– Ты всегда была слишком чувствительной, – так заканчивала мать все эти истории, и по ее тону было очевидно, что она отнюдь не рада такой особенности своей дочери.
Лаура была замкнутым и молчаливым ребенком. Одиночество было единственной известной ей защитой от натиска чужих эмоций. Она никогда никому не рассказывала о том, что происходит внутри нее, мрачно осознавая, что это ее отличие от всех остальных и что ей не поверят или не поймут. Только бабушке Авроре, которая что-то почувствовала, удалось побудить ее открыться и признаться, пообещав, что она больше никогда и никому об этом не расскажет. У Лауры всегда было впечатление, что ее бабушка знает об этом больше, чем готова признать, но ее подозрения, что она тоже обладает «даром», так и не подтвердились.
Со временем Лаура научилась держать эту способность под контролем – по крайней мере, частично. Прежде всего она поняла, что должна обуздать свои эмоции – ведь чем больше была взволнованна, тем легче проявлялся «дар». Что касается трюка со стеклянным колоколом, то его ей предложила бабушка. Не всегда и неидеально, но обычно это срабатывало. Когда Лаура создавала в своем сознании прозрачный барьер вокруг себя, который действовал не только как экран и защита, но и изолировал ее от людей и мира, чужие эмоции доходили до нее в лучшем случае приглушенным эхом. Однако это требовало усилий, постоянной концентрации, что в конечном итоге могло истощить ее. Поэтому Лаура по-прежнему проводила много времени в одиночестве и посещала людные места лишь тогда, когда действительно не могла этого избежать, и не позволяла людям подходить слишком близко, потому что это было для нее рискованно. Многие за это считали ее холодной и сдержанной, снобом и высокомерной гордячкой. Социальная жизнь для нее практически отсутствовала, друзей у нее было мало, а романы обычно были спорадическими и ничем не заканчивались. До сих пор Лаура никогда не шла до конца ни с одним из парней.
Хотя она все еще была девственницей, свой первый – и единственный – полноценный сексуальный опыт получила в возрасте четырнадцати лет. Это случилось воскресным утром. Поскольку Лаура была одна в доме и ей стало скучно, она начала бродить по квартире и в итоге отправилась исследовать родительскую спальню. На полу, у подножия неубранной кровати, лежало роскошное красное вечернее платье из шифона и кружева, которое ее мать надевала накануне вечером для премьеры в «Ла Скала». Поддавшись искушению, Лаура стянула с себя джинсы и футболку и примерила его. Когда она снова встала перед зеркалом, внезапно ее охватил порыв непреодолимого волнения, застигнув ее врасплох. В следующее мгновение ее там уже не было – она стояла перед другим зеркалом, тем самым, которое находилось в роскошном туалете «Ла Скала». На ней снова было красное платье; одна бретелька сползла, открывая грудь. Наклонившись вперед, она крепко держалась руками за край раковины. Однако лицо, которое отразилось в зеркале, было не ее лицом, а лицом Соланж, с растрепанными волосами, красными щеками и таким развратным выражением, какого она никогда раньше не видела. За спиной Соланж стоял мужчина, в котором Лаура узнала молодого руководителя отцовской компании. Подстрекаемый голосом Соланж, исходящим из уст Лауры, мужчина спустил брюки и трусы-боксеры до лодыжек, поднял ее юбку выше талии, спустил трусики, схватил за бедра и с силой проник в нее. Несмотря на то что все в этой сцене вызывало у нее отвращение, Лаура не могла не смотреть дальше. Она также не могла помешать удовольствию Соланж, когда мужчина, задыхаясь и постанывая, грубыми толчками входил в нее. На пике оргазма, однако, Лаура не выдержала и лишилась чувств. Она очнулась на больничной койке. Горничная обнаружила Лауру, бьющуюся в конвульсиях, на полу родительской спальни. С этого самого момента Соланж больше не была прежней для дочери – воспринимать ее так, как раньше, Лаура больше не могла.
На вопрос, почему она решила изучать медицину, намереваясь специализироваться в неврологии, Лаура обычно отвечала, что мозг глубоко очаровал ее. Это самый удивительный орган, который только существует в природе. Его сто миллиардов нейронов – столько же, сколько звезд в Млечном Пути, – делают его самой сложной и загадочной структурой во Вселенной. Как из скопления нервных клеток и серии электрических импульсов могло возникнуть сознание, способное размышлять о себе и о мире, создавать произведения искусства и математические теоремы? Каков механизм, лежащий в основе памяти? Откуда пришли и какую функцию имеют сны? На все эти вопросы Лаура еще не нашла ответов. Но причина, побудившая ее стать неврологом, на самом деле была другой, гораздо более острой и личной: она хотела узнать, что такое «дар», почему он у нее есть и, возможно, как от него избавиться. Среди всех тайн мозга не было другой, которая заставляла бы ее размышлять, гадать, теоретизировать и анализировать. Как-то раз в статье одного итальянского исследователя Лаура наткнулась на термин «зеркальные нейроны», который очень ее заинтересовал. Эти конкретные нейроны, скопления клеток мозга, активируются, когда мы испытываем эмоцию сами и когда смотрим на кого-то еще, кто ее испытывает. Во втором случае они отображают происходящее в наблюдаемом субъекте так, как если б это происходило в самом наблюдателе – имитационный механизм, который может лежать в основе эмпатии. Тогда Лаура подумала, что, возможно, ее «дар» происходит от какой-то аномалии или гипертрофии ее зеркальных нейронов. Будь причина в этом или в другом, она все равно найдет ее, даже если на это уйдет целая жизнь.
«Государственная полиция – Отдел полиции железных дорог – Оперативный пункт “Полфер” – Центральный вокзал Милана – Объект: вербальная запись о задержании в соответствии со статьей 4 закона № 152/1975 некоего Исмаила Мастура, уроженца Марокко, без документов, места жительства и места пребывания. Мы, нижеподписавшиеся: ассистент Голлини Арриго и агент Минетти Марко, принадлежащие к офису в нашем главном офисе, сообщаем, что в 8:15 утра 28 апреля 2003 года…»
«Еще один протокол, и я умру», – подумал Меццанотте, подавив зевок. Он огляделся. Из окон, выходящих на площадь Луиджи ди Савойя, были видны кроны деревьев, сотрясаемые ветром, который сдул смог и мелкую пыль, придавая небу синеву редкой для Милана интенсивности. За столами находились только двое коллег, остальные были заняты на внешних службах. Одним из них был Карбоне, который, судя по пустому выражению лица, раскладывал пасьянс на своем компьютере; как только он понял, что Меццанотте смотрит на него, счел нужным одарить его злобным взглядом.
Взяв мобильный телефон, чтобы проверить, есть ли звонки или текстовые сообщения, Рикардо вспомнил фотографии мертвой кошки, сделанные несколькими днями ранее. До сих пор у него не было и минуты, чтобы взглянуть на них. По правде говоря, он почти полностью забыл обо всем этом. Открыв галерею мобильного телефона, Меццанотте задался вопросом: что побудило его сделать эти снимки? В конце концов, это всего лишь животное, убитое в месте, где насилие было хлебом насущным и где регулярно происходили гораздо более страшные вещи. И все же, прокручивая изображения истерзанного маленького трупика, он все еще испытывал это чувство, это ощущение: в преднамеренной и методичной жестокости, проявленной к бедному зверьку, было что-то леденящее душу, отчего его бросало в дрожь. «И это произошло как минимум дважды, – подумал Рикардо. – Даже больше, если Амелия права».
Он попытался увеличить изображение, чтобы разглядеть детали, но на этом крошечном экране ничего не мог разглядеть. Тогда Меццанотте снял трубку стационарного телефона, набрал номер агента и попросил прислать Колеллу. Через несколько минут его светловолосая голова появилась в дверях офицерской комнаты.
– Глянь-ка, – произнес Рикардо, показывая ему мобильный телефон, – не мог бы ты перенести некоторые фотографии отсюда на компьютер?
– Конечно, без проблем. Минуточку…
Колелла исчез, чтобы через некоторое время вернуться с кабелем. Подключив его к компьютеру, он вздохнул, сверкнув глазами.
– Да, клевый у тебя мобильник… – Набрал несколько команд, затем указал на новую папку на рабочем столе. – Вот и всё, они там.
Колелла хотел было уйти, но Меццанотте удержал его:
– Подожди, тебе тоже надо посмотреть.
Он открыл изображения и прокрутил их одно за другим. Разрешение было таким, каким было, но все же это совсем другое дело, чем при просмотре на мобильном телефоне.
– Тебе это ничего не напоминает? – спросил Рикардо.
Колелла скорчил гримасу отвращения, затем покачал головой.
– А ту дохлую кошку, которую мы недавно видели на рельсах?
– Ах да…
– Ты сказал, что, скорее всего, ее переехало поездом. Но у нее были такие же травмы и увечья, как и у той кошки, которая лежала у одного из фонтанов возле станции, так что поезд тут точно ни при чем.
– Ага. И что дальше? – спросил Колелла, который не понимал, к чему клонит его друг.
– Значит, кто-то убил их обеих. Как ты думаешь, кто мог устроить такой беспредел?
– Понятия не имею. Может, местные отморозки решили позверствовать… Или какие-нибудь наркоманы… Да тут в любого ткни; на вокзале отморози полно – выбирай кого хочешь.
– Да, возможно, – согласился Меццанотте, увеличив некоторые детали изображений. С нарастающим беспокойством он осмотрел сначала длинный разрез через брюхо и грудь кошки, от задних лап до передних, между разорванными краями которого виднелись внутренности и грудная клетка, также разорванные, а затем обрубки конечностей. – Просто двое животных, убитых одним и тем же образом, с одинаковой жестокостью, свирепой и в то же время холодной, ясной… Не знаю. Но я не могу назвать это просто жуткой забавой или последствиями тяжелого трипа.
– Тебе виднее, – Коллела пожал плечами.
– Кстати, – продолжал Меццанотте, больше рассуждая сам с собой, чем обращаясь к другу, – на земле вокруг тела не было крови. Убили ее вовсе не там. Тот, кто это сделал, кто бы это ни был, сделал это в другом месте, а затем намеренно оставил труп на виду. Почти… почти как будто он искал одобрения. Как будто гордился этим и хотел показать всем, насколько он хорош.
– Ну и мерзость! – воскликнул Карбоне, проходя за их спинами к выходу. – Я и не знал, что тебя возбуждают такие вещи, Меццанотте. Ну ты и хренов извращенец…
– Отвали, Карбоне! – крикнул ему вслед Рикардо, после чего они с Колеллой вернулись к разглядыванию изображений на экране.
– Я не знаю, Кардо, – наконец сказал Филиппо, пожимая плечами. – Все, что я вижу на этих фотографиях, это мертвая кошка. Кому какое дело, кто и почему ее убил?
Инстинктивно Меццанотте хотел ответить «мне», но не смог бы объяснить почему.
– Спасибо, синьорина, правда. Спасибо вам от всего сердца.
Тонкая рука Лауры исчезла между большими мозолистыми руками мужчины, стоявшего напротив стола. В своей благодарности он был неловок, едва не раздавив ее. Это был тихий с виду пятидесятилетний мужчина, лицо которого избороздили глубокие морщины. На протяжении всего интервью доминирующим чувством, которое Лаура ощущала в нем, был стыд, но теперь ей показалось, что есть в нем и искра надежды. Он освободился из тюрьмы Сан-Витторе пару недель назад. Жена бросила его и вернулась в Калабрию с детьми, он оказался бездомным и без гроша в кармане, поэтому очутился на вокзале, где спал на скамейках в залах ожидания и ел то, что находил в мусорном ведре, потому что сама идея просить милостыню смущала его. Он хотел всего лишь получить честную работу, чтобы попытаться начать жизнь с чистого листа. Лаура вручила ему лист бумаги со списком общежитий, суповых кухонь, центров распределения одежды и душевых, объяснив порядок доступа к различным услугам. Как только он приведет себя в порядок и немного восстановится, Центр поможет ему связаться с агентствами по трудоустройству и социальными центрами.
После первых нескольких дней, в течение которых Лаура чувствовала себя неуверенно и неловко, она начала осваиваться со своими задачами. Подход к людям в Центре был мягким, доброжелательным, не было никаких фильтров на входе, не проверялась регистрация. Волонтеры должны были сначала выслушать человека. Важно было наладить диалог с людьми, обращающимися в Центр, завоевать их доверие, побуждая их открыться. Диалог должен был быть активным, чтобы выявить конкретные проблемы и потребности людей – и наиболее подходящие способы их решения. В случае прямой просьбы о помощи волонтеры могли вместе проложить правильный путь восстановления, выполняя функцию руководства и поддержки, не только практической, но и психологической. С этой целью в Центре трудились профессионалы, которые бесплатно консультировали в юридической и медицинской сферах. В тот день, например, пришла очередь врача, и в помещении была устроена импровизированная приемная.
Лаура очень хорошо ладила с другими волонтерами. Они сразу же приняли ее в свою семью и не позволили ей остаться без поддержки и совета. Среди них были: Джиджи, почтовый работник; Вилма, бывшая проститутка; Мария, домохозяйка и мать мальчика, умершего от передозировки наркотиков; Джанкарло, отставной бизнесмен; Лорис, бывшая модель с кокаиновой зависимостью. «Моя бесстрашная армада Бранкалеоне[16], – ласково определил их Раймонди. «Наконец-то нормальный человек в этой банде чудиков», – сказал он однажды, подмигнув Лауре, которая внутренне улыбнулась, подумав, что в действительности она была самой странной из всех.
В Центре, однако, «дар» время от времени оказывал ей большую помощь – с ним ей было легче понять тех людей, с которыми она имела дело, почувствовать их нужды и потребности. Но прежде всего волонтерство помогало именно ей. Возможность использовать свои навыки для облегчения печали и боли, которые Лаура постоянно ощущала вокруг себя, а не просто быть пассивным свидетелем, приносила ей огромное удовлетворение и придавала смысл всем страданиям, которые она испытывала. Более того, за исключением инцидента в трамвае в первый вечер, постоянное столкновение с такими резкими и сильными эмоциями, как те, что она испытала на вокзале, казалось, пошло ей на пользу, даже укрепило ее. Хотя это и было ужасно утомительно, возможно, с таким «даром» действительно следовало смотреть правде в глаза, а не пытаться тщетно игнорировать ее и убегать, как она делала всю свою жизнь.
Когда бывший заключенный ушел, Лаура перечитала сделанные ею записи и добавила несколько пометок в лист интервью, а затем подняла глаза, чтобы посмотреть, кто следующий. Вид девушки, отделившейся от небольшой толпы, ожидавшей у стены, на мгновение лишил ее дара речи. Высокая и худая – чересчур, подумала Лаура, – она была одета в пышную балетную юбку, такую же розовую, как ее волосы, и старую, потертую кожаную куртку, украшенную сверкающими стразами. Длинные ноги были обтянуты разноцветными полосатыми колготками, скрывавшимися в тяжелых военных ботинках. Судя по кукольному личику, щедро измазанному косметикой, ей было не больше восемнадцати. Девушка двигалась плавно и легко, озираясь по сторонам глазами испуганной лани. Выглядела она совершенно невероятно, и Лаура мысленно сравнила ее с персонажами японского аниме. Словом, девушка ее очаровала.
– Привет, я Лаура. Пожалуйста, присаживайся. Как тебя зовут?
Девушка с розовыми волосами неуверенно опустилась на стул. Она явно нервничала и машинально, не замечая этого, чесала шею, будто у нее тик. Суженные едва ли не до точек зрачки делали ее глаза еще больше.
– Красивые. Кто их нарисовал? – тихо спросила девушка, разглядывая фрески, украшавшие стены комнаты.
– Тебе нравится? Кто-то из здешних волонтеров, наверное. Я не знаю наверняка, сама тут совсем недавно… Назови свое имя, пожалуйста.
Девушка напряглась.
– Я не… Я думала, тебе это не нужно, – сказала она, бросив обеспокоенный взгляд через плечо. – Может, мне лучше уйти?
– Не беспокойся, если ты не хочешь называть свою фамилию, это не имеет значения; мне нужно только твое имя, иначе я не смогу ничего написать на бланке интервью, – с улыбкой успокоила ее Лаура.
– А, тогда ладно… Я Соня.
– Сколько тебе лет?
Лаура отметила некоторое колебание перед ответом.
– Восемнадцать.
Интуиция подсказывала ей, что совершеннолетней девушка не была.
– Ну что ж, Соня, хочешь рассказать мне что-нибудь о себе?
– На самом деле я пришла сюда только ради этого. Мне сказали, что здесь меня смогут подлечить, – ответила девушка, поднимая левую руку. Та – и это показалось Лауре странным – была перевязана какими-то окровавленными тряпками.
– Конечно, иди.
Она проводила Соню за перегородку в конце комнаты, где врач попросил ее снять куртку и заставил сесть на кушетку, затем освободил руку от импровизированной повязки. Разрез на ладони был несколько сантиметров в длину, но не очень глубокий, никаких швов не требовалось. Дезинфицируя рану и перевязывая ее должным образом, врач в какой-то момент нахмурился и посмотрел на Лауру, привлекая ее внимание к протянутой руке Сони. Едва Лаура пригляделась, как ощутила, как у нее сжалось сердце: локтевой сгиб испещряли маленькие темные отметины. Она должна была понять это раньше. Невнятный голос, суженные зрачки, склонность к почесыванию – все признаки, по которым, как ей говорили, можно распознать героинщиков.
Вернувшись за свой стол, Лаура пыталась придумать, как начать диалог и продлить встречу. Соня была такой очаровательной и милой, и казалась совершенно невинной… Лауре хотелось придумать что-то, найти способ помочь девушке. За несколько дней, проведенных в Центре, она уже встречала наркоманов и слышала множество историй о них от других волонтеров. Судя по тому, что она слышала, бедняги редко выбирались из этой передряги. Обычно такие истории заканчивались СПИДом, тюрьмой или передозировкой.
– Ты любишь танцевать, не так ли?
По лицу девушки пробежала тень.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, твоя юбка, и особенно то, как ты двигаешься… Я тоже когда-то танцевала, представляешь? Классический танец. К сожалению, мне пришлось бросить.
– Современные танцы. – На мгновение Лауре показалось, что Соня вот-вот расслабится, но когда она заговорила, голос ее звучал резко, недружелюбно и сердито. – Ерунда все это, ничего серьезного. Детские выдумки. Я тоже бросила… Извини, но мне пора, – выпалила она, вновь оглянувшись, и Лаура заметила, как взгляд Сони перехватил парень, стоявший у входной двери. Лицо его было мрачнее некуда, а руки скрещены на груди.
– Это твой парень?
– Он… Да, мы вместе… Он ждет меня, у нас много дел, – ответила Соня, но Лаура не уловила в ее словах ни малейшего следа любви или привязанности. Напротив, то, что она чувствовала внутри себя, без всяких сомнений было страхом.
Лаура взяла ее руки в свои и, наклонившись, сказала тише:
– Мы можем помочь тебе, правда. Если хочешь, ты можешь уйти от него, пока не стало слишком поздно. Ты еще так молода…
– Послушай, ты ошибаешься, – воскликнула Соня, отступая. – Мне ничего не нужно, я в порядке, правда. Мне пора.
– Хорошо, но возвращайся, когда захочешь, договорились? Для чего угодно, даже просто поговорить. Я здесь каждый понедельник, среду и пятницу днем. Мне было бы очень приятно.
Лаура с тоской смотрела, как Соня уходит к ожидающему ее парню. Когда она поравнялась с ним, тот грубо схватил ее за руку и потащил к выходу.
Лаура всем сердцем надеялась, что она вернется.
Было семь часов вечера. Застряв в адских пробках Корсо Буэнос-Айрес за рулем своей тесной «Панды», рядом с Аличе, которая не произнесла ни слова с тех пор, как они покинули дом, Рикардо все еще размышлял над загадкой убитых животных. На всякий случай он опросил об этом всех патрульных участка во второй половине дня. Большинство из них ничем ему не помогли, но несколько человек вспомнили, что в последние недели в окрестностях станции им попадались мертвые кошки. К сожалению, никто не счел это достойным записи, и никто не смог вспомнить, какие именно травмы были нанесены животным. Возможно, конечно, ничего страшного, но к этому времени эта история заставила раздражающе тренькать маленький тревожный звоночек где-то в его голове. На следующий день Рикардо намеревался провести еще несколько проверок, а затем решить, что делать.
Когда небо озарилось первыми отблесками заката, металлический поток машин, стоящих в пробке, все еще медленно двигался между тротуарами, заполненными людьми, входящими и выходящими из магазинов. Аличе вздохнула, не переставая смотреть в окно. До последнего момента она сомневалась, стоит ли ехать с ним, так как у нее сильно болела голова. Меццанотте почти надеялся, что она останется дома. Правда, у него и так было слишком много проблем, чтобы разбираться сейчас еще и с этим, но отношения с ней разваливались на глазах. Маятник их отношений в последнее время колебался между двумя крайностями – не разговаривать друг с другом и ссориться, перепрыгивая через все, что было между ними. Аличе снова вздохнула.
– В чем дело, Али?
– Кардо, насчет завтра…
Завтра, черт возьми. Весь день он изо всех сил старался не думать о том, что будет следующим утром, и ему это очень хорошо удавалось, а теперь вдруг все это снова напомнило о себе…
– Скажи мне, – пробормотал он, глядя перед собой и сжимая руки на руле до побеления костяшек.
– Пожалуйста, Кардо, скажи им завтра, что ты ошибся. Откажись от обвинений. Ты сказал, что обвинение собрало много доказательств, поэтому будет не так уж плохо, если ты отступишь. Они смогут осудить их даже без твоей помощи.
На следующий день должно было состояться предварительное слушание процесса, основанного на результатах его расследования. Требески неоднократно заверяла Рикардо в том, что его присутствие в зале заседаний не запланировано, но все же попросила его прийти в суд и быть доступным на случай, если прокурор сочтет необходимым его заслушать. В этом случае он впервые окажется лицом к лицу с коллегами, которых подвел под суд. По крайней мере, это было закрытое слушание, без посторонних свидетелей или зрителей.
– Все не так просто, я уже объяснял тебе. Я знаю, что тебе тоже тяжело, и мне очень жаль. Но я не могу отступить. Я никогда больше не смог бы смотреть на себя в зеркало, если б сделал это.
Наконец Аличе повернулась к нему, в ее глазах блестели слезы.
– Но я больше не могу так жить! Я продолжаю слышать этот голос по телефону, те ужасные вещи, которые он угрожал сделать со мной… Мне это снится по ночам, я боюсь выходить из дома…
На самом деле Меццанотте думал об этом. В течение тех бесконечных ночей, когда сон не хотел приходить, а тоска давила на грудь как каменная глыба, у него возникало искушение сдаться. Однако в конце концов гордость, его проклятая гордость – в большей степени, чем чувство долга и справедливости – всегда брала верх. Тогда, даже если б его вызвали в суд, он показался бы сам себе трусливым слабаком, Иудой, бросившим своих коллег в тюрьму.
– Я не могу, черт, я не могу! – кричал Рикардо, ударяя кулаком по рулю; ярость, жившая в нем уже несколько месяцев, вдруг закипела. Жестокость этой вспышки заставила Аличе задохнуться, а затем разрыдаться. – Ни хрена я сделать не могу, понимаешь ты?!
Дверь открыл Дарио Вентури, как всегда, даже вне работы, отличавшийся строгой и безупречной элегантностью. Для своих шестидесяти с небольшим, подтянутый и рослый, он был в прекрасной форме – и темный костюм, как и короткая стрижка, подчеркивал это.
– А вот и вы! Мы уж начали беспокоиться, не случилось ли чего… Скоро будем ужинать.
– Извини, ты же знаешь, эти пробки… – оправдывался Меццанотте, пожимая ему руку.
Вентури похлопал его по плечу, затем повернулся к Аличе, одарив ее широкой улыбкой.
– Как славно, что и ты с нами! Как ты?
– Я… в порядке, доктор Вентури. Ничего особенного, просто небольшая мигрень.
Меццанотте был уверен в том, что от внимательного взгляда Дарио не ускользнули красные глаза Аличе, но тот ничего не сказал. Руководствуясь кристально чистыми нотами сонаты Шопена, они шли по полутемному коридору к гостиной, обставленной строго и немного старомодно. Сразу было заметно, что в доме не хватает женского присутствия.
Томмазо Карадонна и его жена Ванесса уже были там. В свои сорок пять лет Ванесса все еще могла с легкостью вскружить голову любому мужчине, просто пройдя по улице. Длинные каштановые волосы, лучистые ореховые глаза, полные губы, скромное весеннее платье в цветочек, выгодно подчеркивающее ее пышные формы, – она стояла у открытого окна с зажженной сигаретой между пальцами. Карадонна рассеянно листал журнал, сидя на диване; на нем была куртка «Армани» поверх джинсов и футболки. В последнее время он немного располнел, а нахмуренные брови выдавали скрытое беспокойство; тем не менее Томмазо совершенно не выглядел на свои пятьдесят четыре года, а необыкновенное сходство с Робертом Редфордом, которому он был обязан своей славой неотразимого Казановы, неизменно бросалось в глаза.
– А это для тебя, – сказал Меццанотте, протягивая Вентури бутылку виски, которую держал в руке.
– Спасибо, Кардо. «Талискер» десятилетней выдержки, конечно, отличный скотч, но сегодня мы распробуем не его. Сегодня я дам вам попробовать нечто особенное. Я нашел у одного из своих поставщиков бутылку «Ардбег Угадал», настоящую редкость. Он производится на старинной винокурне на острове Айла, на Гебридских островах. Название значит «темное и таинственное место» – от названия озера, где берут воду, из которой его делают. Конечно, вкус несколько своеобразен и отдает торфом, но оттенок хереса его смягчает, честное слово. Его грубая сладость покорит вас.
Страсть к виски, наряду со страстью к классической музыке, была одной из немногих человеческих слабостей Дарио Вентури. Холостяк, без известных романтических отношений, без увлечений и пороков, он получил в квестуре прозвище Монах.
После обычного обмена приветствиями и любезностями Рикардо отвернулся от остальных, намеревавшихся поболтать, и с бокалом в руке направился к буфету в конце комнаты. На верхней части шкафа и на стене над ним висели десятки фотографий в рамках всех форм и размеров. Некоторые, самые последние, изображали Вентури на официальных мероприятиях или рядом с различными высокопоставленными лицами, но это были не те, что его интересовали. Он вгляделся в пожелтевшие от времени черно-белые фотографии. Десятки выцветших и потрескавшихся изображений рассказывали об эпопее «трех мушкетеров», а через нее – о пятнадцати годах миланской криминальной истории. В частности, была одна, которую Рикардо каждый раз разглядывал. Она была сделана во дворе Виа Фатебенефрателли в 1977 году, сразу после ареста Турателло. Рикардо в то время было два года. В центре, прислонившись к «Альфетте» без номерных знаков с мигалкой на крыше, стоял отец; его коренастое тело было укутано в помятый макинтош, из-под усов торчала вечная сигара. Слева от него Томмазо Карадонна, с бакенбардами, в джинсах свободного покроя и клетчатой рубашке, размахивал пистолет-пулеметом «Беретта M12», делая пальцами другой руки знак победы, а с другой стороны Дарио Вентури, в темном костюме, практически идентичном сегодняшнему, выглядел так торжественно и серьезно, будто только что принял первое причастие. Все трое улыбались – открыто, удовлетворенно и уверенно. Рикардо не помнил, чтобы отец когда-либо так улыбался. Через год его мать, которую он почти не помнил, сгорела от скоротечной лейкемии. Комиссар так и не оправился от потери жены. Его характер, и без того довольно ворчливый и угрюмый, еще больше испортился. Мрачный и замкнутый, он стал для маленького Рикардо слишком строгим и эмоционально отдаленным отцом. Только в компании двух своих коллег и друзей ему иногда удавалось немного оттаять, да и то он был скорее тенью прежнего себя.
Когда в 1970 году Альберто Меццанотте вместе с женой переехал в Милан из Варезе, где они оба родились и выросли, ему было двадцать восемь лет и он занимал должность заместителя комиссара. Он был назначен в Мобильный отдел в квестуре на улице Фатебенефрателли, где и построил всю свою карьеру – сначала в отделе по борьбе с грабежами, а затем в убойном отделе, который возглавил в 1981 году. В 1988 году он возглавил Мобильный отдел и занимал эту должность в течение десяти лет вплоть до своей трагической смерти.
Милан в те дни был богатым и жестоким городом, сочной косточкой, которую бросают голодным собакам, готовым на все, чтобы вонзить в нее клыки. Со средним числом убийств, подбиравшимся к двум сотням в год, Милан дышал в спину Чикаго с его Диллинджером и Аль Капоне. Свистели пули, текла кровь, люди жили в вечном страхе.
Это были годы протестов и демонстраций – на площадях и улицах вспыхивали стычки и столкновения, а жертв терроризма с каждым днем становилось все больше и больше. Организованная преступность начала потихоньку раскидывать свои щупальца по городу, концентрируясь на отмывании денег и прибыльной индустрии похищения людей, а банды беспринципных и амбициозных гангстеров сражались за территорию с помощью автоматного огня.
Прежде всего две, разделенные кровавым соперничеством: банда из Катании, возглавляемая Франческо Турателло[17] по прозвищу Ангелочек, которая контролировала подпольные игорные заведения, проституцию и торговлю кокаином, и банда Ренато «Красавчика Рене» Валланцаски[18] из Комасины, специализирующаяся на грабежах и похищениях людей. Это были дерзкие и безжалостные преступники, которые, будучи загнанными в угол, без колебаний вступали в яростные перестрелки с силами правопорядка.
В то темное и кровавое время быть полицейским в Милане было опасно. Но Альберто Меццанотте не боялся. Можно сказать, что он отчаянно желал подобного, вечно находясь в поисках опасности и острых ощущений. Резкий и не склонный к компромиссам, Альберто обладал жестким моральным кодексом и сильным чувством государственности. Он был полицейским старой школы, гончей на охоте. Всегда присутствуя на местах преступлений и в первых рядах во время рейдов, способный на блестящие следственные прозрения, Меццанотте-старший не гнушался пачкать руки, если это было необходимо. Арест преступников для него был не просто работой – он считал это призванием, миссией. Когда Альберто преследовал добычу, то не успокаивался, пока она не оказывалась за решеткой, выслеживая бандитов с неумолимым упорством и настойчивостью. В своем кабинете он держал военную койку, на которой нередко ночевал во время решающих этапов важного расследования. Со своими людьми, которые ради него готовы были броситься в огонь, он был жестким и требовательным, но всегда верным и чрезвычайно заботливым. Преступники боялись и уважали его.