10 лет на Востоке, или Записки русской в Афганистане

Юлия Александровна Митенкова
10 лет на Востоке, или Записки русской в Афганистане

Поездка в Панджшер.

Шли месяцы, и однажды я услышала, что все собираются ехать в Панджшер, чтобы выразить соболезнование вдове Масуда. Мне тоже хотелось туда съездить, так как я все эти годы слышала об этом человеке столько противоречивой информации. Так русские проклинали его и говорили, что он редкостный гад, погубивший много советских солдат.

Затем, когда я находилась в Таджикистане, то увидела нечто обратное, а именно, там из Масуда сделали национального героя, которого всячески превозносили. И когда я спросила одного знакомого таджика, что он думает по этому поводу, то он ответил следующее: «Ты должна понимать, что после развала Союза, когда рухнуло все и вся, нам нужно придумать себе хоть какую-то национальную идею и найти себе героев-таджиков, иначе мы будем морально раздавлены».

Семья Надери, в которой проживала я, не любила Масуда и за свержение Наджибуллы, и за обстрел Каян и за то, что он был суннит. Афганские узбеки тоже терпеть его не могли, хотя бы уже потому, что он был таджик. В общем, в реальности, Масуда не любил никто из числа хазарейцев, узбеков и пуштунов, но политика есть политика, тем более, он уже отбыл в мир иной, а его соратники занимали солидные посты в правительстве, следовательно, визит вежливости был не лишним, и заодно было необходимо разузнать, что там и как.

Мне же было любопытно увидеть, как жил Масуд, и я стала упрашивать, чтобы меня тоже взяли. «Ну ладно, – в конце-концов сдались они, – мы тебя возьмем при условии, что ты никому не будешь говорить, что ты русская». Я утвердительно закивала головой, уверяя, что ни за что не проговорюсь.

И вот в один из жарких июльских дней мы выехали на машине из Кабула на север, довольно быстро проехали по уже приведенной в порядок асфальтовой дороге до Чарикара, который славился ранее своими мастерскими, делавшими отличные ножи из автомобильных рессор. После Чарикара свернули на грунтовую дорогу и приехали к Джабаль-ус-Сираджу, где были сооружены своеобразные въездные ворота в панджшерское ущелье с надписью «Добро пожаловать на родину героя-шахида Ахмад Шаха Масуда».

Въехав в ворота, мы увидели знаменитую Панджшерскую долину, всю покрытую зеленью и фруктовыми деревьями. Расположенная на южном склоне Гиндукуша, она была залита солнечным светом и была очень красива в зелени миндальных садов и тутовых зарослей. Наблюдая сменяющие друг друга живописные пейзажи, я начинала понимать особую привязанность Масуда к его родным местам.

Далее мы начали проезжать одно за другим селения небольшие, но чистые и опрятные. Особенно разительным был этот контраст по сравнению с душным и пыльным Кабулом. По дороге нам рассказывали, что тутовых ягод здесь собирают так много, что в мирные времена жители Кабула ездили в Гульбахар, расположенный у выхода из долины, чтобы поесть свежего тута, который подавался в плоских корзинках и был переложен мелким льдом. Как и в соседней провинции Бадахшан, здесь разводят овец и коз, а также ловят очень вкусную речную рыбу в реке, которая также называется Панджшер.

Я спросила, почему провинция так интересно называется, так как слово «Панджшер» в переводе с дари означает «пять львов». И мне долго рассказывали про падишаха Махмуда Газневи, о его походах на Индию, покровительстве наукам и знаменитому Аль-Бируни, и о том, что пять его наместников, подобно львам, имевшим мужество и великую веру в Аллаха, по легенде за один день построили местную плотину, которая стала основанием для современной дамбы водохранилища.

Слушая такие занимательные истории в стиле 1001 ночи, я из окна машины считала фотографии Масуда на стенах придорожных дуканов: «55, 56, 57…80, 81 … у Туркменбаши все равно было больше», – пришла я к заключению.

«На территории Панджшера запрещено курить и употреблять алкоголь, – продолжали рассказывать нам, и я подумала, что это довольно полезное место».

Наконец мы добрались до селения под названием «Базарак» – центра этой провинции, и чуть в стороне увидели школу, в которой учился Масуд, уютное и просторное здание с красивым садом. Далее через полчаса езды по дороге вверх по реке мы достигли родового селения Масуда, именуемого «Джангалак», в переводе «лесок». Могила Масуда находилась поблизости на возвышенности. Все вышли из машин и пошли по извилистой дороге наверх к небольшой мечети с зеленой крышей. Войдя внутрь, мы увидели саму могилу, покрытую черно-зеленым покрывалом с вышитыми на нем аятами из Корана. Местное население называет это место «зиаратгах», что значит «место поклонения», «гробница святого», а само посещение этого места – «зиарат», то есть «поклонение». Все стали вокруг могилы и начали читать поминальные молитвы.

«Все, теперь едем к нему домой», – с облегчением услышала я. Мы сворачиваем с дороги налево, и охранник, предупрежденный о нашем визите, поднимает шлагбаум, перегораживающий въезд к дому. Поднявшись вверх, мы оказываемся у старого глиняного дома, принадлежавшего еще родителям Ахмад Шаха. Дом просторен, во дворе яблоневый сад, но задняя стена ограды полуразрушена. Здесь Масуд прожил всю свою жизнь. В последние годы он начал строительство нового дома, рядом со старым, на земле, также принадлежавшей его отцу. В этот дом Масуд переехал и отпраздновал новоселье, всего за две недели до своей трагической гибели.

Афганцы верят, что все новое -дом, новорожденный ребенок, одежда, жена, и даже животные – влекут за собой изменения в судьбе владельца, положительные или отрицательные, удачу или потери. Так что строительство нового дома, возможно, явилось для Ахмад Шаха трагическим предзнаменованием.

Как нам рассказывали, Масуд был крайне осторожным человеком. Прежде чем открыть незнакомую дверь, он обследовал ручку миноискателем, а если в гостях ему стелили постель на почетном мягком месте, утром его можно было найти спящим на коврике, на балконе. Поэтому неоднократные покушения на его жизнь долгое время оставались безрезультатными.

Что касается нрава Ахмад Шаха, то он отличался сдержанностью и скромностью и никогда не позволял себе вольностей в обращении с окружающими, всегда отличался хорошим воспитанием и был сторонником жизни в бедности и аскетических условиях, разделяя эту бедность со своим народом. По отношению к женщинам он вел себя довольно отстраненно, предпочитая по минимуму появляться в женском обществе, что было вызвано опять же его природной скромностью. Складывалось впечатление об этом человеке, как о личности религиозной, с большой внутренней концентрацией и силой духа, беспощадном к врагам и жаждущем большой власти.

Однажды один человек, близко знавший Масуда, сказал мне: «Каждый, кто знал Масуда первые пять лет, обожал его и не верил никаким компрометирующим его слухам, но те, кто был знаком с ним больше пяти лет, ненавидели его и не верили ни одному хорошему слову, сказанному в его адрес». Другой рассказывал о том, как Масуд тренировался в каратэ, по которому имел черный пояс, на пленных, которых захватывал в междоусобицах, забивая их до полусмерти. Крови он пролил немало, но для него это была вражеская кровь, поэтому он гордился этим фактом. Но, как метко подметил один российский журналист, описывавший жуткую казнь Наджибуллы талибами, Масуд был настолько потрясен их страшной и безумной жестокостью, что «на их фоне почувствовал себя чуть ли не демократом».

Мы, тем временем подошли к дому и нам навстречу вышел двенадцатилетний сын Ахмад Шаха, худенький приветливый мальчик в белом афганском костюме. Он гостеприимно пригласил нас пройти в сад, и, убедившись, что мы удобно расположились и к нам вышли взрослые, незаметно ушел на отдаленную террасу. Там за пластмассовым белым столом сидели на стульях шесть седобородых старцев лет восьмидесяти. Он сел рядом с этими стариками и начал о чем-то разговаривать с ними. Странно было видеть этого мальчика в белом, беседующего со старейшинами родов, и меня заинтересовало, на какую тему серьезно беседовали такие разные по возрасту люди. Я тихонько спросила об этом сопровождавшую меня женщину, и та ответила, что они обсуждают законы ислама и пытаются разрешить проблемы и споры, возникшие между различными семействами и кланами, живущими в долине. «Правителей готовят с детства, – объясняла она, – и к тому времени, когда мальчик станет взрослым, он будет знать каждую местную семью и род, что позволит ему в дальнейшем легче подбирать себе единомышленников».

Я тем временем с любопытством разглядывала новый дом «панджшерского льва», расположенный на возвышенности. Он был выстроен из больших горных валунов, сложенных искусными руками афганских строителей. Поднявшись по невысоким ступенькам наверх, по сторонам которых в металлических желобках струилась родниковая вода, мы увидели, как крутящиеся фонтанчики орошали сад и цветники.

Мы зашли в двухэтажный дом. В просторном зале первого этажа на обшитых бархатом матрацах сидело много женщин. Стены комнаты были увешаны фотографиями Ахмад Шаха. Особенно мне запомнилась одна, где он был снят с американским военным на фоне совершающего посадку вертолета. Ветер развивал его вьющиеся волосы, на голове не было привычной афганской шапки -«пакули», и он улыбался широкой беззаботной улыбкой. «Наверно какой-нибудь генерал ЦРУ, – с ехидством подумала я, – а раз поставил на видное место, значит закадычный дружок».

К нам вышла молодая, лет 35 женщина, закутанная в белую иранскую чадру для намаза. Она была очень приветлива и мила в обращении, мы беседовали с ней около часа. Напротив нас на матраце, прямо под портретом отца, спала младшая 6-летняя дочь Ахмад Шаха. Нас угощали речной форелью, пожаренной на масле, она действительно была необыкновенно вкусной. А миндаль и тутовник были сравнимы только с бадахшанскими и подавались с травяными чаями. От таких угощений мы чувствовали себя полными энергии, но от чистого воздуха постоянно клонило ко сну.

С мужчинами встречался доктор Абдулла, врач Масуда, ставший впоследствии начальником управления здравоохранения, затем министром иностранных дел и Премьер – министром Афганистана. Он был среднего роста, приятной внешности, красиво одет, этакий франт с хорошим одеколоном, красноречив, будучи таджиком, хорошо говорил на пушту, владел английским. Бесспорно, доктор Абдулла являл собой личность харизматичную, так как при общении умел не просто расположить к себе человека и внушить доверие, но и подвергнуть собеседника нужному ему влиянию. Со стороны я наблюдала, как он общался с людьми, это действительно напоминало прием врача, когда доктор участливо и внимательно до конца выслушивает проблему пациента, а потом ставит диагноз и выписывает рецепт от мучающего недуга. Умение спокойно, терпеливо и до конца выслушивать собеседника, не перебивая, не вставляя реплик, удивило меня в этом панджшерце, так как это довольно редкое явление в афганской среде. При этом сам он оставался непроницаемым и никогда не выходил из себя, хотя чувствовалось, что это спокойствие наносное. Его выдавали глаза, которые то прищуривались, то становились отстраненными и холодными, когда собеседник его раздражал, и тогда легко верилось в то, что он способен с таким же спокойствием устранить ненужных ему конкурентов.

 

Уходя, я не удержалась, чтобы не задать одной из жительниц долины каверзного вопроса: «А что теперь, когда с нами нет глубокопочитаемого Ахмад Шаха, будут ли панджшерцы противостоять иностранному влиянию?» «История Панджшера и его народа говорят сами за себя и не нуждаются в моих комментариях», – ответила она мне.

На обратном пути все ехали молча, погруженные в свои мысли. Я попала в машину свекра, и осторожно косилась на него, сидящего рядом со мной на заднем сиденье просторного бежевого салона огромного белого джипа. Когда он отворачивался, я опускала вниз потолочные мониторы и нажимала все кнопки подряд, что меня очень развлекало.

Хан Ага Сахиб, так называли его все, действительно выглядел очень величественно: дорогое черное пальто из тончайшего кашемира, красивый с вышитым воротом национальный костюм темного цвета, золотые перстни с бриллиантами солидных размеров, золотые часы, в руках четки из полудрагоценных камней. Он перебирал четки пальцами, а губы беззвучно шептали редко прерываемую молитву исмаилитов: «Йа Али, маула Али, Йа Али мадад», то есть «О Али, наш Господин Али, помоги нам!»

Все мы знали, что он молится каждую ночь и спит лишь по 3-4 часа ночью и несколько часов в обед. Исмаилиты утверждали, что молитва их «пира», то есть «суфийского святого», а его почитали именно в таком качестве, способна и спасти жизнь человеку и отнять ее у него. И теперь этот очень непростой человек находился в одной машине со мной, и я видела, что он о чем-то сосредоточенно думает. Мне казалось, что это связано с его длительной беседой с доктором Абдуллой, но кто мог проникнуть в его мысли?

Увольнение муллы.

По возвращении из Панджшера, я снова окунулась в работу. Каждое утро в 5 утра звенел будильник, и я с телохранителями выезжала в офис.

Однажды, когда мы ехали как обычно в машине, то навстречу нам выехала колонна американских бронеавтомобилей «Хамви». Они выглядели очень эффектно: цвета хаки и песка, широкие и будто расплющенные, с башнями, внутри которых стояли пулеметчики. Я ахнула от удивления, когда со всех сторон мимо нас стали проезжать такие невиданные машины, рука сама потянулась за фотоаппаратом, чтобы сфотографировать хоть пару из них. Так как мой джип был высоким, то мое сиденье находилось практически наравне с пулеметчиками. И я, дождавшись, когда мимо стала проезжать очередная «Хамви», прислонила фотоаппарат к стеклу. Вдруг солнце дало отблеск в объективе фотоаппарата. Что тут было! Американский пулеметчик молниеносно отреагировал на отблеск в машине, очевидно, приняв за блеск прицела, и через считанную долю секунды прямо мне в лоб было направлено дуло пулемета. Я охнула и уронила фотоаппарат на пол. Американец увидел мое перепуганное лицо, понял, что это был фотоаппарат. На мгновение наши глаза встретились, и я воочию увидела в них смерть, страшный холодный взгляд убийцы. Его палец лежал на спусковом крючке, и он, не шелохнувшись, проезжал мимо нашей машины. «Замри и не двигайся…» – шептал мне телохранитель. Он и водитель сидели почти не дыша, понимая, что любое движение принесет смерть всем нам. Когда машина проехала, согласно субординации они не могли на меня орать, хотя было видно, что им очень этого хочется. Меня прошиб холодный пот, а они отобрали мой фотоаппарат.

В другой раз, когда я снова в их же компании ехала по Кабулу, то решила заехать в магазин на «Чикен стрит», этаком своеобразном кабульском Арбате. Там продавали очень красивые сумки из натуральной кожи светло-желтого цвета. Телохранители согласились с условием, что выходить я не буду, а они мне принесут в машину несколько штук на выбор. Мы остановились, и они пошли в магазин. Вдруг напротив нашей машины остановился джип, точная копия моего, в котором сидели такие же телохранители, как у меня. Мне стало интересно, кто бы это мог быть. Я с интересом наблюдала, ожидая увидеть хозяина машины, но то, что я увидела, стало для меня большой неожиданностью. Задняя дверь машины плавно приоткрылась, и из нее вышел молодой стройный парень-афганец в очень нарядной одежде. Но его вид был совсем необычным. У него были длинные темные волосы, вьющиеся локонами ниже плеч, бархатный бордовый жилет с круглыми зеркальцами весь в золотой вышивке и фиолетовые шелковые просторные штаны. Ходил он очень манерно, показывая пальцем в перстнях, что хотел бы купить, а телохранители сгребали все подряд и тащили в машину. Я чуть не выпала из машины от такого зрелища, так как количество золотых украшений на нем дало бы фору любой афганской моднице. Мой водитель ухмыльнулся и прокомментировал: «Бача приехал за покупками». До меня уже дошло, кто это такой, поэтому я не стала расспрашивать, но вечером пересказала родственницам, какого красавчика я видела, вызвав своим обескураженным лицом, приступ их веселья.

Как я узнала из рассказов, мужеложство всегда было распространено в Афганистане, особенно, среди пуштунского населения. Еще во времена англо-афганских войн англичане привозили подарки любимым мальчикам в гаремах афганских шахов. Этот отвратительный обычай распространен и сейчас, и по-прежнему главным образом среди пуштунов. У исмаилитов хазарейцев этой мерзости я не наблюдала, и они с нескрываемым отвращением рассказывали мне о подобных случаях.

На работе, как всегда, не обходилось без приключений, и всегда в одном и том же отделении, расположенном в бедном квартале на отшибе. Теперь, когда все утряслось с местными бандитами, начались разборки внутри персонала. Проблема заключалась в том, что именно в этом отделении помимо языковых и компьютерных курсов были организованы занятия по Корану, и один из преподавателей оказался весьма ушлым и склочным муллой.

«Я не понимаю, зачем мне нужен мулла на языковых курсах!» – возмущалась я. «Ты должна понимать, что мы занимаемся не только светским, но и религиозным воспитанием молодежи нашей исмаилитской общины», – резонно возражали мне. Я задумалась, что делать, так как пройдоха-мулла перессорил всех учителей, которые по-очереди бегали ко мне жаловаться.

Я поручила тайно подыскать кандидата для его замены, чтобы избежать срыва учебного процесса, и пока искали человека, все с большим раздражением наблюдала за его выходками. Наконец мне сообщили, что замена найдена, и привели в кабинет молодого парнишку, знавшего Коран наизусть.

Когда парень зашел, то он так волновался, что мне стало его жалко.

– Салам. Как тебя зовут? – обратилась я к нему дружелюбно.

– Салам, госпожа, я Шерали, – прерывающимся голосом ответил он, глядя в пол.

– Ты хочешь учить детей Корану? –вновь спросила я.

– Очень, госпожа, – продолжая глядеть в пол, пробормотал он.

– А ты уверен, что сможешь сделать это на должном уровне? – я решила все-таки вывести его хотя бы на пару связных фраз.

– Я научу детей всему, что знаю сам, – уже более уверенно и спокойно ответил он.

– Вот и прекрасно! – удовлетворившись полученным ответом, я перестала его мучить, – Приступай с завтрашнего дня.

Парень поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

«А теперь, зовите муллу сюда», – сказала я и села на место. Зашел мужчина лет сорока в чалме и в тонкой коричневой мантии. Ухмыльнувшись, он собирался сесть на стул напротив моего стола.

А кто вам предлагал сесть? – резко остановила его я.

Для начала следует поздороваться, – скривившись, процедил он.

«Не считаю нужным, – ледяным тоном произнесла я, – Итак, ближе к делу». Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты закрыл свой поганый рот и перестал стравливать учителей, вдвое младших тебя?!

Да кто ты такая, чтоб мне указывать, русская «кафирка»! – мулла с нескрываемой ненавистью смотрел мне в глаза.

Я та, кто каждый месяц платит тебе зарплату, – все тем же ледяным тоном ответила я, – а насчет «кафирки» – тут я указала пальцем на дверь, и он дернулся назад, – молись Аллаху, чтобы мой телохранитель за дверью не услышал и не перерезал тебе глотку. Ты же вроде достаточно хорошо его знаешь?!

Мулла весь перекосился, но промолчал.

– Итак, ты уволен, – я уже успокоилась и потеряла к нему всякий интерес, – и чтобы я тебя здесь больше не видела. Я понятно выражаюсь?!

– Я авторитетный мулла в этом районе, меня здесь все знают и уважают. Я подниму на тебя всю местную мафию, – явно работая на публику, грозно сотрясал воздух мулла.

– Неужели?! – спросила я, хитро улыбнувшись при мысли, что только вчера заплатила им за три месяца вперед, – А ты попробуй…

Мулла выскочил, как ошпаренный и в комнату влетел мой заместитель, слушавший все под дверью.

– Госпожа, вы богиня! – с восторженным видом он бегал вокруг стола. – Дайте мне поцеловать вашу руку! Вы первая, кто на это решилась.

Слух о том, что я с треском уволила всем известного муллу, разнесся по всей округе. А сам факт, что его выкинула женщина, сделали из него посмешище вдвойне. Я становилась известной личностью, а дома шло все кувырком.

Мои стремительные успехи в работе вызывали зависть женской половины семьи. Я практически перестала с ними общаться, проводя все время на работе. В реальности же, мне было просто не интересно с ними общаться. К тому же отец мужа все более ко мне располагался, так как на тот момент ему была нужна моя работа, и у меня это получалось. И последней каплей терпения стало то, что мои заместители и преподаватели во мне души не чаяли, что тоже многим не нравилось. За моей спиной в строгой тайне готовился женский заговор, имевший целью морально раздавить русскую выскочку.

Помимо внутрисемейных интриг, негативные личностные изменения происходили и с моим мужем, который так и не смог собраться и мобилизовать свои силы после пятилетнего изгнания. Он много пил, бездельничал, потерял ощущение реальности. Днями он спал, а по ночам смотрел бесконечные индийские фильмы, пытаясь найти забвение в мире вечно прыгающих на экране индусов и постоянно смакуя свои обиды на весь мир. От того Саида, что я встретила 10 лет назад в Москве не осталось и следа, соответственно смысл моего пребывания в этой семье тоже терялся. Особенно, когда его регулярные попойки переходили в рукоприкладство и бесчисленные унижения.

Все чаще я задавала себе вопрос: «Что ты тут делаешь? Муж постоянно где-то пропадает и относится к тебе безобразно. Родственники полностью переключились на американцев, и активизация внутрисемейных интриг есть не что иное, как сигнал о желании избавиться от более неуместной невестки из России. Конечно, избавление от русской для них означает твое моральное уничтожение, которое автоматически влечет за собой болезни и смерть. Но это ИХ планы, а у тебя есть родители, у которых ты единственная дочь, да и твой афганский ребенок никому тут не нужен, так как жен и детей у твоего мужа будет предостаточно, а она навсегда останется для них «русским отродьем», которую они спихнут замуж за кого-попало в полудетском возрасте. Да, они прекрасно понимают, что ты в этой стране одна и беспомощна. В этом они правы, но не совсем. В конце концов, твой дед был офицером воздушно-десантных войск, и право на попытку борьбы за жизнь имеет каждый человек».

После таких размышлений я начала готовить план побега.

Рейтинг@Mail.ru