Правила магии

Элис Хоффман
Правила магии

Alice Hoffman

THE RULES OF MAGIC

Copyright © 2017 by Alice Hoffman

© Т. Покидаева., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Элис Хоффман – одна из самых выдающихся американских романисток, автор более тридцати бестселлеров, которые входят в списки популярных книг года: The New York Times, Entertainment Weekly, The Los Angeles Times, Library Journal и People Magazine. Произведения Элис Хоффман переведены более чем на двадцать языков.

«Правила магии» – приквел к самому известному произведению Хоффман – «Практическая магия». Хотите узнать больше тайн семейства Оуэнс? Тогда скорее погружайтесь в магический мир, где волшебство кроется в самых простых вещах. Приворотные зелья, заклятия на смерть и многовековое семейное проклятье – вы начинаете в этом разбираться. А также усвоите, от чего защищает синий цвет, зачем в кармане нужно носить мешочек с лавандой, как укротить любовь и другие важные правила магии.

***

«Романы Элис Хоффман обладают невероятной силой. Каждое предложение – будто приворотное заклинание, которое навсегда влюбляет в произведение».

Kirkus Reviews

«Книга, которую ты прочитываешь стремительно, а потом смакуешь и растягиваешь последние страницы, только чтобы не расставаться с волшебной атмосферой».

USA Today

«Сказка сплетается с реальной жизнью. Оуэнсы не могут сбежать от себя. Как и каждый из нас. И так сложно искать способы оставаться собой».

New York Times Book Review

«Мастер магического реализма, Элис Хоффман, возвращает нас в полюбившуюся вселенную семейства Оуэнс. Великолепная проза с яркими персонажами, которые тебя заколдовывают».

Marie Claire

«Проза Хоффман сладкая, нежная, но только не расслабляйтесь, в самый неожиданный момент вы почувствуете вкус уксуса и битого стекла».

NPR Books

«Читать Хоффман – это как упасть в глубокий сон: чувства усиливаются и все становится возможным. И так не хочется просыпаться».

Джоди Пиколт

***

От любви есть лишь одно средство: любить еще больше.

Генри Торо

Интуиция

Давным-давно, когда мир еще не изменился, можно было сбежать из дома, притвориться кем-то другим и вписаться в приличное общество. Мать так и поступила. Сюзанна была из бостонских Оуэнсов, рода столь древнего, что Общество потомков пассажиров «Мейфлауэра» и «Дочери американской революции» не могли отказать ему в членстве в своих закрытых организациях, хотя, будь их воля, с радостью выставили бы Оуэнсов за дверь и закрыли бы ее на замок, дважды провернув ключ. Личность их родоначальницы, Марии Оуэнс, прибывшей в Америку в 1680 году, оставалась загадкой даже для членов семьи. Никто не знал, кто был отцом ее ребенка и как ей удалось построить такой замечательный дом, ведь она была женщиной одинокой, без явных средств к существованию. В той же мере были сомнительны и потомки Марии. Мужья исчезали бесследно. Дочери рожали дочерей. Дети убегали из дома, и больше их никогда не видели.

В каждом поколении были те, кто бежал из Массачусетса, в том числе и Сюзанна Оуэнс. В юности она умчалась в Париж, потом вышла замуж и обосновалась в Нью-Йорке, скрывая от собственных детей все, что так или иначе касалось их происхождения (для их же блага), отчего всех троих мучили сомнения в том, кто они, собственно, такие. С самого начала было понятно, что они не как другие дети, поэтому Сюзанне не оставалось ничего иного, как установить строгие правила. Никаких прогулок при лунном свете, никаких спиритических досок, никаких свечей, никаких красных туфель, никакой черной одежды, никаких поползновений ходить босиком, никаких амулетов, никаких ночецветных растений, никаких книг о магии, никаких кошек в доме, никаких воронов и ворон, никаких прогулок по городу дальше Четырнадцатой улицы. Однако как ни старалась Сюзанна следить за выполнением этих правил, дети упрямо их нарушали, упорствуя в своей необычности. Фрэнсис была самой старшей. Фрэнсис с бледно-молочной кожей и алыми, как кровь, волосами. У нее еще в колыбели открылся талант общаться с птицами, что слетались к окну ее комнаты, словно их звали. Потом родилась Бриджет с иссиня-черными волосами, очень красивая, очень застенчивая и, похоже, умевшая читать мысли. Последним родился Винсент, обожаемый всеми младший ребенок, сюрприз во всех смыслах, единственный мальчик в роду Оуэнсов, одаренный музыкант, который насвистывал мелодии еще до того, как научился говорить, такой обаятельный и бесстрашный, что, когда он только начал ходить, встревоженной маме приходилось водить его на шлейке, чтобы он никуда не сбежал.

