Я подошла к ванной и потянулась к ручке. Однако, прежде чем я успела за нее ухватиться, она сама опустилась, щелкнул замок, и дверь открылась. Я подняла голову и обнаружила, что стою под прицелом черных глаз. По спине пробежала дрожь. Я невольно отступила назад, а Ригель невозмутимо стоял в дверном проеме; капли воды стекали по его плечам, в ванной еще клубился пар, вероятно, он только что принял очень горячий душ.
Его присутствие подействовало на меня удручающе: в животе опять возникло неприятное ощущение.
Когда же я научусь игнорировать Ригеля и не нервничать, глядя в черную бездну его глаз, от которых, казалось, невозможно спрятаться? Это были глаза Творца Слез. И неважно, что они не были светлыми, как в легенде. Глаза Ригеля таили в себе опасность.
Он прислонился плечом к косяку, макушкой почти касаясь притолоки. Вместо того чтобы уйти, скрестил руки на груди и стоял, глядя на меня.
– Мне нужно в ванную, – сухо сообщила я ему.
Капли продолжал стекать по голым плечам Ригеля, делая его похожим на демона-искусителя на краю адской бездны. Я содрогнулась, представив, как сейчас войду в этот туман и исчезну в нем навсегда…
– Входи, – сказал он, не двинувшись с места.
Я посмотрела на него строго, с упреком, чтобы он наконец перестал валять дурака.
– Почему ты так себя ведешь?
Я не собиралась играть в его игры, я хотела только, чтобы он прекратил надо мной издеваться и оставил в покое.
– Как?
– Ты сам прекрасно знаешь. По-другому ты себя никогда и не вел.
Ригель ни во что меня не ставил. И я впервые осмелилась на прямой разговор. Наши отношения всегда строились на молчании и недоговоренностях, на его сарказме и моей наивности, на его атаках и моих отступлениях. Я не пыталась понять причины его поведения, предпочитала просто держаться от него подальше. По сути, это даже нельзя было назвать отношениями.
Ригель приподнял уголок рта в насмешливой улыбке.
– Я тебе не мешаю.
От возмущения я сжала пальцы в кулак.
– Ты этого не сделаешь! – выпалила я со всей решимостью, на какую только была способна. Мой голос прозвучал чисто и искренне, поэтому, наверное, Ригель сразу помрачнел.
– Не сделаю что?
– Сам знаешь! – отрезала я. От эмоционального напряжения я даже встала на цыпочки. Что управляло мною сейчас – упрямство или отчаяние? – Я не позволю тебе сделать это, Ригель. Ты ничего не испортишь. Слышишь?
Рядом с ним я выглядела жалкой маленькой девочкой с пластырями на пальцах, но смотрела ему прямо в глаза, потому что всей душой хотела защитить свою мечту. Я верила в человеческую доброту и чуткость, в силу ласкового голоса, но Ригель будил во мне эмоции, о которых я не подозревала. Все происходило, как в той легенде…
Ригель больше не улыбался, его темные глаза были прикованы к моим губам.
– Повтори еще раз, – тихо пробормотал он.
Я процедила сквозь зубы:
– Ты этого не сделаешь!
Ригель пристально смотрел на меня, потом скользнул по мне изучающим взглядом, и я опять ощутила, что теряю уверенность в себе, к горлу подступила тошнота. Он как будто медленно ощупывал меня, а в следующее мгновение развел скрещенные руки.
– Повтори еще раз, – прошептал он, делая шаг вперед.
– Ты ничего не испортишь, – пролепетала я.
Еще один шаг.
– Повтори…
– Ты ничего не испортишь…
Чем больше я повторяла, тем ближе он подходил.
– Еще, – безжалостно шептал Ригель, пугая и лишая меня последней смелости.
– Ты не испортишь… Ты не… – От волнения перехватило горло, и я тоже шагнула, но назад.
Теперь он стоял прямо передо мной. Мне пришлось задрать голову, чтобы встретить его острый взгляд. Он прокалывал меня насквозь. В его зрачках малюсенькой точкой отражался закат – все, что осталось от света в мрачной бездне. Ригель сделал еще один шаг, я снова попятилась и уперлась в стену. Он наклонился и прошептал мне прямо в ухо:
– Ты даже не представляешь, как ласково и невинно звучит твой голос.
