– Только бы с добрым сердцем, я на остальное обращать внимание не буду, – отозвалась мечникова, – я привыкла ко всему. Проведи нас, пане Доршак, в верхний замок.
Он удивился и даже отвернулся, услышав о верхнем, пан Доршак не думал, чтобы мечникова была так уже осведомлена.
– А! Прошу вас, ясна пани, это пустырь! Я бы порекомендовал расположиться у нас в нижнем, там будет неудобно, потому что там веками не жили и… там только крысы, летучие мыши и совы.
Янаш посмотрел, давая знать, чтобы мечникова стояла на своём, а та затем добавила:
– Мы с ними справимся, я, ваша милость, – сказала она, кланяясь жене Доршака, которая поздоровалась, – я, ваша милость, не хочу быть помехой и предпочитаю там быть одна со своим двором.
– Вы об этом пожалеете, – прервал Доршак, – это лачуга…
Не было на это ответа, как раз вошли в первый двор, который также не очень свежо выглядел. Здание в глубине так закрывало вход в верхний замок, что Ядвисия даже спросила:
– А по которой дороге дальше?
– Вот ещё то, прошу, ясно пани, – сказал Доршак, – что даже попасть в верхний замок трудно, а тем более там жить.
Никита вырвался вперёд, показывая дорогу, поэтому все следовали за ним, шёл и Доршак, но, вероятно, недовольный, бормоча себе под нос.
Колебку приказали разгружать на первом дворе и вещи сносить наверх. Подстароста ещё пытался отговорить Янаша, в котором угадал командира, но парень ему сразу ответил, что воля мечниковой должна быть исполнена.
– Ну, тогда я ни за что не отвечаю, – крикнул Доршак, – ей-Богу, там и крыша на головы готова обвалиться, но что мне до этого.
Тесным переходом за зданием шли обе женщины по камням и чертополоху, что в подпрыгивающей Ядзе пробуждало смех и весёлость. Так дошли они до ворот и посмотрели на старую башню.
– А! – отозвалась пани Збоинская. – Это ещё не так плохо выглядит.
Дверь была открыта. Никита уже там, как умел, хозяйничал. Выполняя приказания пани, он хотел обязательно привести башню в порядок, для чего Доршак, злясь, отказал во всякой помощи, а со своей стороны приготавливал рядом покои для себя. Никита, который не хотел спорить, нанял себе людей из городка, собрал у евреев предметы интерьера, приказал их очистить, и как-то так в башне обжился. Это было грустно, но с бедой на короткое время приютом служить могло.
Мечникова не говорила ничего. Ядзя побежала вперёд, восхищаясь красивым видом из башенки. И правда, покрытые лесом горы, зелёные луга, речушка, текущая по скалам, кое-где серые стены валунов, несмотря на вечерний сумрак, представляли очень благодарный пейзаж. Но рассматривать его времени не было. Никита уже распределил в голове комнаты для двора и челяди. Низ должны были занимать кухня и стражи. Затем шли на верх. Мрачный Доршак не говорил ничего.
Первый этаж, как-то так отмытый, очищенный, оборудованный скамьями и столами, с огнём в каминах, особенно не испугал прибывших. Женщины зашли даже в часовню, где Никита также, насколько умел, немного навёл порядок. Даже порванный образ, который лежал на полу, он прибил, помыл и показался Христос на кресте старой греческой, видно, кисти, а под ним св. Иоанн и Матерь Божья. Это, конечно, не было шедевром искусства, но великая идея жертвы поражала с этого старого образа и все перед ним упали на колени. Сумрак, проникавший сквозь стёкла узких окон, придавал этой неприготовленной, дивной сцене характер серьёзный и таинственный. Путешественники в одеждах, покрытых пылью, в измятых костюмах, с уставшими лицами, начинали жизнь на том пустыре, у границ, с молитвы.
Доршак, не входя за ними в часовню, потому что едва ли несколько особ могло там поместиться, издалека, от порога присматривался с хмурым и мрачным лицом.
Только по завершении литания, встав, мечникова сказала подстаросте:
– Видишь, милостивый государь, тут не так уж плохо, а ещё и часовенка вдобавок. Завтра нам ксендз Жудра будет святую мессу отправлять, так как переносной алтарик мы с собой имеем, если его здесь не найдём.
Таким образом, вернулись снова в большую комнату, куда шибко, под надзором Никиты, снесли вещи, тюки и сундуки. Янаш побежал в нижний замок рассмотреться и распорядиться людьми, Сениута также был деятелен.
Доршак какое-то время стоял, будто бы ожидая распоряжений, болтая ни то, ни это, наконец, увидев, что без него распоряжаются и легко обходятся, выбежал, гневный. Он заметил уже раньше Сениуту между замками, но они только посмотрели в глаза друг другу и Доршак стянул ужасно брови. Сейчас, сбегая вниз, нашёл его, стоящего на кривых ногах у двери, как на страже, и крутящего усы.
– А вашу милость сюда какое лихо принесло и зачем? Чтобы больше ртов для еды в замке было? – крикнул он наполовину шутливо.
– Но того, – прокашлял Сениута, вовсе не смешанный приветствием, – это не умаляет шляхетской чести и крови Синеутов, милостивый государь, что в данный момент я при дворе мечниковой. Вот что!
Доршак, пожимая плечами, приблизился почти к уху.
– Чёрт тебя сюда принёс, бывалый старик! – сказал он сердечно. – Ты, наверно, там наболтал… а ну… не пожалел бы…
Он погрозил ему.
– Милостивый государь, – сказал непреклонный Сениута, – тот, кто имеет чистую совесть, языков не боится, а я не ребёнок, чтобы мне кто науки давал.
Доршак слушал одним ухом, а другое, казалось, беспокойно наставлял, так как Янаш выдавал приказы для людей и лошадей, и как раз подошёл к ним.
Он нахмурил брови.
– С позволения, – вставил он, – я т у т не знаю, что за роль буду играть! Я думал, что распоряжения надлежат мне или, что со мной хоть поговорите, а вижу, что я тут смотрителем выйду. Кто тут из нас управляет?
Янаш ему слегка поклонился.
– Но сейчас, когда пани мечникова в замке, я с руки мечника командир и я один приказываю.
Доршак весь покраснел.
– Хорошо знать, – отпарировал он коротко.
Затем, как бы подумав и посмотрев на молодого человека, он смягчился снова.
– Ну, здесь совсем нечего делать, – сказал он, – сходите к моей жёнке, отдохните у нас, дереньак у нас славный. Люди сами справятся, есть здесь тот вездесущий Никита, этого и достаточно.
– Я очень благодарен вам за гостеприимство, – весело отозвался Янаш, – но сейчас нет времени, я должен сам за всем следить, определить положение людям, разместить коней, привести в порядок оружие.
– Ой! Ой! А что же это? Война! – рассмеялся Доршак. – Зачем тут такая великая осторожность. Ха! Ха!
– А ну, не помешает людям держаться бдительными, – сказал Янаш, – а у нас в дороге такой обычай. Простите, милостивый государь.
Он поклонился и ушёл, потому что Никита давал ему знаки.
Доршак стоял как вкопанный, казалось, хотел уйти и не мог, смотрел за уходящим, а спустя некоторое время обратился к Сениуте.
– Кто это? – спросил он.
– Это, я слышал, воспитанник и фаворит мечника, здоровенный, но того, ваша милость, парень и голова здоровая и рука сильная.
Он покивал головой, поправил шапку.
– А, ваша милость, пане Сениута, пойдём на дережньячек к моей бабе.
– Бог заплатит, у меня также своя функция, благодарю.
Доршак закрутился, неспокойный. Падал всё более сильный сумрак. Зажгли в тихих коридорах факелы, а служба по-прежнему суетилась.
Подстароста, казалось, считает их глазами, а губы его искривились как бы в усмешке, когда заметил оружие и амуницию, которые снесли с возов в нижнюю часть башни. Он кивнул головой, потом медленным шагом поплёлся на первый двор. Он уже собирался переходить ворота, когда наткнулся как раз на то, как с ними и со старыми петлями возились люди, пытаясь их закрыть. Никита и Янаш стояли рядом. Доршак начал сильно смеяться и остановился.
– Что же это? Зачем? На что? Полвека ворота не закрывались, ещё кому на шею обвалятся и прибьют! Ворота имеются в первом дворе, зачем же эти? Но это бока рвать! – говорил Доршак. – Что вам снится? Здесь нет никакой опасности. Зачем смеётесь над собой?
– А чем вам это вредит? – спросил Янаш спокойно.
Видя, что уже тут их не преодолеть, подстароста бросил наполовину тихо какое-то проклятие и пошёл в покои. Вошёл в комнату, хлопая дверями. Жену он уже застал на софе, как всегда. Неохотно с ней разговаривал, в этот раз, однако, со стенами бы вдавался в разговор – так была переполненна грудь.
– Посходили с ума эти люди! – крикнул он. – Этот Сениута должен был им разболтать. Едва мечникова мне головой кивнула, а разговаривать почти не хочет, и сами тут распоряжаются, как в собственном доме. Но я этого не вытерплю.
– Молчал бы, – отозвалась Агафья, – достаточно было твоего правления.
– Это ещё не конец! – прошипел Доршак. – Посмотрим, пусть готовятся как хотят… канальи…
Жена начала смеяться, что наполнило его ещё большим гневом. Он не говорил ничего так, чтобы его можно было понять, боромотал и фыркал, как рассерженный зверь, иногда вытягивая вверх кулак. То снова выглядывал в окно на крутящихся людей, которые, не спрашивая его, переставляли, носили, собирали, ломали одно, строили другое.
Пришёл парубок, бормоча и царапая себе голову.
– Они нас отсюда выгонят, что тут делать! Они тут хозяйничают, как дома.
– Чтоб их черти разорвали! – сказал Доршак. – Пусть всё, что захотят, вывернут вверх ногами. Не долго тут будет их правление. Молчать… понимаешь…
Парубок вышел.
Янаш тем временем был чрезвычайно деятелен, обходил с Никитой все углы и закутки. Когда для путешествующей мечниковой готовили ужин, а для двора крупник с гусём, он с Никитой, словно в лагере стоял перед неприятелем, осматривался и, не тратя времени, вводил военный порядок. Верхний замок, несмотря на заброшенность, самим своим расположением был достаочно оборонительным, противоположную от выхода стену, построенную на скале, омывал пруд, так что приступ отсюда был почти невозможен: справа и слева вода выше не доходила, а особенно с одной стороны было достаточно сухого грунта. С малой горстью, однако, защищаться тут было можно и противостоять любому нападению.
Самой слабой была стена, отделяющая верхний замчик от нижнего. Эту невысокую разбитую стену, на которую было легко взобраться, закрывали старые ворота, слабо держащиеся на петлях, которые едва удалось запереть. Но шипы из них повыпадали, дерево было трухлявое, гнилое, много дыр. Даже маленькой дверки, некогда им принадлежащей и дополняющей их, тут не было. Ту собирались ночью сбить из досок, которые Никита в первом дворе увидел раньше. Там, внизу, хотели оставить, по крайней мере, вещи, а людей до одного стянуть наверх. Никита предложил поставить стражу с другой стороны ворот.
Янаш был уже на обеих башнях, а Никита открыл ему за одной из них тайную дорожку. Под стенами шли наполовину забросанные мусором подземелья, которые, видно, раньше окружали весь замок и имели разные выходы и ответвления. Мечникова с Ядзей и капелланом поели наверху и тихо разговаривали, а Янаша дождаться не могли. Он выполнял свой долг. Только, поставив стражу, дав наставления людям, собрался идти искать себе угол на второй этаж, когда на лестнице увидел мечниковну…
Девушка со свечой в руке смотрела в глубину, ища глазами. Не заметив его сразу, Ядзя крикнула:
– Позвать пана Корчака.
– Панна мечниковна, я тут! – ответил, смеясь, парень.
– А! Хорошо, иди получить нагоняй от матери, ваша милость. Куда же девался! Пошёл и пропал, – она сделала грозную минку, но улабалась ему.
Янаш приблизился и взял её за руку, почтительно целуя.
– Какая панна Ядвига сегодня ужасная, – воскликнул он, – а что же, если я не пойду?
– Иди же, ваша милость, а то у нас командир армии с голоду умрёт! – прервала Ядзя.
– Вольные шутки, – сказал Янаш, вытирая с лица пот, – а тут в самом деле не до шуток. Край как создан для разбойников (он понизил голос), а Доршак как бы предводителем рождён.
– Но край на диво красивый! – воскликнула мечниковна, поднимая глаза вверх. – Пустынный, тихий, кажется, что с небес голос ангела доносится. В душе делается дивно сладко, смотря на эту заброшенную землю, ожидающую руку человека, чтобы жить, словно смотришь на колыбельку, в которой спит улыбающееся дитя.
Они стояли на лестнице, она на несколько ступеней выше, он перед ней, глядя на её покрасневшее личико.
– Да! Да! – воскликнул он. – Всё это сейчас прекрасно, потому что ново и свежо, но жить тут без людей в вечной тревоге?..
– Какой? Чего? – подхватила Ядзя, пожимая плечами. – Всю дорогу нас напрасно страшили и всё же ничего не произошло! Э! Все трусы, не исключая даже вас, ваша милость, гетман.
– Правда, что мы боимся, панна мечниковна, но верьте мне, не за себя.
– За кого же?
– За вас, за сокровища, нам порученные. В дороге нам счастливо удалось избежать опасности, здесь – Бог знает, что даст. Глядя на подстаросту, мы понимаем, почему им нас страшили.
Ядзя покивала головкой.
– Некрасивый, правда, но…
– Что это – некрасивый? – прервал Янаш. – Досадно говорить, что и Сениута был бы для рисования, но у него честность из глаз смотрит, а у этого… И рыжий! – шепнул Корчак.
– Довольно этого разговора на лестнице… мама может быть быть неспокойной, – срываясь бежать, начала Ядзя, – ты меня баламутишь! Иди, я за тебя нагоняй получу.
Опережая его, она весело взбежала наверх.
– Веду пленника! – воскликнула она.
Мечникова сидела за столом.
– Куда же вы подевались? – спросила она.
– Я должен был вперёд укрепить лагерь, – рассказал Янаш, – поставить стражу, поместить вещи.
– А теперь садись и ешь, что Бог дал.
Ему подвинули миски, Ядзя хозяйничала.
– Я ещё ничего не знаю, что тут можно достать и чем будем жить. Завтра пойдём на разведку, – сказала мечникова.
– Прошу прощения, пани, – отозвался Янаш, – на разведку никто без меня не пойдёт.
– И я? – спросила мечникова.
– Вы тем более.
– Почему?
– Потому что… потому что… мы в неприятельском краю, а я головой отвечаю за дорогих особ.
– У страха глаза велики! – пожимая плечами, начала мечникова.
Она хотела закрутить разговор, когда к двери приблизились шаги; вошёл Доршак, красный на лицо и, видимо, уничтоженный. У порога он чуть кивнул головой, одна рука у него была заложена за ремень. Стоял он так, сопя, какое-то время в молчании и никто также начинать с ним разговор не спешил.
Всматриваясь в лицо, легко было заметить, как оно менялось, в зависимости от мыслей, которые кружились в голове. Можно было подумать, что он вспылит… потом похолодел, остыл, взвесил, собрался, убрал руку с ремня и опустил, потёр ею лицо, словно хотел стереть с него следы возмущения.
– Я пришёл, – сказал он немного охрипшим голосом, – не прикажет ли что ясно пани?
– Благодарю вас, пане подстароста, – с важностью поднимаясь со стула и подходя к нему, говорила мечникова, – приказов сегодня никаких ещё не дам, но поспрашивать могла бы вас о многом – ничего тут ещё не знаю.
Доршак стоял якобы покорный, но из глаз его сверкали искры гнева. Самодержавный пан в течении долгого времени походил на слугу…
– Далеко до турецкой границы? – спросила мечникова. Он задумался с ответом.
– Турки тут имеют по соседству несколько занятых замков, – сказал он, – вот и Бар, но мы с ними как-то так живём.
– А татары?
– Татары! – глаза Доршака блеснули. – Обычная дичь, никого там не слушает, но сейчас ни о каких нападениях не знаем. Сидят спокойно. Иногда стадо какое похитят на границе либо пару холопов, но это ничего.
– Бог даст, что мы освободимся от этого соседства, король наш пошёл под Вену, потяулась великая армия, когда им там нанесут поражение, тогда и Подолье освободится.
Доршак злобно усмехнулся.
– Но если их не победят, они будут мстить нам… – пробормотал он.
– Я, – добавила, изменяя разговор, мечникова, – когда немного отдохну и рассматрюсь тут, рада бы по имениям и землям проехаться, границы поглядеть, поселения, какие есть.
– Пустыня это, ясновельможная пани, – сказал после минутного раздумья Доршак, глаза которого засветились какой-то скрытой недоброй радостью, – но всегда стоит посмотреть. Земли по большей части не засаженные. Было бы, на чём de cruda radice деревни и города закладывать, если бы нашлись люди. А кто здесь захочет под страхом Божьим жить и с самопалом на поле ездить!
Он подумал и тихо добавил:
– Если бы ясно пани только соблаговолила заранее назначить день, послали бы заросли немного перетрясти и дороги вперёд укрепить. Я обязательно должен хотя бы вдвойне на двадцать четыре часа раньше знать, когда это наступит.
– Справедливо, пане Доршак, я это вашей милости объявлю, а теперь пора отдыхать. Доброй ночи, ваша милость!
Он уже хотел уходить, когда мечникова, словно что-то себе припомнила, задержала его.
– Подождите, ваша милость, – сказала она и шепнула что-то Ядзи, которая убежала в другой покой.
Через мгновение она внесла коробочку, которую мечникова открыла, что-то аккуратно доставая из неё.
– Мой муж не хотел, чтобы я сюда прибыла с пустыми руками, по старому обычаю гостинец привезла. Прими, ваша милость, добрым сердцем эту мелочь, – сказала она, подавая ему золотой пекторалик в двух конвертах – вещь в те времена ценная и красивая.
Потом достала золотую цепочку.
– А это для вашей жены, – прибавила она.
Доршак рад не рад, немного смешанный, согнулся до колен, бормоча какую-то благодарность. Затем поклонился ещё раз и вышел.
Минуту царило молчание. Янаш также встал, пошёл поцеловать руку мечниковой, поклонился Ядзе, также ксендзу Жудре и исчез.
Наверху Никита приспособил для него постель, правда, без кровати, ибо таковых не было, и даже не было, из чего сбить тапчан, но соломы предостаточно. Янаш, однако, сначала спустился вниз посмотреть людей, были ли они на месте и бдительны, хотя Сениута, который так же на подгетмана метил, учинил это перед ним уже. Некоторые уже спали после путешествия, другие бодрствовали, меняясь временами. Ночь была холодная, спокойная и довольно ясная, за горами бледное свечение обозначало луну. Белые облачка пробегали по небу. Когда он обходил по кругу башню, из окна спального покоя выглянула головка с распущенными на плечи волосами, в темноте, видно, узнала Янаша и над ним, как шорох ветерка… как лист, падающий на землю… зашелестело словечко:
– Доброй ночи!
Янаш поднял глаза, наверху никого не было.
Недалеко от полосы холмов, которые опоясывали Гродек, тянулось довольно обширное плато, перерезанное только несколькими балками или оврагами. Это была довольно широкая степь, только в отдалении опоясанная лысыми холмами, выжженная солнцем, высушенная, жёлтая, дикая… Остатки пышных по весне трав сейчас торчали высохшими стеблями. Кое-где был виден круглый курган, а на некоторых из этих вечных могил торчали наполовину впалые в землю, странные, бесформенные, вытесанные из камня статуэтки будто женщин на коленях, держащих сосуды…
В степи было мало следов жизни, здесь и там неисчезнувшие ещё татарские кочевья, повыкопанные для очага ямы, повыбитые кольями отверстия и земля, утоптанная конскими копытами. Над ложем высохшего ручья немного кустов, покрытых степной пылью, а в кустах немного жизни, дикие звери, стаи птиц…
Как посмотреть, лысые холмы, изрытые ручьями и разбегающиеся в разные стороны. В балках должна была скрываться, если была, какая-то жизнь. С правой стороны можно было так же заметить в отдалении как бы табун пасущихся лошадей в тени холмов и временами двигающихся.
В утренние часы со стороны Гродка в степи появился всадник, с ним несколько борзых; он ехал вытянутой рысью, отпустив поводья коня, без дороги. Конь, видно, знал, куда шёл и направлялся, чувствуя табун своих. День был тёплый, осенний, а в степи припекало. Всё ближе и отчётливей показывался табун – даже лошади начали ржать от приближения коня и он им отвечал. Борзые держались спереди, всадник пару раз ударил коня и галопом приблизился к табуну.
Табун закрывал собой лагерь у входа в балки у ручья. Он выглядел бедно: несколько шатров из тёмного войлока, тёмных и маленьких, несколько шалашей, покрытых ветками. Кое-где, окружённые камнями, курились маленькие костры. Около двадцати оборванных людей волочилось вокруг. По загорелым лицам, плоским носам, впалым глазам, выступающим костям щёк легко можно было узнать татар, в грязной одежде, с диким взглядом, прохаживающихся, словно смотрели за лошадьми. Из шатра выглянул один и как бы в шутку, достав лук, излюбленной стрелой прицелился в едущего, смеясь белыми зубами. Прицелился, пустил стрелу, она просвистела возле ушей. Не испугался её всё-таки всадник; пришпорил коня, подъехал к шатрам и соскочил с седла. Татарские лохматые псы, ощетинившись, начали рычать, приветствуя борзых. За шатрами, которые были видны на переднем плане, немного дальше стоял более обширный и тесный. Путник спешился и направился к нему. Его беспрепятственно пропустили, как хорошего знакомого. Гость своей тенью заслонил вход, из середины отозвался хриплый голос. Ответили приветствием. Вошёл гость, кляняясь, приложив руку к устам. Конь, не требующий сторожа, остался один, только голову любопытно обратя к табуну. Внутри шатёр был разделён; в первой его части на кожаных подушках, с ногами, заложенными под себя, сидел чёрный загорелый мужчина с головой, обвязанной разновидностью тюрбана, одетый в красный грязный кафтан.
– Доршак! – откликнулся он, бросая весёлый взгляд.
– Ну я, Мурза-Шайтан, – сказал, садясь напротив него, – я прибыл в гости.
– Мы добрым гостям рады, а ты – добрый гость, – начал Мурза-Шайтан, – что у вас слышно?
– Гм… гм… было бы что послушать, – говорил Доршак, – но к этому нужно идти не спеша.
– Мы идём не спеша, – рассмеялся татарин, – лишь бы идти.
– Вам так скучно в степи сидеть.
– Смерть, – отпарировал Шайтан, – двоих людей убил от скуки – а один… одного мне жаль даже… никто так барана не жарил, как он, – махнул рукой, – ленивые люди. Жалею, что не пошёл на войну. Тут нечего делать, в замках люди начеку, деревни пустые, далеко в край пускаться опасно.
– Верно, верно.
Они посмотрели друг другу в глаза, улыбаясь.
– Ты, ты не напрасно прибыл, – отозвался Мурза, – ты что-то привёз за пазухой, говори.
– За пазухой нет, но тут, – он указал на голову.
– Говори же.
– А если бы что-нибудь хорошее выпало, что мне дадите? На коране клянусь…
Мурза смерил его глазами.
– Ты жадный, ты бы родного брата продал, – сказал татарин.
– Если бы мне хорошо заплатили! – рассмеялся Доршак. – Вам известно соглашение: четвёртая часть добычи либо выкупа – моя.
– Лишь бы людей не тратить, потому что у меня их мало, двоих убил, и не много осталось.
– А не можете взять помощи из иного котла?
– И с другими делиться, и с тобой! – покачал головой татарин.
– Был бы улов добрый и лёгкий…
– Говори. Мы согласны, – начал Мурза. – Когда? Где? На кого охота?
Доршак нагнулся к его уху.
– У меня есть гости.
– У вас? Кто?
– Бабы: жена и дочь большого польского урядника, богатого пана, женщины красивые и выкуп может быть добрый…
– На что выкуп, когда красивые! – засмеялся татарин. – Я их продам в сераль султану. Где они?
– Где! Подождите! Я вам на границу от Чёрной балки могу их привести. Там устроите засаду. Возьмёте их, как своих. Сто людей, пятьдесят хватит, защищать их некому будет.
Мурза слушал, удивлённый.
– Ты, пожалуй, сам на меня хочешь устроить засаду, – сказал он, – это неправда, ты неверный пёс, лжёшь.
– Я вас когда-нибудь предавал? – спросил Доршак. – Мы с вами живём как добрые приятели, по-соседски. А предал вас, наслав на поселение, из которого вы набрали и баранов, и холопов, и женщин, и коней? А мне что досталось?
– Однако же тебе твою часть заплатил.
– Да, какую хотели вы, такую мне и выдали… но я спокойный человек.
– О! – рассмеялся татарин. – Ты добрый человек! О! Ты человек спокойный. Когда же в Чёрной балке засесть? Говори!
Доршак, казалось, размышляет.
– Если день будет ясный, через три дня, если слякотный – в первый ясный день.
Глаза татарина засветились, он начал хлопать в ладоши: прибежали слуги.
Он велел подать кумыса. Они сидели в молчании и пили из роговых кубков. Мурза размышлял, Доршак думал.
– Быть может, – проговорил он, – что какой-то день посидите напрасно, а стоит подстерегать такой улов!
– А из мужчин?
– Может быть несколько.
– Будут защищаться?
– Должны, но что они сделают вчетвером на пятьдесят или сто?
– А ты? – спросил Мурза.
– Я буду, пусть твои в меня не стреляют, дам знак свистом, а сам убегу, – бормотал Доршак, который по-татарски говорил хорошо.
Подали друг другу руки.
– За платой придёшь на другой день – я посмотрю женщин, я знаю, сколько у нас какая стоит.
– Я знаю, что могут дать выкуп.
Они замолчали.
Доршак посидел минуту задумчивый. Мурза дал ему трубку и кормить его хотел, но тот посмотрел на солнце и встал. Ещё раз подали друг другу для знака руки. Конь стоял у шатра, собаки лежали у его ног. Доршак вскочил на седло и пустился рысью к зелёным горам в отдалениии. Солнце припекало. Не скоро он достиг тени и оврага, только там они с конём могли вздохнуть. Знакомыми ему тропинаками сокращая насколько можно дорогу, подстароста ближе к вечеру очутился в Гродке. Не доезжая до замчика, он смерил его любопытными глазами. На мосту как раз стояли мечникова, Ядзя, ксендз Жудра и Янаш. Отсюда они разглядывали околицы. Увидев Доршака, ехавшего на уставшем коне, мечникова произнесла:
– Правда, что лицо немилое, голос дикий, зрение острое, но человек в этом неповинен, а он гораздо лучше, чем выглядит. Оговорили его. Сегодня целый день, вижу, околицу сам, нарываясь на опасность, перетрясал, чтобы убедиться, могу ли я безопасно её осмотреть. Я ему за это благодарна.
– А у меня какое-то к нему отвращение, – прервала девушка.
– Но тихо! Он приближается, – упрекнула мать.
Доршак заранее спешился и, приветствуя, снял шапку.
– Я объехал, – сказал он, – не только наши земли, но пустился немного в степь и в разные, известные мне, закоулки, нигде живой души. Татаров вытянули, кочующих – ни следа, спокойно; могу сказать, что издавна никогда такой тишины и покоя не было.
– Бог заплатит за добрую весть, – отвечала пани Збоинская, – идите же отдыхать, прошу, а позже поговорим, когда бы можно выбраться и как.
– У меня есть лёгкая каретка и конь, к ней привыкший, на которой почти везде можно проехать. Каретка не трясёт, конь спокойный. Дороги за эти дни даже в лесах высохли.
Янаш смотрел, не говоря ничего. В стороне стоял Никита и слушал это интересное повествование. Мечникова приняла это к сведению, а Доршак, видя её молчащей, пошёл в замок.
– У меня даже сердце смеётся от этой поездки по лесам и горам, – начала щебетать Ядзя. – Что это будет за милая вещь! Что мы там за деревья, цветы, животных, птиц увидим! Уже многих из тех, которых я здесь видела, если бы описала у нас, то бы мне не поверили. А тот кустик, что перьями и пухом розовым цветёт, а те лилии, – и она хлопнула в ладоши.
Янаш смотрел как-то грустно, а Никита хмуро и с нетерпением, плохо объяснимым. Его можно было заподозрить, что если бы хватило храбрости, он вмешался бы в разговор.
– Да, это милая вещь, – сказал Янаш, – новые края и новые чудеса Божьего всемогущества, но я всегда свой, поездку не могу разрешить, пока лучше не изучу, в какую сторону она поведёт… и это моя вещь.
Пани мечникова рассмеялась.
– Вы – тиран с этой своей заботой о нас, пожалуюсь же его милости, когда вернёмся. Слышишь!
– Слышу и на кару хотя бы на хлеб и воду готов, я выполнил д о л г.
Ядзя приблизилась к его уху и шепнула, заслоняясь ручкой:
– Трус! Трус!
Янаш зарумянился.
– Дарую вам заячью шкурку, когда вернёмся в Межейевицы…
– От пани приму её с благодарностью, – сказал Янаш, – будет напоминать мне выполненную обязанность.
А ксендз Жудра, который до сих пор молчал, доложил:
– Хоть это юнец, но мы должны его слушать. Я согласен с гетманом.
– Хорош гетман, который не имеет отваги! – вставила Ядзя.
– Но я готов хоть сегодня и один, без товарища, когда прикажете, – сказал Янаш весело, – только не с моими дамами, за которых отвечаю головой.
Мечникова молчала, смотря и прислушиваясь к спору.
– Ну довольно, – сказала она, – довольно, гетман пусть поедет, чтобы информацию достать, а я от своего не отступлю и Ядзя тоже: немного света должны увидеть.
Затем все замолчали.
На следующее у тро по горам расстелился туман и начал моросить дождь, а к полудню лил прилично и все планы экспедиции смешал и приостановил.
Вошёл Корчак, одетый в повседневную одежду: серый жупаник и длинные ботинки, с весёлым, как всегда, лицом. Мечникова, прежде чем начала говорить, кивнула ему, чтобы выглянул за дверь, были ли они одни.
– Хоть ничего плохого, с чем бы нужно было скрываться, мы не делали, – сказала она с улыбкой, – однако же лучше людей не искушать и избегать ненужной болтовни. Сегодня никто из нас не выберется на прогулку… льёт дождь… я хочу что-нибудь поделать в замке, но рада бы за это взяться осторожно…
Янаш ещё ни о чём не знал, дала ему читать старый листок, он пошёл с ним к окну…
Листок был бледный и пожелтевший, день хмурый, поэтому он не скоро с ним управился, но по мере того, как читал, его лицо прояснялось.
– Что ваша милость на это скажете? – спросила мечникова, подбоченясь.
– История любопытная и необыкновенная! – выкрикнул Янаш. – Но, наимилостивейшая пани добродетельница, если вы мне сколько-нибудь верите и доверяете, ради Бога, мы должны быть осторожными! Все согласны с тем, что Доршак плохой человек, жадный… Что же бы тогда с ним было, если проведал бы, что тут у него такое сокровище в замке добываем? Сейчас мы не очень-то в безопасности, что же, когда его жадность будет потревожена… Один поиск уже натолкнёт его на размышления.
– Но он сюда всё-таки без моей ведомости не войдёт, – сказала пани.
– Несомненно, но и нехорошо, чтобы люди об этом знали, кроме Никиты; не то, чтобы я не доверял им, – говорил Янаш, – но после рюмки водки мимовольно развяжутся языки…
– Ты прав, ты благоразумен, – смеясь, добросила мечникова.
Ядзя смотрела на него издалека, слыша эту похвал, и как бы наперекор покачала головкой.
– Что делать? – спросила старшая пани.
– Сперва нужно исследовать, есть ли там ещё что-нибудь, потому что столько лет тут хозяйничали чужие люди, кто знает, не подобрали ли мёда раньше, – сказал Корчак, – в письме даже точно не указано, где это замурованное подземелье мы должны искать.
– Вчитайся получше, – проговорила мечникова, – внизу отдельные указания…
– Ах, да! – сказал Янаш, потихоньку расшифровывая старое письмо. – Войдя в подземелье перед башней, по правую руку – проход, ведущий в более глубокий подвал. На его стенах три потёртых креста… С правой стороны, в середине между двумя блестящими кирпичами, циндровки, которые следует удалить. Не могу, – сказал Янаш, – никого использовать для этой работы, кроме Никиты. Мы управимся так, что нас никто не увидит.