В конце 1950-х дети росли быстро, и с годами их странное поведение только усугублялось. Они не хотели играть в обычные детские игры и не интересовались другими детьми на площадке в парке. Ночью, когда родители спали, их отпрыски выбирались на улицу через окна фамильного старого дома на Восемьдесят девятой улице в Верхнем Ист-Сайде, скакали на крыше, спускались вниз по пожарным лестницам и часами бродили по Центральному парку. Они писали черными чернилами на стенах гостиной, читали мысли друг друга и прятались в кладовке в подвале, где их никогда не нашла бы мама. Они нарушали все правила одно за другим, словно считая это своим долгом. Френни ходила в черном и выращивала на подоконнике ночецветный жасмин, Джет читала Эдит Несбит и кормила всех уличных кошек в округе, а Винсент начал исследовать Нижний Манхэттен с тех пор, как ему исполнилось десять.

У всех троих были серые глаза – фамильная черта, – но сестры выросли полными противоположностями друг другу. Фрэнсис – угрюмая и недоверчивая, Джет – добросердечная и такая чувствительная, что могла разрыдаться от любого недоброжелательного замечания. Джет, как и их элегантная, стильная мама, следила за модой, а Фрэнсис обычно ходила в мятом старье, непричесанная и взъерошенная. Для нее не было большего счастья, чем испачкать ботинки в грязи во время долгих прогулок по парку. Ее дар позволял призывать диких птиц даже без слов: достаточно лишь поднять руку. Когда она мчалась по лугу, казалось, будто она летит, не касаясь ногами земли. Казалось, она говорила на языке птиц, и в их мире ей было уютнее, чем в мире людей.

Что до Винсента, он обладал таким нечеловеческим очарованием, что уже через несколько часов после его рождения медсестра из родильного отделения Нью-Йоркской пресвитерианской университетской больницы попыталась его похитить, спрятав под плащом. На суде она заявила, что ни в чем не виновата. Похищение совершилось не по злому умыслу. Она была зачарована этим младенцем и не смогла перед ним устоять. С течением времени подобные жалобы слышались все чаще и чаще. Винсент был избалован до крайности, Джет относилась к нему как к живой кукле, а Фрэнсис – как к материалу для научных экспериментов. Если его ущипнуть, размышляла Фрэнсис, заплачет он или нет? Если дать ему коробку печенья и он съест все в один присест, будет ли его тошнить? Да, как оказалось, и еще раз да. Когда Винсент безобразничал – а такое случалось частенько, – Фрэнсис рассказывала ему сказки собственного сочинения: страшные сказки о наказаниях для непослушных мальчишек, которые не слушают старших. Впрочем, ее назидательные истории совершенно на него не действовали. Но она все равно опекала его и защищала и продолжала защищать, даже когда он стал выше нее.