Я старалась сдержать дрожь. Ригель умел довести меня до трясучки одним лишь взглядом.
– У тебя трясутся коленки. Ты не можешь даже стоять рядом со мной, ведь правда?
Я подавила желание протянуть руку, чтобы оттолкнуть его. Я почему-то точно знала, что не должна к нему прикасаться. Если бы я уперлась руками в его грудь, чтобы оттолкнуть, я сломала бы некую хрупкую защиту от него, и восстановить ее было бы невозможно.
Между нами пролегала невидимая граница. И глаза Ригеля всегда просили меня не переступать ее, не совершать ошибку.
– У тебя бешено колотится сердце, – продолжал он нашептывать. – Ты, случайно, не боишься меня, бабочка?
– Ригель, пожалуйста, прекрати это!
– О нет-нет, Ника, – тихо, с упреком проговорил он, цокнув языком, – это ты прекрати. Если будешь и дальше блеять, как беспомощная овечка, станет только хуже.
Не знаю, где я нашла силы оттолкнуть его. Секунду назад ядовитое дыхание Ригеля касалось моей кожи, а в следующий миг он уже стоял в паре шагов от меня и хмурился.
Но оказалось, это была не я… Что-то метнулось у ботинок Ригеля, вынудив его снова отступить. Два желтых глаза с рептильными зрачками сверкнули в тусклом вечернем свете.
Кот зашипел на Ригеля, прижав уши, потом молнией кинулся вниз по лестнице и чуть не сбил Анну на ступеньках.
– Клаус! – воскликнула она. – Ты меня когда-нибудь уронишь! Старый разбойник, ты наконец-то решил показаться?
Анна поднялась наверх и удивилась, обнаружив нас у ванной.
– Он всегда прячется в твоей комнате, Ригель! Любит отсиживаться под кроватью, которая…
Я не стала слушать дальше, а воспользовалась ситуацией, чтобы ускользнуть. Быстро заперлась в ванной, надеясь укрыться там от невыносимого взгляда, от мира, от всего. Я прислонилась лбом к двери, закрыла глаза и поняла, что у меня ничего не получается: он протиснулся в мои мысли и опять стоял передо мной, нашептывая что-то ужасное вкрадчивым голосом, обволакивая разрушительной аурой.
Я попыталась прогнать это видение, но оно мне не подчинялось.
Бороться было бесполезно, я чувствовала, что тону в его тумане.
Некоторые яды проникают тебе в душу и одурманивают. И от них нет противоядия.
Никакого.
В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.
Ригель выбил меня из колеи. Два дня я не могла избавиться от гадкого ощущения, будто что-то ядовитое попало мне в кровь.
Порой мне казалось, что я знаю о нем все. А потом представляла многочисленные серые области на карте его личности и понимала, что ничегошеньки о нем не знаю.
Ригель был похож на вальяжного зверя с красивой шкурой, под которой скрывается дикий непредсказуемый нрав. Такой зверь опасен, поэтому другие животные не рискуют подходить к нему близко.
Он делал все, чтобы я не могла узнать его получше: когда я подходила слишком близко, Ригель кусал меня словами и рычал, чтобы я держала дистанцию, как в тот вечер на кухне. И когда потом возникали нелогичные и противоречивые ситуации, я не могла понять мотивов его поведения.
Он сбивал меня с толку, расстраивал меня. Как ни крути, Ригель – коварный человек, поэтому я решила, что правильнее всего прислушаться к предостережению и обходить его за километр.
Если не считать проблемы с Ригелем, то все, в общем-то, шло хорошо. Я обожала свою новую семью. Норман был трогательно неловким и добрым, а Анна все больше становилась похожа на приемную маму из моих детских снов, о которой я мечтала. Заботливая, проницательная, внимательная, она следила за тем, чтобы я, худая и бледная (не в пример сверстницам), была сыта и довольна жизнью. Я не привыкла к такому вниманию. Она вела себя как настоящая мать, и, даже если у меня не хватало смелости сказать ей об этом, я все больше привязывалась к ней, как будто она уже была «моей». Подросшая девочка, которая много лет назад мечтала обнять небо и найти кого-то, кто ее освободит, теперь смотрела на новую реальность зачарованными глазами.
