Валерий Поволяев
Лесные солдаты

Часть первая

В штаб отряда лейтенант Чердынцев прибыл вечером, в душных, сильно пахнущих молодой, недавно распустившейся сиренью сумерках.

Дежурный – низкорослый, с усталым лицом и, как показалось Чердынцеву, плохо выбритыми щеками капитан вызвал солдатика, такого же низкорослого и усталого, как и он сам, и сказал ему:

– Проводи лейтенанта в командирский дощаник, в комнату Терёшкина, там дверь открыта… Терёшкин из отпуска уже вряд ли вернётся, он принят в академию, – и, глядя, как солдат поправляет на круглой крупной голове пилотку, добавил, уже обращаясь к Чердынцеву: – Завтра утром на вашу заставу пойдёт полуторка с новыми пограничными столбами, с боеприпасами и провиантом, с ней вы и отправитесь на место своей постоянной службы…

Всё оказалось очень просто и обыденно, никаких оркестров и громких речей, которые ожидал Чердынцев, никакой помпы – нич-чего, словом.

– А доложиться старшему по отряду? – растерянно пробормотал Чердынцев.

– Если он вернётся ночью, то доложитесь, лейтенант… Завтра воскресенье, и он может не вернуться, поскольку отбыл на спортивные сборы. Это шестьдесят километров отсюда. Для быстроходной «эмки», правда, не расстояние, но кому захочется ехать сюда по июньской жаре? Тем более, к нему жена из города прибыла и он взял её с собой… Так что не занимайтесь буквоедством, лейтенант!

Это было не по правилам, но Чердынцев промолчал: в конце концов со своим уставом соваться в чужой монастырь негоже – это во-первых, а во-вторых, уж больно строгим был голос усталого капитана. Он хотел было спросить про обстановку на границе, но вместо этого козырнул капитану и шагнул вслед за маленьким солдатиком к выходу.

На улице в теплом застойном воздухе кружилась мошкара, в кустах и в кронах деревьев звенели цикады, звук их был острым, резким, больно колол слух; Чердынцев догнал солдатика, поинтересовался – хотелось узнать то, чего он не узнал от капитана:

– Ну как тут, на границе, тихо?

– Когда как, товарищ лейтенант, – ответил тот басом, совсем не соответствующим его маленькой фигуре – такой густой командирский голос должен был принадлежать рослому командиру полка, а не рядовому бойцу. – Раз на раз не приходится. В основном тихо, но иногда бывает… – солдатик замолчал и красноречиво развёл руки в стороны…

– Что, немцы шалят?

– Шалят – не то слово.

– Что же именно они делают?

– Об этом точно знают в оперативном отделе отряда, – уклончиво ответил солдатик. Обижаться на него не было резона – так солдатика выучили.

– Нарушения границы с сопредельной стороны часто бывают?

– Бывают, товарищ лейтенант.

Звон цикад усилился, небо почернело, покрылось яркими, весело подмигивающими друг другу звёздами, вдруг среди них вспыхнул яркий «керосиновый фонарь» и неторопливо, оставляя за собой длинный хвост, устремился к земле.

– Ого, целый болид! – сказал лейтенант.

– Очень похоже на немецкую осветительную ракету, – выдал свою версию маленький солдат.

Командирский дощаник оказался длинным старым бараком, кое-где подремонтированным, со свежими, видными даже в темноте заплатами, налепленными на стены этого видавшего виды жилья. Чердынцев подумал, что на заставе может быть и хуже – там люди вообще могут размещаться в палатках, – но в следующий миг откинул это предположение от себя, как негодную вещь – не по-комсомольски думать о чём-то плохом, задача перед ним стоит совсем другая: плохое, если оно есть, сделать хорошим.

Прежде чем войти в дощаник, маленький солдат ткнул пальцем в несколько столбов, прислонённых к стене около двери, вкусно, как-то по-домашнему пахнущих краской.

– Эти столбы завтра утром и должны отбыть на заставу.

Чердынцев хотел было похлопотать по столбам рукой, но солдатик остерёг его:

– Не надо, они ещё сырые. Краска не высохла!

Комната, которую занимал неведомый Терёшкин, была светлой, уютной оклеенной свежими обоями.

Солдатик неуклюже потоптался на полу и сказал:

– Вот! – потом, будто короткого, с выражением произнесённого словца «Вот» было недостаточно, обвёл рукою комнату и добавил, также с выражением: – Ага!

Разговорчивый был товарищ.

– Как ваша фамилия, боец? – поинтересовался Чердынцев, но тот, словно бы не услышав его, пощёлкал выключателем, проверяя, исправен он или нет, шмыгнул носом-пуговкой. – Как фамилия, боец? – повторил вопрос Чердынцев.

– Ломоносов.

Лейтенант нахмурился, озадаченно потёр пальцами лоб: это что же, солдатик издевается над ним? Причём здесь Ломоносов? Чердынцев хмыкнул недовольно и произнёс вслух:

– Причём здесь Ломоносов? Что-то я не понял…

– Фамилия моя Ломоносов, товарищ лейтенант. Я из тех же мест, где и Михайло Ломоносов родился. Но в школе меня звали просто Ломаным – Ломаный да Ломаный. Никакой я не ломоносов, в общем… Но фамилия – Ломоносов, – маленький солдат ещё раз стукнул каблуками по полу комнаты, пробормотал: – Я счас… – и исчез.

Чердынцев огляделся. К стенке над тумбочкой был прикноплен цветной портрет Сталина, вырезанный из «Огонька», к окну вместо шторки была прилажена газета, – чтобы с улицы не было видно, что Терёшкин делал в комнате, кровать застелена старым серым одеялом, из-под которого высовывались носы облупленных кожаных тапочек. Дверца тумбочки была плотно прикрыта, в проёме белели бока круглых картонных коробочек с зубным порошком. Зубной порошок – товар в военной среде популярный. Им можно не только зубы чистить, но и пуговицы, только зачем Терёшкин решил накопить его так много? К войне, что ли, готовился?

Чердынцев сел на кровать, расстегнул портупею. Кровать была жёсткая, словно бы вместо матраса владелец заправил её несколькими кусками кровельного железа, – скрипела ржаво, противно, рождала на зубах щекотный чес.

На старом, с толстыми, украшенными деревянными завитками ножками столе высился алюминиевый чайник с помятыми боками, рядом красовалась видавшая виды алюминиевая кружка, украшенная выдавленной острием ножа надписью «Валерий» и датой «12.04.41 г.» Вполне возможно, что Терёшкина звали Валерием. Чердынцев вздохнул – человеку, поступившему в академию, можно только позавидовать, – перевёл взгляд на окно.

Глубокая бархатная чернота, в которую были погружены яркие, дорого переливающиеся, весёлые звёзды, мелкое волнующее сеево, просматривающееся за ними, на втором плане, и ещё дальше – ну совсем как в театре, где декорации строятся в несколько рядов. Глядя на них, Чердынцев ощутил внутреннее беспокойство: сегодня эти небесные каменья такие вот, яркие, а какими они будут завтра? Он расстегнул воротник гимнастёрки – пора и поспать немного. Сегодняшняя ночь – самая короткая в году.

Неожиданно среди ярких блестящих звёзд снова возник красноватый шевелящийся шар, неторопливо прошёлся среди сверкающих сколов вдоль линии горизонта, потом, набрав силу и яркость, сделавшись опасным, страшным, отвесно нырнул вниз.

«Неужели врежется в землю? – возникло у Чердынцева в голове неверящее. – Не должен. Сгорит, до земли не долетит, – он попытался убедить себя в том, что болид до земли не сможет долететь, но ощущение беды, внезапно возникшее в нём, не проходило. По шее забегали холодные мурашки, Чердынцев попытался прихлопнуть их ладонью, но это были не те усатые мурашки, которых можно было прихлопнуть… – Это ведь такая силища – беда».

Он поморщился – слова, что возникли в мозгу, – какие-то затёртые, сплющенные, ржавые… Лезут в голову, будто мухи. Надо бы отогнать их, а они не отгоняются, липнут упрямо – и с языка их не соскрести, и из головы не выплеснуть. Он покрутил головой, словно хотел вытряхнуть противные слова из себя, подумал о Москве – любимом своём городе…

Москва в последние годы сделалась очень светлой и праздничной – изменилась за пару-тройку коротких лет. Нравилась Чердынцеву Москва. Тем более, там сейчас находилась его мама. И не только мама.

Отец… Отец же находился на Дальнем Востоке, командовал там пограничным отрядом. Чердынцев-младший пошёл по стопам Чердынцева-старшего, стал пограничником, хотя мать считала, что её сын Женька совершил неверный шаг, служба на границе – не для него.

Гораздо лучше было бы, если б Женька стал, например, инженером на каком-нибудь уважаемом заводе типа «Шарикоподшипника» или гиганта, выпускающего могучие автомобили ЗИС, но Женя Чердынцев так не считал, и отец его так не считал… Вообще разногласия между отцом и матерью случались часто, вполне возможно, что именно поэтому они и жили врозь, и от этой разницы мнений больше всего страдал сын. Жене Чердынцеву граница нравилась, и жизнь беспокойная нравилась, и вообще мужчина может считать себя настоящим мужчиной только на границе. Не в Москве, играя в «зоску» где-нибудь в проулке около Центрального телеграфа или опечатывая стены пятаком в Лялином переулке, а на границе, на берегу тревожно затихшей реки, в горах, сидя с винтовкой в засаде, перекрывая бандитскую тропу, на озере Хасан, где несколько лет назад гремели отчаянные бои и генерал Жуков водил в атаку танки, в северных фиордах, окаймлённых белоснежной пеной гулкого морского прибоя. Мать конечно же неправа.

Но это не удалило сына от неё, наоборот, приблизило, мать со своими несогласиями, неженской колючестью, стремлением отстоять собственное мнение была очень дорога сыну, иногда ему до слёз было жалко её… Кстати, отец в таких случаях почти всегда уступал матери.

Чердынцев отвернул обшлаг рукава, посмотрел на часы – было без четверти двенадцать ночи. Часы Чердынцев носил знатные, в серебряном корпусе, с циферблатом, украшенным надписью «ЗИМ», что означало – произведены они на заводе имени Молотова, – с боков к часам были приварены желтоватые латунные ушки: часы эти были карманными, но неведомый мастер, у которого мать купила этот выдающийся хронометр и подарила сыну, решил превратить их в наручные и произвёл это вполне успешно. Прилаженные к коричневому кожаному ремню, часы выглядели очень солидно.

По двору, недалеко от дощаника, торопливой трусцой пробежали двое пограничников. Чердынцев вновь посмотрел на часы.

Минуты через три во дворе появился пыхтящий, державший чемодан сразу двумя руками Ломоносов. Остановившись посреди двора, маленький боец дунул себе в нос, сбил со лба потную морось и вновь схватился обеими руками за чемодан. Чердынцев почувствовал, что у него наливается горячей краской лицо – тщедушный боец тащит его тяжёлый чемодан, а он, здоровенный мужик, прохлаждается… Тьфу! Да потом всему миру уже известно, что слуги в России отменены в семнадцатом году: как «Аврора» грохнула своими орудиями, как всколыхнула залпом холодный мутный воздух Петрограда, так слуг и не стало.

Лейтенант поспешно застегнул портупею и, громыхнув сапогами по деревянному полу, выскочил из дощаника наружу.

– Да что же вы, товарищ боец, – пробормотал он обескураженно, перехватывая чемодан и отодвигая в сторону Ломоносова, – что же вы… Я сам. Сам!

– Вы не глядите, товарищ лейтенант, что я маленький, – неожиданно обиженно произнёс Ломоносов, хлюпнул носом, – я сильный. Я ведь деревенский, а в деревнях народ калибром поменьше будет, чем в городах, зато очень сильный, – Ломоносов ухватил себя за рукав гимнастёрки, помял демонстративно бицепс, намекая, что мускулы у него ого-го какие, – о-очень сильный! Чемодан для меня – пфу!

Чердынцеву сделалось весело – очень уж забавным был этот боец. Он фыркнул, перекинул чемодан из руки в руку:

– Спасибо вам, товарищ боец!

– Не стоит, товарищ лейтенант. Я с вами не прощаюсь, я с вами завтра… – Ломоносов ткнул пальцем в сторону пограничных столбов, выстроенных в рядок у стенки, – с вами завтра на заставу поеду, меня в наряд включили.

– А столбы до утра успеют высохнуть?

– Успеют, – заверил лейтенанта боец.

– Тогда не прощаемся, – воскликнул лейтенант и потащил чемодан в комнату. Деревянные половицы звучно запели у него под ногами. Когда он был без чемодана, они не пели, сейчас запели голосисто, громко… На улице также голосисто и громко звенели цикады. Один звук сливался с другим.

Ломоносов не уходил, стоял под окном и пальцами трогал пограничные столбы, проверяя, высохла ли краска или нет? Краска почти высохла, осталось чуть. Лейтенант высунулся в окно, спросил:

– А что за суета на территории штаба была? Народ куда-то побежал…

– Да нарушение очередное. Каждую ночь немаки границу нарушают.