Все трое ненавидели школу, куда их ценой стольких усилий устроила мама. Для того чтобы детей взяли в школу Старлинга, Сюзанне Оуэнс пришлось давать званые обеды для всей школьной администрации. Хотя их старый дом обветшал из-за отсутствия средств – отец семейства, психиатр, консультировал многих своих пациентов бесплатно, – он все равно производил впечатление. Для званого вечера Сюзанна украсила гостиную серебряными подносами и шелковыми диванными подушками, купленными специально для этого случая и возвращенными в «Тиффани» и «Бендель» буквально на следующий день. Школа Старлинга считалась весьма привилегированным заведением, с постом охраны у главного входа на Семьдесят восьмой улице. Школьная форма была обязательна для всех учащихся, хотя Френни постоянно подтягивала свою серую юбку повыше и спускала колючие гольфы до самых лодыжек, являя миру голые веснушчатые ноги. Ее рыжие волосы вились при влажной погоде, а кожа мгновенно обгорала, стоило ей пробыть на солнце больше четверти часа. Френни всегда выделялась в толпе, и ее это жутко бесило. Она была очень высокой и продолжала расти, пока в пятом классе не достигла пугающей отметки в шесть футов ровно. У нее были длинные, совершенно нескладные руки и ноги. После детского сада, где она была выше любого мальчишки, Френни еще десять лет оставалась хмурым и неуклюжим ребенком, пока ей не исполнилось пятнадцать. Она часто ходила в красных сапогах, купленных в секонд-хенде. Странная девочка, было написано в школьных отчетах. Возможно, следует проконсультироваться с психологом?

В школе сестер не любили, они считались белыми воронами, если вообще не паршивыми овцами, и Джет была особенно легкой мишенью. Одноклассницы доводили ее до слез язвительными замечаниями и толчками. Когда она стала целыми днями прятаться в девчоночьем туалете, Френни быстро вмешалась. Вскоре все в школе знали, что сестер Оуэнс лучше не трогать, если не хочешь споткнуться на ровном месте или начать заикаться, когда тебя вызывают к доске. От сестер исходила опасность, даже когда они просто сидели в столовой и ели сэндвичи с помидорами или искали книги в библиотеке. Попробуй кого-то из них обидеть, и сляжешь с гриппом или корью. Попробуй кого-то из них разозлить, и тебя вызовут к директору, обвинят, что ты списывал на контрольной или прогуливал уроки. Честное слово, лучше оставить сестер Оуэнс в покое.

 

Единственным другом Френни был Хейлин Уокер, выше нее на три дюйма и точно такой же замкнутый и нелюдимый. Он происходил из весьма состоятельной семьи и уже в силу рождения был обречен ходить в школу Старлинга. Его дедушка выделил средства на строительство спортивного комплекса «Уокер Холл», который Френни, ненавидевшая физкультуру, переименовала в «Чертов Холл». В шестом классе Хейл устроил акцию протеста: приковал себя к стойке с десертами в школьной столовой и потребовал повышения зарплаты работникам кафетерия. Френни восхитилась его поступком, хотя остальные ученики просто смотрели, выпучив глаза, и не поддержали Хейлина, когда тот начал скандировать: «Равенство для всех».

Когда вахтер, чуть ли не извиняясь, перепилил цепь ножовкой, директор школы провел с Хейлином долгую воспитательную беседу и велел написать сочинение о правах рабочих, что сам Хейл никак не считал наказанием, даже наоборот. Вместо требуемых десяти страниц он накатал целый трактат почти на полсотни страниц с подробными сносками, и примечаниями, и цитатами из Томаса Пейна и Франклина Рузвельта. Он с нетерпением ждал следующего десятилетия. Все изменится в шестидесятых, говорил он Френни. И, если им повезет, они будут свободны.

Хейлин происходил из богатой, привилегированной семьи, но отвергал привилегии и презирал богатство. Ходил буквально в лохмотьях и в старых ботинках с дырками на подошвах. Он хотел лишь одного: завести собаку и перейти в обычную школу. Родители отказали ему и в том, и в другом. Его отец был крупнейшим акционером одного очень известного международного банка, чей главный офис располагался в Манхэттене с 1824 года. Хейл ужасно этого стыдился. В старших классах он даже подумывал официально сменить фамилию на Джеймс или Смит, чтобы ничто не связывало его с семьей Уокеров и их постыдной алчностью. Он доверял Френни в частности и потому, что ее совершенно не впечатлял внешний лоск. Ее нисколько не интересовало, что он живет в пентхаусе на Пятой авеню и что у его отца есть дворецкий, обучавшийся в Оксфорде и щеголяющий в сюртуке-визитке и начищенных до блеска ботинках.