Получится ли удержать это счастье?
Я много времени проводила за учебниками, решив быть прилежной ученицей и радовать Анну с Норманом. Как-то раз, долго просидев за учебниками, я вышла в коридор и увидела Клауса. Видимо, котику надоело прятаться. Я обрадовалась, потому что любила животных, общение с ними делало меня счастливой.
– Привет!
Клаус был поистине великолепен: мягкая, длинная, как сахарная вата, шерстка дымчато-серого цвета, огромные желтые глаза. Анна сказала, что ему десять лет. Да, похоже, Клаус знал себе цену и взирал на этот мир с высоты прожитых лет.
– Какой ты красивый…
Интересно, он разрешит себя погладить? Кот смерил меня подозрительным взглядом, вздернул хвост и гордо прошествовал дальше по коридору. Я пошла за ним, как любопытный ребенок, но он угрюмо посмотрел на меня, давая понять, что такое поведение ему не нравится. Потом Клаус сиганул на крышу через окно, оставив меня в коридоре одну. Теперь понятно, почему Анна назвала Клауса одиноким старым разбойником…
Я уже собралась вернуться к себе, когда услышала странный звук, похожий на чье-то шумное прерывистое дыхание. Я не сразу поняла, что шум доносился из комнаты Ригеля.
Я знала, что не должна туда входить, но забыла о запрете. Дверь была приоткрыта, я заглянула внутрь.
Он стоял в центре комнаты спиной ко мне. Сквозь щелочку я разглядела вздувшиеся вены на его вытянутых вдоль тела руках, бледные пальцы были сжаты в кулаки, кожа на костяшках натянулась. Спина и плечи словно окаменели от напряжения. Что с ним такое? Непонятно…
А может, так проявлялась его… ярость?
Пол подо мной предательски заскрипел, и Ригель резко обернулся, метнув в мою сторону острый взгляд. Я вздрогнула и попятилась. В следующий момент дверь захлопнулась, оборвав все мои догадки.
В голове забегали мысли: он увидел, что это была я, или подумал, что кто-то другой? Мне стало тревожно и стыдно одновременно. Я сбежала вниз по лестнице, изо всех сил стараясь не поддаваться панике. Главное – помнить, что Ригель меня не волнует, мне все равно…
– Ника, – позвала меня Анна, – ты мне не поможешь?
Она держала корзину с выстиранными вещами. Отбросив тревожные мысли, я немедленно подошла к ней, чувствуя волнение, как всегда, когда она ко мне обращалась.
– Конечно!
– Ой, спасибо! Пойду загружать вторую порцию, а ты пока разложи все по местам, ладно? Знаешь, что куда положить?
Я взяла у нее корзину с ароматным бельем, заверив, что смогу найти правильные ящики и знаю, куда положить ее кружевные салфетки. Дом был не слишком велик, и я уже изучила его вдоль и поперек, в том числе благодаря тому, что помогала Анне с уборкой. Развешивая свою одежду в шкафу, я почувствовала стыд из-за того, что Анна видела, какая она старая и поношенная.
В корзине осталась всего пара рубашек с коротким рукавом, мужских. Я пыталась понять, куда их отнести. Хм, на Нормане таких полинялых рубашек я не видела, нет, это явно не его вещи.
Я посмотрела на дверь комнаты Ригеля. После того, что произошло всего полчаса назад, появляться в «опасной зоне» не хотелось. Где гарантия, что он меня не узнал, да и вход туда мне воспрещен – Ригель ясно дал мне это понять.
Но, с другой стороны, я выполняла просьбу Анны. При таком отношении ко мне разве я могла ее подвести и не выполнить маленькое задание? Я сама просила ее поручать мне хотя бы простую работу по дому. И что теперь – нарушить слово и вернуться к ней с этими рубашками?
Я долго колебалась, но все-таки подошла к страшной двери. Нервно сглотнула, подняла руку и, зажмурившись, легонько постучала. Ответа не последовало. Может, стоило посильнее постучать? Мысль о том, что, возможно, Ригеля нет в комнате, подбодрила меня и придала смелости. Ригель запретил мне входить в его комнату, и, конечно, лучше его слушаться, но, может, все-таки воспользоваться его отсутствием и положить ему на кровать эти рубашки?
Я нажала на ручку двери… И ахнула, когда она ушла из-под моих пальцев. Дверь открылась, и все мои надежды рухнули.
Казалось, его черные глаза в эту секунду насылали на меня черное проклятие. Ригель стоял прямо передо мной. У меня задрожали ноги. Как мог семнадцатилетний парень уметь так испепеляюще смотреть на людей?
– Можно узнать, что ты здесь делаешь? – медленно спросил Ригель ледяным тоном. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Я опустила глаза на корзину с рубашками, и он тоже на нее посмотрел.
– Это… – промямлила я, – это твои, я просто хотела их положить…
– Что-что? – раздраженно прорычал Ригель. – Значит, фразу «Не входи в мою комнату» ты не понимаешь?
Я почувствовала, как сгибаюсь под его гневным взглядом.
– Меня попросила Анна. – Я чувствовала необходимость убедить Ригеля и себя, что в его комнату меня вело не любопытство, а только чувство долга. Слишком поздно я поняла, что эти слова были лживыми на вкус. – Она попросила разложить по местам постиранные вещи. Я просто выполняю ее просьбу…
– Выполни теперь мою просьбу, – Ригель взял корзину из моих рук, колючим взглядом пригвождая меня к полу. – Уйди отсюда, Ника.
Когда он разговаривал со мной сквозь зубы, то всегда называл меня Никой, а не бабочкой. Как будто мое имя – финальный аккорд, усиливающий значение его неприятных слов. Я сжала пальцы, почувствовав легкое натяжение пластырей. Ригель начал закрывать дверь перед моим носом.
– Это элементарная вежливость, – укоризненно сказала я, тщетно пытаясь отстоять свою правоту. – Как ты не понимаешь?
В глазах Ригеля промелькнула тень, и, едва шевеля губами, он пробормотал:
– Вежливость?
Я напряглась, видя, что Ригель открыл дверь. Он шагнул вперед, высокий и устрашающий, и уперся рукой в косяк.
– Мне не нужна твоя… вежливость, – угрожающим тоном медленно произнес он. – Я хочу, чтобы ты убралась отсюда.
Его вкрадчивый голос действовал на меня ошеломляюще, будто проникая в мою кровь. Я отскочила от Ригеля и испугалась собственной реакции. Впервые в жизни мне захотелось почувствовать злость, или презрение, или обиду в ответ на его поведение, но сердце больно сжалось от гораздо более глубокого мучительного чувства.
Потом он закрыл дверь, и я осталась одна в полной тишине. Прикусив губу и сжав кулаки, я пыталась избавиться от болезненного ощущения. Ну почему мне так больно, если только что между нами произошло самое обычное столкновение в череде похожих стычек? И надо быть полной дурой, чтобы подумать, что что-то изменилось.
Сколько я помнила, Ригель всегда меня кусал. Не хотел, чтобы я к нему прикасалась, приближалась или пыталась его понять. Вроде бы ему ничего от меня не было нужно, и в то же время он умудрялся мучить меня. Он преследовал меня как кошмар. Иногда мне казалось, что он хочет меня уничтожить, а иногда всячески демонстрировал, что не может находиться со мной в одном помещении.
Строптивый, загадочный, подозрительный – настоящий волк.
Его очарование сродни очарованию ночи, его глаза мерцали далеким холодным светом, как звезда, чье имя он носил. Я должна перестать тешить себя надеждой, что все изменится.
Я вернулась к Анне, чтобы сказать, что все сделала. С трудом получалось говорить нормальным голосом. Она одарила меня красивой улыбкой и спросила, не хочется ли мне чаю, и я кивнула. Мы сели поболтать, устроившись на диване с горячим напитком.
Я спросила о магазине, и Анна рассказала о своем помощнике Карле, хорошем парне, которому она очень доверяет. Я слушала, стараясь не упустить ни одной подробности, и грелась в теплом свете ее улыбки. Голос у Анны был ласковый и мягкий, как шелк. От ее светлых волос и нежного лица исходило свечение, которое, наверное, видела только я.
Мне Анна казалась сказочной героиней, но она, конечно, об этом не знала. Иногда я смотрела на нее и узнавала в ней черты мамы, ее ласковые глаза, когда она шептала мне в детстве: «Обращайся с ними бережно и нежно, Ника. Не забывай, они очень хрупкие».
Анна мне нравилась и не только потому, что я отчаянно нуждалась в родительской любви и всегда мечтала о чьей-нибудь улыбке или ласке, но и потому, что она была необыкновенно чуткой и отзывчивой, таких людей я никогда не встречала.
После того как мы поговорили за чаем, я поднялась в свою комнату, чтобы взять энциклопедию, а потом снова спустилась в гостиную, где стоял книжный шкаф на всю стену.
Я вошла, прижимая к груди тяжелую книгу, и какое-то время постояла, любуясь отражениями вечернего света в предметах. Лучи закатного солнца окрасили занавески в розовый цвет и создали уютную атмосферу. В центре комнаты тускло поблескивал величественный рояль.
Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы поставить энциклопедию на место, и она чуть не выпала из рук, но я справилась. Когда я обернулась, сердце подпрыгнуло в груди.
На пороге, опершись плечом о косяк, стоял Ригель и внимательно наблюдал за мной. Так, наверное, гепард перед броском изучает свою жертву. Теплый свет гостиной, казалось, сразу рассеялся, у меня по телу пробежал озноб, в висках застучало. Никак не ожидала столкнуться с ним и, как всегда, не была готова к встрече. Как бы я хотела не реагировать на него так болезненно!
И дело не только в странном поведении Ригеля, меня пугала и его красота – она обманывала. Прямой нос, тонко очерченные губы, волевой подбородок, изогнутые брови сложились в красивое лицо, и потом… его взгляд: глаза излучали обезоруживающую, дерзкую уверенность.
– Это вечно будет продолжаться, да? – Я удивилась, услышав свой голос. Но, раз начала, надо продолжать. – Наши отношения не изменятся даже сейчас, когда мы здесь?
Я заметила в руке Ригеля книгу Честертона. Последние несколько дней он действительно что-то читал, я видела. Значит, он ее закончил и пришел вернуть на полку.
– Ты так говоришь, как будто об этом сожалеешь, – сказал он текучим голосом.
Я отступила на шаг, хоть и стояла далеко, потому что тембр его голоса произвел на меня странное впечатление. Ригель медленно наклонил голову, настороженно глядя на меня.
– Ты хотела бы, чтобы все сложилось по-другому?
– Я хотела бы, чтобы ты нормально ко мне относился, – отрезала я, удивляясь, почему мои слова прозвучали почти как мольба. – Я хотела бы, чтобы ты не смотрел на меня так…
– Так? – повторил Ригель. Он всегда превращал мои утверждения в вопросы и произносил их отрывисто и насмешливым тоном.
– Так, как будто я тебе враг. Наверное, ты не знаешь, что такое вежливость, поэтому когда встречаешь ее в людях, то не узнаёшь.
В чем я не хотела признаваться себе, так это в том, что мне больно. Мне было больно, когда он так со мной говорил. Больно, когда он на меня рычал сквозь зубы. И когда не давал мне шанса исправить ситуацию.
За столько лет я должна уже к этому привыкнуть и тихо его бояться, но… я хотела наладить отношения. Так уж я устроена.
– Я считаю, что вежливость – это лицемерие. – Теперь Ригель смотрел на меня серьезно и задумчиво. – Это блеф – показная порядочность.
– Ошибаешься, – возразила я, – вежливость – бескорыстное качество, она ничего не просит взамен.