– Так часто?

– Иногда до сорока раз за ночь.

– Ого, – сказал лейтенант и сел на койку.

Только сейчас Чердынцев почувствовал, что он устал за день, сильно устал, голова сделалась тяжёлой, чужой, вместе с болезненной тяжестью в тело в очередной раз натекла тревога. О том, что представители сопредельной стороны, как в данном случае надо называть немцев, уже оккупировавших Польшу и выставивших на границе свои посты, могут до сорока раз за ночь нарушать демаркационную линию, Чердынцев даже не слышал. Он помял пальцами виски – надо было избавиться от боли и духоты. И ещё – от этой липкой, очень неприятной тревоги, от которой кожа на теле покрывается гусиными пупырышками.

– Спокойной ночи, товарищ лейтенант, – вежливо попрощался маленький аккуратный солдатик, поправил на ноге голенище сапога, сползшее вниз. С сапогами у него, похоже, всегда были проблемы.

– Спокойной ночи!

– Когда расцветёт, примерно в пять утра, я вас разбужу, – сказал солдатик, – в шесть на заставу уже пойдёт машина…

Ломоносов говорил что-то ещё, но лейтенант уже не слышал его, клевал носом – всё-таки он здорово устал за прошедший день, – но в следующее мгновение всё-таки очнулся, проговорил машинально, лишь для того, чтобы Ломоносов услышал его голос, а что скажет лейтенант, это было совсем неважно:

– Да-да, спасибо… К этой поре я уже сам проснусь.

Как ни странно, нарушений в ту ночь было зафиксировано не двадцать пять и не тридцать, и не сорок – лишь одно, то самое, которое засёк лейтенант – на его глазах на пограничную линию выдвигалась тревожная группа.

Трещали цикады, где-то неподалёку от дощаника, в густоте вековых деревьев хрипло гукал филин, одинокий страшноватый крик его увязал, тонул в других криках, но Чердынцев сквозь сон слышал только филина и спрашивал себя: «Кто это кричит? Неужели человек? Может быть, нарушитель?»

Из глубины сна на лейтенанта накатывала тёплая успокаивающая волна, Чердынцев, подмятый ею, нырял глубоко и уже не слышал филина, остальные же звуки, звон цикад и разные птичьи голоса не доходили до него и раньше, тонули в глухом мягком пространстве. И сам он сейчас лежал на чём-то мягком, удобном, отдыхал. Серый свет, который он видел, был несильным, успокаивающим, приятным…

Но прошло немного времени, и он снова ощутил тревогу – сосущую, холодную, прилипчивую, будто заразная болезнь. Чердынцев протестующе задвигал головой по подушке, засипел, потом стиснул зубы и сипенье прекратилось.

Тревога не проходила.

Лейтенант вздохнул тяжело – понимал, что он спит, а из сна надо было выплывать, иначе тревогу не заглушить, – провёл ладонью по лицу и от движения этого, от самого прикосновения к коже проснулся. Было тихо. И цикады уже не трещали, и филин не гукал. Говорят, когда кричит филин – это к беде.

Чердынцев хоть и был жителем городским, лесных и сельских премудростей не знающим, а о зловещих предупреждениях, которые делает людям филин, слышал не раз. Лейтенант открыл глаза и зашевелил губами: «Свят, свят, свят!» – в следующий миг обрезал себя: ещё не хватало на какие-то старушечьи приметы внимание обращать…

Почему так тихо? И цикады куда-то подевались, и филин… Если крик филина был неприятен, то с цикадами можно было бы мириться… Но нет.

Вспомнился отец. Как он там, на далёкой дальневосточной границе? Отца Чердынцев любил больше, чем мать, – так уж получилось, – отец был добрее, внимательнее, умел находить тёплые верные слова во всякой беседе, там, где мать отвешивала сыну подзатыльники, отец одарял мороженым либо сладким рыжим петухом, выплавленным из вкусного жжёного сахара и насаженным на плоскую деревянную лопаточку… Эти милые вкусные предметы делали детство особенно запоминающимся.

После боёв на Хасане отец приехал в Москву с орденом Красной Звезды на гимнастёрке, сообщил как бы между прочим, что орден ему вручал сам генерал Жуков.

О Жукове тогда много писали в газетах… Чердынцев приподнялся на кровати, покрутил головой, стараясь уловить хотя бы один звук, доносящийся с улицы, но было тихо, очень тихо, такая тишь способна либо совсем освободить человека от сна, либо быстро опрокинуть в дремотное состояние, явь тогда покрывается светлым туманом и уже не хочется ни вспоминать что-либо, ни думать о чём-то… Сон проглатывает человека целиком.

Так было и с Чердынцевым. Едва он опустил голову на подушку, как тут же уснул.

Он так и не понял, сколько времени спал – час, полтора или всего-навсего десять минут.

Вначале в сознание его проник далёкий непонятный вой, напоминающий звук ползущего по кривым железным рельсам трамвая, потом Чердынцев подумал о том, что это может быть тяжёлый артиллерийский снаряд, неторопливо отправившийся в далёкий путь, к своей, видимой только ему одному цели, но в следующий миг отмёл мысль о снаряде, это мог быть какой-нибудь сумасшедший танк, вырвавшийся из бокса на свободу, либо паровоз с лопнувшим котлом…

Прошло ещё несколько мгновений, и он услышал треск, словно пара крепких рук рвала на куски прочную ткань, и Чердынцев невольно поморщился: зачем? Зачем рвать новую прочную ткань? Она же может пойти в дело!

Лейтенант пробовал разлепить глаза и очнуться, но не мог, это было выше его сил, голова неожиданно потяжелела настолько, что её невозможно было оторвать от подушки. Чердынцев дёрнулся во сне раз, другой и вновь обессиленно вдавился головой в подушку – сон не отпускал его. Грохот тем временем раздался совсем рядом, и Чердынцев услышал крик, обращённый к нему:

– Товарищ лейтенант, а, товарищ лейтенант! Очнитесь!

Чердынцев с трудом разлепил веки. Над ним навис давешний солдатик, ожесточённо тряс его обеими руками. За спиной солдатика, в чистом, хорошо вымытом окне трепетало пламя – горела крыша штаба… Лейтенант неверяще застонал, перевернулся набок и сполз с кровати на пол.

– Вас ранило, товарищ лейтенант? – обеспокоенно прокричал Ломоносов ему на ухо.

– Нет… Что происходит? – прохрипел Чердынцев. – Ничего не пойму…

– Вас не ранило, товарищ лейтенант? – заведенно проговорил Ломоносов. – А?

– Нет. Что происходит, боец?

Ломоносов потряс головой.

– Не знаю! Стреляют снарядами.

Серый утренний воздух, который лизали языки пламени, дрогнул, развалился надвое – в обе стороны полетели тяжёлые ошмотья пепла, – освободившееся пространство опалил тусклый красный свет, в угол штабного здания всадился снаряд, вывернул несколько кирпичей, размолол их в пыль.

Двор накрыло душное кирпичное облако. В облако это врезался новый снаряд, пропорол его насквозь и выломал ещё полстены в штабном доме. В крышу дощаника с тяжёлым стуком всадилось здоровенное бревно.

Окно задребезжало тонко, жалобно, из него вывалилось стекло. Как ни странно, в страшном грохоте Чердынцев услышал этот слабый, мигом угасший звук, он отрезвил его окончательно.

Хорошо, что Чердынцев спать лёг, не снимая с себя брюк, стянул только гимнастёрку (он словно бы что-то чувствовал), облачиться для него было делом нескольких мгновений, лейтенант поспешно застегнул ремень, подтянул сапоги и кинулся к двери. Запоздало скомандовал Ломоносову:

– За мной!

Тот согласно тряхнул головой – деревенский человек, он умел подчиняться. Чердынцев выскочил наружу, но в то же мгновение круто развернулся: вспомнил о чемодане – там ведь и бумаги остались, и бритва с помазком, и нательное бельё, и полотенце, и фотокарточки, вклеенные в нарядный, с богатой кожаной обложкой альбом.

Альбом этот ему подарила Надя Шилова – любимый человек, оставшийся в Москве. Чердынцев почувствовал, как лицо у него сделалось горячим, будто по щекам и лбу провели огнём.

В это время над головой пробултыхало что-то тяжёлое, – снаряд перелетел через двор, завалил забор и взорвался посреди молодых пирамидальных тополей, росших разрозненно, то густо, то редко – в каком порядке попали семена в землю, в таком тополя и росли. Вверх полетели сучья с зелёными трясущимися листьями, обломки стволов, куски земли. Лейтенант машинально пригнулся – так учили на занятиях, на летних сборах, наука эта казалась вроде бы ненужной, лишней, а в памяти осталась, – схватил за рукав Ломоносова, также пригнул к земле.

Над головой тяжело прошелестели осколки, отправились дальше, неся за собою смерть.

Чердынцев выпрямился, машинально отряхнулся.

Это был последний снаряд, лёгший на штабную территорию, лейтенант вначале не понял, почему снаряды перестали падать, а потом догадался: сейчас появятся какие-нибудь диверсанты в рогатых касках, скорее всего – немцы. Нужно оружие, чтобы их отбить.

– Скорее к штабу! – скомандовал Чердынцев Ломоносову. О своём чемодане он уже забыл.

Маленький боец послушно вскочил, оторопело глянул в одну сторону, в другую – штаб горел, и он не узнавал его, пламя сильно изменило дома.

Лейтенант кинулся к штабу, подогнал Ломоносова:

– Не отставать!

Ломоносов послушно затопал каблуками следом.

Около крыльца Чердынцев споткнулся – на ступенях, свесив голову вниз, пытаясь дотянуться до земли руками, лежал убитый капитан – дежурный по штабу, который принимал Чердынцева – в голову ему угодил небольшой осколок, аккуратно рассёк синий околыш фуражки и расколол череп. Умер капитан мгновенно.

Маленький боец налетел на Чердынцева и остановился.

– Ох! – жалобно прохрипел он. – Что же это такое делается? – Ломоносов по-бабьи прижал ладони к щёкам. – Товарищ капитан! Что же это такое… – В следующий миг он с надеждой спросил у лейтенанта: – Может, он жив?

– Нет, он мёртв, – выкрикнул в ответ Чердынцев, пригнулся невольно – с крыши слетел дымящийся лист железа, шлепнулся на землю.

– Может, ему нужна помощь? – не слыша лейтенанта, взвыл маленький боец, в голосе его послышались слёзы. – А?

– Нет, капитану уже ничто не поможет, – Чердынцев расстегнул кобуру, висевшую у убитого на боку, достал оттуда пистолет ТТ, сунул себе за ремень, потом достал из небольшого кожаного кармашка запасную обойму, спрятал её в кармане.

– Разве так можно, товарищ лейтенант? – неожиданно произнёс Ломоносов и по-старчески сморщив лицо, всхлипнул.

– Пистолет капитану больше не нужен, – безжалостно произнёс Чердынцев, – всё, он уже отвоевался.

Ломоносов снова всхлипнул. Чердынцев, перепрыгнув через убитого капитана, поднялся на крыльцо, сунулся было в дверь, но тут же выскочил обратно, следом за ним вымахнул длинный язык пламени, попробовал дотянуться до человека, но сил не хватило, и язык угас. Чердынцев выругался.

– Где в штабе находится оружие?

– В каптёрке, за железной решёткой. Там для винтовок специальное место отведено.

– Не пробиться, – с сожалением произнёс лейтенант, – всюду огонь.

Он вытянул голову, прислушался – недалеко от штаба, совсем недалеко, за грядой деревьев, раздалась стрельба – несколько сухих, каких-то выхолощенных очередей, которым ответили пять звучных гулких ударов, – стреляли из винтовки, нашей, мосинской, – и всё… Очереди были чужими – у нашего оружия такого звука нет. И патроны у нас другие, и порох.

– Эх, винтовочку бы сейчас сюда, – неожиданно тоскливо проговорил лейтенант, – хотя бы одну на двоих…

С крыши снова свалился лист железа, раскалённый докрасна, дымящийся, он пролетел над самыми головами. Лейтенант пригнулся, Ломоносов шарахнулся в сторону, прикрылся столбом крыльца, лист улетел далеко, шлёпнулся на дорожку, ведущую к крыльцу, посыпанную рыжеватым речным песком, над листом взвилось густое облако ярких горящих искр.

За деревьями снова прострекотали несколько автоматных очередей. Им ответил гулкий винтовочный выстрел. Один.

– За мной! – скомандовал Чердынцев маленькому бойцу и, пригнувшись, побежал вдоль штабной стены.

Из окон штаба выхлёстывали дым и пламя, внутри что-то рвалось. Звук был задавленный, приходил словно бы из погреба. Лейтенант понял – это рвутся патроны в раскалившихся цинковых ящиках. Ломоносов следовал за лейтенантом, будто привязанный – не отставал от него ни на шаг.

Боковая стена была готова уже развалиться – её наполовину съело пламя, кирпичный низ осыпался, брёвна, уложенные поверх кирпича, составлявшие второй этаж, пузырились влажными маслянистыми волдырями – это вспухала и лопалась старая краска.

Чердынцев остановился, перевёл дыхание.

– Ломоносов, скажи поконкретнее, где находится оружейная комната и как к ней подобраться?

– Уже никак, товарищ лейтенант, вы правильно заметили – всюду огонь, – круглое детское лицо Ломоносова было испачкано сажей, под носом пролегла широкая чёрная полоса – совсем, как усы у маршала Будённого, глаза, обваренные дымом, слезились. – Нам туда не пробиться.

– Тьфу… – Чердынцев хотел выругаться, но вместо этого прикусил язык и махнул рукой – ни отец, ни мать за ругань его не похвалили бы. Особенно мать – Ираида Петровна была по этой части очень строга, в детстве, если сын позволял себе выругаться «чернаком» – посылал кого-нибудь к чёрту, – била его ладонью по губам… Но потом, в пограничном училище, Чердынцев всё-таки научился ругаться, без этого было никак нельзя. Без этого умения взрослые курсанты не чувствовали себя взрослыми. Чердынцев с досадою махнул рукой, располосовал ребром ладони воздух, будто клинком, и побежал дальше.

Маленький боец проворно последовал за ним.

Задняя стена, кирпичная её часть, в двух местах треснула, и в проломы валил густой тёмный дым. Чердынцев остановился у одного из проломов, приподнялся, пытаясь заглянуть внутрь, но в тот же миг отшатнулся – в лицо ему ударила густая вонючая струя.

Внутри штаба, в глубине горящих комнат, снова раздался треск. Чердынцев напрягся – что-то он не был похож на тот треск, что раздавался раньше, – был более звонким и более сильным, что ли.

Лейтенант потряс головой – показалось, что слышит он плохо. Треск раздался снова, и лейтенант понял – это не патроны, это бьют сразу несколько автоматов, стреляют дружно, почти в унисон – видать, автоматчики держатся кучно, подстраховывают друг друга. Кто это? Немцы? Румыны? Сомнительные друзья-поляки? Кто-то ещё?

У Ломоносова, также обратившего внимание на этот звук, на лице даже круглая дырка образовалась – рот распахнулся сам по себе, глубокий, чёрный, язык измазан сажей.

– Это война! – неожиданно произнёс он.

Лейтенант вспомнил различные объяснения, которые давали по радио руководители партии и правительства, их дельные речи, вспоминал статьи, опубликованные в «Правде», и отрицательно мотнул головой:

– Это провокация!

– Какая ж это провокация? – в голос Ломоносова натекли сварливые нотки. – А товарища капитана тогда за что убили? Это не провокация, это война…

Чердынцев добрался до угла здания, выглянул из-за него. Недалеко, метрах в семидесяти от штаба, цепью шли люди, одетые в чужие мундиры, и поливали пространство перед собою из автоматов. Форму их Чердынцев знал – в училище знакомили. Похоже, маленький боец прав – это не провокация, это нечто большее.

Ломоносов ткнулся ему руками в спину и, тяжело дыша, остановился.

– Назад, боец, – сказал лейтенант, – назад.

– Кто там, товарищ лейтенант?

– Немцы!

Произнёс Чердынцев это слово и отрицательно мотнул головой – не верил в то, что говорил: ведь с немцами же заключён пакт о ненападении, сам товарищ Молотов его подписал… Не может быть войны! И тем не менее глаза не обманывали его. Лейтенант почувствовал, как по спине побежали холодные неприятные блохи, в висках раздался гулкий удар, словно бы его хлобыстнули боксёрской перчаткой на ринге.

Он оглянулся, увидел молодое дерево, с корнем вывернутое из земли снарядом, за ним – тёмную гряду леса. Ощупал пальцами рукоять ТТ, заткнутого за ремень, – с одним пистолетом против нескольких автоматов много не навоюешь. Даже против одного автомата не устоишь.

Увидел, как наперерез шеренге автоматчиков кинулась небольшая согбенная фигурка в нижней рубахе – какой-то бесстрашный боец, не успевший в суматохе одеться, – он с ходу влетел в воронку и оттуда швырнул в цепь гранату.

Цепь сразу поредела на четыре человека.

– Молодец! – оценил действия храбреца лейтенант.

Боец вновь высунулся из воронки, опять взмахнул рукой, но бросить гранату не успел – пуля подсекла его. Боец рухнул в воронку, граната упала на взрыхлённый бортик и скатилась вниз. Чердынцев, увидев это, невольно застонал: не успеет боец выкинуть гранату обратно…

В следующее мгновение из воронки выхлестнуло пламя: граната взорвалась. Всё, храбреца не стало. Сделалось обидно: как же так? Чердынцев зло стукнул по стенке дома, словно бы отзываясь на этот удар, наверху что-то голосисто взвыло, с крыши сорвалось и улетело в сторону несколько тёмных, будто бы обугленных листов железа, тяжёлая простынь вонючего дыма свалилась вниз, накрыла с головой и лейтенанта, и маленького бойца.

– Жалко! – хрипло пробормотал Чердынцев.

Издалека пронеслись несколько пуль, черкнули по срезу стены, выбили густой сноп кирпичной пыли и с разбойным свистом всадились в землю – кто-то из автоматчиков заметил лейтенанта и ударил по нему прицельно.

– Сволочи! – выругался лейтенант.

В угол стены, в самый срез, снова всадилась очередь, выбила новый сноп кирпичной пыли, обдавшей людей с головы до ног, сверху опять рухнула ещё одна шапка тяжёлого густого дыма.

– Война это, товарищ лейтенант, – заведенно пробормотал маленький боец.

Неожиданно он всхлипнул слёзно, в горле у него возник и застрял крик – неведомо, что принесёт эта страшная напасть людям. Во всяком случае, ничего хорошего. Но лейтенант не стал разводить антимоний и вступать с бойцом в дискуссию.

– Отходим, Ломоносов, – он развернулся, отбежал на несколько метров и призывно махнул рукой. – Не отставать!

– Иду, иду, товарищ лейтенант, – грубым баском, в котором прозвучали совсем не к месту детские нотки, отозвался маленький боец и перешёл с шага на бег. – Иду…

Чердынцев сходу перемахнул через увядшие, посечённые осколками кусты, перепрыгнул через поваленный ствол старой липы и, пригнувшись, побежал к темнеющим лесным зарослям. Ломоносов, стараясь не отставать, – за ним.

Два часа спустя они уже сидели вдвоём у небольшого, но жаркого костерка, разведённого в неглубокой песчаной яме.

У запасливого Ломоносова с собою оказалась хлебная горбушка, жёсткая и очень вкусная. Чердынцеву показалось даже, что никогда в жизни более вкусного хлеба он не ел.

– Из хлеба, товарищ лейтенант, вообще удивительные деликатесы можно приготовить, – довольным тоном проговорил Ломоносов, – даже шашлык жарить… Пробовали когда-нибудь хлебный шашлык?

– Нет.

– Сейчас мы это дело и сотворим… И попробуем, – деловито произнёс маленький боец, сорвал длинный тонкий прут, растущий из песка, перочинным ножом отпластал от горбушки небольшую скибку, порезал её на аккуратные кубики. Каждый кубик насадил на прут – получилась шашлычная снизка. Объявил: – Полуфабрикат готов.

Он сунул прут с хлебной снизкой в огонь, подержал немного, повернул. В воздухе немедленно возник вкусный жареный запах. Так пахнуть может, наверное, только свежая ржаная пышка, что иногда перепадала курсантам училища от старательных армейских пекарей – пышки шли поштучно, много их никогда не бывало… Три года провёл Чердынцев в училище, непростые были, конечно, эти годы, но зато – очень счастливые. Другого такого времени в жизни Чердынцева, наверное, уже и не будет.

– Правда, вкусно пахнет, товарищ лейтенант? – спросил Ломоносов и снова перевернул хлебную снизку.

Лейтенант не ответил, приподнялся над ямой, покрутил головой – показалось, что он услышал приглушённые человеческие голоса. Но нет, голосов не было. Лишь птицы возбуждённо галдели – весь лес был наполнен птичьей звенью.

– Ещё пять минут, максимум семь, Ломоносов, и мы должны отсюда уйти, – лейтенант приподнял обшлаг рукава, посмотрел на часы. – Задерживаться здесь опасно.

– Куда пойдём, товарищ лейтенант?

– На заставу, Ломоносов, куда же ещё? Куда мы не отвезли с вами пограничные столбы.

– Там сейчас могут быть немцы. Не думаю, что они оставили заставу в покое.

Чердынцев не сдержался, усмехнулся:

– Молодец, боец! Настоящий полководец. Зришь в корень.

Маленький боец ещё раз повернул на огне самодельный шампур и протянул «шашлык» Чердынцеву.

– Угощайтесь, товарищ лейтенант! – шумно потянул ноздрями. – Чувствуете, какой дух? А?

– Дух знатный, это верно, – лейтенант снова насторожился, покрутил головой. – Не нравится мне это место, Ломоносов. Надо уходить отсюда.

– Почему, товарищ лейтенант? Тихо тут, спокойно… Птицы галдят. Солнышко светит. Хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, Ломоносов. Прихлопнут нас здесь, как двух раздобревших на солнце мух – даже в сторону отползти не успеем.

– Значит, всё-таки война… – печальным голосом взялся за старое маленький боец.

Чердынцев никак не отозвался на это, глянул вверх – под облаками негромко тянул свою песню авиационный мотор. Наш самолёт это или не наш?

Далеко в воздушной глубине, за рисунчатыми сосновыми макушками проплыл хорошо освещённый солнцем силуэт самолёта. Крылья его были украшены крестами. Немец.

– Похоже, вы правы, Ломоносов, – сказал лейтенант, – это война.

Застава номер шесть располагалась на берегу тихого рыбного озера с выкошенными под нуль берегами, чтобы был лучше обзор. Здание заставы было наскоро собрано из щитов, сшито на живую нитку, также наспех была сколочена и наблюдательная вышка, стоявшая чуть в стороне, примерно в пятидесяти метрах от основного помещения, в котором, как понял Чердынцев, располагались канцелярия, кабинет начальника, оружейная комната и подсобные помещения.

На вышке, свесив руки вниз, на ступеньки лестницы, лежал убитый пограничник. Ещё один пограничник – сильный, мускулистый, в белой нательной рубахе, лежал рядом с канцелярией, на присыпанной жёлтым песком дорожке. Судя по позе, был убит, когда бежал к огневой точке, оборудованной около озера и обнесённой невысоким плотным бруствером. У входа в щитовой дом стоял бронетранспортёр с заглушенным мотором и вымазанными жирной рыжей грязью передними колёсами и гусеницами – вместо задних колёс у него стояли гусеницы, такая машина могла пробиться сквозь любые топи и таранить любые препятствия. Из ветрового окна торчал ствол пулемёта, забранный в кожух, похожий на пожарную кишку, дверцы бронетранспортёра были открыты.

– Вот хорошо было бы, товарищ лейтенант, захватить эту машинёнку, – горячо зашептал Ломоносов, – ох и показали бы мы тогда немцам кузькину мать!

На борту бронетранспортёра был нарисован крупный серый крест, окаймлённый свежей белой краской.

– Из пулемёта можно много накрошить капусты, – продолжал шептать Ломоносов. – вот тогда бы фрицы и умылись красной юшкой, вот тогда бы и погоготали по-гусиному… А, товарищ лейтенант?

Чердынцев молчал – обдумывал ситуацию и дальнейшие свои действия, тем более, что решение надо было принимать за двоих – за себя и за маленького бойца… Вон как воинственно задрался у него нос-кнопочка, вон как лихо блестят круглые глазёнки-крыжовины!

– Слушай, Ломоносов, а чего ты меня будить в дощаник примчался? – неожиданно перейдя на «ты», – собственно, пора уже, они достаточно хорошо знают друг друга, – спросил лейтенант.

– Да, капитан, Царствие ему Небесное, послал, – маленький боец вздохнул. – Он почувствовал, что дело пахнет керосином, и послал меня: иди, говорит, растолкай лейтенанта, а то как бы чего не вышло… Я и помчался. А что дальше было, вы и сами видели.

– Понятно, – задумчиво проговорил Чердынцев, сорвал травинку, машинально покусал её зубами, взгляд его не отрывался от бронетранспортёра – действительно завидная цель. В машине и оружие есть и еда, и то и другое нужно позарез.

Куда же подевались немцы, прибывшие на этой машине сюда? Полдничают, что ли? А ведь их должно быть немало. На заставе находилось не менее двадцати пяти человек. Значит, и нападающих должно быть не меньше.

Но нет никого – ни наших, ни «ваших», только несколько убитых пограничников. Скорее всего, события развивались так: на погранзаставу совершили внезапный налёт десантники, из пулемётов, стоявших на машинах, порубили всех ребят, после стычки бронетранспортёры двинулись по границе дальше, крушить заставы, здесь же осталась только дежурная группа.

Было тихо. Даже птиц уже не было слышно, словно бы они попрятались где-то в густых ветвях, отдыхают, а может быть, наблюдают за чужой бедой… Чердынцев продолжал лежать без движения, стараясь всё засекать острым командирским взглядом – он всё отмечал, в том числе колёсные и гусеничные примятости в траве – сколько их?

А их было много. По подсчётам, шесть, а то и семь броневиков. Вопрос на засыпку: здесь находится один, куда же делись остальные?

Всё правильно: остальные двинулись дальше, понесли с собою смерть на другие заставы. Если отойти отсюда метров на двести, то можно на сухой песчаной почве найти более чёткие следы ушедших машин.

Неугомонный Ломоносов дёрнул лейтенанта за полу гимнастёрки, поинтересовался возбуждённым свистящим шёпотом:

– Что будем делать, а?

– Пока ничего, – спокойно ответил Чердынцев, – будем лежать и наблюдать…

– Ничего мы здесь не высмотрим, товарищ лейтенант, – в свистящий шёпот маленького бойца неожиданно натекла тоска, он пошмыгал носом, будто его кто-то обидел, – и ничего не найдём.

– Приказа на отход не было.

– Погибнем мы тут.

– Бог не выдаст – свинья не съест, Ломоносов. Главное, чтобы Бог не выдал, всё остальное ерунда… Так что не ной, боец!

– И жрать чего-то хочется, – не обращая внимания на одёргивания лейтенанта, продолжал ныть маленький боец; надо заметить, что кроме нытья он был обучен в своей далёкой северной деревне ещё упрямству и стойкости – чертам характера, просто необходимым всякому солдату.

– Не ной, я сказал!

Но Ломоносов опять решил не услышать командира – так было удобно. Глаза его внезапно загорелись азартно – видать, в голову пришла какая-то новая мысль.

– Может, я, товарищ лейтенант, сбегаю к броневику, пошукаю, что там есть, а? Заодно и пулемёт из окна выверну – он нам пригодится… А?

– Не дёргайся, Ломоносов. Бежать куда-либо рано ещё… Понял?

– Понял, чем дед бабку донял, – маленький боец вздохнул жалобно и утих.

Чердынцев вновь покусал зубами травинку. Неплохо было бы разжиться не только оружием, но и биноклем. Без бинокля пограничник – не пограничник, дело его без сильной оптики дохлое, в засаду можно влететь играючи. А бинокль – штука такая, что засаду поможет обойти, даже самую хитрую… Наверняка в броневике есть ещё и бинокль, принадлежащий какому-нибудь задастому немецкому офицеру.

Броневик продолжал стоять с распахнутыми дверцами, это было словно бы специально сделано – брошенная, мол, машина, подходи и садись за руль, – подманивал к себе, но тревожная, какая-то полая тишина, в которой не звучал ни один птичий голос, настораживала: не все, дескать, так просто, не обожгись, солдат…

А с другой стороны, немцы через полчаса, от силы через час потеряют бдительность, глаза у них запылятся, нюх притупится, в сон, глядишь, после сытого обеда потянет… Да и в сортир хотя бы раз, хотя бы один из них должен отлучиться. Нет, никто в сортир не торопится что-то… В чём дело?

Может, действительно засады тут никакой нет, оставлена пара человек с машинной тягой и всё, остальные же почесали дальше вдоль границы, либо вообще углубились в нашу территорию… Ломал себе мозги лейтенант, соображал, что к чему, разные варианты в голове прокручивал, искал ответа на вопросы, которые сам себе задавал, но никаких действий пока не предпринимал, искусывал зубами травинку и сохранял спокойный невозмутимый вид.

На солнце наползло низкое полупрозрачное облако, повисло неподвижно, жара, раскалившая землю добела, немного увяла, откуда-то примчался игривый ветерок, освежил лица. Дышать сделалось легче.

Лейтенант приподнялся над землёй:

– А вот сейчас, Ломоносов, уже можно сделать рывок… Будем делать?

Ломоносов нахмурился, разом становясь похожим на маленького старичка, помотал перед лицом ладонью, отгоняя муху:

– Обязательно будем, товарищ лейтенант.

Поглядев в последний раз по сторонам – не видно ли где немцев? – Чердынцев вытащил из-за пояса ТТ, проверил обойму. Хорошая машинка, рельсу запросто простреливает, только дырка с зазубринами остаётся, да под рельсой чёрный чугунный песок возникает, небрежно рассыпанный, Чердынцев ещё в курсантскую пору сам испробовал и вообще такие фокусы с ТТ проделывал, что друзья-приятели только дивились…

Как-то на спор он всадил из пистолета пулю в ствол берёзы, следом всадил ещё одну, потом ещё – в результате первая пуля вылезла из коры с противоположной стороны ствола, обломила гнутый, обросший лишаистой корой сук. Берёза оказалась продырявленной насквозь. Правда, за подвиг этот пришлось отчитываться перед помощником начальника стрельбища Безугловым – то стал качать права и кричать, что ему не на кого списать патроны…

Но он же всё-таки – помощник начальника стрельбища, который должен хорошо соображать, что к чему, и знать, как азбуку умножения, как списывать истраченный боеприпас, в данном разе – жёлтые, тонко смазанные солидолом «маслята»… Поэтому совсем непонятно, чего это так громко разоряется очкастый старший лейтенант со скрещёнными пушечками в петлицах – артиллерийской эмблемой?

– С Богом, Ломоносов! – шёпотом произнёс Чердынцев, пружинисто поднялся с места и перемахнул через проросший травою бруствер, за которым он вместе с маленьким бойцом нашёл временный приют.

В несколько длинных прыжков он достиг стенки канцелярии, прижался к ней боком, послушал, не доносятся ли какие звуки изнутри, из помещения?

Нет, ничего не доносилось, внутри было тихо. Лейтенант сделал знак Ломоносову: вперёд! Маленький солдат выпрыгнул из-за бруствера, в несколько мгновений, колобком, перекатился к щитовому домику заставы, ткнулся лейтенанту головой в плечо.

– Тихо! – осадил его лейтенант, втянул шею, снова прислушался – не раздадутся ли в помещении чьи-нибудь шаги. Он бы уловил сейчас любое движение, даже самое малое, любой скрип или шорох, но ничего этого не было, лишь недалеко, в траве, трещали, переговариваясь друг с другом, кузнечики.

Лейтенант заглянул в окно, прикрылся сверху ладонью: что там видно внутри? – в следующий миг поспешно откинулся назад – показалось, что он встретился с чьим-то взглядом, – затем снова прильнул к стеклу.

Внутри помещения никого не было. Видны были два стола, несколько тумбочек и настежь распахнутый сейф. Внутри сейфа – ничего, даже каких-нибудь жалких бумажек, и тех не было.

Куда же подевались люди? Впрочем, куда подевались пограничники, понятно: их перебил немецкий десант, но вот куда исчезли сами десантники? Не провалились же они в конце концов сквозь землю. Чердынцев ощутил в горле невольное жжение: жалко было убитых ребят… Он сглотнул горячий комок, возникший во рту, и протестующее мотнул головой – не хотел верить, что ребят тех, которые ещё два часа назад были живы, сопротивлялись, отстреливались из винтовок, уже нет на этом свете.

Он пригнулся, пробежал под окнами щитового дома, достиг следующего угла, замер. Раскинул пальцы веером, придерживая Ломоносова – подожди… Ломоносов прижался к стене, слился с ней и отчаянно закивал – всё понял, мол…

Лейтенант, держа пистолет на взводе, стволом вниз, выглянул из-за угла – что там?

Квадратная площадка перед канцелярией, на которой обычно напутствовали наряды, уходящие охранять границу, была также пуста, – ни одного человека… Ни живых, ни мёртвых, вот ведь как – никого нет. Что за чёрт?

Открытая дверца броневика неожиданно вздрогнула и сдвинулась с места. Раздался резкий, вызывающий неприятную ломоту на зубах скрип.

Ветер. Не игривый ветерок, уже знакомый, а настоящий ветер. Примчался откуда-то с высоты, из-за облаков, заслонивших солнце, поднял с дорожки песок, скрутил его в несколько тугих жгутов и швырнул прямо в открытую, пронзительно визжавшую дверцу броневика. Ветер унёсся, вновь сделалось тихо. Только кузнечики продолжали равнодушно верещать – ни чужая боль, ни дела людские не волновали их совершенно.

Чердынцев надавил пальцем правой руки на пяточку курка, ставя ТТ на боевой взвод. Раздался металлический щелчок. Лейтенант недовольно дёрнул головой – слишком громкий звук. Оглянулся на маленького бойца, тот был неподвижен – замер, вросши спиной в щитовую стену. Чердынцев сделал ему знак рукой – оставайся, мол, на своём месте, не дёргайся и вообще не двигайся, – пригнулся и стал пробираться к крыльцу, пристроенному к щитовому домику, к двери.

На крыльце вновь остановился, прислушался – не засечёт ли ухо какой-нибудь звук? По-прежнему было тихо. Где-то далеко-далеко, у самой линии лесного горизонта, слышалась слабая, задавленная расстоянием стрельба. Она и раньше была слышна, раздавалась то сильнее, то слабее, но слышалась отовсюду, пустот не было, и Чердынцев поймал себя на мысли, что привык к ней – произошло это очень быстро. Вот какой приспосабливаемостью, оказывается, обладает человек – с волками он воет по-волчьи, с бегемотами разговаривает на неуклюжем бегемотьем языке – под всех подделывается.

В домике заставы также никого не было – ни единого звука не доносилось оттуда. Ни писка, ни треска, ни шмурыганья, ни вздохов с царапаньем – ничего, словом. Неужели экипаж броневика сидит где-нибудь в кустах, выставив перед собой стволы автоматов, и даже не шевелится, не дышит, чтобы не выдать себя?

Продолжая держать палец на пятке курка, лейтенант неслышно вошёл в помещение, огляделся и снова засунул ТТ себе за ремень.

Посреди большой комнаты. – прямо напротив двери, за тонкой стеночкой, находилось служебное помещение, окна которого выходили на противоположную сторону, – за широким, обтянутым облезлым зелёным сукном столом сидели четыре немца. Трое – рядовые, один, судя по серебряным витым погончикам, украшавшим походный мундир, – офицер.

Все мёртвые. Их убрали так аккуратно, что ни один немец не свалился со стула. Чердынцев обошёл страшный этот стол, подивился аккуратности, с которой немцы были отправлены в мир иной, качнул головой восхищённо:

– Вот это работа!

Оглядел комнату. На полу валялись бумаги, много бумаг. Обычная канцелярщина – недаром на заставах самые большие комнаты отводили под канцелярии, ведь в журналах приходилось регистрировать всё – и как рыба ловится в тихом «нейтральном» озере, и кто с сопредельной территории приезжал косить камни, и что внушал замбой – заместитель начальника заставы по боевой части нарядам, когда те уходили на охрану границы… И не просто внушал – в журнале ещё оставались соответствующие росчерки фамилий, иногда очень смешные, совершенно детские, расписывались все, кто слушал замбоя.

Надо было посмотреть – вдруг где-нибудь отыщется карта? Карта была очень нужна: Чердынцев эту местность не знал.

Он ногой подгрёб бумаги в одну сторону, в другую, потом погрёб ещё – карт не было. Заглянул в шкаф – пусто, лежат на полке обрывки чистых листов, поверх них стоит блюдце с обколотым краем, и всё.

У всех убитых немцев имелись огнестрельные отверстия. Трое были поражены в грудь, один в голову – пуля аккуратно вошла солдату, наряженному в новенький, с необмявшимися складками мундир, прямо в лоб, вокруг ранки запеклась густая коричневая кровь, выходного отверстия не было: пуля осталась сидеть в черепе.

У офицера в двух местах была просечена грудь. Каска, которую он снял с головы, была за ремешок повешена на спинку стула, всем телом офицер откинулся назад и застыл. Нет, всё-таки удивительно: как все четверо остались сидеть на своих местах, ни один из убитых не свалился на пол? Хотя удар пули часто бывает очень сильным, отбивает человека на несколько шагов, – здесь же ничего похожего… Меткость была снайперская. На ремне у офицера висела фляжка, обтянутая тонкой козлиной кожей. Чердынцев отстегнул фляжку.

Кобура пистолета была расстёгнута, оружия не было – забрали бойцы, которые так лихо уложили этих фрицев. Похоже, тут остался весь экипаж броневика – всё тут легли. Чердынцев вышел на крыльцо, позвал негромко:

– Ломоносов!

Маленький солдат выдвинулся из-за угла и, встав перед лейтенантом, щелкнул каблуками:

– Так точно!

– Не «так точно», а «я»!

– Так точно, это я, товарищ лейтенант!

Чердынцев повёл рукой назад.

– Там четыре немца. Все мёртвые.

– Ай-яй-яй, – запричитал было маленький солдат, но в следующую секунду смолк: а чего причитать-то?

– Пойдём, машину обследуем. Вдруг что-нибудь толковое найдём?

В броневике уже побывали бойцы – пулемёт, грозной жердиной выглядывавший из окна, был раскурочен, затвор выдернут и выброшен неведомо куда, другое оружие, которое явно имелось в броневике – автоматы, например, – исчезло, его забрали наши. Единственное ценное, что нашёл лейтенант, была карта. Правда, карта немецкая, с незнакомыми названиями, но судя по всему, довольно точная, а главное, она обеспечивала знание ближайших ста километров. Ведь двигаться без карты, да по незнакомой местности – штука опасная. Можно легко влетать в какую-нибудь неприятность.

– Товарищ лейтенант, смотрите, чего я нашёл! – раздался крик Ломоносова из глубины броневика.

Он выволок на свет туго набитый ранец, приподнял его за ремень, встряхнул. В ранце что-то глухо звякнуло – сместились прижатые друг к дружке консервные банки.

– Провиант, – одобрительно произнёс Чердынцев, – немецкий НЗ… Молодец, Ломоносов!

– Засунут ранец был далеко – туда, где Макар телят не пас… Но от меня не спрячешь, – хвастливо проговорил маленький боец, – у меня нос – ватерпас!

– Обычно бывает глаз – ватерпас.

– А у меня – нос! – Ломоносов был упрям.

– В лагерях среди заключённых бывают нюхачи, которые носом, извините, определяют, где у кого что спрятано – у кого сгущёнка, а у кого мясные консервы, присланные из дома, и собирают дань…

– У политических, которые сидят по пятьдесят восьмой статье, такого нет, товарищ лейтенант… Не получают они посылок из дома – это положено только уголовникам.

– Откуда знаешь?

Взгляд у Ломоносова неожиданно затуманился:

– Знаю.

Лейтенант не стал продолжать разговор – тема эта явно больная для бойца, пригнувшись, он глянул снизу, в бойницу броневика, на смотровую вышку, где лежал убитый пограничник, прокашлял озабоченно в кулак:

– Надо бы нам, Ломоносов, похоронить ребят – полегли ведь смертью храбрых. И документы их собрать…

– Надо, – согласился с лейтенантом маленький боец, – очень даже надо. Они это заслужили.

Погромыхивая найденным ранцем, он выбрался из броневика наружу, оценивающе приподнял добычу в руке:

– А что, сидор неплохой. Дома с ним по ягоды буду ходить. У нас для ягод обычно туеса из бересты делают, но сидор будет лучше. Ягод у нас тьма-тьмущая.

Чердынцев иронически хмыкнул: до дома ещё дожить надо. Ладно, если это обычное нарушение границы, немцы как пришли, так и уйдут… А если Ломоносов прав, и это война?

В то, что началась война, не хотелось верить. Лейтенант свернул карту и выпрыгнул наружу. Снова глянул на вышку, где лежал убитый пограничник.

– Ломоносов, нам не только людей похоронить надо, но и оружие себе подобрать. Вдруг где автомат найдётся?

Маленький боец с сомнением покачал головой.

– Вряд ли, товарищ лейтенант. Автоматов в отряде было очень мало, это я знаю доподлинно.

– Тогда винтовки. Два ствола – тебе и мне.

– А вот винтовочки обязательно найдём. И патроны к ним. Это я обещаю, товарищ лейтенант.

Вдвоём они стащили с вышки убитого пограничника. Убили его выстрелами издали, на подходе к заставе – сняли из пулемёта, в теле от крупных пуль осталось несколько рванин, заполнившихся, словно сусличьи норы тёмной, превратившейся в студень кровью, лицо пограничника также было залито кровью.

Маленький боец вгляделся в лицо, почмокал огорчённо языком.

– Что, знал его? – спросил лейтенант.

– Определённо знал, а вот понять, кто это конкретно, не могу.

С пояса убитого сняли патронташ – там оказались три заряженных обоймы, забрали винтовку с примкнутым к ней штыком.

– Спасибо, друг, – поблагодарил убитого маленький боец, – мы за тебя отомстим.

Убитого часового они оттащили в угол двора заставы, на площадку, посыпанную песком, под турник – тут бойцы занимались спортом, туда же приволокли тело второго пограничника – крупного белобрысого парня, застреленного в голову (из головы его даже капельки крови не вытекло, чернело только маленькое ровное отверстие, и все), затем – ещё двоих: одного сержанта-казаха, маленького, но оказавшегося очень тяжёлым, и тощего черноволосого парня с горбатым орлиным носом.

– Перекурим, товарищ лейтенант? – Ломоносов отёр ладонью влажный лоб. – Не то совсем запурхались.

– Давай, – лейтенант присел на корточки, платком обмахнул себе щёки, шею, прислушался к стрельбе, раздававшейся у линии горизонта, отметил вслух: – А стрельба-то стала слабеть. Похоже, наши уходят…

– Значит, это война, товарищ лейтенант!

– Не знаю, Ломоносов.

– Уходить отсюда надо. К своим. Чем быстрее – тем лучше.

– Вот похороним товарищей. – Чердынцев покосился на убитых, поморщился, будто от боли – по лицам их ползали мухи, – и уйдём.

– И я это говорю, товарищ лейтенант. Похороним и уйдём.

– Но мы сюда вернёмся, Ломоносов, – лейтенант ухватил горсть песка, с силой сжал, словно бы хотел, будто из творога, выдавить воду. – Мы сюда обязательно вернёмся!

Яму они вырыли довольно быстро: песок – материал лёгкий, сыпучий, копать можно сноровисто, да и время поджимало – лейтенант понял, что им здорово повезло, коли до сих пор сюда не заглянули немцы, они ведь движутся волнами: первые, боевые цепи уже прошли, за ними пойдут жандармы, штабисты, тыловые службы, все имеют охранные взводы и роты, а народ там, чтобы не очутиться в первых порядках, среди наступавших, подмётки от сапог на ходу откусывает, норовит выслужиться. Пристрелят и глазом не моргнут и лишь потом, уже у убитого, спрашивать будут: кто таков?

Лейтенант стиснут зубы – зло взяло.

В яму аккуратно сложили убитых, всех четверых, Чердынцев пожалел: знать бы фамилии их, ребят этих храбрых, но документов при убитых не оказалось – те, кто находился в наряде, документы свои сдали дежурному, а те, кто был при документах, лишились их – забрали гитлеровцы.

Уложив убитых, сверху накидали песка – вот и вся могила. Была обычная яма – стала могила. Братская, общая. Чердынцев выпрямился над ней, замер на несколько мгновений, потом поискал глазами какую-нибудь фанерку, чтобы на ней написать, что это за песчаный бугор тут образовался…

Не нашёл и послал маленького бойца в канцелярию.

– Явно там что-нибудь подходящее для могильной дощечки отыщется. Сходи, посмотри…

Боец проворным колобком укатил в щитовой дом. Солнце опять начало жарить нещадно, спасательное облако растаяло бесследно, фуражку снять с головы было опасно – волосы могли вспыхнуть. Лучше, конечно, было бы, если б у него была пилотка, но пилотки у лейтенанта не было, не выдали – это раз, и два: пограничная фуражка с зелёным верхом и тёмно-синим околышем – приметная, ни один род войск таких фуражек не носит, и это нравилось лейтенанту. Он сунул руку с платком под фуражку, отёр волосы, затем – дерматиновую изнанку околыша, влажную от пота.

Тем временем прибежал маленький боец, притащил фанерную спинку от стула, украшенную двумя ободранными ножками.

– Это самое лучшее, что годится для похоронной дощечки. Лучше нету.

– Годится.

В накладном нагрудном кармане фасонистой командирской гимнастёрки лейтенант нашёл карандаш, помусолил его губами, хотя это было бестолку – карандаш был простой, а не химический, и принялся за работу.

«Здесь похоронены пограничники заставы 36, героически сражавшиеся с врагом 22 июня 1941 года. Четыре человека», – вывел он крупным печатными буквами, отставил спинку в сторону, прочитал текст и утверждающе качнул головой. Добавил с сожалением:

– Плохо только, что мы не знаем их фамилий…

– А как узнать, товарищ лейтенант, когда у них нет документов. Были б документы – узнали бы, – резонно заметил маленький боец. – Можно, конечно, что-нибудь написать, но это будет ошибка.

– Нет, нам что-нибудь не надо.

– И я об этом же говорю, товарищ лейтенант.

– Да что ты заладил: товарищ лейтенант, да товарищ лейтенант? Меня Евгением зовут, Женей…

– Женей вас звать нельзя, товарищ лейтенант, вы – командир.

– А тебя как зовут?

– Иваном.

– Иван Ломоносов… Хорошо! Необычно как-то, но – хорошо!

– Конечно, Михаилом Ломоносовым быть лучше, но родители назвали меня Иваном.

Лейтенант воткнул погребальную дощечку в песок, навалился на неё всем телом, вгоняя поглубже, и сказал:

– Мы скоро сюда вернёмся, Иван Ломоносов, очень скоро и оформим могилу как надо. Погребём наших товарищей по-настоящему.

Чердынцев искренне верил в то, что говорил, только не знал он, что происходит, что обрушилось на их землю – не мог знать… Если бы знал – сказал бы другое.

– Фамилии напишем, – подхватил его слова маленький боец.

– И памятники установим, – закончил лейтенант. Добавил вдохновенно: – Здесь должен стоять хороший памятник.

Ломоносов неожиданно озадаченно покосился на броневик.

– А с этим железом что будем делать, товарищ лейтенант?

Лейтенант через плечо глянул на гитлеровскую машину, стоявшую с беспомощно распахнутыми дверцами, похожими на большие, откинутые в стороны уши, вздохнул и произнёс безжалостно:

– Сожжём!

– А может, на нём поехать можно будет? – с неожиданной надеждой проговорил маленький боец – очень уж не хотелось ему бить ноги.

– Куда? – вопросительно сморщив лоб, жёстким голосом проговорил лейтенант. – На Кудыкину гору? А, Ломоносов? Нас тут же остановят. Либо граната какого-нибудь ловкого красноармейца, либо немецкий патруль… И то и другое кончится плохо. Сожжём железо – и дело с концом.

– Жалко!

– Жалко бывает у пчёлки, Ломоносов, а тут… тут боевые действия.

Лейтенант ещё раз огляделся, отметил, что стрельба, неровной звуковой полосой обозначавшая линию горизонта, стихла окончательно, вздохнул сожалеюще: а ведь это перестали сопротивляться наши, – и призывно махнув рукой Ломоносову, указал пальцем на броневик – за дело, мол…

Бензобак Чердынцев нашёл быстро, было плохо, что железный бок его прикрывал броневой лист, не подобраться… Значит, надо искать провод, по которому горючее подаётся к карбюратору. Провод явно прикрыт какой-нибудь железкой, алюминиевой полутрубой или чем-нибудь ещё, надо будет пробить трубку вместе с железкой, спустить бензин на землю и поджечь – вот и все дела, от броневика останется один остов. В том, что железо может полыхать за милую душу, будто некий горючий материал, Чердынцев был уверен: однажды у них в училище загорелась полуторка с курсантами в кузове – в несколько мгновений пламя взвилось до неба, еле курсантов удалось спасти.

Бензопровод Чердынцев не нашёл, тот был прикрыт очень надёжно, немцы создавали вокруг технику на совесть, а вот патрубок с несколькими фильтрами, к которым бензин поступал из бака, обнаружил и расколотил его большим гаечным ключом, найденным в кабине, в инструментальном ящике. Бензин тонкой красноватой струйкой полился на землю.

Лейтенант звучно потянул ноздрями: что-то бензин пахнет не так – не нефтяной дух у него, а какой-то бытовой, похоже, он пахнет жжёным сахаром, ещё чем-то, чуть ли не подливкой из укропа, – в следующий миг Чердынцев понял, что бензин этот – эрзац, искусственный.

«Ничего, броневик всё равно заполыхает, – лейтенант упрямо нагнул голову, – всё равно заполыхает… Только клочья сажи понесутся вверх».

Он подождал, когда под броневиком образуется лужа, и достал из кармана спички. Несколькими взмахами отогнал от броневика маленького бойца:

– Отойди!

Ломоносов – мужичок сообразительный, хотя и деревенский, поспешно отскочил на безопасное расстояние, прикрыл лицо грязной, пухлой, как у ребёнка ладошкой. Чердынцев ухватил в щепоть несколько спичек, черкнул о коробку и кинул щепоть в бензиновую лужицу.

Раздался хлопок. Из-под броневика выбилась горячая оранжевая простынь, оттолкнула Чердынцева от машины, он невольно попятился. Огонь, лопоча что-то невнятно, сопя и повизгивая лихо – всё совмещалось в нём, – пополз по боку броневика вверх, к пулемёту, к свободной железной турельке, кастрюлей нахлобученной на макушке машины, в следующее мгновение завыл басисто, и лейтенант снова отступил от машины.

– Уходим, Иван, – скомандовал он, назвав Ломоносова по имени, – сейчас рванёт…

– Патроны? – деловито поинтересовался маленький боец.

– Для начала – бензин.

– Так вы же его весь вылили…

– Вылил двадцать литров, а семьдесят осталось.

– А патроны рваться будут? – в голосе маленького бойца появилась ребячья заинтересованность.

– Во вторую очередь… Когда раскалятся.

– А-а-а…

Они подхватили винтовки, взятые у убитых бойцов, навесили на ремни по подсумку с патронами и побежали в заросли крушины. Дым, поднявшийся над броневиком, сделался густым, вонючим, серым. Чердынцев правильно предсказал: вначале рванул бензобак, выгнул одну сторону броневика горбатым пузырём, сорвал обе дверцы и вывернул вместе с потрохами прочное лобовое стекло, потом начали рваться патроны. Рвались они гулко, с резким звуком, будто и не патроны это были, а снаряды.

Кабина броневика окрашивалась при каждом взрыве в зеленоватый электрический цвет, языки пламени вылетали из кабины, раскалёнными полосами ввинчивались в клубы дыма, пластали его на охапки, затем расшвыривали эти охапки по сторонам. Ломоносов при виде всего этого даже вспотел. Похлопал ладонью по лбу, промокая пот, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но смолчал, ничего не сказал. Только головой закрутил из стороны в сторону.

– Сейчас на дым с огнём кто-нибудь обязательно примчится, – жара допекала не только маленького бойца, но и лейтенанта, он привычным движением сунул под фуражку платок, отёр волосы. – Вот только кто примчится – наши или не наши? Ждать будем?

– Не-а, товарищ лейтенант!

– Почему? – лейтенант и сам не знал, почему не надо ждать, но тем не менее задал этот вопрос Ломоносову.

– Из наших тут вряд ли кто остался живой – все погибли. Если бы были живые, мы бы их увидели – люди держались бы заставы… Если кто и появится, то только немцы. А вот они нас точно прижопят, товарищ лейтенант.

– И всё равно кто-то из наших должен остаться в живых, Ломоносов. Вон немцы убитые… Не сами же они себя убили.

– Это сапёры их уложили, – убеждённо произнёс маленький боец.

– Какие сапёры? – не понял лейтенант.

– А здесь рядом сапёрная полуторка стояла, их палатки в километре от заставы находились… Сапёры фрицев и уложили. И ушли.

– М-да. Теперь всё понятно. Пограничники бы не ушли, держались бы заставы, а сапёрам здесь делать было нечего. Только почему они броневик целым оставили?

– Не знаю, товарищ лейтенант.

Дым, поднимавшийся над горящей машиной, был виден далеко, и дух его ощущался далеко – лейтенант с маленьким бойцом отошли от заставы на полкилометра, а сладковатый химический дух горелого эрзац-бензина не исчезал, висел в воздухе.

На привале в лесу Чердынцев проговорил, ни к кому не обращаясь – он обращался только к себе:

– Мы сюда ещё вернёмся… Мы обязательно вернёмся!

Он верил в то, что говорил. И маленький боец верил.

Немецкий «сидор», так удачно найденный Ломоносовым, был что надо – под завязку набит продуктами, и вообще он очень пригодился в пути, – если бы не консервные банки с аппетитными этикетками, пришлось бы пограничникам грызть на деревьях кору. А так и лейтенант, и маленький боец чувствовали себя очень сносно: Ломоносов достал из мешка одну банку, украшенную маленькими золотыми рыбками, ловко подбросил её вверх.

– Что это, товарищ лейтенант?

Чердынцев перехватил банку, прочитал, что там под рыбками, нарисовано.

– Сардины. Между прочим, испанские. А испанские сардины – лучшие в мире, Ломоносов.

– А это что будет? – маленький боец достал из ранца ещё одну банку с приклеенной к ней тусклой этикеткой, на которой был изображён бык со свирепой мордой и налитыми кровью глазами, подкинул банку.

Лейтенант перехватил её. Глянул на этикетку и также подкинул вверх, банка перевернулась в воздухе и устремилась вниз. Ломоносов поймал банку.

– Это тушёная говядина, – сказал лейтенант.

– Годится, – снисходительно произнёс Ломоносов, достал из ранца ещё одну банку, подкинул.

Лейтенант её даже ловить не стал, на лету определил, что за продукт в неё находится.

– Сосиски, – сказал он.

– Сосиски? Это что такое? Никогда не ел.

– Ну-у… такие маленькие колбаски. Их варить надо. Немцы любят есть сосиски с тушёной капустой и запивать пивом. Но ещё больше любят копчёные сардельки.

– А это что такое?

– Те же сосиски, только потолще.

– Что же в итоге выходит, товарищ лейтенант? Сосиски – на один зуб, а эти самые сарделки – на два зуба, да?

– Не сарделки, а сардельки.

– Один хрен, поскольку не наша это еда. И вряд ли когда будет нашей…

– Не знаю, Ломоносов. Вдруг и будет.

– Держите, это вам, – маленький боец отдал Чердынцеву банку с изображением свирепой бычьей морды, – себе я достану точно такую же, – он проворно зашуровал рукой в ранце.

– Спасибо, Ломоносов, – сказал лейтенант, – но продукты надо бы поберечь. Неведомо, когда мы их ещё достанем.

– Достанем, – уверенно проговорил маленький боец. – Меня ведь в деревне знаете, как называли?

– Как?

– Нюхачом.

– Нюхач, нюхач… – произнёс лейтенант дважды и засмеялся. – Как в лагере.

– По части шнобеля, – маленький боец ухватил себя за нос-кнопку, – и двух сопёлок, – он зажал одну ноздрю пальцем, сморкнулся, – мне не было равных.

– Ломоносов, – укоризненно произнёс лейтенант, – так и дерево свалить можно. Видать, в школе ты был плохим пионером. Зачем же наносить природе ущерб?

– Наоборот, я всегда был хорошим пионером – сажал деревья, пропалывал грядки и… – маленький боец замялся, помотал в воздухе ладонью – не мог найти нужное слово.

– Ну и что же, по-твоему, нюхач?

– Это талант, товарищ лейтенант.

– А именно?

– Ну вот, к примеру… Иду я по деревне… В каждом доме печка топится – еду готовят. Я, даже не заглядывая, знаю – вот в этом доме гусю голову отрубили, готовят на обед праздничное угощение, а вот в этом – шкару из сёмги с луком и морковкой, а в том вот доме – кулеш, дальше – борщ наваристый с говяжьими бульонками, ещё дальше – котлет налепили целый противень, в под сунули, две минуты назад бабка доставала противень из печи, котлеты перевернула, водичкой кипячёной обмахнула, чтобы продукт не подгорел, и снова сунула противень назад в печь, а в том вот дальнем доме пироги с рыбьей вязигой затеяли – хозяин в Архангельск ездил, вязиги привёз, в доме напротив суп из куриных потрошков варганят… И так далее, товарищ лейтенант.

– И всё это разнообразие определяют лишь две ноздри? И больше ничего?

– Больше ничего.

– Не могу скрыть удивления, Ломоносов.

– Точно так же, не заходя в магазин, я могу узнать, есть в нём колбаса или нет…

Немецкие консервы оказались превосходными. Все-таки, в чём, в чём, а в еде фрицы толк знают – они, похоже, из любой картонки могут настрогать гуляша, а уж из мяса… По части мясных блюд и прежде всего консервов они были большими доками. Хотел Чердынцев это сказать, но промолчал, – неведомо, с кем Ломоносов будет общаться, когда они догонят наших… А ярлыки о неблагонадёжности и антисоветских настроениях вешаются ныне очень легко. Рассчитываться же, отмываться от них – трудно.

Пообедав, маленький боец облизал перочинный ножик, с громким щёлком сложил его, опустил в карман и с довольным видом похлопал себя по животу.

– Что дальше будем делать, товарищ лейтенант?

– Искать своих.

– А если не найдём?

– Что значит не найдём, Ломоносов? Такого быть не может!

Маленький боец посмотрел на Чердынцева с сожалением, как на некого непутёвого человека, не знающего, что такое жизнь и какие ловушки она может расставить. Отведя взгляд в сторону, он проговорил тихо:

– Жизнь – подлая штука, товарищ лейтенант.

Чердынцев не ответил ему.

Было тихо. Сюда, в эту глушь, уже не доносились ни выстрелы, ни гул далёких взрывов, ни хлопки гранат – ничего, в общем. Даже птицы, утомлённые солнцем, дневной жарой, молчали, не подавали голосов. Лишь воздух, раскалённый, позванивал легко, тонко, дрожал невесомо, струями уплывал куда-то далеко-далеко вверх и растворялся там, ни следов от него не оставалось, ни последков. Чердынцев раскинул на траве карту.

Маленький боец с интересом заглянул в неё.

– Где мы сейчас находимся, товарищ лейтенант?

Если бы это знать, если бы… Но Чердынцев, к сожалению, не знал точно, где они находятся, он указательным пальцем очертил квадрат и ткнул в него:

– Вот здесь!

А по длине в квадрат этот вмещалось не менее пятнадцати километров, и по ширине не меньше – на такой площади могли вместиться едва ли не все Вооружённые силы Советского Союза вместе с танками и самолётами. Маленький боец не сдержался, крякнул в кулак.

– А более точно сказать не могу, – сожалеюще проговорил Чердынцев, – у меня нет для этого хотя бы примитивных данных.

– Главное, нам ясно, куда надо идти, – прощая лейтенанта, глубокомысленно произнёс маленький боец, – само направление… Не заблудимся.

Они до самой темноты шли на восток, перемещались из одного леса в другой и не встретили по пути ни одного человека в красноармейской форме.

Дважды приближались к шоссе, чётко отмеченном на немецкой карте, и тут же отходили от него в глубь леса – по шоссе двигалась немецкая техника, в кузовах машин петушились, горланили, да под аккомпанемент губных гармошек распевали незнакомые песни белобрысые длинношеие парни, выкрикивали лозунги «Дранг нахт остен!» и вообще вели себя, как базарные торговки, выгодно продавшие какой-нибудь сомнительный товар.

Чердынцев, глядя на них, нехорошо белел лицом и нервно кусал губы: ему не терпелось ввязаться в бой. Но что они могли сделать с двумя винтовками против этой армады? Только погибнуть. Погибнуть, конечно, всегда можно, дело это нехитрое, но толку-то? Какая польза от этого будет Родине, Сталину, комсомолу? Он косился на маленького бойца, щурил испытующе глаза, словно бы хотел понять его состояние и отводил взгляд в сторону. Ну хотя бы один красноармеец встретился, хотя бы раз прозвучало знакомое русское слово, пусть матерное, произнесённое с досады, но русское… Нет, словно бы и не по своей земле они шли.

Ночевали в лесу – на дне рва перегородившего когда-то дорогу пожару, развели костёр, набросали в него сухотья, в двух банках из-под говяжьей тушёнки вскипятили воду – каждый себе.

Похоже, и Чердынцеву надо было уже обзаводиться своим хозяйством, каким-нибудь рюкзаком или вещмешком – неведомо было, сколько они ещё будут бродить по лесам, за лесами, как это и положено, пойдут поля и овраги, – а бродить, увы, придётся, пока они не пристанут к своим. Ломоносов уже привык к трофейному ранцу, это произошло быстро – таскал его теперь ловко и легко, будто родился вместе с ним, только покряхтывал от удовольствия… Надо было бы добыть такой ранец и лейтенанту.

Только вряд ли лейтенант возьмёт его, поскольку – вражеский. Ещё не хватало, немецкую вещь на себя грузить! Ломоносову это можно, а лейтенанту нет, поскольку он – командир Красной армии. Устав Красной армии это, можно сказать, запрещает, хотя нигде таких запретов Чердынцев, если честно, не встречал. Но всё равно – зазорно и стыдно. Тем более, на груди, на гимнастёрке у него алеет комсомольский значок. Да и в училище пограничном лейтенант был комсоргом своего взвода.

– Здесь, в этом ранце, и заварка есть, – прервал праведные мысли лейтенанта маленький боец, показал небольшую деревянную коробочку с выдвигающейся из неё крышкой. Как в школьном пенале… Изнутри коробочка, чтобы из неё не выветривался чайный дух, не вытекал через щели, была оклеена плотной вощёной бумагой. – Вот.

– Береги продукты, – предупредил маленького бойца лейтенант.

– Не беспокойтесь, ещё добудем, – Ломоносов беспечно махнул рукой, – я же – нюхач. Обязательно где-нибудь что-нибудь унюхаю… И стащу.

– Воровать нехорошо, – назидательным тоном произнёс лейтенант.

– Разве это воровство? – удивился маленький боец. – Это – так себе, баловство. А потом у врага можно своровать что угодно, хоть танк. За уворованный танк даже орден дать могут.

Наивные были это разговоры, у опытного человека могли вызвать недоумение, но что было, то было, – и говорили вот так наивно, но очень искренне и преданно, и мыслили так и поступали так же. Родину почитали превыше всего, выше мамки с папкой и домашних интересов.

Хорошо засыпать на сытый желудок, напившись чаю, прислонившись одним боком к тёплому песку – проходит всего несколько минут и начинают сниться светлые сны, вся тяжесть, усталость, накопившиеся в костях, в мышцах, отступают – молодость одолевает всё. Зато потом, в старости, также всплывает всё, такое случится и с нашими героями, если, конечно, они доживут до старости, если не срубит их лютая жизнь где-нибудь на полдороге – и хвори, и простуды, и ночёвка эта в лесу, и усталость непомерная, и военные лишения, к которым лейтенанта вроде бы готовили в училище, своё в конце концов возьмут. И ненависть своё возьмёт – она сегодня возникла в нём, когда он видел молодых, сытых, сильных ребят, сидевших в кузовах грузовых машин, чьи борта украшали кресты, – от такой ненависти бывает худо даже печёнкам, не говоря уже о других органах… Тут очень важно сохранять в себе холодный расчёт, не горячиться попусту.

Если будешь горячиться – очень скоро погибнешь.

Хоть и родился у лейтенанта лёгкий светлый сон, и рот у него, как у всякого мальчишки растянулся мечтательно, а вскоре всякие видения пропали, и Чердынцев погрузился в какую-то странную красноватую муть, будто в прокисшую, превратившуюся в жидкую кашицу кровь, и поплыл по этой мути, поплыл… Ничего не было видно. Только сердце стучало тревожно, громко, о чём-то предупреждая лейтенанта.

Проснулся Чердынцев от холода – тёплый песок, который ещё три часа назад здорово грел его, теперь забирал тепло обратно, вытягивал из тела, высасывал из жил и мышц и это было опасно – можно подцепить какую-нибудь лихоманку. Скрутит так, что лейтенант согнётся и никогда больше уже не разогнётся. Несколько минут он бестолково, не шевелясь, хлопал глазами, соображая, что же его разбудило. Показалось, что он не может пошевелить ни рукой, ни ногой – его спеленал влажный холод, в ушах сидел звон, перед глазами рябило, ночное пространство было сплошь покрыто неровными пятнами, пятна эти подрыгивали нехорошо, перемещались с места на место, жили какой-то своей особой жизнью, непонятной людям… Чердынцев пошевелил пальцами – шевелятся, пошевелил кистью – шевелится, пошевелил ногой – шевелится. Значит он – живой…

Неожиданно до слуха его донеслась приглушённая человеческая речь – неподалёку находились люди и о чём-то неторопливо беседовали. Кто это, наши, немцы?

Он прислушался. Кажется, это были всё-таки немцы. Лейтенант растолкал маленького бойца, прошелестел ему в лицо неслышным шёпотом:

– Подъём!

Тот с трудом разодрал слипшиеся веки, протёр кулаками глаза.

– Чего, товарищ лейтенант?

– Немцы!

Маленький боец застонал, неверяще потряс головой:

– Откуда они здесь взялись? Не должны быть вроде бы…

– Уходим отсюда, пока нас не засекли!

Маленький боец подхватил одной рукой винтовку, второй ранец с едой и, настороженно озираясь по сторонам, выбрался из рва. Пригнувшись, перебежал к недалёким кустам, махнул оттуда рукой Чердынцеву:

– Сюда, товарищ лейтенант!

Чердынцев выбрался из рва, присел за песчаным бугорком, пробуя сориентироваться: откуда доносится речь и неожиданно зажмурился – ему показалось, что среди деревьев, в густоте, он видит немецкий танк с зачехлённой пушкой – на ствол орудия, на торец, был натянут длинный брезентовый носок, – и откинутым на башне люком…

– Свят, свят, свят! – не веря тому, что видел, прошептал лейтенант и вновь зажмурился – вдруг повезёт, и танк исчезнет, как всякое видение?

Танк не исчез.

И говор немецкий, неторопливый, не исчез, он исходил оттуда – подле гусеницы трое танкистов расстелили брезент, разложили на нём еду, достали флягу и теперь мирно, в своё удовольствие, попивали шнапс, стучали короткими кожаными сапогами, когда в ногу кого-нибудь из них всаживал своё беспощадное жало комар, и вели речь о грядущем урожае винограда на юге Германии – одному из говорунов очень хотелось отведать сладкого вина под названием «Зимняя мечта» – он раза три начинал рассказывать, что вино это делается в малых количествах из ягод, побитых ранним морозом, морщинистых и сладких настолько, что с ними можно пить чай без сахара, но каждый раз его перебивали приятели и заводили речь о другом…

Чердынцев переместился к маленькому бойцу. Выходит, они ночевали рядом с немцами? И костёр жгли, и чай пили… Могли запросто засыпаться. Ломоносов глядел на лейтенанта непонимающими круглыми глазами: маленький боец думал о том же, что и Чердынцев.

Наконец маленький боец шевельнул холодными побелевшими губами.

– Как будем уходить, товарищ лейтенант?

– Как всегда – ногами.

– Всё шутите, товарищ лейтенант!

– А что нам остаётся делать? А, Ломоносов? Либо шутить, либо продавать свою жизнь подороже.

Ломоносов привычно пошевелил губами, но ничего не сказал. Конечно, жизнь свою продать можно, но это – самое последнее дело. Им повезло – из глубины леса тем временем выполз хвост тумана, накрыл танк и немцев, коротавших подле машины ночное время, Чердынцев перебежал к высоким молодым кустам, вставшим ровной стенкой на окраине опасной поляны, подождал, когда его нагонит маленький боец, переместился под стволы старых елей, где гнездились крупные, похожие на курганы муравейники.

– Жди меня здесь, – приказал он маленькому бойцу и нырнул в густую завесу, застрявшую среди деревьев – всё-таки туман их выручает здорово; Ломоносов понял, что лейтенант чего-то засёк, вытянул шею, пытаясь понять, чего же увидел командир, но в тумане нельзя было что-либо различить. Лейтенанта он видел, а вот что-нибудь ещё – нет.

Неожиданно из тумана вытаял немец в каске, с автоматом на груди, при ранце – «сидор» кожаным верблюжьим горбом прирос к его спине, с телячьим подсумком, висящем на поясе слева – подсумок был до отказа набит автоматными рожками, справа у солдата болтался нож в железных ножнах – в общем, экипирован фриц был по полной программе.

Под нос себе солдат похмыкивал какую-то песню. Он пристроился у куста, чтобы оросить его, но не успел – за спиной у него возник лейтенант и что было силы ударил рукояткой пистолета под каску, в низ шеи.

Немец даже не охнул, такой резкий был удар, – ткнулся физиономией в куст. Лейтенант засунул пистолет под ремень, неторопливо навис над немцем и сдавил ему руками шею. Немец задёргал одной ногой, внутри у него что-то забулькало. Он вытянул перед собой пальцы, вцепился в зелень куста, ободрал её и затих.

Чердынцев сдёрнул с шеи убитого автомат, отстегнул от пояса подсумок, следом снял нож, потом ранец и, закинув его себе на одно плечо, скомандовал маленькому солдату:

– Уходим отсюда! Быстро!

В следующее мгновение он скрылся в сером вареве тумана, Ломоносов кинулся следом, ориентируясь по равнинам, оставшимся после бега лейтенанта в шевелящейся, похожей на дым плоти. У Ломоносова даже под лопатками сделалось больно от внезапного испуга: а вдруг он потеряет лейтенанта?

Нет, не потерял, – в защитном движении Ломоносов на бегу выбросил перед собой руку и через несколько мгновений уткнулся пальцами в спину лейтенанта.

– Тих-ха! – шикнул на него Чердынцев.

Они находились на краю круглой, застеленной низким густым туманом поляны. В некоторых местах туман уже начал розоветь, наливаться заревой светлиной, это означало – скоро наступит рассвет. Да и ночь июньскую нельзя назвать ночью в полном смысле этого слова – она была светла и коротка.

Маленький солдат вытянул шею: раз лейтенант подал команду «Тихо!» – значит, надо слушать пространство.

Лес был ещё нем и почти беззвучен, единственный звук, который доходил до них – странное шипение, будто кто-то проколол шину у гигантского грузовика и теперь из неё со змеиным шипеньем выходил воздух.

– Что это, товарищ лейтенант? – шевельнул не слушающимися холодными губами маленький боец. – Дюже уж, – он повертел в воздухе ладонью, – чересчур железный звук, в общем.

Через несколько мгновений шипение, словно бы среагировав на недоумённый вопрос маленького бойца, прекратилось, был теперь слышен лишь один звук – звон в ушах.

– Впереди, по-моему, двое, – неуверенно прошептал лейтенант.

Ломоносов повёл по воздуху носом-кнопкой.

– Очень даже может быть, – едва слышно проговорил он. – Пахнет горячим немецким кофеём.

– Не кофеём, а кофе.

– Всё равно. Что в лоб, что по лбу, товарищ лейтенант. Позавидовать немчуре можно – жируют и с нами не делятся.

– За мной! – скомандовал лейтенант и, пригнувшись, на полусогнутых ногах, беззвучно, как охотник, двинулся в обход опасного места.

Через несколько мгновений остановился вновь и, повернул лицо к маленькому солдату, предостерегающе прижал палец к губам. Ломоносов привычно вытянул шею и услышал негромкий говор. Немецкий. Похоже, немцы бодрствовали в этом лесу всюду. И как только они не столкнулись с фрицами раньше? Что называется, Бог развёл, не позволил столкнуться.

Послушав говор, лейтенант ткнул пальцем влево – давай, мол, туда, – и снова нырнул в шевелящийся пласт тумана, маленький боец нырнул следом.

И всё же без столкновения не обошлось, всему виной был туман. Лейтенант двигался в нём беззвучно, маленький боец двигался также – оба всё делали для того, чтобы не раздалось ни скрипа, ни шороха, ни щёлканья сучков, неосторожно попавших под ногу, – и в ватной мути Чердынцев увидел, как на него наползает крупная тёмная фигура. Немецкий автомат висел у Чердынцева на плече, сумка с рожками и ранец – также на плече, закинуть за спину не было времени, в руках была только винтовка.

Родная русская винтовочка, громоздкая безотказная трёхлинейка – оружие с дальним сильным боем, способное просадить насквозь кирпичную стенку. Трёхлинейка и спасла Чердынцева.

Увидев, что перед ним очень дюжий немец, вытаявший из тумана, опешивший, с вытаращенными глазами и открытым от изумления ртом, лейтенант что было силы пырнул его штыком под подбородок, в горло, и немец захрипел дыряво, изо рта у него струёй выбрызнула кровь, Чердынцев выдернул штык и снова воткнул в горло этого человека. Немец кулем свалился лейтенанту под ноги, заскрёб руками по земле.

– Ломоносов! – сиплым шёпотом позвал лейтенант маленького бойца. – Забирай у него автомат, сумку с рожками и харч. Быстрее!

– Ага! – выдохнул тот обрадованно и одновременно испуганно: первый раз в жизни увидел на близком расстоянии, как убивают людей. – Понял!

Мелкими суетливыми движениями стащил с поверженного врага автомат, расстегнул ремень с новенькой оловянной пряжкой, украшенной свастикой и неразборчивой готической вязью, на котором болтались патронная сумка и нож, следом содрал ранец.

– Уходим отсюда, Ломоносов, – едва слышно выкашлял из себя лейтенант и вытер штык о мундир немца. – Поторопись!

– Ага! Ага! – прежним испуганным шёпотом отозвался маленький боец. – Я готов! – он попятился от лежавшего немца, ещё живого, пытавшегося всадить длинные, испачканные грязью пальцы в землю, хрипящего слабо – этот немец умирал.

– Куда пошёл? – просипел лейтенант недовольно. – Следуй за мной!

Ломоносов опасливо обогнул немца и ткнулся рукой в спину лейтенанта. Втянул в себя сквозь зубы воздух, помотал головой протестующее – из глаз его обвально потекли слёзы: маленького солдата начало выворачивать наизнанку. Слишком уж страшной была картина убийства. А лейтенанту хоть бы хны – уложил человека и даже не чихнул.

Через несколько секунд Ломоносов уже бежал за лейтенантом, стараясь не отстать от него, волок за собой винтовку, два ранца и немецкий автомат. Надо было бы остановиться, поправить на себе имущество, но лейтенант не останавливался, рассекал своим длинным телом туман, то поднимающийся над землёй, то опускающийся вниз. Ломоносов, боясь потерять командира, не отставал от него, давился воздухом, чем-то ещё, чему он и названия не знал, – горячим, противным. Не хватало кислорода, сердце грозило вот-вот остановиться. Казалось, через несколько секунд должен наступить конец света…

Но он так и не наступил. Пограничники выскочили на опушку леса – жидкую, остро пахнущую пороховой кислятиной, забитую поваленными деревьями, и Чердынцев запрещающе махнул рукой, будто железнодорожный семафор опустил:

– Стой!

Маленький боец остановился. Ноги у него дрожали, подкашивались, из уголков рта вытекали две тонкие струйки – похоже, в Ломоносове вскипела слюна, – струйки обмокрили подбородок и устремились вниз, под воротник гимнастёрки.

Жалко выглядел маленький солдат. Но и лейтенант выглядел не лучше. Чердынцев снова махнул рукой и, словно бы сломав в себе некую преграду, плашмя рухнул вниз, под высокий, с крупными комьями земли, приставшими к корням, комель уничтоженного снарядом дерева. По вялым, уже мёртвым листьям невозможно было понять, что это за дерево – то ли клён, то ли ещё что-то… Впрочем, лейтенанту было не до этого, да и он, житель городской, в деревьях особо не разбирался.

Было уже светло, ночь отступала проворно, хотя кое-где, в глухих местах, и старалась задержаться, воздух наполнился ангельской розовиной – рассвет брал своё.

Через несколько минут лейтенант зашевелился, приподнялся над землёй.

К опушке леса примыкало большое, засеянное хлебом поле, его надо было одолеть, пока рассвет не наступил окончательно, иначе позже, при солнце, их любой немчура снимет из пулемёта, они будут находиться словно бы на ладони, лейтенант засипел досадливо, изгоняя из глотки усталую мокреть, мешавшую дышать.

– Ломоносов, ты жив? – спросил он на всякий случай, хотя точно знал, что маленький солдат жив, но ему хотелось подбодрить своего напарника звуком голоса, проявить участие – иногда даже простая видимость этого прибавляет человеку сил и ему делается легче.

– Товарищ лейтенант, а зачем нам столько оружия? – неожиданно спросил Ломоносов. – Две винтовки и два автомата?

– Как зачем? – недоумённо вскинул брови лейтенант. – Воевать!

– Тяжело нести. Давайте винтовки бросим. Они такие громоздкие и столько весят, что даже ноги подкашиваются… А автоматы немецкие оставим.

– У винтовки бой, Ломоносов, полтора километра, любого фрица на расстоянии можно сшибить, а у автомата – тьфу, сотня метров всего. Это оружие ближнего боя.

– Что же получается в таком разе, товарищ лейтенант? Сам пропадай, но оружие сохраняй?

Конечно, Ломоносов прав. Винтовки придётся бросить. Или оставить хотя бы одну – на всякий случай, для дальнего боя… С автоматами прорываться к своим куда сподручнее…

– А, товарищ лейтенант? – ноющим полушёпотом продолжал маленький солдат. – Если нас не будет, то и воевать станет некому.

– Воевать будут другие.

Маленький солдат протестующее покачал головой.

– Это не то.

– Ладно, – махнул рукой лейтенант, – доконал ты меня, Ломоносов. Выбирай одну винтовку из двух. Нести будем по очереди… Нам надо идти дальше. Вон уже как светло стало.

– Винтовку выбрать ту, которая полегче, товарищ лейтенант?

– Ту, которая бьёт метче.

– Метче бьёт ваша винтовка, – заявил маленький боец и отодвинул ногой в сторону свою винтовку. На лице его ничего не отразилось – ни жалость, ни сомнение, только в глазах томилось, никак не могло исчезнуть сонное выражение – не выспался Ломоносов. В его возрасте люди готовы спать долго.

– Обойму выщелкни, забери с собой, она нам ещё пригодится, – сказал лейтенант. Глаза его, прищуренные жёстко, будто он собирался стрелять, продолжали цепко скользить по полю, изучали его – лейтенант прикидывал, где сподручнее будет форсировать это опасное пространство… Выходило – по ложбине, которая пролегала точно посередине поля, словно бы делила будущую хлебную ниву пополам.

Жаль, конечно, топтать хлебные злаки, но делать было нечего, поле и без того было уже здорово покалечено – в нескольких местах чернели воронки с вывернутой наизнанку землёй. Почва тут была полосатая: в лесу песчаная, желтоватая, на равнинах – удобренная, тёмная. В сельскохозяйственной науке такая почва имеет какое-то название, но какое именно, Чердынцев не знал.

Он поднялся на ноги, повесил на левое плечо винтовку, правой рукой подхватил покрывшийся от тумана холодным потом автомат и произнёс буднично:

– Потопали!

Момент был удобный – из леса выполз новый пласт тумана, тяжёлый, серый, заколыхался студёнисто и начал медленно, всей своей огромной массой наваливаться на поле. Хоть и казалось, что движется туман медленно, на самом же деле он за несколько минут накрыл половину поля. Лейтенант первым нырнул в дрожащую ватную плоть, скрылся в ней с головой, но в следующий миг голова, будто большой круглый поплавок, вынырнула на поверхность, заколыхалась резво. Фуражку Чердынцев снял – слишком уж яркой была она, издали бросалась в глаза. Лейтенант пригнулся – круглый поплавок вновь погрузился в туман.

Он понимал, что поле это, как пить дать, находится под прицелом какого-нибудь сонного немецкого пулемётчика, оно обязательно должно находиться под прицелом, раз в лесу остановилась воинская часть, ежели, конечно, командиры у неё не дураки… Что-то не помнил лейтенант Чердынцев по лекциям в пограничном училище, чтобы кто-нибудь из преподавателей называл немцев дураками, поэтому на «авось» надеяться тут нельзя.

К врагам вообще положено относиться не только с ненавистью, но и с уважением. Так было ещё во времена Суворова: не дай бог недооценить противника – битым будешь.

Эх, знать бы, что произошло и вообще знать, на каком свете они с Ломоносовым находятся. Может быть, кутерьма эта происходит лишь на их участке границы, а на остальных тихо – несут люди караульную службу и настороженно прислушиваются к звукам далёкой пальбы – такое может быть?

Может. И очень хотелось бы, чтобы так оно и было. А что происходит на самом деле?

Не знал ещё Чердынцев, да и многие в Советском Союзе, несмотря на выступления Сталина и Молотова, не знали, что немцы напали на нашу страну, напали не в одиночку, а скопом: вместе с ними выступали румыны, итальянцы, венгры, чехословаки, финны, в эти минуты бои вели три группы гитлеровских армий, а это ни много ни мало пять с половиной миллионов человек.

Первый удар на себя приняли пограничники. Большинство застав погибли целиком – ни одного человека не осталось, как, например, на шестой заставе, где должен был служить Чердынцев. Таких застав на границе было четыреста восемьдесят пять.

Если бы пограничники дрогнули, попятились, не было бы выиграно время, не удалось бы подтянуть войска второго эшелона, и тогда война пошла бы развиваться совсем по иному сценарию… Этого лейтенант Чердынцев не знал – впрочем, не знал не только он, а и тысячи многих других командиров Красной армии.

Лейтенант не подозревал, что так тяжело будет идти по хлебному полю, ноги увязали в почве, злаки цеплялись за одежду, не пускали, словно бы просили: «Не уходи! Останься!» Но не уходить Чердынцев не мог. Для того чтобы остаться и занять какой-нибудь оборонительный рубеж, он должен был получить приказ.

Посреди поля лейтенант остановился, на несколько мигов зажал в себе дыхание, послушал, идёт сзади маленький боец или не идёт? Тот находился совсем недалеко, не отставал от командира, – шумно сопел, чавкал сапогами, с хрустом ломал хлебные стебли. Чердынцев поморщился: слишком много шума начал производить однофамилец великого русского учёного.

Туман сгустился, он теперь наползал из леса валом, плотными клубами, пахнул горелым порохом, сырыми головешками, какой-то сладкий незнакомой химией и непонятно было, то ли туман это, то ли дым – может, где-нибудь тлеет склад с армейским имуществом или горит фабрика, выпускающая галоши. Сопя и отплёвываясь, маленький солдат подгрёбся ближе, толкнул лейтенанта в спину.

– Тьфу!

– Больно шума от тебя много, боец! – строго выговорил ему лейтенант. – Идёшь, будто бегемот с повышенной температурой.

– У бегемотов повышенной температуры не бывает, товарищ лейтенант! Они хладнокровные. Как рыбы.

– Откуда знаешь?

– Из учебников.

Чердынцев поправил на маленьком бойце пилотку, усмехнулся:

– Врёшь! А ещё охотник! Шума производи меньше… Понял?

– Есть производить меньше шума, – маленький солдат поднёс руку к пилотке, потом произнёс совсем по-домашнему, словно находился у себя в деревне: – Не буду больше, товарищ лейтенант, честное слово. Забылся.

– За мной! – Чердынцев снова нырнул в туман.

Неожиданно сзади лейтенант услышал грохот. Невысоко, почти над самой головой его, хорошо видимая в тумане, пронеслась струя красных светящихся пуль. Чердынцев остановился, будто наткнулся на что-то, пригнулся. Вот тебе и туман. Не такой уж он и густой – дыряв, как старая, сплошь в рванине, тряпка.

Сзади на него опять налетел маленький боец, также присел на корточки. Просипел недоуменно:

– Что это?

– Тих-ха! – шикнул на него лейтенант.

– Что это? – заведенно повторил Ломоносов.

– Нас засекли немцы, – сказал лейтенант.

– Как? По приборам? Ведь туман же!

– Не знаю. Может быть, и по приборам. Если у них такие есть.

Маленький боец неверяще закрутил головой.

– Ложись! – скомандовал лейтенант.

Ломоносов, с хрустом ломая хлебные стебли, послушно повалился на землю. Лейтенант растянулся рядом, задержал в себе дыхание.

Со стороны леса вновь пронеслась тяжёлая светящаяся очередь. Студенистый туман, укрывавший лежащих людей, задрожал, задвигался, над полем вновь прошла светящаяся свинцовая очередь, хорошо видная снизу, окрасила лицо маленького солдата в яркий брусничный цвет.

В ушах загудела ватная тишина. Её нарушил свистящий шёпот лейтенанта.

– Танковый пулемёт бьёт, – сообщил он. – У немцев танки «Те-один» имеют два пулемёта калибра семь-девяносто два…

Что такое калибр семь-девяносто два, Ломоносов не знал, съёжился испуганно.

– Это страшно? Человека небось простреливает насквозь?

– Дырку сделает такую, что соседний забор разглядеть можно будет.

Маленький солдат засопел.

– А чего очередь такая красная, товарищ лейтенант?

– Трассирующие пули.

– Это что такое?

– Когда пули светятся. Видно, как они идут в воздухе. Можно сместить направление, подвести к цели. Очень удобно.

– У нас такие есть?

От ощущения опасности, от того, что она находится совсем рядом, притаилась в нескольких хлебных колосьях поля, в ломких стеблях, во влажной клейкой земле, маленький солдат стал болтлив, как ребёнок – сплошь состоял из вопросов.

– Есть, – ответил лейтенант. – У нас всё есть. Только мало.

– Почему мало?

– Мы – экономные.

Надо было выбираться из этой западни. Либо оставаться тут навсегда. Одно из двух, третьего не дано. Уходить нужно вместе с туманом, под его прикрытием. Уйдёт туман без них – придётся куковать на этом поле до вечера, ждать темноты. За это время их засекут добрую сотню раз. Засекут и уничтожат.

Лейтенант ощутил, как по шее у него поползла холодная сыпь, а сердце, пару раз громко ударив в виски, неожиданно остановилось. Чердынцев вжался коленями, грудью, животом в землю, напрягся, прислушиваясь, раздастся ещё очередь или нет, вывернул голову, проверяя, не поредел ли туман.

Туман был густым, хлопья его плыли совсем низко, расползались на куски и тут же смыкались вновь. Понятно было, что туман накрыл поле низким одеялом, если подняться в рост, то верхний край этого одеяла теперь едва будет доставать до груди, и Чердынцев заработал локтями, ступнями, коленями, уходя с опасного места. Предупредил маленького бойца:

– Ломоносов, не отставай!

Воздух над головой посветлел, это был плохой признак – значит, туман в этом месте ещё тоньше, чем в других, ползти надо аккуратно, без дёрганий, ровно. Лейтенант, просипев про себя что-то невнятное, – маленький солдат так и не понял, что он сказал, – отплюнулся – ему показалось, что слюна была горячей, замер на несколько мгновений, поджидая Ломоносова, потом пополз дальше.

Судя по тому, что пулемётчик молчал, он не мог разобрать, где ползут люди.

Светлую полосу одолели благополучно. Когда туман над головой потемнел вновь, Чердынцев поднялся на ноги, сбил с гимнастёрки грязь. Оглянулся.

В какой-то момент лейтенант почувствовал, что у него вот-вот кончатся силы, совсем кончатся, не хватит их даже на то, чтобы пошевелить пальцами, – иногда с ним такое бывало, когда он участвовал в училище в лыжных гонках. Почему-то самой трудной была дистанция в десять километров, на восьмом километре обязательно исчезало дыхание, хотелось упасть в снег и не подниматься, но потом отчаянная слабость эта проходила, и откуда-то брались силы. Так и в этот раз, – в момент, когда дышать стало нечем, а горло до крови начала рвать боль, и он едва сдерживал в себе кашель, вдруг наступало облегчение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.