– Это ж сколько мороки, – всегда говорила Френни.

И самое главное, у них была общая страсть к науке. Сейчас Хейлин изучал воздействие марихуаны на потребление калорий. На данный момент он набрал пять фунтов веса меньше чем за месяц, пристрастившись не столько к траве, сколько к пончикам с джемом. Он был добродушным и очень спокойным, если не рассуждал о биологии, несправедливости или своей верности Френни. Он ходил за ней следом, как преданный пес, и его, кажется, совершенно не волновало, что он выставляет себя на посмешище. Когда они были вместе, его глаза загорались неукротимым огнем, и Френни это пугало. Как будто в нем жил еще один Хейлин, его скрытое «я», питаемое эмоциями, с которыми они оба были еще не готовы столкнуться.

– Расскажи мне о себе все-все-все, – часто просил ее Хейлин.

– Ты и так все обо мне знаешь, – отвечала Френни. Он знал ее лучше, чем кто бы то ни было. Может быть, даже лучше, чем она знала себя сама. И это тоже пугало.

В отличие от Френни и Джет Винсент чувствовал себя в школе совершенно непринужденно. Он начал учиться играть на гитаре и тотчас же превзошел своего учителя, и уже очень скоро толпы влюбленных девчонок ходили за ним по всей школе. Его интерес к магии проявился достаточно рано. Он вынимал монетки из ушей одноклассников и зажигал спички, просто дуя на них. Со временем его способности развились. Одним только взглядом он мог вырубить электричество во всем доме Оуэнсов: сначала лампочки начинали мигать и искрить, а потом выключались совсем. Запертые двери открывались сами собой, окна распахивались настежь, когда Винсент находился поблизости. Френни неоднократно пыталась его расспросить, как он всему этому научился, но он не желал раскрывать свои методы.

– Догадайся сама, – говорил он с улыбкой.

Винсент повесил табличку на дверь своей комнаты: «Входи на свой страх и риск», но Френни вошла и устроила обыск. В столе и шкафу ничего интересного, зато под кроватью, в темном пыльном пространстве, затянутом паутиной, обнаружилась книга по оккультизму под названием «Маг». Френни знала историю этой книги, входившей в составленный мамой список запрещенных книг. «Маг» был таким популярным, когда только вышел, в 1801 году, что экземпляров на всех не хватило. Люди были готовы пойти на кражу в своем стремлении обладать этим сокровищем, и многие поборники оккультных наук хранили его в тайниках под полом. Изрядно потрепанный экземпляр Винсента по-прежнему обладал могуществом. От него пахло серой, и как только Френни его увидела, она начала дико чихать. Кажется, у нее была аллергия на эту книгу.

«Маг» был настолько горячим, что она обожгла себе пальцы, когда вытаскивала его из тайника под кроватью. Такие книги не появляются у человека случайно. Человек должен знать, что он ищет, и иметь мужество, чтобы справиться с такой вещью.

Френни ворвалась в кухню, где обедал Винсент, и швырнула книгу на стол. Картофельный и капустный салаты полетели во все стороны. Черный с золотом переплет «Мага» давно потрескался от старости. Ударившись о стол, книга издала глухой стон.

– Откуда она у тебя? – спросила Френни.

Винсент и бровью не повел.

– Из букинистической лавки за парком.

– Неправда, – решительно заявила Френни. – Ты в жизни не заходил в книжные магазины!

Винсент мог задурить голову кому угодно, даже Джет, но у Френни было чутье на вранье. Правда представлялась легкой и светло-зеленой, а ложь оседала на пол, тяжелая, как металл, темная сущность, которую Френни всегда избегала, потому что от лжи у нее возникало гнетущее ощущение, будто ее заперли за решеткой. И все же Винсент был самым обаятельным из лжецов, и Френни безумно любила брата. Особенно в эту минуту, когда он пожал плечами и сказал ей правду.

