайдером? Как известно, переговоры о вступлении России в эту организацию идут уже около 15 лет и пока все еще балансируют на грани срыва. Думается, сложившаяся ситуация не может быть оценена однозначно. Конечно, выгода от вступления в ВТО для наших экспортеров некоторых первично обработанных видов продукции (например, металлов) в результате снижения тарифов, отмены квот и прямых запретов и пр. представляется реальной: по ряду оценок она может достичь 3 млрд. долл. в год (т.е. порядка 2 % нашего экспорта). Удешевление импорта новой техники и технологий в результате устранения всякого рода препятствий, в том числе налоговых, тоже вполне реально. Но как режим ВТО с его отменой или заметным ограничением таможенных тарифов и других импортных барьеров скажется на интересах наших и без того дышащих на ладан отечественных производителей (например, текстильной или швейной, пищевой или автомобильной отраслях промышленности, а также на сельскохозяйственном производстве)? Думается, пока они так или иначе не поднимутся, стратегия модернизации в результате вступления в ВТО может вновь (в который раз) столкнуться с самыми разрушительными последствиями.

Определенная настороженность в этом вопросе вполне понятна. Международные организации тоже ведь бывают разные. Есть ООН, но есть, скажем, и НАТО. И разгромленная, разбомбленная ни с того, ни с сего Югославия является убедительным предупреждением, что в подобных вопросах осторожность и осмотрительность никогда не помешают.

Россия активно участвует в работе «восьмерки», а теперь и «двадцатки», она является членом МВФ и Мирового банка, она высоко ставит свое членство в ШОС и ОДКБ, она ведет регулярные консультации и переговоры по линии Россия – НАТО и Россия – Евросоюз, включая и недавнюю совместную ростовскую инициативу «Партнерство для модернизации». В конце концов, это та густая сеть соглашений и организаций, которая так или иначе опутывает сегодня все континенты. И провозглашенный Россией курс на радикальную модернизацию страны, не угрожая никому, органично вписывает ее в то русло, по которому движется сегодня весь цивилизованный мир.

«Современная Европа», М., 2010, № 4, с. 7–16.

РОССИЯ И СТРАНЫ ВОСТОКА
ПОСЛЕ КРАХА РЕАЛЬНОГО
СОЦИАЛИЗМА И РАСПАДА СССР

Алексей Кива, доктор исторических наук (ИВ РАН)

После распада СССР и краха реального социализма все внимание нашей новой политической элиты сосредоточилось на странах Запада и США в особенности. Но не только элитой, но и значительной частью широких слоев населения отношения Россия – Запад воспринимались как новая страница в нашей истории. «Запад нам поможет» – эти слова можно было слышать в самых разных аудиториях. Эти ожидания возникли еще в годы инициированной М. Горбачёвым перестройки и покоились на том, что новое советское руководство сделало ряд крупных шагов в интересах коренного улучшения отношений СССР со странами Запада и в первую очередь с США. Покончило с гонкой вооружений, пошло на сокращение ракетно-ядерного потенциала, в том числе на уничтожение самых мощных и совершенных в мире ракет СС-20 («Сатана»), способных преодолевать любую противоракетную оборону противника. Согласилось на объединение двух Германий (а фактически на поглощение ФРГ ГДР) и ликвидацию военного блока социалистических стран – Организации Варшавского договора (ОВД). Притом что оно доверилось устным заверениям лидеров западных стран, что военный блок НАТО не будет расширяться за счет стран, входивших в ОВД. Горбачёв и его ближайшее окружение провозгласили своей целью устранение всех препятствий на пути интеграции СССР в европейское сообщество – «вхождение в общеевропейский дом».

Президент РФ Б.Н. Ельцин пошел еще дальше. При участии прозападной либеральной интеллигенции и безучастии широких слоев населения, разочаровавшихся в реальном социализме, он активно работал на разрушение «красной империи», как называли на Западе СССР, и социалистического строя. И, повторюсь, не только новой элите, либералам-западникам, но и многим нашим простым гражданам казалось, что коль скоро Россия как несущая конструкция СССР сама ликвидировала враждебный Западу государственный и общественный строй, то он, Запад, просто обязан помочь нам и совершить конверсию, и с наименьшими издержками перевести государственную плановую экономику на рельсы рыночного развития.

Эта вера была настолько сильна в окружении президента РФ Ельцина, что Россию стали реформировать по модели, созданной в США, и при непосредственном участии американских советников во главе с профессором Гарвардского университета Джеффри Саксом, который, как потом стало известно, давал не только советы правительству, но и готовил для президента Ельцина проекты указов. После провала реформ в свое оправдание Сакс скажет, что американские советники при правительстве Ельцина–Гайдара оказались в ситуации хирурга, который видел, что операция неизбежна, однако когда он вскрыл больного, то увидел, что органы у него расположены не так, как у людей, которых он до этого оперировал. Но если за этим нет лукавства, то это больше говорит о неопытности «хирурга», нежели об особенностях анатомии «больного».

И еще. Почему-то Ельцину и его окружению не приходила в голову очень простая мысль: Америка не заинтересована в успешном реформировании новой России, дабы та не стала центром сплочения стран СНГ в более тесный союз, чем-то напоминающий СССР. Мне откровенно говорила об этом канадская журналистка, работавшая в Москве: «Как вы понимаете, господин Кива, Запад не хочет допустить создания на базе распавшегося СССР новой сверхдержавы. И ключевой вопрос для нас состоит в том, чтобы не допустить сближения Украины с Россией». Понятно, что если обвалить экономику и обесточить госбюджет, то тут на первый план встанет вопрос о выживании самой России, вынужденной с протянутой рукой стоять перед западными финансовыми центрами, которые к тому же будут диктовать ей, что и как делать. И это, как известно, и делал Международный валютный фонд (МВФ).

Забегая вперед, скажу, что отрезвление ельцинской команды наступило лишь тогда, когда, вопреки обещаниям, Запад стал продвигать НАТО на Восток, а высокопоставленные чиновники Белого дома стали открыто заявлять о намерении США «осваивать постсоветское пространство». То есть тормозить процесс интеграции в странах СНГ с конечной целью свести на нет влияние России в странах, с которыми она сотни лет жила в едином государстве. А агрессия стран НАТО против Югославии в 1999 г. поставила крест еще на одном мифе руководства постсоветской России – насчет того, что у нашей страны больше нет внешних врагов.

Именно ориентация только на Запад, на его помощь, на его подсказки по части реформирования страны в последние годы существования СССР, а затем и в новой России привела к свертыванию наших связей со странами Востока, к потере позиций, завоеванных нелегкой ценой, а нередко и кровью. Мы, по сути, бежали из стран «третьего мира», включая те, в которые мы вложили десятки миллиардов долларов, с которыми у нас были самые широкие и взаимовыгодные связи или которые имели для нас важное стратегическое значение. Мы потеряли многие дружеские режимы, которые в тяжелое время противоборства двух общественных систем и двух военных блоков были на нашей стороне. Скажем, поддержи мы умеренный режим Наджибуллы в Афганистане – и ситуация там могла бы сложиться совсем по-другому, чем она сложилась. Это же относится и к некоторым другим дружественным нам режимам. Мы оставили военную базу Камрань во Вьетнаме, хотя нас никто оттуда не выталкивал. Даже с Индией наши торгово-экономические отношения скукожились до невероятно малой величины. И лишь острая необходимость поддерживать от окончательного разрушения наш ВПК (ныне ОПК) заставляла новые российские власти смотреть в сторону Востока.

Однако не меньшее значение наиболее продвинутые страны Востока имели для нас и с точки зрения их опыта экономической модернизации. Наши, горбачёвские реформаторы и ельцинские демократы не понимали простой вещи. Ученые и специалисты в странах Запада, за редким исключением, не знали и до сих пор не знают, какими методами, через какие этапы, ступени совершается переход от государственной экономики к рыночной. Даже там, где это имело место, это было давно и давно забыто. Мой опыт пребывания в качестве приглашенного профессора в научно-исследовательском институте в ФРГ убедил меня в этом. Лишь отдельные ученые старшего поколения помнят, что и послевоенная Германия (Западная Германия) строила новую экономику последовательно, от низшей ступени к высшей, и с немалой долей государственного регулирования. Никаких «шоков» и обвальных грошовых приватизации там не было. Да, там не было и плана, как во Франции или в Японии, но там были «рекомендации» центральных властей субъектам экономического процесса, которым следовали законопослушные немцы. А обвальную ликвидацию государственного сектора и, прежде всего нерентабельных производств, в бывшей ГДР нельзя назвать удачным опытом. Это породило острейшие экономические, социальные и духовно-нравственные проблемы в «новых землях» (бывшая Восточная Германия), потребовало гигантских средств со стороны «старых земель» (бывшая Западная Германия) и надолго затормозило быстрый рост объединенной Германии.

Где был нужный нам опыт? Он был в Японии, Южной Корее, Индии и особенно в Китае, поскольку там создавалась рыночная экономика в сходных с нашими условиях господства централизованной плановой экономики. Еще в годы горбачёвской перестройки наши выдающиеся ученые предлагали властям обратиться к опыту Китая, начавшего реформы в конце 1978 г. и за первые 10 лет добившегося колоссальных успехов. Схожую с китайской модель, в частности, предложил наш видный экономист академик РАН В. Полтерович. А крупный специалист по Китаю академик В. Мясников даже пригласил в Москву для беседы с кремлевскими экономистами гениального, по его словам, китайского экономиста Чэнь Ицзы, которого Дэн Сяопин, придя к власти, в буквальном смысле слова вытащил из тюрьмы, куда его в 1956 г. запрятали маоисты за «буржуазный уклон». Именно Чэнь Ицзы сыграл важнейшую роль в создании китайской модели реформ.

Однако старания наших ученых оказались тщетными. Так называемые «консерваторы» (сторонники Е. Лигачёва) видели в китайской модели «отступление от марксизма-ленинизма, а «реформаторы» (сподвижники М. Горбачёва, Э. Шеварднадзе и А.Н. Яковлева) боялись не угодить «западным друзьям» и западному общественному мнению, осуждавшим китайское руковод-ство за антидемократическую политику. А что касается прозападно настроенных ельцинских либерал-демократов (Е. Гайдар, А. Чубайс и др.), то они напрочь отметали опыт стран Востока. А ведь было немало ценного и в деятельности финансово-промышленных групп Японии и Южной Кореи, в том, как в этих странах государство стимулирует внешнюю торговлю и технический прогресс, обеспечивает приток в экономику передовых западных технологий. И у Индии можно было поучиться глубоко продуманной поэтапной приватизации и финансово-банковской политике, препятствовавшей бегству из страны капитала.

Чтобы не обрушить экономику, социальную сферу и научно-техническую инфраструктуру, не породить редкие в мировой истории организованную преступность и коррупцию, не взорвать духовно-нравственную атмосферу, не усугубить до предела демографическую проблему и не вызвать «сверхсмертность», нам нужна была совсем другая модель. Нам нужен был сравнительно длительный этап госкапитализма, через который прошли практически все «новые индустриальные страны», и наш социализм, пусть казарменный или «нищий», как называли его в Польше, надо было не разрушать «до основанья», а трансформировать в общество социал-демократического типа по примеру Скандинавских стран.

За годы, прошедшие после развала СССР и краха мирового социализма, в странах Востока произошли и происходят разнонаправленные события, на которые следует лишь указать, не выстраивая их в какой-то логический ряд.

Первое. Исчезли с политической сцены страны социалистической ориентации, уменьшилось, но не сошло на нет влияние в обществах стран Востока социалистической идеи. В целом ряде стран, которые мы считали странами социалистической ориентации, у власти находятся все те же партии, что и раньше. Многие партии афро-азиатского мира, включая и правящие, входят в Социалистический Интернационал (Социнтерн). Не отказались от социалистической идеи Китай, Вьетнам и Лаос. Вполне возможно, что идея социализма в том или ином обличье («новый социализм», «третий путь» и пр.) в афро-азиатском мире в ближайшем будущем обретет второе дыхание. Что уже происходит в странах Латинской Америки. Проявится ли эта тенденция на других континентах под влиянием мирового кризиса, сказать трудно.

Второе. Ускорилась дифференциация афро-азиатских стран по уровню развития. Этому в немалой мере способствовал набирающий обороты процесс глобализации. По-прежнему называющий себя развивающейся страной Китай вот уже 30 лет демонстрирует редкие в мировой истории, тем более для такой огромной страны, темпы роста ВВП (в среднем 10 % в год) и промышленного производства (до 15 % в год). Ускорилось развитие (8–9 % – ежегодный рост ВВП) второй крупнейшей страны мира – Индии. Пережив глубокий финансовый и политический кризис, четвертая в мире по численности населения страна – Индонезия добилась в последние годы значительных успехов и вошла в число «новых индустриальных стран» третьего поколения. В клуб развитых стран уже фактически вступила Республика Корея, с каждым годом увеличивающая ассортимент и объем высокотехнологичной продукции. Быстрый рост характерен практически для всех «новых индустриальных стран». Зоной социально-экономического застоя являются лишь несколько азиатских стран, и в частности Мьянма (бывшая Бирма).

В арабском мире завидный прогресс демонстрируют богатые нефтью страны Персидского залива, и в первую очередь Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты (ОАЕ), умело использовавшие высокие цены на нефть для ускорения своего развития. Успехи Саудовской Аравии в экономическом развитии (помноженные на огромные запасы нефти) обеспечили ей место в «группе двадцати» (G20), где она стала единственной страной арабского мира. В то же время целый ряд арабских стран (Алжир, Йемен и др.) по-прежнему стоят перед острыми социально-экономическими проблемами, что сказывается на их политической стабильности.

Неожиданно для многих на африканском континенте в числе наиболее быстро растущих стран оказалась Южно-Африканская Республика, в которой долгое время царил режим апартеида и расовой дискриминации. Сказалась мудрость последнего белого президента Фредерика Де Клерка, который в 1991 г. отменил закон о сегрегации и вместе с проявившим не меньшую мудрость Нельсоном Манделой взял курс на создание условий для формирования в ЮАР многорасового общества. Став в 1994 г. президентом, Мандела не стал ущемлять белое меньшинство и, в частности, вытеснять его из экономической и общественной жизни (как это, например, имело место в Зимбабве). Напротив, он активно продолжал взятый на формирование многорасового общества курс, который успешно продолжает сменивший его на посту президента (1999) Табо Мбеки. И как результат, ЮАР стала единственной африканской страной, которая вошла в «группу двадцати» (G20).

Пока еще большинство стран Тропической Африки находятся в бедственном положении. Именно это стало основной причиной многочисленных кровавых этнических конфликтов и гражданских войн, появления партизанских движений и террористических организаций. На смену ушедших в прошлое тиранических режимов в Уганде, Центрально-Африканской Республике и некоторых других странах пришли новые тиранические режимы, и прежде всего в Судане и Зимбабве.

От повстанческих движений, террористических организаций и особенно терактов не свободны и страны других регионов. В числе этих стран Алжир, Индия, Пакистан, Шри-Ланка, Египет, Индонезия, Турция и др. Некоторые авторы высказывают сомнительную мысль о том, что в такую брутальную форму перерастает национально-освободительное движение.

По сходной логике можно утверждать, что оно, национально-освободительное движение, «перетекает» в развитые страны. Сопровождавшиеся бессмысленными поджогами машин и разрушением объектов социальной инфраструктуры бунты иммигрантов – выходцев из бывших французских колоний в пригородах Парижа и других крупных городов осенью 2005 г. (так называемая «Осенняя интифада-2005») – это тоже, пусть и извращенная, но борьба за свои права, только уже в метрополии. Бунты арабо-мусульманской молодежи перекинулись и на некоторые другие европейские страны, хотя и не получили там широкого размаха. Весной 2007 г. бунты в пригородах Парижа повторились, хотя и не в прежних масштабах. Их повторение возможно и в будущем.

Мир поистине стал неделим, и беды бывших колоний неизбежно будут давать о себе знать (и уже дают!) в бывших метрополиях и развитых странах вообще. Даже если резко уменьшить приток иммигрантов из бывших колоний в западные страны, то и в этом случае численность выходцев с «бедного Юга» будет неуклонно увеличиваться по отношению к коренному населению за счет быстрого естественного прироста. Поэтому если «богатый Север» хочет сохранить нынешнюю политическую и социальную стабильность, то он, с одной стороны, должен повернуться лицом к «бедному Югу», а с другой – серьезно заняться проблемой интеграции выходцев с «Юга» во все структуры общества, а в перспективе – в каких-то странах – возможно, формированием многорасового общества, как это имеет место в США.

Третье. В условиях резко ускорившейся глобализации наибольших успехов добиваются те страны, которые, используя свои естественные преимущества (скажем, богатые запасы ценного сырья, в большей или меньшей степени развитую инфраструктуру, квалифицированную и/или дешевую рабочую силу, вековые навыки ремесла, выгодное географическое положение и пр.), активно включаются в глобальную экономику и занимают свои ниши в мировом разделении труда. На этих принципах выросли «азиатские драконы». Фактически на этих же принципах состоялось и «экономическое чудо» Китая. Рост инновационного сектора экономики Индии тоже покоится на этих принципах.

В то же время глобализация как объективный процесс, направляемый, однако, наиболее развитыми странами, во главу угла ставит конкурентоспособность технологий, товаров, услуг, национальных экономик в целом. В этих условиях наименее развитые страны оказываются в чрезвычайно трудном положении. Собственными силами они не могут найти себе достойного места в мировом разделении труда. Ибо далеко не у всех есть такие естественные преимущества, которые позволяют им сформировать конкурентоспособные производства, не говоря уже о конкурентоспособных экономиках. Сохранившаяся монокультурная направленность экономики может быть преодолена только с помощью развитых стран. Бедственное положение многих бывших колоний, конечно, имеет ряд причин. Но одной из очевидных является то, что когда мировая система социализма потерпела крах, наиболее бедные развивающиеся страны, за выбор общественного пути которых боролись две мировые общественные системы, на долгое время выпали из сферы интересов великих держав.

Четвертое. В постсоветскую эпоху в странах Востока возникла угроза появления новых ядерных стран (КНДР, Иран). Став единственной в мире сверхдержавой и посчитав себя вершителем судеб мира, США под фальшивым предлогом совершили агрессию против Ирака и пригрозили расправой с государствами «оси зла», в число которых включили КНДР и Иран. Все это, с одной стороны, заставило эти страны ускорить разработку ядерного оружия, привело к победе на президентских выборах в Иране самого радикального кандидата в президенты, «заморозило» трансформацию северокорейского изоляционистского режима, а с другой стороны, способствовало превращению до этого, по существу, светского Ирака в рассадник исламского фундаментализма.

Вызовы для России в XXI в

Известно, что президент Д. Медведев еще в ходе предвыборной президентской кампании выдвинул идею модернизации страны в составе четырех «и»: институты, инновации, инфраструктура, инвестиции. Потом появилось и пятое «и» – интеллект, т.е. знания. Это дало старт обсуждению проблем модернизации страны в общественных и особенно научных кругах. Уже после избрания президентом Д. Медведев призвал ученых РАН высказать свои соображения о проблемах модернизации страны и поручил созданному под его кураторством Институту современного развития (ИНСОР) разрабатывать эту проблематику. А в своей интернет-статье «Россия, вперед!», опубликованной на официальном президентском сайте 10 сентября 2009 г., Медведев дал развернутую картину преобразований, которые в итоге должны превратить Россию в современное процветающее демократическое государство. Я напомню вкратце содержание этой статьи.

Во-первых, президент поставил вопрос о комплексной модернизации России, включая политическую систему, а не только экономику. Но модернизацией постепенной, поэтапной, не нарушающей стабильность в стране. Конечная ее цель – построение процветающего, открытого демократического общества на базе инновационной экономики.

Во-вторых, в отличие от того, что говорилось правительством и руководством Госдумы по поводу нашего быстрого экономического роста, Медведев подчеркнул тяжелое положение российской экономики, которая, по существу, не развивалась последние 20 лет, не считая роста ВВП за счет небывало высоких цен на экспортируемое сырье. Указал и на причины фактического неразвития страны.

В-третьих, президент заявил, что «модернизация российской демократии, формирование новой экономики возможны только в том случае, если мы воспользуемся интеллектуальными ресурсами постиндустриального общества. Без всяких комплексов, открыто и прагматично. Нам нужны деньги и технологии стран Европы, Америки и Азии». Так откровенно и честно до Медведева еще никто не говорил из высших должностных лиц.

В-четвертых, президент по-новому поставил вопрос о проведении государством внешней политики, которая бы исключала враждебность, обидчивость, кичливость, закомплексованность, ностальгию и пр., а основывалась на «стратегических долгосрочных целях модернизации России».

Появление этой статьи стимулировало уже идущие дискуссии о путях и методах перевода сырьевой экономики страны на рельсы инновационного развития. До этого мнение крупнейших ученых РАН чиновники, определяющие экономический курс государства, практически всегда игнорировали, что, как стало теперь очевидно всем, имеет катастрофические для страны последствия. В погоне вначале за дележом собственности, созданной тремя поколениями россиян, а затем за легко получаемыми деньгами от продажи углеводородов правящий класс предал забвению идею развития. Как заявил академик РАН Р. Нигматулин, то, что считалось у нас экономическим ростом после 1999 г., на деле есть время потерянных возможностей. Мы потеряли машиностроение, авиастроение, производство бытовой электроники, лекарств и пр. Мы начали прогрессирующе отставать уже и от стран, которым СССР помогал создавать зачатки экономики и научно-технической инфраструктуры. Как отметил директор ИМЭМО РАН академик РАН А. Дынкин, «по эффективности наша экономика находится примерно на уровне западноевропейской конца 60-х годов и Южной Кореи – начала 90-х годов». Как с горечью сказал академик РАН В. Маслов, «кризис можно было предотвратить», а «нынешнее отречение от науки на деле самоубийственно для страны». Об этом же не раз заявлял и лауреат Нобелевской премии академик Жорес Алферов.

Иначе говоря, обращение президента Медведева ко всем, кому есть что сказать о путях развития страны, высказывать свое мнение на этот счет, нашло широкий отклик. Но начну все по порядку. В конце февраля 2008 г. в Институте экономики РАН обсуждался доклад «К программе социально-экономического развития России на 2008–2016 гг.», подготовленный сотрудниками РАН во главе с членом-корреспондентом РАН, директором Института экономики РАН Русланом Гринбергом. В центре стояла проблема перевода экономики на инновационный путь развития. И Р. Гринберг, и академики Н. Петраков и Л. Абалкин, и другие крупные ученые подчеркивали, что для решения такой грандиозной задачи в условиях продолжающейся примитивизации экономики нужно изменить экономический курс и социальную политику, сменить систему интересов участников экономического процесса, поменять приоритеты в политике государства, возродить реальную политическую оппозицию, восстановить диалог «власть – общество», трезво оценить демографическую проблему и решить много других сложнейших проблем.

Обсуждались в ИНСОР и четыре сценария развития России: инерционный (т.е. продолжать прежний курс, делая при этом минимальные усилия для диверсификации экономики); сценарий «рантье» (полученную от экспорта валюту в экономику не пускать, а направлять в зарубежные банки и обращать в ценные бумаги, и жить на проценты, что давно предлагали нам МБ и МВФ); мобилизационный сценарий (как в СССР и нынешнем Китае) и модернизационный сценарий. Два первых сценария были расценены как тупиковые, третий в ИНСОР считали невыполнимым в условиях резкого расслоения общества и «победы» частного интереса над общественным, а четвертый был признан перспективным, но с малыми шансами на успех из-за глубокого отставания России.

Сценарии были подвергнуты критике, но, к сожалению, то. что говорится в докладе ИНСОР, появившемся в начале февраля 2010 г. за подписью председателя его правления И. Юргенса и члена правления Е. Гонтмахера под названием «Россия XXI века: Образ желаемого будущего», вряд ли поможет президенту Медведеву в его практической деятельности. Сомнительна уже сама методология, когда авторы отталкиваются не от наших злободневных проблем и поисков путей их решения, а от светлого будущего, которое наступит неизвестно когда и которое как две капли воды похоже на настоящее стран Западной Европы.

Сомнителен и метод – на многие годы и десятилетия вперед моделировать нашу экономическую и политическую систему, структуру силовых ведомств, включать Россию в Евросоюз и НАТО. Как будто бы авторы доклада не знают, что в мире есть силы, в том числе в нашей стране, которые хотели бы поссорить Россию, находящуюся на стыке Европы и Азии, с быстро растущими восточными странами-гигантами, и прежде всего с Китаем. В то время как национальные интересы России диктуют ей необходимость проводить многовекторную политику, не смещаясь в сторону ни Запада, ни Востока.

И сама идея приоритета демократии над развитием и сомнительна, и неосуществима. В ходе дискуссии в ИНСОР по этому докладу Е. Гонтмахер заявил: «Модернизация сейчас, в условиях несвободы, в принципе нереализуема. Сейчас, в постиндустриальную эпоху, такого не бывает. Переход в сторону этатизма, культа власти в новом мире заведомо непродуктивен. Обновление поли-тической системы становится обязательной составляющей модернизации. Это пункт, на котором мы настаиваем. Он недостаточен, но он необходим. Модернизация, начавшись в политике и распространившись на повседневные практики, откроет возможности свободной самореализации наиболее активных и продуктивных категорий граждан, привлечения массовых инвестиций в виде умов и рук. От политики к экономике и наоборот».

Пожалуй, дальше можно и не продолжать. Ибо это абсолютный отрыв от массовых настроений, от соотношения сил в стране и исторической практики и даже от понимания того, есть ли в стране силы, на которые можно было бы опереться при проведении такой политики, учитывая, что идеи демократии и либерализма, дискредитированные в 90-е, отторгаются большинством россиян. А ссылка Юргенса на то, что и президент Медведев стоит за комплексную модернизацию, ничего не меняет, поскольку президент, напротив, не ставит телегу впереди лошади, он говорит, что совершенная политическая система и развитая демократия вырастают из зрелых экономических и социальных отношений.

О тoм, что нашему развитию мешает отсутствие реальной оппозиции, реальной свободы прессы, реального разделения властей, свободных выборов, ущербная кадровая политика опоры на «своих», многие из нас говорят уже давно.

Но это, во-первых, не значит, что в нынешних условиях невозможно проводить модернизацию. Ее начинали гораздо в худших условиях в Южной Корее, на Тайване и ряде других стран и в конечном итоге добились огромных перемен, в том числе с области политических прав и гражданских свобод. Я уже не говорю о том, что «массовые инвестиции в виде умов и рук» идут в такие страны, как Китай, где есть не демократия, а стабильность, порядок, четкие правила игры, гарантия частной собственности, личная безопасность и, разумеется, выгода. Во-вторых, почти везде и всюду модернизация начинается с экономики и при самом активном участии государства.

То, в каком состоянии ныне находится наша экономика и какие должны быть заложены принципы в сценарий ее перехода к инновационной экономике, обсуждается крупнейшими учеными РАН (академики Ж. Алферов, В. Велихов, С. Григорян, А. Дынкин, В. Ивантер, А. Макаров, А. Некипелов, Р. Нигматулин, К. Скрябин, член-корреспондент РАН Б. Кузык и др.). При этом приводятся удручающие факты и цифры нашего отставания от передовых стран.

Так, по данным Е. Велихова, Россия по уровню производительности труда в промышленности отстает от США в 10 раз, а по суммарной производительности – в 100 раз, по внедрению в промышленность компьютеров – в 1000 раз. Притом что производительность труда не растет, а падает, например, в ведущей нефтегазовой отрасли. B. Ивантер выявил такую закономерность: «Чем выше у нас добыча нефти, тем хуже состояние экономики». Б. Кузык, один их ведущих специалистов в области инновационных технологий, говорит, что по их уровню Россия откатилась на 10–15 лет назад, а на некоторых направлениях – на 20 лет. Тяжелая ситуация и с кадрами: средний возраст инженерно-технического персонала более 55 лет, рабочих – около 55 лет. Высокотехнологичный сектор сократился с 30 % в советское время до 18 % в наши дни. «С такой экономикой, – подчеркивает он, – никакого высокотехнологичного рывка не сделаешь, если он будет просто продекларирован, а продолжен инерционный сценарий развития». И тем не менее Кузык считает, что у России еще есть шанс в перспективе выйти на технологический уровень экономики, хотя это и чрезвычайно сложная задача. Для этого, по его мнению, надо выделить направления, где у нас еще остались хорошие заделы. Это авиастроение, ядерная энергетика, ракетно-космические системы и отдельные сегменты рынка наноиндустрии. Но для решения этой задачи необходимо мобилизовать кадровые, материально-техниче-ские и финансовые ресурсы. При этом Кузык наметил этапы, на каждом из которых должны решаться те или иные задачи.

А. Некипелов, по сути, дает негативную оценку экономической политике последних лет, включая налоговую политику, которая не способствует развитию производства: «Сегодня мы на практике ощущаем, сколь уязвимой по отношению к действию внешних факторов оказалась российская экономика, сколь высока цена своевременно не принятых мер по использованию на цели модернизации поступавших в Россию значительных ресурсов». Притом что средства, выделенные для борьбы с кризисом, в первую очередь пошли в банковскую систему и крупные (сырьевые) корпорации. Некипелов считает это оправданным, но в то же время говорит, что деньги должны идти в научно-производственный комплекс для стимулирования разработок и производства высокотехнологичной продукции для внутреннего потребления, на импорт современных технологий и оборудования. Он особо указал на бедственное положение прикладных исследований, подчеркнул необходимость поддерживать фундаментальные исследования, даже если «в течение известного периода их масштаб может казаться избыточным по отношению к другим звеньям цепочки наука–производство».

А. Дынкин говорит об отставании России в технологическом развитии уже и от нашего непростого соседа Китая, который быстро наращивает расходы на НИОКР. КНР лидирует в области экспорта информационно-коммуникационной продукции, хотя пока это в основном «железо», однако лет через 10 она станет вровень с мировым технологическим уровнем. Поистине, нам есть о чем задуматься!

С. Григорян видит успехи Китая в том, что там найдено идеальное сочетание рыночных механизмов с государственным вмешательством. А еще в том, что научные центры разрабатывают крупномасштабные программы развития, а власть их осуществляет. И это в корне отличается от российской практики, где все решают чиновники.

Обсуждение в академической среде проблем инновационного развития – это хорошая база для выработки не пиаровской, не декларативной, а работающей модели перевода страны на инновационный путь развития. Но я посчитал необходимым дать и систематизированное изложение частых заблуждений, выявившихся в ходе обсуждения этой на деле сложнейшей проблемы в самых разных аудиториях, примеры которых приводит крупнейший российский экономист, математик, специалист по теории переходных экономик и реформ, академик РАН В. Полтерович.

Заблуждение первое. Это утверждение, что перед Россией сейчас стоит задача одновременно догоняющего и опережающего развития. Она нерешаема в силу сильной технологической отсталости России. Построение инновационной экономики – это длительный процесс, который в лучшем случае через пару десятков лет даст ей возможность выйти на инновационное развитие в точном смысле этого слова. Полтерович считает, что на нынешнем этапе должен быть сделан упор на заимствования, как это в свое время делала Япония, делает Китай и многие другие страны. Только заимствования грамотные, не всегда самого передового, а только того, что может быть освоено в условиях отстающей экономики, и не стихийные, а направляемые государством. И он подробно излагает пути, методы и цели заимствований. И, в частности, указывает на каналы заимствований: покупка лицензий, прямые иностранные инвестиции, внешняя торговля, обновление образования, сотрудничество с западными специалистами.

Заблуждение второе. Это исключительная ставка на отрасли, которые, как полагает правительство, являются перспективными или конкурентоспособными, – самолетостроение, космическая техника и т.д. Модернизация необходима всюду, где производство не сворачивается. Речь должна идти о широкомасштабной программе перевооружения отраслей.

Заблуждение третье. Расчеты на то, что в создании новой экономики важную роль сыграют малые и средние предприятия. «До тех пор, пока Россия сильно отстает от Запада, решающую роль у нас будут играть крупные корпорации, на стадии заимствования они будут эффективны – об этом свидетельствуют и накопленный опыт, и теория».

Заблуждение четвертое. Недооценка роли планирования – не директивного, а интерактивного. «Его важнейшая черта, – подчеркивает Полтерович, – состоит в том, что и цели программ, и сами программы не назначаются сверху, а формируются во взаимодействии государства, бизнеса и общества. Это промежуточный институт – он нужен только до определенного момента. Пройдет лет 20, и необходимость в интерактивном планировании отпадет».

Заблуждение пятое. Оно касается поддержки отечественных производителей. Одни экономисты и специалисты считают, что неконкурентоспособное производство не следует защищать, другие – необходимо защищать. Решение проблемы на деле состоит в том, что государство обязательно должно поддержать неспособное конкурировать с крупными западными компаниями производство, но только в пределах какого-то времени, как это и делается, например, в США. Однако «включенные на полную катушку протекционистские меры, – подчеркивает Полтерович, – прямой путь к технологической отсталости». И в качестве примера приводит Индию, которая, по его мнению, стала отставать от Китая потому, что «экономика была недостаточно открытой».

Заблуждение шестое. Ошибочно широко распространенное представление, что чем ниже инфляция, тем выше экономический рост. «Для развитой экономики инфляция должна быть достаточно низкой (2–3 %), но не нулевой. Для развивающихся стран инфляция может быть выше (8–10 %). Издержки, связанные со снижением инфляции, могут превосходить выгоды от ее снижения».

Заблуждение седьмое. Ложно утверждение, что иностранные инвестиции всегда способствуют экономическому росту. При отсутствии регулирующей роли со стороны государства они могут его и тормозить.

Заблуждение восьмое. Это утверждение о том, что при высоком уровне коррупции рост невозможен, что не соответствует ни теории, ни реальной практике. Полтерович приводит пример Чили, где ее уровень был почти в три раза ниже, чем в Греции, однако последняя развивалась быстрее первой.

Заблуждение девятое. Оно в том, что плоская шкала налога на доходы физических лиц якобы способствует выходу бизнеса из тени. Ожидаемого эффекта не произошло, зато стала углубляться пропасть между богатыми и бедными, что социально опасно, особенно в периоды кризисов. «Плоский 13-процентный налог – такого нет практически нигде в развитом мире», – подчеркивает Полтерович. Мое же мнение состоит в том, что здесь вопрос не в заблуждении, а в узком, если не сказать тупом, эгоизме правящего класса.

Вместо заключения

На пути модернизации очень много завалов. Если рассматривать эту проблему в парадигме «за» и «против», впрочем, лучше сначала «против», а потом «за», то президенту Медведеву потребуется мужество, решительность и настойчивость. Сырьевое лобби многочисленно и очень влиятельно. Зараза коррупции глубоко проникла в государственный организм и в тело самого общества. Соками общественного разложения питаются не только вороватые олигархи и коррумпированные чиновники, но и продажные интеллектуалы, целая орава имиджмейкеров, пиар-технологов, политологов, социологов, оглупляющие граждан шоумены и пр. Народ, ведет себя так, словно зомбирован, в массе своей не осознает, что случится со страной, когда «усохнут» доходы от продажи сырья.

А «за» – это сама личность первого руководителя страны и наша Конституция, которая содержит не только серьезные изъяны в части, касающейся разделения властей, но и такие положения, которые в критические моменты жизни страны могут сыграть исключительно положительную роль, если во главе страны окажется государственный деятель, который ее судьбу, судьбу народа ставит выше своей собственной судьбы. Короче говоря, у президента Д. Медведева такие обширные конституционные полномочия, что при наличии политической воли он может отправить в отставку любого чиновника, если тот не справляется со своими обязанностями или проводит в жизнь собственную программу, и сформировать такую команду, которой будет по плечу вывести страну на путь здорового развития. И никто ему при этом не может помешать! А традиция у нас такова: если первый руководитель сумеет показать твердость руки и проявит не показушную, а подлинную заботу о людях, то массовая поддержка ему обеспечена.

Во власти же президента и добиться того, чтобы государственные СМИ, электронные, прежде всего, работали на модернизацию, т.е. на интересы народа, будущее страны, а не на интересы сырьевой олигархии, ее лобби во власти, корпоративные интересы бюрократии. Без активной поддержки модернизации СМИ она точно не состоится.

«Восток: Вызовы XXI века», М., 2010, с. 117–147.

ВНЕШНЯЯ И ВНУТРЕННЯЯ МИГРАЦИЯ:
КАКИЕ МИГРАНТЫ НУЖНЫ В РОССИИ

Е. Новикова, доктор философских наук, (РЭА им. Г.В. Плеханова)

Проблемы взаимодействия культур при адаптации мигрантов были актуальными всегда. Но в современной России они приобретают особое значение. В Россию устремились потоки мигрантов из стран СНГ, однако по большей части мигранты не являются русскими, не знакомы или не придерживаются российской культуры. Социокультурные различия лежат в основе многих конфликтов, связанных с миграцией (достаточно напомнить о недавних событиях во Франции). Для анализа социокультурных аспектов адаптации мигрантов имеют значение такие факторы, как культурные ценности, установки, религия, этнокультурное сознание, знаки и символы культуры. При исследовании социокультурных аспектов адаптации мигрантов необходимо иметь в виду и специфические особенности миграции в России на современном этапе, к которым можно отнести следующие.

Во-первых, основным мотивом для миграции является поиск работы и заработной платы, т.е. миграция носит экономический характер, практически не связана с другими мотивами. В мировой практике мотивация миграции является более широкой по своему ценностному содержанию. Помимо экономических факторов, она может включать в себя политические, этнические, семейные, религиозные и другие ценности. Мотивами миграции могут быть соединение с родственниками, желание обеспечить надежное будущее своим детям, желание воссоединиться с народом, родственным по духу, религии и другим ценностям. Большинство мигрантов из стран СНГ едут в Россию зарабатывать деньги, чтобы поддерживать семьи, оставшиеся на родине, и они не испытывают потребности ассимилироваться с русским народом, усвоить российскую культуру, ее ценности и ритуалы. Часто они не знакомы даже с российским законодательством.

Во-вторых, сама миграция, как внутренняя, так и внешняя, носит нетипичный характер. До середины 90-х годов миграция была распространенным явлением, но она касалась, в основном, молодежи, не обремененной семьей. Студенты уезжали на учебу и затем на место работы, молодые специалисты переезжали в другие города с целью профессионального роста и т.п. В настоящее время мигрантами чаще являются люди среднего возраста, уже имеющие семьи и детей, и миграция для них часто вынужденная. Они предпочли бы работать в регионах по месту жительства при наличии работы и достойной заработной платы.

В-третьих, как внутренняя, так и внешняя миграция связаны с социокультурными различиями. Россияне, живущие в деревнях, при переезде на работу в крупные мегаполисы сталкиваются с субкультурными различиями в сфере коммуникаций, бытовой культуры и т.п. Еще большие культурные различия наблюдаются между коренным населением России и мигрантами из стран СНГ, особенно из бывших республик Средней Азии и Кавказа.

Одним из важнейших факторов социокультурной адаптации мигрантов является знание русского языка. Исследования показывают, что многие мигранты молодого поколения, родившиеся уже после распада СССР, владеют русским языком намного хуже, чем их родители, однако до сих пор нет институционализированных и доступных форм обучения русскому языку для мигрантов, практически не работают общегосударственные программы обучения мигрантов. Плохое знание русского языка является барьером для получения российского образования детьми мигрантов. По этой причине они часто имеют низкую успеваемость в средней школе, не в состоянии поступить в институт на конкурсной основе. Это затрудняет дальнейшую адаптацию мигрантов и их детей в российском обществе.

Необходимо учитывать и различия в притязаниях мигрантов разных поколений. Если мигранты старшего поколения не претендуют на получение образования в России и занимают низкоквалифицированные должности на рынке труда (торговцы, разнорабочие и т.п.), то их дети часто хотят сделать карьеру, иметь высокостатусные и высокооплачиваемые должности, для чего необходимо качественное образование. Объективные расхождения между потребностями и возможностями сопровождаются у мигрантов, и не только в России, абсолютизацией этнического сознания. Высказываются необоснованные идеи о притеснении мигрантов, об ущемлении их прав по сравнению с коренным населением. В свою очередь, это порождает претензии на получение образования и возможностей общения на родном языке мигрантов. Мигранты требуют создания спецшкол по этнокультурному признаку, объединения детей в классы в соответствии с национальностью (классы «азербайджанские», «грузинские» и т.п.), выделения каналов телевидения и радиовещания с трансляцией на родном языке. Достаточно указать, что мигранты из Китая имеют собственную телефонную сеть, издают собственные газеты на китайском языке, имеют в России области расселения, где нет русских, и практически образуют «государство в государстве».

Между тем международная практика миграции показывает, что во многих странах, в частности в США, существует общегосударственная система языковой подготовки мигрантов, знание государственного языка страны является необходимым условием для получения официального статуса мигранта. В некоторых странах для получения статуса мигранта необходимо сдать экзамен на знание культуры страны. Такая практика распространена в Скандинавских странах.

При анализе ценностей, лежащих в основе культурной адаптации мигрантов, необходимо отметить их противоречивость. С одной стороны, для многих мигрантов получение гражданства в России и постоянного места жительства является положительной ценностью. С другой стороны, многие мигранты стремятся жить в России в соответствии с культурой и ценностями своей родины. Многие авторы отмечают абсолютизацию и локализацию этнических ценностей, деление людей на «своих» и «чужих». Мигранты часто не знают российских законов, имеют низкую правовую культуру. Однако если к нарушителям законодательства применяются санкции, то в сознании мигрантов это отражается как притеснение «своих» со стороны «чужих», т.е. коренного населения России. При этом уже не имеет значения, какое преступление совершили «свои». Лозунг «наших бьют» однозначно формирует реакцию протеста и защиты. Абсолютизация этнического сознания лежит в основе многих конфликтов между мигрантами и коренным населением, а также между отдельными группами мигрантов.

Гипертрофия этнических ценностей у мигрантов влияет на коммуникации и поведение на рынке труда. Общины мигрантов создают в России анклавные рынки труда по этнокультурному принципу, где право на занятие вакансий имеют только представители родственного этноса. Существуют анклавные рынки труда, контролируемые общинами Азербайджана, Таджикистана, Китая и др., куда нет доступа представителям других национальностей. Разделение сфер влияния бывает таким глубоким, что даже представители одного этноса, но из разных регионов, превращаются в конкурентов. Они не позволяют друг другу проникать в их бизнес, на их локальные рынки труда.

Такая жесткая ориентация на этнокультурное сознание объективно препятствует установлению нормальных отношений мигрантов не только с коренным населением, но и с другими группами мигрантов. Абсолютизация этнического сознания негативно влияет и на качество рабочей силы. Когда вакантные рабочие места предлагаются только «своим» людям, нарушается принцип отбора и конкурентности при найме, рабочие места получают далеко не самые способные и хорошо обученные работники. При этом страдает как сам процесс труда, так и качество его продукта. Достаточно напомнить о негативном отношении россиян к китайским товарам, которые производятся малым бизнесом.

Важнейшим фактором социокультурной адаптации мигрантов являются коммуникации, социальное взаимодействие, общение. Именно через общение формируются новые взгляды и ценности, раскрываются социокультурные эталоны жизни мигрантов в новой стране. Исследования показывают, что мигранты предпочитают общение с представителями прежде всего своего этноса. В России существуют районы плотного заселения мигрантов – выходцев из одного региона, одной страны. Складываются устойчивые системы взаимосвязи между представителями одного этноса, между бывшими соотечественниками. Прибывающих вновь мигрантов встречают представители общин, для них готовы хотя бы временные рабочие места и временное жилье. Там, где для взаимосвязи мигрантов недостаточно телефонной или почтовой связи, действует способ оповещения через курьеров. В результате необходимую информацию получают даже те мигранты, которые живут в труднодоступных районах.

Мигранты из Белоруссии, Украины допускают заключение браков с русскими, однако мигранты из Азии, Кавказа предпочитают заключать браки с представителями родственного этноса. В некоторых национальных общинах требуется разрешение на брак с человеком другой национальности. Достаточно распространены формальные браки мигрантов с русскими с целью получения гражданства.

Следует отметить, что односторонность коммуникаций с ориентацией на представителей своего этноса может иметь противоречивые последствия для самих мигрантов. С одной стороны, благодаря коммуникации мигранты получают возможности протекции и защиты. С другой стороны, через такой информационный барьер, построенный по этническому принципу, часто не проникает необходимая мигрантам информация, которая распространяется по другим каналам. Так, многие рабочие-нелегалы, занятые на стройках в Подмосковье, не знали новых упрощенных правил регистрации и фактически попадали в зависимость от местной милиции и представителей собственных национальных общин, которые их «защищали», а фактически – продавали работодателям с выгодой для себя. Объективно же в такой защите уже не было необходимости.

Рассматривая социокультурные аспекты адаптации мигрантов в России, необходимо отметить, что их влияние преломляется через призму преобразований, осуществляемых в настоящее время в России, – экономических, политических, социальных, духовных. История знает немало примеров, когда в многонациональных государствах сохраняется культурная самобытность народов, которая, тем не менее, не противоречит единому социальному, экономическому, правовому пространству. Абсолютизация этнического сознания у мигрантов из стран СНГ во многом объясняется трудностями их жизни в России. По международным законам, страна, принимающая мигрантов, должна обеспечить их работой, жильем, медицинским обслуживанием.

Но в России, особенно в отдаленных регионах, коренное население не имеет работы, жилье в России является проблемой номер один, особенно для молодых семей. Доступность качественных медицинских услуг для многих россиян резко снизилась. Закрываются здравпункты, аптеки в отдаленных деревнях, районные больницы находятся в плачевном состоянии. Но и в крупных городах многие медицинские услуги стали коммерческими и недоступными для значительной части россиян. Возможность получения бесплатного образования для россиян также резко снизилась за годы реформ. Сократилось число бюджетных мест в вузах, многие вузы не имеют общежитий для студентов, закрылись многие школы в отдаленных деревнях. Образование на платной основе не-доступно для многих россиян и тем более для детей мигрантов, чьи родители занимают низкоквалифицированные должности на рынке труда. Социально-экономические проблемы, с которыми сталкиваются мигранты в России, заставляют их искать различные формы поддержки и защиты у соотечественников, у национальных общин.

На наш взгляд, важным источником пополнения недостающих трудовых ресурсов является внутренняя миграция в России. В настоящее время многие жители отдаленных регионов ищут работу в крупных городах, в мегаполисах. Преимуществом такой рабочей силы является культурная идентичность, мобильность, необходимая квалификация, подкрепленная полученным в России образованием. Но самый главный эффект внутренней миграции –демографический.

В то время как мигранты из стран СНГ вывозят деньги из России на родину, часто без уплаты налогов, трудовые мигранты-россияне участвуют во внутрихозяйственных связях. Средства, полученные от внутренней трудовой миграции, дают большой мультипликативный эффект. Россияне тратят их на поддержку своих семей, на образование детей, на покупку жилья. На наш взгляд, именно внутренняя трудовая миграция нуждается в государственной поддержке.

«Демографические проблемы России в обстановке кризиса и пути их решения», М., 2009, с. 77–81.

СОВРЕМЕННОЕ МЕДРЕСЕ ДЛЯ
СОВРЕМЕННОЙ УММЫ В РОССИИ

Дамир Мухетдинов, ректор Нижегородского исламского института им. X. Фаизханова, кандидат политических наук

Система исламского профессионального религиозного образования в России в новейшей ее истории ведет отсчет от 1989 г., когда в Уфе под руководством муфтия, шейха Талгата Таджуддина было открыто медресе им. Р. Фахретдина. Таким образом, в этом году наша система образования, можно считать, разменяла третий десяток. Собственно само становление исламского образования в России началось с вопроса подготовки имамов как первого и обязательного условия сохранения религиозного культа. В данной статье мы поведем речь именно об этом сегменте образования – т.е. о медресе.

Структура и характеристика, системы среднего образования в России

Что было достигнуто и какой опыт накоплен за эти годы? Начнем с цифр. Сегодня мы имеем более 20 лицензированных медресе на территории европейской части России. В Татарстане находятся восемь из них (два высших медресе – «Мухаммадия» и Медресе им. 1000-летия принятия Ислама, Казанский исламский колледж находятся в Казани, а также «Ак мечеть» в Набережных Челнах, «Рисаля» в Нижнекамске, медресе им. Ризаэтдина Фахретдина в Альметьевске, Буинское медресе, Нурлатское медресе, медресе «Фанис» в Ютазинском районе РТ).

Семь медресе представляют собой филиалы Российского исламского университета Центрального Духовного управления мусульман в городах: Астрахань («Хаджи-Тархан»), Ульяновск («Биляр»), Самара («Нур»), Оренбург («Хусаиния»), Октябрьск («Нурул-Ислам»), Батыревский район Чувашии («Гулистан»). Три медресе функционируют в юрисдикции Духовного управления мусульман Республики Башкортостан (медресе им. М. Султановой и «Галия» в Уфе, «Hyp аль-Иман» в Стерлитамаке), по одному – в Духовном управлении мусульман Европейской части России (Московский высший духовный Исламский колледж), в Духовном управлении мусульман Саратовской области («Шейх Сайд» в Саратове) и Духовное управление мусульман Нижегородской области (НИМ «Махинур» в Нижнем Новгороде). Ни одного медресе нет на Урале и в Сибири. Количество же медресе в республиках Северного Кавказа исчисляется сотнями (в одном только Дагестане их более сотни).

В 1990-х процесс учреждения медресе шел очень бурно, качественная составляющая – материальная база, преподавательский состав, учебно-методические материалы – не поспевали за этим процессом. Как результат – в часть медресе проникли радикальные проповедники, вербовщики, призывавшие сражаться против неверных. Это привело к закрытию таких медресе, как «Расул Акрам» в Москве, «Аль-Фатх» в Ижевске, «Йолдыз» в Набережных Челнах, «Аль-Фуркан» в Бугуруслане. В Набережных Челнах на основе множества медресе – «Юлдуз», «Танзиля», «Ихлас», «Нурутдин», «Иман» – было создано медресе «Ак мечеть», а Альметьевское медресе им. Р. Фахретдина было образовано на базе Исламского института имени Р. Фахретдинова и Азнакаевского медресе. Коррекция количества медресе в сторону уменьшения происходила и на Северном Кавказе. Так, в 2000 г. в республике действовало 136 медресе, к 2003 г. их было 131, а в 2008 г., по данным председателя Комитета Правительства РД по делам религий А. Магомедова, их было уже 116.

Условно процесс создания медресе в современной России можно поделить на два периода: 1. Начало и середина 1990-х. 2. 2003–2007 гг.

Первая очередь медресе открывалась, как принято говорить, на голом энтузиазме, не имея помещений, в условиях нехватки преподавателей. Была потребность быстро утолить сильнейший кадровый голод и огромный запрос населения на духовное знание. К этой группе первопроходцев относятся медресе: «Ак мечеть» (точнее его предшественники) – 1992 г. «Мухаммадия», Медресе им. 1000-летия принятия Ислама – 1993 г., НИМ «Махинур», Московский высший исламский духовный колледж – 1994 г., Нурлатское медресе и медресе «Рисаля» – 1996 г., медресе им. М. Султановой – 1997 г., Альметьевское медресе – 1998 г.

Это был период первоначального накопления опыта, первых ошибок и первых результатов, после чего мы наблюдаем вторую очередь бурного роста медресе, что было связано скорее с внутренними проблемами уммы. ЦДУМ сделало ставку на развитие образовательного консорциума, включающего сеть медресе в регионах и объединяемого Российским исламским университетом в Уфе. Открылись «Hyp» в Саратове, «Биляр» в Ульяновске, «Гулистан» в Чувашии и др. Кроме того, работавшие на тот момент медресе не покрывали потребность региональных местных религиозных организаций в кадрах, а те, что имелись, не всегда удовлетворяли по своим идейным предпочтениям. Появилось осознание того, что гораздо эффективнее обучать имамов у себя в регионе, где есть возможность и отбора, и отсева, и тщательной воспитательной работы с каждым из студентов. Появились Казанский исламский колледж (2003), медресе «Шейх Сайд» (2006), «Фанис» (2007).

Медресе осуществляют образовательную деятельность по дневной, вечерней и заочной формам, причем, как правило, одно и то же медресе ведет работу по всем трем направлениям, которые имеют каждый свою специфику. Исключение составляет тандем медресе им. М. Султановой и «Галия» в Уфе. В этом случае два медресе располагаются в одном здании, одно из них ведет дневное обучение, второе – по заочной форме.

На вечерней и заочной формах студентов в несколько раз больше, чем на дневной, так как на этих отделениях обучаются кроме молодежи и представители среднего и старшего поколения, желающие глубже постичь религиозные науки. Приведу в пример медресе «Ак мечеть» в Набережных Челнах. Совсем недавно количество студентов дневного отделения было менее 10, а вечерников и заочников – более 100.

В данное время в европейской части России нет женских медресе, в то же время ряд медресе проводит набор на учебу на дневном отделении и юношей и девушек, но процесс обучения происходит раздельно. Такими учебными заведениями являются: медресе «Мухаммадия» в Казани, медресе «Фанис» в Ютазинском районе Татарстана, медресе им. Р. Фахретдина в Альметьевске и медресе «Hyp аль-Иман» в Стрелитамаке. На заочную и вечернюю формы обучения женщины имеют возможность поступать во все медресе.

Медресе выдают дипломы по специальностям: «имам-хатыб», «преподаватель исламских наук», «мугаллим», «перевод-чик с арабского языка», «преподаватель арабского языка и исламского этикета», «преподаватель религиозных наук». Каждое медресе само формулирует название специальности по своему усмотрению, неизменной является только «имам-хатыб». Девушки обучаются по специальностям: «воспитатель-наставница» «учитель и переводчик с арабского языка», «преподаватель арабского языка и исламского этикета». Срок обучения – варьируется от двух до пяти лет. В региональных духовных управлениях принята даже некоторая унификация. К примеру, в Татарстане два высших медресе имеют срок обучения по пять лет, а средние медресе – три года. Все три медресе, работающие при Духовном управлении мусульман Башкортостана, обучают будущих имамов по четыре года.

Что касается материально-технической базы, то практически все медресе имеют собственные здании и общежития. В медресе, где на дневной форме обучаются и девушки, имеются отдельные женские учебные помещения с общежитием. Учебные заведения имеют свои библиотеки, некоторые – компьютерные классы с выходом в Интернет, хотя обеспеченность учебной и общеразвивающей литературой для многих медресе все еще крайне неудовлетворительна.

Во всех учебных заведениях обучение ведется бесплатно, кроме того, шакирды проживают бесплатно и получают бесплатное трехразовое питание. Шакирдов дневных отделений медресе в одном только Татарстане 250–300 человек, которые в течение 10 месяцев в году находятся практически на полном обеспечении учебного заведения, т.е. уммы, ведь медресе живут за счет пожертвований и самих студентов, и меценатов. Если вдуматься, это колоссальные финансовые средства, которые умма тратит на обеспечение себя грамотными имамами (здесь еще не учтены студенты исламских вузов, которые также повсеместно находятся на полном пансионе в своих учебных заведениях).

Но при таких колоссальных затратах, даже не в денежном исчислении, а в измерении положенной энергии и проделанной организационной и административной работы, какой результат мы имеем на выходе? На первый курс поступают несколько десятков абитуриентов. К примеру, в этом году в Казанское высшее медресе «Мухаммадия» поступило по 30 девушек и юношей. Итого 60 человек. Если по итогам пятилетнего обучения до защиты дипломных работ дойдет хотя бы половина – это уже огромное достижение. В той же Казани в Медресе им. 1000-летия принятия Ислама в 2009 г. диплом получили лишь 15 человек с дневного отделения.

Большой отсев студентов медресе имеет несколько причин – объективных и субъективных. Надо смотреть правде в глаза – учиться в медресе изначально идет не самая успешная молодежь. Среди абитуриентов есть молодые люди, которые идут в медресе осознанно, с целью посвятить себя служению исламу или как минимум получить глубокие религиозные знания для личного духовного роста. Но есть и другая категория абитуриентов – те, которые не сумели поступить в другие вузы, но не желают возвращаться в свои родные деревни или небольшие города, ведь вступительные испытания в медресе проходят позже экзаменов в светские вузы.

Таким образом, в медресе попадают случайные люди. Сейчас ряд учебных заведений ввел механизм против «случайных персонажей» в медресе – вступительные испытания проходят в форме недельного лагеря. Абитуриенты неделю-две живут в общежитии медресе, учатся, в это время с ними активно знакомятся преподаватели медресе. Абитуриента проверяют не только на наличие знаний, но и на мотивацию, личностные и нравственные качества. И тем не менее наличие не сильно мотивированных на успешное окончание учебы студентов, во-первых, а по окончании медресе их нежелание работать по профессии, во-вторых, делает КПД деятельности медресе (и исламских университетов) довольно низким.

Руководители духовных управлений мусульман бьют тревогу: имамов не хватает. В интервью муфтия Татарстана республиканским СМИ по случаю священного месяца Рамадан Гусман-хазрат Исхаков говорит: «Сегодня это в какое-то соревнование между богачами превратилось: кто больше построит. В итоге в одной деревне на 15 домов по 3–4 мечети стоят! Зачем их столько? Всего в Татарстане сегодня более 1300 мечетей, в последнюю неделю перед Рамаданом мы присутствовали на открытии еще шести. В среднем каждые десять дней в Татарстане открывается одна мечеть. Но где взять столько имамов? Мы ощущаем серьезную нехватку кадров».

Накануне Рамадана интервью местной газете дал и муфтий Челябинской и Курганской областей Ренат Раев: «На 150 приходов человек восемь образованных. Нехватка кадров острая». В том же интервью муфтий Раев проводит такую параллель – нет в области своего медресе, поэтому ощущается нехватка кадров. В связи с этим другой пример – соседний с Челябинским регион – Оренбургский. Там работает медресе «Хусаиния». Его ректор Альфит Шарипов еще в мае 2007 г. заявлял, что в Оренбургских мечетях 60–70 % священнослужителей являются выпускниками именно «Хусаинии». Но «Хусаиния» – это счастливое исключение, в основном же ректоры сетуют на то, что выпускники не хотят трудоустраиваться по профессии, так как работой имама семью не прокормишь. Получается парадоксальная ситуация – кадров не хватает, а дипломированные имамы на работу в мечеть не идут из-за отсутствия достаточной для проживания зарплаты. То есть содержать шакирдов на протяжении нескольких лет в медресе нашей умме под силу, а содержать имама – нет.

Проблему отсутствия у имама мечети средств к существованию медресе пытаются решить через второе специальное образование. Наши медресе вместе с дипломом имама выдают выпускнику и дипломы пчеловода, шофера, слесаря, пользователя ПК. Но нужны ли умме имамы-слесари? Без тени пренебрежения к рабочим профессиям мы все-таки должны констатировать – наш народ психологически не готов к восприятию такого имама, так как веками в нас заложено понятие о том, что служитель религии – это просвещенный человек, интеллигенция. Да, собственно говоря, практика религиозно-рабочей квалификации и без того не оправдывает себя.

При изучении специфики работы медресе в нашей стране не может не броситься в глаза и следующий факт – по ту сторону Урала нет у нас ни одного исламского учебного заведения. Действовало медресе в Ембаево Тюменской области, но оно утратило лицензию и сейчас работает над вопросом получения новой. За неимением своих имамов, к этой работе приглашаются выходцы из Средней Азии.

Еще в начале 2000-х мы выступали с предложением кардинально уменьшить количество медресе по России или преобразовать их в особые образовательные центры, специализирующиеся по определенным направлениям. В этом случае рядовые медресе готовили бы имамов и проповедников среднего уровня, а будущие арабисты или хафизы получали бы образование в этих специализированных центрах.

Кроме того, на протяжении нескольких лет мы ведем речь о необходимости вертикальной интеграции по линии мектеб – медресе – университет, когда лучшие выпускники имеют возможность продолжить обучение в вузе со 2–3-го курса. В связи с этим неоднократно подчеркивалось, что в поддержке со стороны государства нуждаются не только вузы, но и медресе как не менее важное звено образовательной цепочки. Отрадно, что эти предложения нашли свое отражение в федеральной комплексной программе содействия развитию сферы религиозного образования России, в соответствии с которой 30 ведущих медресе России будут выделены средства на разработку учебных материалов и пособий, приобретение оборудования. Однако одной лишь помощью государства мы не сможем обойтись, ведь государственное участие в соответствии с Конституцией не предполагает внесение системных преобразований, изменение самой структуры среднего образования, оно концентрируется на проблеме учебно-методического обеспечения. Мусульманскому сообществу необходимо определить для себя пути развития среднего исламского образования на краткосрочную и долгосрочную перспективу.

Наиболее острой и требующей немедленного решения проблемой для нас является противоречие между нехваткой кадров для служения в мечети и нежеланием выпускников медресе идти служить в мечеть. В статье «К единству учебного пространства!», о которой упоминалось выше, уже пять лет назад нами был предложен выход из ситуации, и мы вынуждены повторить его еще раз: медресе следует специализироваться на людях более старшего возраста, которые уже отслужили в армии, наладили свой быт в местах своего проживания. В этом случае медресе станут готовить работников именно для той социальной среды, которая в них особенно нуждается, – прежде всего сельских имамов и преподавателей ислама на селе. Соответственно, снимутся проблемы невостребованности выпускников, непризнаваемости диплома со стороны государства, отсрочки от армии и т.д. Наконец, возрастет престиж медресе, поскольку именно работа с рядовыми мусульманами является нашей ключевой задачей, воплощать которую в жизнь должны сельские имамы.

К счастью, работа на вечерних и заочных отделениях медресе поставлена гораздо более широко, нежели на дневных, т.е. наши предложения реализуются. А для усиления эффективности этого подхода мы рекомендуем духовным управлениям мусульман не ждать, когда в деревне, имеющей мечеть без имама, некто изъявит желание поехать учиться в медресе и возглавить общину. Нужно самим ездить в деревни встречаться с населением и проводить среди него профориентационную работу, будь это даже население старшего возраста.

Что касается проблемы трудоустройства молодых шакирдов медресе, на наш взгляд, необходимо разработать механизм взаимодействия общин, нуждающихся в имамах, и учебных заведений. Мусульманские общины в городах нередко имеют возможности и желание пригласить к себе молодого имама с образованием. Председатели этих общин должны знать, куда обратиться по этому вопросу, и иметь возможность на конкурсной основе (а не на основе кумовства или случая) отобрать наилучшего кандидата. Это будет дополнительный стимул для шакирдов проявлять усердие в учебе.

Кроме этого, желательно наладить мониторинг трудоустройства выпускников, с тем чтобы иметь более объективные данные о том, в каких специалистах нуждается умма. Ведь и на рынке труда спрос рождает предложение, и если из 10 выпускников медресе трое устроятся на работу учителями, трое станут заниматься продажей мелкой исламской атрибутики, трое вообще уйдут в другие сферы деятельности, а один станет имамом – это уже основа для анализа, какого рода специальности востребованы сегодня в мусульманской общине.

Это то, что касается краткосрочной перспективы. В долгосрочной же перспективе село как институт будет уходить, а городское население будет расти, поэтому требования к образованию и интеллектуальному уровню имамов существенно возрастут. Чтобы адекватно ответить на веления времени в будущем, нам уже сегодня нужно озаботиться внедрением программы подготовки «имам +», но не «имам + водитель» и не «имам + слесарь», а имам с дополнительной специализацией «издательское дело», «информационные технологии», «филология», «общественные коммуникации» и т.д. Сконцентрируемся на развитии нескольких медресе, предположим, десяти, до очень высокого уровня, каждое из которых будет иметь свою специализацию. В этом нам очень пригодится опыт государственной программы отбора и развития отдельных учебных заведений, о которой сказано выше.

«Проблемы становления и развития мусульманского образования на постсоветском пространстве», М., 2010 г., с. 11–22.

КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА
В ТАТАРСТАНЕ

Р. Нуруллина, историк (г. Набережные Челны)

Конфессиональная модель Республики Татарстан (РТ), роль и место в ней ислама обусловлены особенностями ее исторического развития. Приволжский федеральный округ традиционно является регионом тесного взаимодействия тюрко-мусульманской и славяно-христианской культур. По переписи 2002 г. татары составляют 52,9 %, русские – 39,5 % населения республики. В связи со сложившейся ситуацией и в соответствии с Законом «О свободе вероисповеданий», принятом правительством: Российской Федерации (РФ) в 1990 г., конфессиональная политика осуществляется в рамках поддержания баланса интересов и равенства всех религий перед законом, при приоритете светских ценностей. Данный подход отвечает принципам религиозной толерантности, сформировавшимся в рамках европейской цивилизации.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.