Чеченские дороги

Эдуард Павлович Петрушко
Чеченские дороги

– Знаю, знаю, – отвечает он, – звонили с Москвы, предупреждали. И берет телефон. При нас разговаривает с начальником СИЗО, требует прибыть на рабочее место. Все закрутилось, и через полчаса уже сидим в кабинете начальника СИЗО. Тот, посмотрев документы, приказывает привести Ваху Бараева. Пауза. Рассматриваю портреты руководителей на стенах.

Хочу свести счеты, обращаюсь к начальнику СИЗО и прошу переговорить с нарядом, который посылал нас в различные мужские и женские половые органы.

– Спят они, сменились, – отвечает крупный осетин в звании подполковника. – Не обижайтесь, тут много попыток было выдернуть боевиков. И красные, и белые приходят, какие только бумажки не приносят. Заходит конвоир. Докладывает о доставке подследственного. Начальник СИЗО просит завести. В кабинет неслышно заходит мужчина около 40 лет, докладывает фамилию-статью. Рассматриваю брата грозного главаря бандформирований. Тот тощий, как воробей, небольшие усики, как у Чарли Чаплина, в глазах испуг. Совсем не похож на боевика.

Ставим подписи, нас провожают до КПП, начальник Управления приглашает перекусить на чай, хороший мужик, ответственный. Отказываемся, благодарим за помощь и отправляемся в обратную дорогу. План движения тот же, только к моей руке наручниками прикован Ваха Бараев. На часах начало третьего ночи. Вспомнив о холоде, вздрогнул. Посмотрел на Ваху: тот в дешевом тонком китайском костюме. Стоит и дрожит на ветру, как зяблик. Думаю о том, что он реально может остыть в холодном УАЗике, и обращаюсь к Диме:

– У тебя бушлат с собой? Тот тоже беспечный оставил его в казарме. Объясняю ситуацию с арктической температурой в машине. Рыжков, поковырявшись в багажнике, достал старое ХБ для ремонта машины. Прапорщики тоже нашли какие-то подштанники для Бараева. Одев его под святящимся столбом, мы громко засмеялись. Ваха был похож на беспризорника в масленой грязной пятнистой военной форме, которая на несколько размеров была больше его. Отойдя в сторону, одеваю термобелье, которое запасливый Дима возил в багажнике.

Едем, спать не хочется. Какой тут сон, когда у тебя на руке сам брат Бараева! Прапорщику все по бублику, он достает термос и бутерброды. Один молча дает срочнику. Мне показалось, что тот его проглотил вместе с бумагой. По машине разнесся запах колбасы, захотелось есть. Полез в пакет, приготовленный летчиками. Там сало, колбаса вареная, картошка. Есть одному неприлично, делюсь с Вахой. От сала он отказывается, все остальное глотает, как баклан, не шибко их баловали разносолами в Нальчике. Ваха сам начинает разговор:

– Меня, как боевика, держали, есть давали меньше, чем остальным, передачки запрещены. Помолчав, добавил: – Еще и били.

Молчу, это хорошо, что он первый заговорил. Прапорщик передает термос и пару бутербродов. От бутербродов отказываюсь, а чай пью с удовольствием. Вкус мягкий – травяной. Протерев крышку, наливаю чай соседу. Тот молча пьет. На кочке машину подбросило, горячий напиток облил Ваху и меня. Он-то пьет с левой руки – неудобно. Ваха извинился.

Вокруг густая, как сажа, темнота, ни огонька. Задаю вопрос Вахе, который притих и засопел:

– Ты-то боевик или как? И смотрю в его сторону, пытаясь рассмотреть его лицо.

– Какой я боевик, я механизатор! Трактора ремонтирую. В горы не разу не ходил. Оружие в руки не брал. Большая семья, кормить надо. Ваха тяжело вздыхает.

– А чего тогда арестовали? – и дергаю левой рукой, на которой наручники, взбадривая собеседника.

– Как брата Арби взяли… Приехали федералы и увезли в Нальчик. Ничего не объясняли. Только в тюрьме понял, что за какой-то «терроризм». А я механик, – повторил он. Помолчав, добавил: «Наверное, менять хотят». Сообразительный мужик! – подумал я.

Похищение людей на Северном Кавказе стало массовым явлением, как добрый вечер. Количество заложников исчислялось сотнями. Воровали строителей, журналистов, представителей власти. Человека увозили в неизвестном направлении с целью последующего его обмена или получения денежного выкупа. Грешили этим обе противоборствующие стороны. Продолжаю разговор:

– А ты с братом общаешься? Ваху передернуло: то ли от гнева, то ли от неприятного вопроса.

– Какой общаешься? Я его и не видел несколько лет. Как пошел он в эти… бандиты – террористы, больше и не видел я его. Разные у нас дороги. Да мы только по отцу братья, матери у нас разные, – помолчав, добавил: – Нет у нас ничего общего.

Угрюмое серое небо постепенно светлело, наливаясь нежным, стыдливым румянцем. Подъезжаем к Моздоку. Город в туманной дымке. На улице полная тишина, насколько возможная в городе, который никогда крепко не засыпал. Через двадцать минут идем по плацу, тишина, подъема еще в части нет. Отвожу Ваху в туалет и снимаю с него и себя наручники. У Рыжкова глаза красные, как у кролика, но бодрится. Думаем, как бы покимарить пару часов. Нашли пустую большую комнату с несколькими кроватями без матрасов. Говорю Диме:

– Иди и поспи, ты из-за руля третьи сутки не вылезаешь, я покараулю. Пристегиваю Ваху к кровати и предупреждаю, чтобы не шалил. Ложусь рядом, панцирная кровать громко скрипнула, словно обиделась, что ее потревожили в раннее утро. Сон не идет, в голове каша, тревожность, пульсируют какие-то эпизоды прошедшей ночи. В комнате смешался затхлый мужской пот и мышиная вонь. Ваха как ни в чем не бывало захрапел. В конце концов тревога ушла, оставив странную зудящую пустоту. Проваливаюсь в забытие на полтора часа. Будит Дима, уже выбрит и пахнет одеколоном.

– Иди в столовку поешь и этому принеси. Ваха не спит, он кажется довольным, понимает, что в его жизни происходят перемены в лучшую сторону. А самое главное – не бьют и кормят.

Ползу по плацу, как жук беременный. Вокруг порядок и дисциплина. Строем ходят взводы солдат, командиры орут «выше ногу, держим строй!». Абсолютно не вписываюсь в порядок, царящий вокруг – мятый, небритый, грязный, без знаков отличия. Неожиданно раздается крик. Не обращение, а именно крик:

– Военный, почему без знаков различия? Рядом стоит дежурный по части. Подполковник весь блестит – от начищенных сапог до кокарды. На руке красная повязка, рассмотрев меня внимательно, он впадает в истерику:

– Почему расстегнутый и грязный? Ты вообще пи – пи – пи? Мне казалось, что он меня сейчас сожрет. Глаза выпучил, нервничает, как пит буль перед схваткой, и мнет портупею. Прекращаю истерику, достаю ксиву и представляюсь, объясняя ситуацию. Подполковник сдулся, но все равно плюнул в спину:

– Понаехали, застегнись хоть! Отвечаю: есть и топаю дальше. Нежаркое весеннее солнце лениво встает над Моздоком. Оно светит снопом сияющих красок, словно слетевших с палитры восторженного живописца. На холодной синеве неба тает белоснежное маслянистое облачко. Никогда не подумаешь, что рядом в горах снуют боевики, гибнут люди, и идет война.

Рейтинг@Mail.ru