– Ты права. В магазинах эту книгу не продают. Она до сих пор запрещена.

В начале века все обнаруженные экземпляры были сожжены на площади Вашингтона. Также был издан малоизвестный закон, запрещавший хранить «Мага» в библиотеках Нью-Йорка и продавать в магазинах. В книге, сейчас распластавшейся на столе, Френни подсмотрела гравюру: ведьму ведут на виселицу. Под иллюстрацией стояла дата: 1693. По спине пробежал холодок узнавания. Она недавно готовила доклад по истории суда над салемскими ведьмами и знала, что именно в этот год многие женщины, обвиненные в колдовстве, пытались сбежать из Новой Англии в поисках места, где люди не столь нетерпимы, и находили приют в Манхэттене. Пока в Новой Англии шла маниакальная охота на ведьм, подстрекаемая политикой, жадностью и религией в лице Коттона Мэзера и печально известного своей непреклонной жестокостью судьи Джона Хаторна, в Нью-Йорке состоялось всего два суда над ведьмами, в 1658-м и 1665-м, один – в Куинсе, второй – на Лонг-Айленде, тогда называвшемся Йоркширом, в городке Сетокет, и на обоих процессах обвиняемыми выступали лица, имевшие связи с Бостоном. В Нью-Йорке, как обнаружила Френни, человек мог быть свободным.

– Зачем тебе эта книга?

Кончики пальцев Френни покрылись сажей, в животе поселилась какая-то странная пустота.

Конечно, Винсент есть Винсент, и это вполне в его духе: интересоваться оккультными науками, а не чем-нибудь обыкновенным вроде футбола или легкой атлетики. В школе его регулярно отстраняли от занятий за безобразное поведение. В присутствии Винсента ведра с водой опрокидывались, а перцовые баллончики взрывались чуть ли не сами собой. Все это весьма удручало отца, который недавно опубликовал книгу под названием «Чужак в твоем доме», исследование психологии трудных подростков, с посвящением собственным детям, ни один из которых не удосужился почитать папин труд, хотя тот стал чуть ли не бестселлером.

Френни догадывалась, откуда мог взяться «Маг». Оттуда, куда им всем строго-настрого запрещалось ходить. Нижний Манхэттен. По слухам, там можно было добыть все, что объявлено вне закона в других частях города. Сердца зверей, человеческую кровь, вероятно, смертельные колдовские снадобья. Мама им не разрешала бывать в Гринвич-Виллидже главным образом потому, что там обитала богема и прочие отбросы общества: наркоманы, гомосексуалы и оккультисты, практикующие черную магию. И все же Винсент сумел найти способ туда попасть.

– Поверь мне, тут не о чем волноваться, – пробормотал он, схватив «Мага». – Правда, Френни. Это просто дурацкая старая книга.

– Будь осторожнее, – нахмурилась Френни.

Возможно, эти слова она адресовала не только брату, но и себе, потому что ее часто пугали собственные способности. Не только умение привлекать птиц. Она обнаружила, что стоит ей лишь прикоснуться к сосульке, та сразу тает. Впрочем, этому наверняка есть научное объяснение. Птицы слетаются к ней, потому что она очень спокойная и совсем их не боится, а ее нормальная температура чуть выше средней, поэтому вполне логично, что лед будет таять от соприкосновения с ее руками. Но однажды ночью, стоя на пожарной лестнице за окном своей спальни, она так упорно думала о полете, что ее ноги на миг оторвались от ступеньки и она повисла в воздухе. И вот это уже никак не поддается научному объяснению, потому что физически невозможно.

– Мы не знаем, что это такое, – сказала она брату.

– Это что-то внутри, – сказал Винсент. – Что-то в нас. Да, мама хочет, чтобы мы притворялись такими, как все. Но ты сама знаешь, что мы не такие.