– Неужели? – Глаза Ригеля сверкнули из-под прищуренных век. – И все же я должен тебе возразить. Вежливость – это притворство, особенно когда ее проявляют к первому встречному.
Мне показалось, я услышала в его словах какой-то подтекст, но сейчас меня больше интересовал прямой, а не переносный смысл сказанного, потому что я ничего не поняла. Что он пытался мне сказать?
– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – выдохнула я, выдавая свое замешательство.
От взгляда Ригеля по спине бежали мурашки, сердце опять застучало, и я ощутила приближение паники, понимая, что все это происходит только из-за его взгляда.
– Я для тебя Творец Слез, – отчеканил он, – мы оба знаем, о чем речь. «Ты ничего не испортишь», – сказала ты. Я в этой истории – волк. Правильно? Тогда скажи мне, Ника, разве вежливое обращение к тому, кого ты терпеть не можешь, это не лицемерие?
Меня поразил его цинизм. Для меня вежливость – это проявление человеческой доброты и участия, а он перевернул все с ног на голову извращенными рассуждениями, в которых прослеживалась логика. Ригель был саркастичен, презрителен и проницателен, но раньше я никогда не думала, что эти качества связаны с его искаженными представлениями о мире.
– Какими, по-твоему, они должны быть? – его голос вывел меня из задумчивости. Я встревожилась, когда увидела, что он подходит ко мне.
– Наши отношения, какими они должны быть?
Я попятилась и уперлась спиной в книжный шкаф. Его голос всегда на грани между шипением и рычанием, и порой мне трудно понять, сдерживал ли он гнев или просто пытался звучать убедительнее.
– Не подходи ко мне! – строго сказала я, плохо скрывая волнение. – Сам просишь держаться от тебя подальше, а потом… потом…
Слова застыли у меня во рту. Ригель подошел так близко, что мне стало трудно дышать. Не касаясь, он давил на меня телом, взглядом… В закатном свете его черные волосы отливали сталью.
– Продолжай. Я послушаю, – безжалостно прошептал он, слегка склонив голову.
Я едва доставала ему до груди. Воздух между нами пульсировал, как живой.
– Посмотри на себя! Даже мой голос тебя пугает.
– Я не понимаю, чего ты хочешь, Ригель! Не понимаю! Еще минуту назад ты на меня рычал, а теперь…
«Ты дышишь на меня», – хотела я сказать, но бешеные удары сердца не давали говорить. Я чувствовала сердцебиение даже в горле – это был сигнал тревоги, предупреждающий о близкой опасности.
– Знаешь, почему сказки часто заканчиваются словами «на веки вечные», Ника? – прошипел он. – Чтобы напомнить нам, что есть вещи, принадлежащие вечности. Неизменные. То, что не меняется. В их природе заложено быть такими, какие они есть, иначе рассказанная история не имеет смысла. Нельзя нарушить естественный ход событий, не нарушив концовку. А ты… ты постоянно фантазируешь, ты только и делаешь, что надеешься, ты зациклилась на своем хеппи-энде. У тебя хватит смелости представить себе сказку без волка?
Его шепот звучал свирепо и пугал меня. Я вздрогнула. Несколько бесконечных секунд Ригель пристально смотрел на меня из-под длинных ресниц. Его слова беспорядочно кружились в моей голове, как снежинки в новогоднем шаре. Потом Ригель поднял руку, протянул ее к моему лицу, и я зажмурилась от страха, думая, что сейчас он дернет меня за волосы или сделает что похуже. Он протянул руку и… ничего не произошло. Я открыла глаза, чувствуя, как колотится сердце, а Ригель был уже в коридоре. Я повернулась к шкафу и догадалась, что он всего-навсего поставил книгу на полку.
Сердце успокоилось, но я была слишком растеряна и взволнована, чтобы собраться с мыслями.
Как понять его жесты? Слова? Что он имел в виду?
В Честертоне осталась закладка. Я взяла эту книгу и открыла на заложенном месте. Внимание привлекли строчки, подчеркнутые карандашом. Читая их, я как будто падала в туманную бездну.
– Ты дьявол?
– Я человек, – строго ответил отец Браун, – и значит, вместилище всех дьяволов[1].