полная версияМоя любимая кукла

Зульфия Талыбова
Моя любимая кукла

Весна

Лёд на сцене растаял, превратившись в журчащий ручеёк.

На руках Ляли появились синяки – следы от фиолетовых цветочков. Но она не чувствовала боли: кукла-суфлер словно "обезболила" действие удара.

Кукла-суфлер оказалась права – Кукабарон меньше трогал Лялю, лишь кормил и поил с ложечки, но не прижимал к груди во время танца и не сажал на колени. Девочка чувствовала, что похититель брезгует, и радовалась.

Кукабарон же прибывал в унынии и тоске: тот огонёк, что зажигался в груди, когда Ляля терпела его повышенное внимание, погас. Его чувства притупились, Ведь Ляля повела себя совсем как живая девочка, когда расплакалась от удара льдинок!

Можно было бы придумать что-нибудь жестокое, дабы Ляля терпела. Но если она расхныкалась из-за монеток-пуговок, то и вовсе устроит истерику от, например, танца на ходулях?!

Тогда его совсем от нее отвратит! А он этого не хотел: Кукабарон лелеял надежду, что именно эта Ляля пройдет его обряд. Ради долгожданного и чудесного момента он потерпит.

В одно утро сцена превратилась в поле, на котором паслись искусственные овечки. Ляля с интересом подошла к животным и внимательно осматривала. Неожиданно появился Кукабарон, одетый в льняную тунику. Он громко объявил залу, что пасет это стадо и не потерпит маленьких непослушных девочек, пристающих к овцам.

Ляля испуганно одернула руку и внимательно разглядывала новый костюм Кукабарона. Тот же недовольно шикнул и велел девочке шагать по самому краю сцены, не сминая траву, и встать у закулисных штор.

Кукабарон развалился в центре "поля" и, жуя соломинку, слушал грустную и протяжную музыку. Он незаметно уснул, оставив стадо без присмотра.

Прошло полчаса. Час.

Кукабарон все спал, а Ляля утомилась стоять в одной позе. Спина болела, да ножки затекли, и девочка решила хотя бы присесть, ведь пастух все равно спит. Малышка опустилась на корточки, но не удержалась и упала.

Тут произошло невероятное: одна овечка громко заблеяла!

Пастух открыл глаза. Ляле показалось, что он и не засыпал вовсе, но ждал момента, когда она двинется с места. Девочка быстро поднялась, но Кукабарон краем глаза заметил ее передвижения, и тонкие-тонкие его губы изогнулись в хитрой улыбке.

Девочка нарушила приказ стоять и не шевелиться и потревожила овцу. Поле тотчас исчезло.

В бешенстве Кукабарон вскочил на ноги и в три шага оказался перед Лялей. Привычным движением он сорвал с нее платье и бросил в зрителей-манекенов. Оно повисло на счастливой физиономии какой-то пластмассовой тётки с кудрявыми пышными волосами ярко-красного цвета.

Кукабарон повернулся к сцене и бросил умоляющий взгляд на зрителей:

– Дорогие гости! В нашем интересном спектакле произошёл непредсказуемый поворот! Ну что ж, так даже более захватывающе! – Он усмехнулся и повернулся к Ляле.

Он разглядывал ее с ног до головы, а девочка, обхватив себя ручками, тряслась в жутком испуге – что же задумал Кукабарон?

Вот он вновь отвернулся к сцене.

– Милые дамы! Не будет так любезна одна из вас, если одолжит свои украшения?

В театре стояла тишина, и лишь музыка играла по сотому кругу, но Кукабарон внимательно прислушивался.

Видимо кто-то из зрителей расщедрился, потому что дядя спустился вниз и снял с нескольких манекенов колье и пару браслетов.

Он поднялся на сцену и, положил украшения перед девочкой. Затем Кукабарон повернулся к зрителям и раскланялся, рассыпаясь в бесконечных благодарностях.

– Спектакль продолжается! – Прокричал он и яро захлопал в ладоши.

Он подошёл к перепуганной Ляле и уселся на корточки.

Перед ним лежали драгоценности – жемчужные бусы и браслеты из цветных камушков. Он разорвал нити, и камни рассыпались по всей сцене.

Кукабарон принес два фарфоровых блюдца и велел Ляле уложить в них все до единого. Девочка живо справилась с заданием, радуясь, что дядя даже не дотронулся до нее.