Тут было о чем поразмыслить. У сестер были свои таланты, а у Винсента – свои. Он иногда видел будущее – лишь на мгновение, смутными фрагментами. Он знал, что сегодня Френни найдет «Мага» и у них состоится этот разговор. На самом деле он написал у себя на руке синей чернильной ручкой и теперь показал надпись сестре: Френни находит книгу.

– Совпадение, – тут же отозвалась Френни. Другого разумного объяснения не было.

– Ты уверена? А вдруг есть что-то еще? – Винсент понизил голос. – Можно попробовать выяснить.

Они сдвинули стулья вплотную и сели рядышком, не понимая, что зреет у них внутри. Когда они сосредоточились, кухонный стол поднялся в воздухе и завис в дюйме от пола. Френни так испугалась, что надавила на него двумя руками, не давая подниматься дальше. Стол опустился и с грохотом встал на место.

– Не сейчас, – быстро проговорила она. – Давай подождем.

– Зачем ждать? Чем раньше мы все узнаем, тем лучше. Надо, чтобы мы управляли всем этим, а не оно нами.

– Ничего этого нет, – возразила Френни, хорошо понимая, что брат говорит о магии. – Для каждого действия и реакции существует разумное объяснение.

После случая в кухне стол так и остался слегка скособоченным, и посуда вечно съезжала к краю, словно желая напомнить, что Винсент был прав. Что бы они о себе ни думали, кем бы они ни старались казаться, они все равно не такие, как все.

Эти эксперименты не обрадовали бы доктора и миссис Берк-Оуэнс, если бы они узнали, чем занимаются дети. Доктор с супругой были людьми элегантными и серьезными, проводившими вечера за бокалом «Тома Коллинза» или «Виски сауэра» в Йельском клубе, поскольку после окончания Гарварда будущий доктор поступил в высшую медицинскую школу в Нью-Хейвене, городе, который мама, по ее собственному признанию, надеялась никогда больше не увидеть. Они оба постоянно присматривались к своим отпрыскам в поисках признаков унаследованных отклонений, и на данный момент результаты этих наблюдений были не особенно обнадеживающими. В своих трудах доктор Берк-Оуэнс выдвигал теорию личности, согласно которой природа преобладает над воспитанием, и поэтому ядро личности ребенка никак не изменишь. Он был убежден, что врожденные свойства имеет не только мозг, но и душа. От генетики не убежишь, каким бы здоровым ни было твое окружение, и это не предвещало ничего хорошего для Фрэнсис, Бриджет и Винсента.

К счастью для них, отец был слишком занят со своими многочисленными пациентами, которые украдкой входили в дом Оуэнсов через отдельный вход и спускались в подвал, где располагался папин кабинет. Частенько во время сеансов Винсент тайком пробирался в гостевую прихожую и шарил по карманам пальто пациентов в поисках денег, леденцов или «Валиума». Потом все трое детей ложились на пол в кухне, расслабленные добытыми Винсентом маленькими желтыми таблетками, сосали мятные леденцы и слушали слезные исповеди папиных пациентов, что поднимались вверх по вентиляционной трубе. Благодаря этим подслушанным сеансам они узнали о депрессиях, маниях, навязчивых идеях, либидо и неврозах задолго до того, как большинство их ровесников впервые услышали слово «психиатрия».

 

Каждый год приходила посылка из Массачусетса: большая коробка пахнущего лавандой черного мыла, завернутого в хрустящий целлофан. Сюзанна не говорила, кто шлет это мыло, однако исправно им пользовалась. Возможно, поэтому ее кожа всегда была гладкой, молодой и сияющей. Френни открыла «волшебные» свойства мыла, когда однажды на Рождество украла один брусок. Они с Джет испробовали его на себе, и их кожа вмиг засияла, но от этого мыла на них напала смешинка, и они хохотали как сумасшедшие и никак не могли перестать. Они наполнили раковину пузырьками, принялись брызгать друг на друга водой и вскоре промокли до нитки. Когда мама вошла и увидела, как они дурачатся и бросают друг другу скользкий брусок, словно горячую картофелину, она быстренько отобрала у них мыло.

