В зоне риска. Интервью 2014-2020

Юрий Поляков
В зоне риска. Интервью 2014-2020

2014

Мы способны на многое!

Сегодня гость «Вечерней Москвы» – писатель Юрий Поляков. Он существует в русской культуре в разных измерениях: популярный прозаик, драматург, публицист, главный редактор «Литературной газеты», общественный деятель, член Изборского клуба. А ещё Юрий Поляков – очень точный социальный диагност. В своих произведениях он описывал дедовщину в армии, разложение верхушки комсомола и партии, продажность реформаторов и вороватость новых русских. И не просто описывал, а «бил тревогу», указывая на пагубность этих явлений. Прозу и публицистику Юрия Полякова отличает афористичность. Недавно увидела свет книга «Бахрома жизни», где собраны крылатые выражения из его статей, романов, повестей, пьес и записных книжек. Читается на одном дыхании. Книгу открывают два афоризма: «В России власть и народ похожи на давно охладевших супругов: спят в одной постели, но грезят каждый о своём» и «В России две проблемы: патриотизм, принявший форму идиотизма, и либерализм, принявший форму аморализма». Мы попросили Юрия Полякова поделиться своими наблюдениями о процессах, которые происходят в нашей стране. Разговор получился интересный.

– Юрий Михайлович, какие тенденции в обществе вызывают у вас беспокойство?

– Многие тенденции. Начнём с того, что мы с вами современники нового великого переселения народов. Выходцы с бывших советских окраин перебираются на жительство в центральную Россию. Этот процесс типичен для всех империй. Причём слово «империя» я использую в нейтральном смысле – как многонациональное и многоконфессиональное государство. Наша империя – и Российская, и Советская – была названа одним английским исследователем «империей наоборот». Если Великобритания или Франция высасывали богатства из колоний, то Россия, напротив, отрывала ресурсы от метрополии и направляла на окраины. Не случайно в конце Советской эпохи была принята программа подъёма Нечерноземья, то есть «Малой России», собственно Руси. Уж слишком опустили. Не то что центральная Франция! Но почти ничего не успели: СССР рухнул. Уверен, нынешний приток мигрантов должен регулироваться государством. Необходимо учитывать интересы, обычаи и жизненный уклад коренного населения. В основном – русских. Хотя та же проблема существует и в Татарстане, и в Башкирии, и в Удмуртии, куда приезжают гастарбайтеры, а порой и гастнахлебники. Противоречия незаметно накапливаются, густеют, а потом вырываются наружу, чаще всего, когда происходит какое-нибудь криминальное происшествие – например, выходец с Кавказа или из Средней Азии убивает русского парня или насилует русскую женщину. И заметьте, за преступника сразу вступается вся национальная община, которая хорошо организована и коррупционно связана с местной администрацией. А кто защищает русских? Власть. Как правило, неохотно или неуклюже. По-моему, тут в дело должны вступать русские общины. Государство, покуда возможно, пусть остаётся арбитром. Парадокс: у нас нет русских общин и почти нет правозащитных организаций, которые отстаивали бы интересы коренного населения. А ведь оно во многих местах оказалось или в кабале, или в криминальных тисках, которые сжимают приезжие. Гастарбайтеры – люди, более сплочённые и нацеленные на успех, чем местные. Такова эмигрантская психология. Они уехали из родных мест, выпали из своих обычаев, а в поле наших традиций не попали. Отстаивать интересы русских в ситуации наплыва мигрантов должны русские общины. Не заменяя государство и законы, а помогая им! Зачатки этого есть в казачьих областях. У казаков испокон была чёткая, военная организация. У них самозащита в генах. А вот в центральной России этого качества не хватает. Но от самоорганизации русских мы никуда не денемся, если хотим сохранить свою цивилизацию.

– Многих сегодня раздражает, что элита слишком далека от простых людей. Вы согласны?

– Острейшая проблема – опасный разрыв и в материальном уровне, но, что ещё хуже, в нравственном и ментальном смыслах. Обратившись к истории, мы увидим: и в 1812 году, и в Крымскую кампанию дворянская элита, говорившая на французском языке, в большей степени ощущала себя частью народа, была более патриотична, чем нынешняя, вроде бы доморощенная. Прежних западников увлекал Шопенгауэр, нынешних – шопинг на Елисейских полях. На слуху история с Пермским губернатором Олегом Чиркуновым. Нажился на своих должностях, ушёл в отставку и теперь со словами: «Прощай, немытая Россия» отправился на незаслуженный отдых во Францию. Не слабо? За этим частным случаем целое явление – отчуждение элиты от народа. Она работает только на свой карман, жертвуя интересами Державы, а то и продавая их ради личной выгоды.

Многие правильные инициативы Кремля не реализуются именно из-за того, что изрядной части чиновников безразлично укрепление, развитие и процветание России. Они воспринимают страну как вахтовый посёлок, куда приехали заработать, а потом уедут «на юга». Была такая установка, когда отстраивались Севера, Сибирь. Люди там работали десятилетиями, но знали, что вторую половину жизни проведут, если пожелают, в Крыму или на Черноморском побережье Кавказа. Но тогда была единая страна. А теперь вырос целый класс, который в России жить не собирается. Их дети тоже не собираются. В будущем страны они не заинтересованы. Многие сбои в нашей государственной практике связаны именно с этим.

– Мы живём в эпоху, когда стабильность внутри стран пытаются раскачивать при помощи «майданов». Такая опасность для России сохраняется?

– Да, болотные события показали, что в стране есть немногочисленные, но достаточно активные и энергичные группы, которые хотят опять превратить Россию в одну большую баррикаду. Не дай бог! Эти силы имеют связи во властных структурах. Мы уже видели эту баррикаду в 1991 году. Тогда всё закончилось крушением Советского Союза. От нас отпали не только земли, которые исторически «не срослись» с основной территорией, но и те, что даже не помышляли об отделении. Кто-то убежал, боясь смуты в Москве. Кого-то просто оттолкнули, потому что советниками по межнациональным вопросам были персонажи типа Старовойтовой, Урнова и Бурбулиса. Тогда страна на 10 лет впала в полуобморочное состояние. Представьте, что Олимпиаду надо было провести в 1994—96 году, а? Мы бы ничего не смогли, не успели. Ни-че-го! Страна была полностью разорена, дезорганизована. Кремль превратился в корчму. При всех недостатках, которые налицо сегодня, поступательное движение тоже очевидно. Назад, в разруху, никто не хочет, кроме ватаги сытых и благополучных «болотников». На что они рассчитывают? Видимо, их греет пример экс-губернатора Перми Чиркунова, занявшегося виноградарством в теплой Франции.

– Есть и СМИ, которые рады раскачивать лодку, как, например, одиозный канал «Дождь», прославившийся скандальным утверждением, что, мол, блокадный Ленинград надо было сдать фашистам. Что вас больше всего возмутило в этой истории?

– Самое любопытное, что определённые люди во власти, имена которых скрываются, жёстко навязывали «Дождь» провайдерам, выкручивали руки, заставляя транслировать этот канал бесплатно. Хорош рынок! А ведь другие каналы, например, канал «Комсомольской правды», платит за трансляцию немалые деньги. «Дождь» меж тем почти даром инструктировал тех, кто «хочет бури». Я понимаю, если бы финансирование шло из-за рубежа – шагали бы тайные караваны верблюдов, гружёных свежеотпечатанными долларами. Но когда влиятельные люди из властных верхов бесплатно всовывали «Дождь» во все пакеты – это заставляет серьёзно задуматься. Российскую империю во многом погубила именно пятая колонна во власти. Например, польские тайные общества, куда входили весьма влиятельные чиновники. То же самое и с Советским Союзом. Прорабы перестройки в основном вышли из журнала «Вопросы мира и социализма» – якобы элитарного интеллектуального штаба социалистического содружества. Он выходил в Праге. Я встретил зрелость на дымящихся развалинах страны. И я бы не хотел старость встретить на баррикадах.

– Вы член Изборского клуба, который был создан чуть более года назад. Что удалось ему сделать?

– Изборский клуб занимается современной теорией консерватизма, тем, что раньше табуировалось или вытеснялось на периферию интеллектуальной и общественной жизни. Часто приходится слышать, что у России нет никакой идеологии, что мы живём без царя в голове. На самом деле, у нас все эти годы была идеология – убогий устаревший либерализм. Достаточно почитать «Российскую газету», чтобы понять: это вовсе не кремлёвский официоз, как задумывалось, это – жёсткий либеральный агитпроп, чуть припорошенный пудрой лояльности. Как такое возможно? А вот смысл консерватизма в том, чтобы взять лучшее из того, что наработала российская государственность, и поставить этот опыт на службу сегодняшним и завтрашним задачам. Любой прорыв к новому должен опираться на мощное основание. Мы, к сожалению, отказались от многих наработок советской цивилизации. А ведь она решала сложнейшие задачи: провела модернизацию страны, совершила культурную революцию, создала промышленность, победила в войне, восстановила страну, запустила человека в космос… Это же колоссальная работа, требующая небывалых подходов и форм организации. Её выполнила советская система. Заметьте, с момента краха советской власти у нас в стране не построено ни одной ГЭС. И в космосе мы до сих пор эксплуатируем то, что было создано в СССР. Изборский клуб собрал лучших мыслителей консервативного и евразийского направлений. Выходят книги, журнал. Изборцы много ездят по России. Недавно были интересные встречи в Свердловской области. На местную интеллигенцию они произвели сильное впечатление – наконец-то с ними говорили о главном, о наболевшем. А то раньше из Москвы приезжал полуэмигрантский десант, чтобы рассказывать про ГУЛАГ и общечеловеческие ценности. А людей больше волнует судьба Отечества и местного военно-промышленного комплекса, где они всю жизнь проработали…

 

– У нас сейчас наблюдается активное соработничество церкви и государства, появилось выражение «духовные скрепы». Как вы к этому относитесь?

– Я человек православный, крещённый в младенчестве. Но воспитан, как и всё моё поколение, в атеистическом ключе. Впрочем, морально-нравственная и бытовая стороны православия входили в нас исподволь – с бабушкиными увещеваниями. С церковью связано становление русской государственности. Но у нас страна многоконфессиональная. Поэтому симфония православной церкви и государства не должна вызывать раздражение адептов других религий. Это важно! У нас как-то стыдливо замалчивают, что в падении имперской России немалую роль сыграли инославные и чужеславные конфессии. Активными участниками свержения самодержавия были, скажем, кроме иудеев, и старообрядцы. Враждебное отношение и тех и других к Дому Романовых было отчасти оправдано историческими обидами.

Я рад возрождению православной книжной культуры. Во времена моего детства добыть Библию было почти невозможно. Мне её принесла моя бабушка Мария Гурьевна. Сейчас появились священники-писатели, воскресные школы, восстанавливаются и строятся сотни храмов. Это хорошо, если, конечно, церковь не строят на фоне домов, разваливающихся от бесхозности. Что ещё меня смущает? Мне не нравится, когда людей с атеистическими взглядами объявляют неполноценными. Как в своё время неполноценными объявляли верующих. Это неправильно! Когда говорят: «Давайте вынесем тело Ленина из мавзолея и заживём!», я возражаю: «Ни в коем случае!». Что такое мавзолей и тело Ленина? Мавзолей – это позитивистский храм. Храм религии, в основе которой была вера не в Бога, а в безграничные возможности человека. В Киево-Печерской лавре лежат мощи святых, нетленные тела праведников. Это чудо, явленное Господом. А в мавзолее лежат позитивистские мощи. Это результат веры в то, что человек может быть равен Богу. Нет, не может, я полагаю. Но так думали несколько очарованных поколений и не только у нас в стране. И пусть этот памятник эпохи атеизма останется как назидание. Разорим – потом пожалеем, как жалеем теперь о взорванных золотых куполах.

– Вы многие годы выступаете за социальную справедливость. К сожалению, здесь подвижек нет. Трудно быть патриотом страны, где такое сильное расслоение общества. Что можно сделать для улучшения ситуации?

– Увы, реформы 1990-х годов проводились людьми ненадлежащими. И попытка сегодня канонизировать Гайдара смешна. Гайдар – это горе семьи и России. Мне довелось с ним общаться, когда он был всего-навсего сыном адмирала-правдиста Тимура Гайдара. Знаете, будущий реформатор произвёл на меня впечатление не совсем адекватного человека, с придурью, что ли.... Возможно, я субъективен… Но как можно экономического обозревателя газеты «Правда» назначать в реформаторы, если он не имеет никакого опыта практической работы?! И славить Гайдара сегодня – это то же самое, как гордиться тем, что больной, которому разрезал живот не хирург, а случайный прохожий, всё-таки выжил. Смешно! Гайдар и его подельники запустили страшный механизм немотивированного социального расслоения. Одни люди просто присвоили львиную долю общенародной и государственной собственности. Другие потеряли свой социальный статус, профессию, достаток. А ведь разумное социальное равенство вполне возможно. Это доказал опыт Советского Союза, где человеку были гарантированы работа, зарплата, отдых, бесплатное образование и лечение. Это всё производило громадное впечатление на Западе, запускало даже там, в капиталистической реальности, механизмы социального равенства. А мы после 1991 года двинулись в обратном направлении. У нас разрыв между кучкой богатых и основным населением гораздо больше, чем в развитых странах. Это претит чувству справедливости любого нормального человека и возмущает здравый смысл. Приезжаешь в город средней России, идёшь по центральной улице и видишь, что последние дома были построены в 1980-е. Люди живут очень скромно, чаще – бедно. Буквально выживают. А с другой стороны, читаешь, как наш миллиардер «имярек» обзавёлся очередной яхтой с площадками для вертолётов. И возникает вопрос: а что этот «имярек», порох выдумал? Изобрёл лекарство от СПИДа? Нет, просто подшустрил в залоговых аукционах, которые теперь всеми признаны жульническими.

Если бы богачи вкладывали деньги здесь, у нас, можно было бы скрепя сердце с этим смириться. Но они демонстративно поддерживают спорт в американских штатах, покупают западные команды, чудят с дворцами и яйцами Фаберже. Недавно в Монако мне показали самый дорогой в княжестве пентхаус, его за полмиллиарда евро купил наш нувориш, имени которого я даже прежде не слыхал. Представьте себе блокадный Ленинград, вокруг доходяги держатся за стенки, а мимо идёт упитанный человек, у него коробка с эклерами. И он их ест, причмокивая. Что бы там с ним сделали? Но ведь нынешнее вызывающее расслоение, по сути, то же самое. Что же, спросите, делать? У нас в Отечестве образ жизни, моральный канон задаётся людьми публичными – политиками, государственными деятелями, актёрами, музыкантами, писателями, спортсменами. У нас ещё силён патриархальный уклад.

Возьмём недавнюю трагедию в московской школе. Я уверен, что, таким жутким способом обращаясь с оружием, мальчик копировал отца. И видимо, впитал его отношение к людям. От этой фразы упадут наши правозащитники, но у нас до сих пор отношения власти и народа – это отношения родителей и детей. Хотим мы этого или не хотим. Можно над этим потешаться, а можно учитывать, борясь с негативными тенденциями в обществе.

– И последний вопрос. Чего вы ждёте от Олимпиады в Сочи?

– Многого. Грандиозное торжественное открытие на современном «с иголочки» стадионе показало, что мы снова можем многое. Кстати, впервые за много лет я увидел в этом грандиозном шоу достойное отношение к нашей советской истории. Не глумление, а признание высочайших достижений советской цивилизации. Это обнадёживает. И хотя «Тату» во время открытия тонкими голосками пели: «Нас не догонят!», я думал о другом: «Нет, теперь догоним!» По крайней мере, догоним здравый смысл.

Беседовала Татьяна Медведева
«Вечерняя Москва», февраль 2014 г.

День театра или день сурка?

– Грядёт День театра. С чем можно поздравить «именинника»?

– С тем, что он ещё жив, несмотря на глубокий кризис. Наш театр оказался пленником ложно понятой новизны и вседозволенности, застрял в своего рода «дне сурка» и никак не может выбраться. А как выберешься, если под обновлением языка понимается матершина, под творческой дерзостью – генитальная развязность, а под остротой подразумевается мучительная, как зубная боль, неприязнь к собственной стране. Многие режиссёры уверены: театр – это своего рода зрелищный «майдан», место неадекватной самореализации, где можно за казённый счёт воплотить любую самую бредовую свою грёзу. Зрителям дозволено при этом присутствовать, критикам разрешено хвалить, а несогласных объявляют мракобесами…

– Как можно судить об этом кризисе объективно? Ведь Станиславского не все принимали, кто-то считал Мейерхольда дегенеративным…

– Даже Михаил Булгаков язвил, что Мейерхольд погиб под трапециями с голыми боярами, рухнувшими во время репетиции «Бориса Годунова». Кстати, тогдашний театральный авангард и его кураторы считали «Дни Турбиных» не столько злостной белогвардейщиной, сколько устарелой «чеховщиной», по недоразумению пережившей революцию и гражданскую войну. То ли дело «Оптимистическая трагедия»! И где она теперь, эта «новая драма» тех буйных лет? А вот Булгакова ставят до сих пор. Чтобы быть современным, надо оставаться немного старомодным.

Теперь об объективных критериях. Недавно я был в Пскове на круглом столе, посвящённом состоянию российского театра. Вёл его президент Путин. Перед заседанием он обошёл реконструированный театральный комплекс, стоивший казне почти миллиард рублей, и остался весьма доволен. «Круглый стол» президента тоже, кажется, заинтересовал, хотя витиевато-цветастая уклончивость некоторых ораторов (например, Олега Табакова и псковского литератора Валентина Курбатова) вызвала недоумение. Всех удивило мелкое попрошайничество руководителя Театра Наций Миронова, умолявшего Путина отдать им в пользование помещения, где МХАТ имени Горького хранит исторические декорации. Гарант посоветовал актёру договориться с Дорониной.

– Пытались. Она нам не верит. Думает, обманем.

– Доронина – человек опытный. Видимо, не зря так думает…

– Может, за нас премьер-министр поручится?

– У Дмитрия Анатольевича других дел достаточно, – холодно прервал разговор Путин.

Затем была премьера «Графа Нулина». Актёры, выряженные пионерами, дурными голосами пели, бормотали и глумливо декламировали вечный пушкинский текст. Потом они, конечно, разделись. Оставшиеся на премьеру московские и губернские начальники сидели с лицами, искажёнными двумя сильнейшими чувствами: ужасом от спектакля и радостью, что этот кошмар по занятости не увидел Путин. Он улетел сразу после «круглого стола». Реакция гаранта могла быть непредсказуема, ведь такой «Граф Нулин» – это то же самое, что собачьи бега на новеньком олимпийском стадионе. Но больше всего мне запомнилась безысходная тоска в глазах псковских театралов, пришедших на премьеру.

– Вы против нового прочтения классики?

– Нет, я не против нового прочтения Пушкина. Я – за. Но где здесь новое прочтение? Взрослые дяди и тети, переодетые в пионеров, это же фишка конца 1980-х. Кстати, ни один советский капустник не обходился без мужиков, которые, дрыгая голыми волосатыми ногами, изображали под хохот коллег танец маленьких лебедей. Воля ваша, но новаторство многих современных режиссёров – это волосатые ноги маленьких лебедей. Не более. Если углубиться в историю театра, то выяснится: до 19-го века актёры, заморачиваясь, играли классику в костюмах своего времени. Агамемнон мог выйти к зрителям в камзоле и парике. Скрупулёзное воссоздание давней эпохи на сцене стало открытием, прорывом, революцией. А теперь, обув Гамлета в кроссовки Nike, «новаторы» изнемогают от чувства собственной гениальности. Смешно!

– Может ли театр нести воспитательные функции, наставлять? Ведь это изначально площадное, развлекательное, языческое искусство, не одобряемое церковью.

– Далеко не так. Античный театр жёстко воспитывал, показывая, к чему ведёт нарушение табу – тогдашних норм общественного поведения. А потом на площадях ставили «миракли» по евангельским сюжетам, они учили христианскому миропониманию. В нашей, российской традиции театр вообще сравнивался с проповеднической кафедрой. Должен ли театр развлекать? Конечно, но не как цирк. Театральное действо должно быть интересно зрителю. Но большинство «передовых» режиссёров этого просто не умеют. Ошарашить – да, взбесить – да, утомить – да. Увлечь – нет. Сидя на постановках младореформатора Богомолова, чувствуешь себя застрявшим в тоннеле метро, куда прорвалась канализация. Но есть приятное отличие – из зала всё-таки можно выйти, что люди и делают толпами.

– К чему должен стремиться театр? И должен ли он и кому должен?

– Театр должен стремиться к зрителю. Не случайно Станиславский назвал свой театр «художественно-общедоступным». Он имел в виду, конечно же, не цены на билеты. Речь о другом: театр должен говорить со зрителем на одном языке. При внешней очевидности, это очень не просто. Куда легче бредить на личном эсперанто. Эксперимент и метафизику превращает в искусство и делает увлекательными только дар. Однако само слово «талант» исчезло из околотеатрального обихода, как графа «национальность» из паспорта. Чувствуя свою художественную недостаточность, многие хотят отгородиться от зрителя с его неоспоримым критерием «интересно – не интересно». И вот уже пьесу не ставят, а просто читают в узком кругу «понимающих». Должен ли театр кому-то что-то? А должен ли мозг что-то сердцу? А душа должна что-то Творцу? Странный вопрос вы задали, коллега!

– А что происходит с драматургией?

– Ничего хорошего. Автор прочёл пьесу друзьям, обрёл восторг критика, неискреннего, как продавец гербалайфа, получил премию, желательно, заграничную, и на этом всё заканчивается. В репертуар такие пьесы если и попадают, то не задерживаются. Зритель не идёт. Кстати, сегодня пьесы в обычном смысле, как законченные литературные произведения, почти не пишутся. «Новая драма» – это скорее «драматургический материал». Есть вино, и есть винный материал. Спутать невозможно. Кстати, такая ситуация вполне устраивает режиссёров: их самовыражение не сковывается ничем – ни темой, ни сюжетом ни характерами, которых попросту нет. В итоге, нынешний театр иной раз напоминает мне лабораторию, где занимаются не научным исследованием, а придумыванием диковинных пробирок и пробок.

 

– Вы – известный драматург, лауреат многих премий, только в Москве идёт пять или шесть ваших пьес. Но ваши пьесы с трудом пробивают себе дорогу на сцену. А вот 26-летнюю Ярославу Пулинович ставят сразу. Везде, даже в Европе… Может, вы просто не то пишете?

– Ну, про премии-то вы погорячились. У меня нет ни одной собственно театральной премии, кроме «Хрустальной розы». За рубежом меня тоже ставят – в Европе, Америке, Австралии, но об этом не принято писать в нашей околотеатральной прессе. Как говорится, чужие здесь не ходят. Что касается «новой драмы», то её охотно ставят по тем же причинам, по каким раньше с колёс ставили пьесы о комсомольских стройках – только пиши. Когда друг моей литературной молодости Саша Ремез, давно, увы, умерший, сочинил в 19 лет пьесу про Ленина, её тут же поставили. Про Ленина же! И нынешний российский театр так же жёстко идеологизирован. Даже ещё жёстче! Называется эта идеология «агрессивной толерантностью». Она исключает патриотичность, уважение к традиционным и национальным ценностям, художественную адекватность, социальную и нравственную ответственность. Талант тоже не обязателен, главное – верность своему «классу». Эта идеология, заметьте, не приемлет как раз те качества, что сделали русский театр мировым явлением. Насаждается она, поверьте, достаточно жёстко. Некоторое время назад один худрук взял мою «Одноклассницу» (в Москве её поставил в Театре Армии Б. Морозов), но худруку объяснили, что с пьесой Полякова его на «Золотую маску» никогда не пригласят, а с пьесой Улицкой – примут немедленно.

– Поставил или испугался?

– Нет, не испугался, а сделал правильный ход. Он – смелый человек. Он просто очень хотел на «Золотую маску». А про Ярославу Пулинович поговорим, когда её пьесы продержатся в репертуаре хотя бы лет десять, как мой «Хомо Эректус» в Театре сатиры, собирая каждый раз тысячный зал…

– Есть ли выход из сложившейся ситуации?

– Думаю, есть. Веками в театре центральной фигурой был драматург, именно автор определял происходящее на сцене. Понятно, в прошлое мы вернуться не можем, но на какое-то время на сцене снова главным должен стать драматург, писатель. Подчёркиваю: драматург, а не «новодрамец». «Что» снова должно стать важнее, чем «как». Настоящая, профессионально написанная пьеса, адресованная зрителю, а не соратникам по эстетическому помешательству, способна ограничить бесплодный произвол режиссёров и помочь выскочить из затянувшегося «дня сурка». Но для этого многих лауреатов надо заново учить писать пьесы. Ту же Пулинович.

– Есть у вас что-нибудь новое?

– Есть. Пьеса «Как боги», опубликованная только что в «Современной драматургии», но уже поставленная в Белгороде, Ереване Владикавказе, Пензе. Сказать, что мои пьесы с трудом пробиваются на сцену, – это явное преувеличение. Увидят мою новую пьесу скоро и в Москве во МХАТе имени Горького. Ставит сама Татьяна Васильевна Доронина. Кроме того, вскоре в Москве пройдёт мой авторский театральный фестиваль. 15 коллективов из России, СНГ и дальнего зарубежья привезут в столицу спектакли по моим пьесам. Это будет танец больших лебедей.

Беседовала Анна ЧУЖКОВА
Газета «Культура», март 2014 г.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48 
Рейтинг@Mail.ru