Два наполненных блюдца Кукабарон поставил перед девочкой и велел опуститься на них коленями.

Ляля выполнила приказ, и только коленки коснулись драгоценностей, она громко вскрикнула.

Крупные жемчужинки и разноцветные кристаллики больно впились в кожу. Малышка расплакалась и умоляла прекратить издевательство.

– Не реветь! – Гремел голос Кукабарона. – Куклы не плачут! Они не умеют! Плохая кукла!

Он прохаживался по сцене, держа руки за спиной, и всем своим суровым видом показывал и Ляле, и зрителям, что решение его непоколебимо. Он болтал с манекенами и даже развел демагогию о том, как он – несчастный кукольник – пытался достичь вершин искусства, но Ляля упорно не хочет ему помогать. Вот и пусть терпит наказание. Чем быстрее она замолчит, тем скорее Кукабарон сжалится.

Малышка рыдала. Кукла-суфлер была права: живая Ляля не представляла для него интерес. Но он нашел, как это исправить. Девочка пыталась терпеть боль и плотно закрыла рот, но рыдания все равно выходили стонущими жалобными звуками. Кукабарона это бесило. Он орал на всю сцену, а малышка разрыдалась в голос. Он резко подошёл к ней. Последнее, что заметила девочка, была его огромная ладонь, замахнувшаяся над ее головой.

Девочка зажмурилась и со всей силы вжала шею в плечи.

– Милая, прости меня, пожалуйста…

Ляля осторожно открыла глаза: кукла-суфлер стояла рядом, а Кукабарон исчез, но левую щеку чем-то резко обожгло. Больно не было, но от неожиданности девочка чуть не упала, добрая фея подхватила ее.

– Я задержалась… Мне так жаль…

Она села на колени напротив малышки.

– Обними меня за плечи, пожалуйста. – Попросила она.

Ляля обхватила спасительницу и расплакалась. Фея приподняла кроху и посадила себе на колени. Она гладила по спинке плачущую девочку и успокаивала ее.

– Я больше не оставлю тебя, обещаю… – Шептала фея. – Но мы не можем уйти, пока не начнется гроза…

– А что будет, когда она начнется? – Надрывающимся голоском спросила девочка.

– Конец спектакля. Он хочет, чтобы к лету ты превратилась в куклу.

Фея медленно покачивалась, убаюкивая измученную малышку.

– Чтобы посадить меня на первый ряд?

– Да, перед этим совершив обряд…

– А что это такое? – Сонно спросила Ляля.

Кукла-суфлер не ответила, но пообещала:

– Мы помешаем ему. Он не получит своего.

Ляля нехотя слезла с коленей спасительницы. Она же убрала блюдца с камнями и положила вместо них свои ладони. Колени девочки приземлились на мягкие теплые впадинки.

Время ожило.

Кукабарон не заметил перемен, но кукла-суфлер не исчезла.

Ничего не изменилось на сцене: те же актеры, та же музыка, те же декорации. Изменилась только Ляля – стоять на теплых ладонях феи было совсем не больно. Спасительница подмигнула малышке, а та едва заметно улыбнулась. Но ведь Кукабарон этого и добивался! Он вновь будет тискать терпеливую Лялю!

– Он не прикоснется к тебе… – Прошептала кукла-суфлер. – Не бойся.

Она не стала пугать малышку и говорить, что это и был его замысел: он хотел наблюдать за покорностью и терпеливостью Ляли, вожделея час от часа и накапливая это чувство, чтобы в летнюю грозу выплеснуть его на девочку… Это и было его обрядом.

Выходит, обряда в любом случае, не избежать, как бы кукла-суфлер не убеждала Лялю. Она всего лишь могла побыть с ней до того страшного момента.

– Мы здесь главные. Сцена наша! – С неожиданной злостью произнесла фея.

Она смотрела на малышку, но будто говорила не с ней, а упрямо убеждала кого-то в своей непоколебимости.

Но Ляле понравилась смелость и уверенность спасительницы. С ней совсем не страшно ждать грозы!

Девочка ничуть не устала стоять на ладонях феи, но голос Кукабарона прогремел над ее головой:

– А теперь танец! Необходимо отпраздновать конец весны!

Малышка встала с коленей, а Кукабарон поднял наполненные блюдца и со всей силы бросил на пол. Всю сцену покрыли разноцветные острые камни и черепки от посуды.

Кукабарон подтолкнул девочку, приказывая плясать на осколках. Малышка не удержалась и упала ничком.

Кукла-суфлер живо подхватила ее и поставила себе на стопы. Царапинки изрисовали личико, но Ляля даже не знала о них: боли она совсем не почувствовала. Малышка вцепилась в колени феи и зажмурила глазки.

На ногах спасительницы она медленно перемещалась по сцене. Девочка забеспокоилась – ведь кукла-суфлер тоже была босая, разве не больно ей ступать на острые камни?

Но, открыв глаза, и внимательно оглядев полы, малышка охнула: на сцене лежали разноцветные кучи мармеладных и желейных мишек и других зверей.

Ляля подняла голову и встретилась с улыбающимся взглядом спасительницы.

Кукла-суфлер гладила руками стопы малышки, и ее слёзы капали прямо на них. Они смыли кровь, и, кажется, даже отеки спали. Девочка, тронутая такой заботой, сама чуть было не расплакалась и быстро обняла фею, уверяя, что ей совсем не больно.

И это было правдой. Но кукла-суфлер горевала, потому что содеянного не изменить – Кукабарон все равно издевался над малышкой, пусть она этого и не чувствовала.

Ведь защитница была рядом. Она и появилась, лишь для того, чтобы поддержать и утешить Лялю. Отменить ее похищение она не в силах: кукла-суфлер не волшебница. Она всего лишь Взрослая, что исцеляла Ребёнка и помогала преодолеть эти тяготы, но не избежать их: это невозможно.

Защитница не отходила от Ляли ни на шаг. Кукабарон становился ласковее день ото дня, все чаще смотрел на девочку, задерживал на ней странные неприятные взгляды. Но фея оказалась права – Кукабарон не касался ее.

Когда наступала ночь, и Кукабарон велел Ляле ложиться рядом, между ними появлялась защитница. Девочка прижималась к ней крепко-крепко, слёзно прося не уходить. Кукла-суфлер гладила малышку по волосам и обещала остаться до конца. Когда девочка засыпала, она нежно перебирала прядки ее волос и убирала их ото лба, но кроха часто вздрагивала – вдруг грубые пальцы Кукабарона вновь добрались до нее? Но пальцы феи были тонкие и нежные. Она успокаивала малютку, и, ласково шепча:

 

«Не бойся, милая, это я» – целовала в лоб и гладила по спинке.

И тогда девочка засыпала спокойным сном…

А однажды почти заснувшая малышка сквозь дремоту услышала, как спасительница дрогнувшим голосом, сквозь слёзы шептала:

– Это была самая долгая весна в моей жизни…

Лето

В одно утро дышать на сцене стало тяжелее: жара захватила театр. Наступил июнь. Музыка звонко заиграла, оповещая Лялю и куклу-суфлера о скором обряде.

Малышка все дольше сидела на руках феи. Они вместе ели, пили, спали. Со стороны девушка и ребёнок походили на мать и дитя, но это было не так. Временами казалось, что они две части одного целого.

Ляля прижималась к груди спасительницы и ее больше не пугали театр, Кукабарон, зрители-манекены и серые девочки. На руках феи она чувствовала безопасность и тепло.

Кукабарон же ликовал. Как блаженный он плясал на сцене, болтал со зрителями, делился своей радостью о приближении грозы.

Он готовил Лялю к заветному обряду: расчесывал по десять раз на дню, заплетал косы, завивал кудри, надевал и снимал платья. Все это время девочка сидела на руках феи, которая и производила все эти действия. Малышка видела это так.

Кукабарон лишь наблюдал за ними.

Однажды она спросила:

– Кукла-суфлер, а почему ты помогаешь мне?

– Потому что ты маленькая, а я взрослая. Взрослые должны помогать малышам.

– Но почему ты помогаешь именно мне? – спросила Ляля. – А не другим серым девочкам?

Фея не спешила отвечать, но малышка ждала ответ.

– Им уже не помочь… Они не успели вырасти…

– Не успели вырасти?!

– Да… Он забрал их…

Малышка хлопала ресницами, особо не вдумываясь в слова спасительницы. Но тут личико ее озарилось радостью:

– Выходит, я успела вырасти! – Вскрикнула она и подпрыгнула на руках феи. – Но при чем тут ты?!

Кукла-суфлер опустила голову и не спешила встречаться взглядом с любопытной крохой.

– Там тоже есть мое место… – Она повернула голову в сторону зрителей-манекенов.

– Но ты не похожа на них! – Недоверчиво охнула Ляля.

– Я говорю про серых девочек, милая…

– Но ты и на них не похожа! Я на них больше похожа, но не ты! – Нахмурилась кроха.

– Потому что я выросла. И спасаю одну из них.

– Ты же сказала, что им уже не помочь! – Девочка глядела на куклу-суфлера, сердито нахмурив бровки.

Почему такая мудрая и взрослая фея не может точно дать ответ?!

– Ты боишься мне сказать?! – Догадалась Ляля.

– Боюсь.… Но мое место до сих пор там.… Пустует…

Малышка поглядела на первые ряды, и раскрыла рот от удивления: одно единственное кресло пустовало – там, где она просидела зиму.

Время замерло: наступил антракт.

Кукла-суфлер с крохой на руках осторожно спустилась со сцены. Кукабарон на днях часто прохаживался возле первых рядов. Он готовил место для Ляли. На самой середине находился ее «трон». Она должна была стать королевой его кукол.

Фея знала, что за кулисами стоит огромная коробка, обшитая розовым атласом – дом для Ляли. Кукабарон уже и ее приготовил. Там она будет спать, а если не захочет, он привяжет ее атласными лентами за запястья и щиколотки.

Ночью она будет спать в коробке, а днём Кукабарон будет усаживать ее на трон в первом ряду и любоваться со сцены.

Кукла-суфлер медленно обошла первый ряд. И встала за спинками сидений, они были подписаны.

Фея очень волновалась, и Ляля это чувствовала: ее сердце стучало часто-часто. Малышка положила ручку к груди спасительницы и погладила.

– Не бойся, сердечко! Я ведь рядом с тобой!

Кукла-суфлер улыбнулась и поцеловала девочку в лоб.

Она посмотрела на спинки сидений, и уголки губ медленно опустились. Там, где обычно написан номер, красными чернилами небрежно накарябали имена. Где-то имя было не разобрать: краска трескалась и осыпалась. Ляля не догадывалась, что названия кресел начертили кровью их обладательниц.

– Ма-ри-ка… – По слогам читала малышка. – Бел-ла, Эли-за, Бет-ти…

Ляля замолчала: они подошли к пустому сиденью.

Кукла-суфлер остановилась и, не моргая, смотрела на безымянное кресло.

– Вот мое место… наше…

Сколько времени осталось, прежде чем Кукабарон напишет кровью малышки слово Ляля?

Только кукла-суфлер об этом подумала, как над сценой вздрогнуло небо: август наступил так скоро, а небо потемнело в преддверии грозы…

– Я это ты? – Тихо спросила малышка. – Я знала! Я догадывалась! Ведь так тепло и уютно может быть только с родным сердцем! Ближе тебя у меня нет!

Антракт резко закончился, а фея тут же исчезла. Испуганная одинокая Ляля стояла на сцене. К ней бежал Кукабарон. Он набросился на девочку.

Малышка приподнялась на локти и, отталкиваясь пятками, пыталась убежать от него. Злодей в один шаг очутился перед любимой куклой и схватил за стопу.

Я стояла у закулисных штор и не могла пошевелиться. Я была не в силах осознать, что со мной происходит. Только приглушенные детские крики отрезвили голову. Я так сильно сжала кулаки, что ногти расцарапали ладони.

Сколько злости жило в моих руках!

Кукабарон был выше меня на целую голову, шире в плечах в два раза, и не мне тягаться с ним. Но на сцене лежала истощенная полумертвая кроха, а он ещё пытался домогаться до нее. Вот он схватил ее за ногу. Малышка закричала, а потом разрыдалась.

У меня затряслись ноги. Как невыносим был этот крик! Дикая боль за невинного ребёнка, которого никто не защитил, пронзила меня словно ударом молнии. И это была не метафора: гроза вовсю буйствовала. Небо рыдало, и я вместе с ним.

Но плакать времени не было: Кукабарон стоял перед Лялей, готовый уничтожить ее. Ярость, жалость к ребенку и несправедливость жестокой судьбы, наполнили меня всю. Я забыла про сцену, про гром и льющийся дождь. Мое сознание сузилось до пистолетного прицела. И в нём был Кукабарон.

Возле меня стояла розовая коробка – кукольный дом для Ляли. Я схватила ее и огрела по спине Кукабарона. Он даже не шелохнулся, будто ничего не почувствовал. А я все била и била его, пока коробка не разлетелась в щепки.

Крики ребенка были так невыносимы для меня, и каждым ударом я пыталась заглушить их. Но злодея это не останавливало. Я швырнула останки кукольного дома на сцену и еще более озлобленная подошла к спине Кукабарона и схватила его за плечи.

Все происходило как во сне. Физически я была слабее, но это не имело значение. С лёгкостью я развернула его и вцепилась в шею. Он, не ожидая, что здесь оказался посторонний, грохнулся на спину. Ярость и ненависть, буквально, кипели во мне, и не направь я их на него, меня бы разорвало на части.

Я уселась ему на живот, схватила за шею и душила, душила, душила. Потом тормошила как грушу и била об пол. Потом опять душила и душила.

Его шея была широкой и мясистой. Злости в моих руках было так много, что даже его огромной шеи было мало, чтобы она испарилась. Мне хотелось скрутить ее как тряпку, что я и делала. Сила моих рук была так велика, что слышалось, как его позвонки захрустели! Я превратила его шею в кисель!

Я хотела, чтобы Кукабарон исчез, растворился, стёрся с лица земли. Я уселась на него всем телом и продавила им сцену.

Музыка продолжала играть, и краем уха я услышала, как она плавно переросла в ремикс, дополненный тяжёлыми басами.

И вот в полу сцены образовалась огромная дыра, из которой торчали лишь ноги Кукабарона, а я все топталась по нему, превратив его тело в расплющенный блин – старую выбивалку с ручкой.

Напоследок, я выбивала им полы, ступеньки, закулисные шторы. Когда моя злость закончилась, я кричала сквозь слёзы:

– Ты больше не обидишь меня, не обидишь меня, не обидишь…

В моих руках остались лишь его туфли, которые я бросила в толпу манекенов, снеся одному голову начисто.

Пьеса закончилась.

Летняя гроза в новом звучании отгремела.

Серые девочки, поедаемые червями, поникли ещё больше и даже уменьшились в размерах. Зрители-манекены жутко глядели на сцену, в предвкушении нового спектакля. Но главный злодей убит.

Я оглядывалась, ища малышку, но она исчезла! Как безумная, я бегала по всей сцене, заглянула в каждый угол, умоляла ее выйти, звала и плакала, но девочки не было!

Она сидела на первом ряду…

Поникшая, грустная, оскверненная…

Я медленно спустилась и прошла к ней со стороны спинок, не в силах глядеть ей в лицо. Прямо на моих глазах на сиденье свежей кровью кто-то невидимый написал слово «Ляля».

Дрожащими руками я подняла девочку и, прижав к груди, побежала из театра вон.

Я бежала, бежала, бежала. Только бы не останавливаться и не оборачиваться…

Гроза сменилась тёплым дождём.

Я все бежала. И вот исчезла дорога, исчез лес. Закончился дождь. Ни неба, ни земли, лишь чистый лист.

Я стояла на ватмане.

Я смотрела на ребёнка, которого не смогла спасти. Худенькая полумертвая девочка глядела на меня огромными глазами на высохшем личике и едва улыбалась:

– Спасибо! – Тихо-тихо прошептала она одними губами.

Только сейчас я заметила на малышке кровь. Но откуда?! Обряд не состоялся, но почему девочка все равно в синяках и ранах? Почему она все равно оказалась на пустом сиденье? Почему следы от шлепков и ударов все равно появлялись на ее теле, даже когда я защищала ее?

Она уменьшалась в моих руках и превратилась в маленький комочек бумаги, он почернел и разлетелся пеплом.

Я разрыдалась и упала на колени.

Я ведь защитила ее, она больше не на сцене, злодея нет. Тогда почему она умерла? Он не терзал ее, я помешала ему, но почему мне так мучительно больно в груди? Неужели обряд оказался неизбежным? И даже волшебным ластиком его не стереть из памяти…

Подул теплый ветер, и что-то теплое и маленькое коснулось моей щеки.

Я подняла голову.

Здоровая и улыбающаяся девочка стояла передо мной и гладила по щеке.

– Я не умерла. И пусть на моем теле сохранились следы его зла, но они больше не болят. Он все равно бы украл меня, и это не изменить. Я всего лишь хотела, чтобы теплый и заботливый взрослый был рядом и защищал от него. Только ты могла им оказаться. Ты исцелила меня, и я очень тебя люблю.

Рыдания вновь вырвались из моего горла.

– Я живу в тебе. Вот здесь. – Девочка коснулась моей груди теплой ладошкой. – Тут мой домик. Ты впустишь меня?

Я закивала. Она крепко обняла меня своими маленькими ручками, а я плакала, уткнувшись в ее детское плечико.

– И я все равно люблю фиолетовые цветочки. Не запрещай нам, пожалуйста, на них смотреть! – Напоследок, пожелала девочка и растворилась в моей груди.

Впервые за двенадцать лет я почувствовала себя целостной и смогла вздохнуть свободно: мой внутренний ребенок исцелился.

Пробуждение

«Белый солдатик» стоял напротив открытой палаты.

Нехорошо подглядывать, но здесь свои правила.

Она проснулась на голом матраце. Там, где лежала подушка, он был совсем мокрым – следы ушедших мучений. Скомканное одеяло валялось на полу, а простыня задралась до изголовья!

Пол усеян снегом.

Она вскочила с постели. Никакой это был не снег – перья из распотрошенной ею во сне подушки осыпали комнату!

Она замерла и прислушалась: из актового зала доносилась музыка: летняя гроза в современной обработке.

Двенадцать лет назад по миру путешествовал некий Кукольный Барон и похищал маленьких девочек для игры в своем заброшенном театре. Он создавал с ними пьесы и готовил к особому обряду – сохранить девочку навсегда хорошенькой бесчувственной куколкой.

Он растил из ребёнка послушную игрушку, и сам решал, когда наступит лето, осень, зима или весна, сколько они будут длиться и в какой последовательности. Но всегда в конце «года» девочку ждал обряд. И чем слабее и покорнее она становилась к финалу, тем более сильным и могучим ощущал себя Барон.

Он считал, что девочка не станет истинной куклой, пока он не надругается над ней и не сделает взрослой – в этом и был смысл обряда. Но ни одна не оправдала его надежд: дети не переживали таких издевательств над душой и телом. Он коллекционировал трупы малышек на первом ряду.

Про Кукольного Барона все же узнали и нашли заброшенный театр.

Последнюю девочку удалось спасти. Но он успел совершить жестокий обряд. Она единственная, кто выжил после него, но надолго поселилась в краю, где правили «белые солдатики».

Один из них сегодня намеренно добавил успокоительное в обед и не позвал ее на музыкальный час: не так-то просто встретиться со своей болью. Но, глядя на разруху в комнате, ей, наконец, удалось сделать это во сне.

Она в недоумении стояла посреди комнаты и ещё не успела прийти в себя.

 

Белый солдатик позвал ее.

Вместе они подошли к окну. Там во дворе была клумба, на которой только-только распустились фиолетовые цветочки.

Она улыбнулась и положила руку на грудь – впервые за двенадцать лет ее реакция на эти цветы изменилась.

Белый солдатик ничего не говорил, а лишь наблюдал.

– Знаете, – Начала она, повернувшись к нему. – В современной обработке летняя гроза звучит куда ярче! Я бы сказала динамичнее и… результативнее!

– Удивительные наблюдения. Отчего же? Поясни!

Она молчала пару секунд, собираясь с мыслями.

– Первую версию обработали, дополнили, и… – Запнулась она. – Во сне я сделала то же самое… с теми давними событиями…

Лицо белого солдатика засветилось: интерес и восхищение застыли на нем.

– Ремейк, значит… – Предположил он.

– Да, можно и так сказать… – Ее пальцы судорожно теребили манжеты водолазки. – Только я была главная. Под звуки летней грозы в симфонической обработке я уничтожила Кукольного Барона, защитив себя маленькую.

– Это замечательно! Я и не думал, что такая польза может быть от музыкальных часов! Тем более, во сне! Расскажешь подробнее в кабинете?

– С удовольствием! – Улыбнулась она.

А за окном красовались первоцветы – фиолетовые крокусы – предвестники весны.

1  2  3  4  5  6  7  8  9 
Рейтинг@Mail.ru