– Это не для детей, – сказала она, хотя Френни было почти семнадцать, а Джет летом исполнялось шестнадцать.

Было ясно, что мама что-то скрывает от них под густым слоем туши на длинных ресницах. Она никогда не рассказывала о своей семье, и дети ни разу не видели ни единого родственника. Дети росли, их подозрения крепли. Сюзанна Оуэнс всегда говорила загадками и никогда не давала прямых ответов. «Не держите приборы скрещенными», – говорила она, если за столом кто-то ссорился. Если сливочное масло тает на тарелке, значит, кто-то в доме влюблен. Птица, залетевшая в дом, вынесет в окно несчастья. Она настойчиво требовала, чтобы дети носили синее для защиты и клали в карманы мешочки с лавандой, хотя Френни тут же выкидывала лаванду, когда знала, что мама ее не видит.

Дети стали всерьез опасаться, что их мама – шпион. Россия была врагом, и в школе Старлинга часто проходили учебные тревоги: ученикам велели прятаться под парты, прикрывая головы руками. У шпионов нет ни близкой родни, ни семейной истории, точно как у их мамы. Речи шпионов уклончивы, как у мамы. Они сочиняют себе легенды, чтобы скрыть свою настоящую историю и свои истинные намерения, и Сюзанна ни разу не упоминала о том, где она выросла и училась, и ничего не рассказывала о своих родителях, кроме того, что они умерли молодыми. Трагически погибли в круизе. Дети знали совсем немного: Сюзанна родилась в Бостоне, какое-то время работала манекенщицей в Париже, потом вышла замуж за отца своих детей, который был сиротой без семьи. Мама была элегантной, шикарной женщиной, носила черные с золотом темные очки даже в самые пасмурные дни, заказывала дорогую дизайнерскую одежду из Парижа и всегда пользовалась духами «Шанель № 5», и все комнаты в доме пропитались их тонким ароматом.

– А потом появились вы, – радостно говорила она, хотя всем было ясно, что дети стали для нее испытанием. Она была явно не предназначена для тихой семейной жизни. Она не умела готовить, и любая работа по дому приводила ее в недоумение. Стиральная машина причиняла ей нескончаемые страдания и часто протекала. Плита постоянно ломалась, и все, что готовила мама, либо пригорало, либо получалось полусырым. Она умудрялась испортить даже макароны с сыром. Раз в неделю к ним приходила уборщица, пылесосила и мыла полы, но Сюзанна дала ей расчет, когда обнаружила, что та учит детей обращаться со спиритической доской, каковая была конфискована и сожжена в камине.

– Вы знаете правила, – кричала Сюзанна. – Нельзя призывать тьму, если вы не готовы отвечать за последствия. – Она выглядела диковато, когда, схватив кочергу, принялась запихивать доску поглубже в огонь.

Ее приверженность правилам лишь разжигала в детях любопытство. Почему мама плотно задергивает шторы в ночь на первое мая, так что весь дом погружается в темноту? Почему в лунные ночи она ходит в темных очках? Почему она впадает в панику, если дома кончается соль, и бежит в магазин со всех ног? Они искали подсказки, хоть что-нибудь, что прольет свет на историю их семьи, но в доме было не много памятных вещиц, хотя однажды Френни нашла старый фотоальбом, завернутый в кисею, на верхней полке шкафа в прихожей. Там были выцветшие фотографии женщин в пышном, заросшем саду, улыбавшихся в объектив девочек в длинных юбках, черной кошки на дощатом крыльце, совсем молодой мамы на фоне собора Парижской Богоматери. Когда Сюзанна вошла в гостиную, где Френни сидела, рассматривая альбом, она тут же его отобрала.

– Это для твоей же пользы, – мягко проговорила она. – Я хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью.

– Мама, – вздохнула Френни. – А почему ты не спросишь, чего хочу я?

Чему быть, того не миновать, нравится это вам или нет. В одно июньское утро жизнь всех троих изменилась раз и навсегда. Это был 1960 год, и как-то вдруг мир наполнился ощущением, что может произойти все, что угодно, – внезапно и без всякого предупреждения. Хорошо, что закончился учебный год, но в городе было жарко и душно. Нью-Йорк превратился в котел, где кипел влажный спертый воздух. Когда температура перевалила за девяносто[1] и сестры с братом уже сходили с ума от скуки, по почте пришло письмо. Конверт как будто пульсировал, словно внутри билось сердце. Хотя на нем не было марки и штемпеля, письмо доставили по назначению, и почтальон опустил его в прорезь во входной двери дома Оуэнсов.

Взглянув на конверт, Сюзанна сказала:

– Это от моей тети Изабель.

– У нас есть тетя? – удивилась Френни.

– Господи, только не это, – вставил свое слово доктор Берк-Оуэнс. – Не вскрывай письмо.

Но Сюзанна уже просунула ноготь под клапан конверта. У нее было странное выражение, словно она открывала дверь, закрытую давным-давно.

– Это приглашение для Френни. Все получают подобное приглашение, когда им исполняется семнадцать. Такая традиция.

– Значит, мне надо ехать, – быстро проговорила Френни. – Куда угодно, лишь бы сбежать хоть на время от маминых правил.

– Если поедешь, все будет иначе, – предостерегла ее мама. – Все изменится навсегда.

– Это вряд ли, – сказала Френни, отбирая у мамы конверт. Она всегда была смелой и всегда делала то, на что не отваживались другие. К тому же письмо адресовано ей, а не маме.

– Массачусетса следует избегать, – заметил папа. – Любые контакты с членами семьи проявят доселе латентные свойства личности.

Не обращая внимания на папу, Френни читала письмо, написанное мелким старомодным почерком, похожим на птичьи следы.

Тебе надо выехать уже сегодня и прибыть к ужину.

– Ты тоже ездила, когда тебе было семнадцать? – спросила Френни у мамы.

Сюзанна моргнула, ее серые глаза потемнели. Но под пристальным взглядом Френни она не смогла солгать.

– Да, – призналась она. – Потом сразу поехала в Париж, и на этом все благополучно закончилось. Но ты… – Она покачала головой. – Даже не знаю, как тебя отпускать одну. Ты и так-то упрямая и непослушная.

– Я послушная! – сказала Френни просто из духа противоречия.

Винсент наступил Френни на ногу, чтобы заставить ее замолчать. Винсент хотел приключений.

– Мы едем с ней, – сказал он.

– Мы за ней присмотрим, – добавила Джет.

Они уже все решили. Они сбегут на все лето. Пока родители спорили, что-то доказывая друг другу, Френни, Винсент и Джет бросились собирать вещи – главное не забыть купальники и сандалии! – радостные и взволнованные от мысли, что наконец-то они узнают о своей семье.

Когда они принесли в кухню рюкзаки, чемоданы и гитару Винсента, мама сидела за столом одна. С красными, припухшими глазами. Дети озадаченно уставились на нее. Кто она, союзник или враг?

– Это официальное приглашение, – сказала она. – Я объяснила вашему папе, что не поехать нельзя, иначе тетя обидится. Не знаю, понял он или нет. – Она повернулась к Винсенту и Джет. – Вы же присмотрите за сестрой, да?

Они заверили ее, что да.

– Изабель вас удивит, – продолжала Сюзанна. – Она станет устраивать вам испытания, когда вы их меньше всего ожидаете. Вам будет казаться, что никто вас не видит, но она видит и знает все. И вы должны пообещать, что вернетесь ко мне, – сказала она со слезами в голосе. Сюзанна редко проявляла столь сильные чувства, и дети приняли к сведению ее отчаяние. После такого поездка в Массачусетс обрела дополнительный смысл.

132 °C (Прим. пер.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru