Провокатор

Вячеслав Белоусов
Провокатор

Но он-то и раньше стоял, когда в последнем слове была другая буква.

XI

Допрос подозреваемых шёл к концу. Оставалась очередь за последним – Лазаревым. Но Минин притомился. К тому же вновь разыгралась боль в груди и хотелось пить. Он взглянул на часы – стрелки подбирались к пяти часам утра. Это что же? Выходит, он почти всю ночь без перекура протрубил!.. Минин кинул взгляд в угол, забыл про лейтенанта в горячке. Тот, склонив голову на плечо, мирно дремал.

За грудиной противно и остро кольнуло. «Неужели заболел? – заскребла тоскливая мысль. – Может быть, просто давненько не занимался ночными допросами, вот и утратил форму. А возраст не тот… Но эти посиделки с мальчишками, хотя и пытались некоторые из них упираться, допросами не назовёшь. Считай, просто проваландался, потравил душу. Вон Жмотов, наверняка и выспаться успел…»

Когда солдат вывел очередного, Минин дал ему знак ждать за дверью, налил себе воды из графинчика, выпил, растягивая удовольствие. Боль опять уходила, жжение расползалось, затихало, будто рассасывалось. Он повёл плечами, взбодрился.

– Ну как тебе история? – повернулся в угол к Жмотову.

Лейтенант вздрогнул, поднялся не сразу, растирая рукой красное одутловатое лицо.

– Никуда они от нас не денутся. Шпана позорная!

– Ты понял, что я спросил-то? – усмехнулся Минин. – Проспал весь допрос!

– Ни на один глаз, – Жмотов сунул в рот папироску, жадно затянулся. – Я этих контриков ущучил с первого взгляда. С того зяблика гнилого. Ишь, он не знает, кто букву эл на пе устряпал! Ты почему его сразу не дожал? Я б его так скрутил!

– Да разве в этом дело?

– А в чём?

– Насчёт контриков ещё думать и думать надо.

– И думать нечего. Всё налицо. Транспарант имеется, а это важный вещдок.

– Думать, дорогой мой Прохор Андреевич, никогда не помешает, – поморщился Минин и схватился за грудь.

– Что с тобой? – навострил глаза Жмотов. – Ты чего весь побелел?

– Что-то будто ёкнуло… – простонал Минин.

– Ну-ка расслабься. Сиди, сиди. Я пульс посчитаю.

– Да что ж его считать, – покачивался, схватившись за сердце Минин, – душновато что-то.

– Мотор, мотор прихватило, – бросился расстёгивать ему пуговицы воротничка Жмотов, а затем и форточку распахнул. – Дыши, Степаныч. Сейчас лучше станет. Это бывает.

– Да вроде уже и ничего, – глубоко выдохнул тот.

– Может, врача?

– Чего булгачить? Отпустило.

– У меня с собой лекарства никакого.

– Чего это ты? – Минин слабо улыбнулся. – Какое ещё лекарство? Нормально вроде. Утром забегу в больничку к нашему Фёдорычу. И все дела.

– А то смотри, – Жмотов нагнулся над ним, в глаза заглянул. – Что-то ты мне не нравишься, Степаныч. Побледнел весь.

– Заканчивать будем, – застёгивал уже ворот Минин. – Ты только больше не кури.

– Да я уж когда выбросил, – суетился лейтенант. – А это тебя не с купания прихватило?

– Ну что ты! – Минин даже обиделся. – Купанием я, наоборот, все болячки лечу. Нет. Это сегодня что-то накатило. Нервишки, наверное. С Баклеем ещё днём схватились, потом у Ахапкина пошумели, а тут Савелий как живой перед глазами торчит день и ночь.

– Подымайко?

– Ну да, Михеич.

– Он и мне прошлой ночью приснился. – Жмотов за голову схватился. – Страшный какой-то! С верёвкой на шее!..

– Он на ремне удавился.

– А этот с верёвкой. Верёвку с себя стащил, размахивает ей, будто на нас с Игорьком набросить желает. Мы уворачиваемся, убегаем, а он бельма вытаращил!..

– Ты сколько выпил-то? – Минин подозрительно скосил глаза на лейтенанта. – Не горячка белая за тобой гонялась?

– Проснулся весь мокрый…

– Ну хватит. Командуй, чтоб вели задержанного. Да заканчивать будем.

– Ты как?

– Нормально.

– Ну и хорошо.

И солдат ввёл последнего. Восьмого.

Лазарев удивлял. Вернее, привлекал. И прежде всего внешностью. Мало того, что был высок, строен и подтянут. Он был красив и держался свободно, будто вокруг не было заводного солдата, слепящей лампы, двух хмурых офицеров в страшной форме. Словно голубь с улицы, взлетев на подоконник, оказался вдруг по ошибке в чьей-то клетке и завертел головой направо, налево, удивляясь, куда он попал? И искал своего. Такого же. Пернатого. Лазарев и на Минина так глянул, но по лицу скользнул – нет, не того он хотел увидеть. А на Жмотова даже не взглянул. И лейтенант не выдержал, буркнул:

– Красавчик попался.

– Ты что же, Лазарев, – с издёвкой настойчиво поймал всё же глаза подозреваемого оперуполномоченный, – подставил слюнтяя в главного?

– Вы о чём? – не понимая, вскинулся тот на Минина, и голубые глаза его под жаркой лампой заплавились морским сиянием.

– Леонтьева чего подговорили вожачком назваться?

– Жребий выпал. У нас кружок. Главных нет. У нас все равные. А здесь у вас главного всем найти надо. Савелий Михеевич тоже с этого начал. Не поверил даже.

– Кто? Савелий Михеич?

– Ну да. Товарищ майор. Который с нами первым встречался. А что с ним?

– Неважно, – Минин покривился, игла в левом боку опять дёрнулась. – Продолжай дальше.

– Ну мы и выбрали. А чтобы не обидно, бросили жребий. Вот и выпало Саше Леонтьеву.

– Значит, не отрицаешь, что тебя все слушались? – наклонился к подозреваемому Жмотов и вцепился обеими ручищами в стул за его спиной.

– А нам отрицать нечего. Мы и Савелию Михеевичу всё рассказали, как было.

– Это хорошо, – перехватил нить допроса Жмотов, нависнув над задержанным. – Это хорошо, что правду говоришь.

Минин осторожно до левого бока дотянулся, рукой попробовал слегка массировать, вроде помогало, он кивнул лейтенанту: продолжай, мол, я в порядке.

– Правдивые показания зачтутся, – тут же повысил голос Жмотов и совсем стул с Лазаревым к себе развернул, уставился глаза в глаза. – Скостят. Может, и семь копеек не понадобится получать[4].

– Зачем семь копеек?

– Не шлёпнут, – расхохотался Жмотов прямо в лицо Лазареву.

– Нас судить будут?

– А ты как думал?

Синь в глазах парня дёрнулась, затемнели они, начали стыть.

– Мы все думаем, что будут.

– Ты это выбрось из башки-то! Чего заладил: мы да мы? Каждый будет отвечать за своё. Каждый баран на своём крюку! Понял?

– У нас кружок…

– И ты в нём стишки почитывал?

– Были и стишки.

Превозмогая боль, Минин незаметно дотянулся до Жмотова, дёрнул того за руку: не гони, мол, лейтенант, не нагнетай, не кричи. Жмотов учуял, моргнул – всё в порядке и чуть тише, будто смиряясь, спросил:

– Твои стишки-то?

– Ну… разные.

– Вот и давай, прочти что-нибудь.

– Что-нибудь?

– Давай, давай, – ощерился Жмотов. – Что-нибудь душевное. О чём вы там втихаря, между собой делились. Выхожу я утром, снег ещё не стаял, вижу – моя мурочка спешит…

Жмотов и про Минина забыл, так песенкой своей увлёкся, за портсигаром сунулся в карман, но бледный, как мел, оперуполномоченный зубами скрипнул, будто опять знак подавая, и лейтенант прервался, поторопил:

– Давай! Чтоб за душу брало и как это у вас? Звало! На ваши подвиги!

Лазарев, всё это время не сводивший с него глаз, откинул голову, помолчал, вспоминая, и начал робко, постепенно набирая смелости:

– Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит. Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия, а мы с тобой вдвоём предполагаем жить…

– Да, да, – Жмотов вслушивался в каждое слово, изображая наслаждение, подымал бровь. – Ты прямо в тему.

– И глядь – как раз умрём, – резко завершил вдруг чтец.

– Это что ж? – выпучил глаза Жмотов.

– На свете счастья нет, но есть покой и воля, – продолжал между тем Лазарев, не обращая внимания, будто рядом и не было никого. – Давно завидная мечтается мне доля, давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег.

– Ну это ты пустое, – будто предупреждая, поморщился Жмотов. – Об этом и думать зря. У вас с побегом не выгорит.

– Я не про это…

– Я верю, – Жмотов хлопнул подозреваемого по плечу. – И стишки ничего. Трогают. Душевные стишки. Твои?

– Александра Сергеевича.

– Это который?

– Пушкина.

– Наш человек. Наш. Угодил, – захохотал Жмотов.

– Смотрите, – Лазарев скосил глаза в сторону Минина. – Что это с ним?

– Степаныч? – рявкнул Жмотов, бросившись к оперуполномоченному.

Минин, уронив голову на грудь, сползал со стула.

XII

– Что же? Это и есть ваш знаменитый гр-рад?

– Да, да. Подъезжаем, Яков Самуилович, подъезжаем.

Обух-Ветрянский уже весь упакованный: шинель, фуражка, сумка у ног, ручки, ножки сложил, у окошка устроился, всё высматривал что-то в предрассветной мути.

Поезд подбирался к конечному пункту назначения.

– Император, я вам рассказывал, Пётр Великий-то водным путём сюда наведывался, на кораблях, под парусами! Спешил к открытию Успенского собора, колокольный звон услышать, а вам судьба уготовила другую планиду.

– Вы, Ер-ремей Тимофеевич, – поморщился, но улыбнулся Шнейдер, – большими категор-риями… Большими…

– Так что же…

– Нар-род этот вр-ряд ли оценит.

– Поймут, поймут, Яков Самуилович, – толстячок захихикал. – Может, кто и с опозданием. Но это уж их дело. А я шучу. Я, так сказать, про императора-то в качестве аллегории.

– Я им устр-рою аллегор-рию.

– А вон и встречающие. Похоже, сам Ахапкин. Я его уже подзабыл. Виделись один раз, при его назначении. Забегал ко мне в кабинет. Знакомился… Да, да. Он. Сам прикатил.

 

– Тепер-рь познакомимся ближе…

– Вы не спешите, Яков Самуилович, они сейчас сами поспеют. Там и наш человечек, гляжу.

Обух-Ветрянский стащил с головы фуражку, упёрся лбом в мутное стекло, разглядывая встречающих:

– Там, там. Сейчас будут. Вы не спешите.

Поезд, заскрежетав колёсами, прихваченными резким тормозом, остановился. В пустом коридоре вагона застучали, заторопились сапоги.

– Здравия желаю, товарищи офицеры! – полковник Ахапкин, сияя улыбкой и погонами, при полном параде вскинул руку к околышку. – С приездом, товарищ подполковник!

Шнейдер сухо откозырял в ответ, а из-под руки Ахапкина уже проскользнул Квасницкий, подхватил чемодан и сумку приехавших и также мигом нырнул за спину Ахапкина, загремел сапожищами на выход.

– Как доехали?

– Тер-рпимо, – Шнейдер пригладил волосы на голове, проверил пальчиком струнку усов. – К вам ещё не добр-рались наши мор-розы? Гляжу, у вас осень в р-разгар-ре.

– Бабье лето, бабье лето, – пропуская вперёд подполковника, Ахапкин заулыбался как старому знакомому толстячку. – Ваше самочувствие, Еремей Тимофеевич?

– Живы, живы, – кивал тот. – Наши ребята там ещё, сзади в купе.

– Их ждут, не беспокойтесь.

– Ну и ладненько.

– Как? – Ахапкин всё же улучил момент и совсем приник лицом к лицу Обух-Ветрянского, на Шнейдера незаметно покосился.

– Так я же говорю, доехали благополучно, – не поддавался тот, нейтрально ухмыльнувшись.

– Вы нас куда опр-ределили? – Шнейдер, спустившись с последней ступеньки лестницы, фуражку снял, опять за усы принялся. – Нам бы с Ер-ремеем Тимофеевичем вместе.

– А у меня, – Ахапкин даже расцвёл. – Хоромы! Мы с дочкой вдвоём. И кухня домашняя. И, так сказать, четыре комнаты. Я вам две отведу. Мы будем счастливы с Натальей. Она уже ждёт.

– Как?

– Ко мне. А чего по гостиницам?

– Номер вот, – откуда-то выскочил Квасницкий, сверкнул очками на Обух-Ветрянского. – На всякий случай заказан. Полный комфорт.

– Но это запасной вариант, товарищ подполковник? – развёл руки Ахапкин. – Не обижайте.

– Как, Ер-ремей Тимофеевич? – Шнейдер огляделся, достал портсигар, затянулся «герцеговиной».

– Ну чего ж нам хозяев стеснять, – толстячок засуетился, поискал глазами свою сумку.

– В машине! – коротко доложил подскочивший к нему Квасницкий.

– Тем более там молодая прелестная девушка, – толстячок мило улыбнулся. – И мы в сапогах. Да со своими проблемами.

– Вот, – отставил мизинчик в сторону Шнейдер. – Р-резонно подмечено. Нет нужды загр-ружать дамочку. Давайте-ка в гостиницу.

– А в обком не зайдёте? – Ахапкин помрачнел.

– Всему своё вр-ремя. Всему. – Шнейдер слегка рукой взмахнул. – Машины далеко?

– Да у нас тут всё рядом, – бросился вперёд указывать путь Квасницкий.

XIII

Всю дорогу до гостиницы Шнейдер молчал, сосредоточенно дымя «герцеговиной» и изредка косо поглядывал на неумолкавшего Ахапкина. Тот расписывал местные достопримечательности, узнав, что подполковник никогда не бывал в низовьях Волги.

– Вы р-разве не местный? – словно вороном прокаркав, спросил вдруг Шнейдер, и Ахапкин вздрогнул.

– Нет. Я из-за Урала.

– Сибир-ряк?

– Из Томска. Я в Чека ещё с Яковом Михайловичем Юровским начинал в Екатеринбурге.

– С Юр-ровским? – Шнейдер впервые с интересом глянул на полковника.

В машине они были вдвоём, шофёр с глухонемым видом гнал автомобиль.

– Это котор-рый под великую чистку попал?.. Котор-рого Ежов шлёпнул как вр-рага нар-рода?

– Ежов за свои «ножницы» вредительские сам головой поплатился, – будто допытываясь до чего-то своего, потянулся Ахапкин к проверяющему. – И за предательство своё хлебнул сполна.

Шнейдер не ответил, скривился, словно от зубной боли.

– А Василий Васильевич как там поживает в столицах?

– Василий Васильевич?

– Чернышов.

Шнейдер пожал плечами.

– Ну как же! Мы с Василием Васильевичем до самого августа тридцать седьмого на Дальнем Востоке трубили, пока он в Москву не укатил.

– Это тот, что в Министер-рстве внутренних дел… – рассеянно вспомнил Шнейдер. – Р-разные задачи… знаете ли.

– Ну как же! – Ахапкин и руками всплеснул. – Одно же дело делаем! Я ему позваниваю.

Шнейдеру эти слова явно не доставили удовольствия, наоборот, он словно поперхнулся, однако изобразил на лице кислую улыбку.

– А я вот здесь, – продолжал, не умолкая, Ахапкин. – Знаете, как-то прижился. Эти места чем-то схожи с дальневосточными. Там, в Хабаровске, лотос цветёт, и у нас эта радость имеется. Прижились мы с дочкой, но тянет туда… – Он неопределённо махнул рукой, впервые его лицо поскучнело. – У нас южный форпост… Тихо, знаете ли…

Долго подыскивал подходящее слово и всё же повторил:

– Тихо…

Шнейдер оживился, бросил косой взгляд на загрустившего полковника, мол, чего сидишь тогда в этой дыре при таких-то друзьях?

– Да, да! – поймал его взгляд Ахапкин. – А я вот здесь. Дочь взрослая. Ей определяться самое время, так что со столицей пока погодим.

«Пустозвонит мне специально этот гусь? – ломал голову Шнейдер. – Что это он своими связями кичится? И дочку будто предлагает, расписывает… На его месте другие вопросы бы задавать, другим интересоваться… Хитрит что-то! Затевает какую интригу?..»

А вслух отчеканил:

– Я бы хотел, чтобы машина пр-ри мне была. И собер-рите сейчас личный состав. Только р-руководство и стар-рших офицер-ров.

– Есть!

– Мне понадобятся р-родственники этого?..

– Подымайко?

– Обнар-руженного повешенным.

– Майор Подымайко был одинок.

– И эти?.. Кто его нашёл пер-рвым.

– Может, завтра?

– Что такое?

– В больнице капитан Минин. Он его и обнаружил.

– Что случилось?

– Да ничего серьёзного. Сердце прихватило на работе.

– Это что же у вас такое, товар-рищ полковник? – Шнейдер надвинул брови. – Больной контингент?

– Случай. Никогда не жаловался.

– Нехор-рошо получается… Это, значит, тот, котор-рый нашёл тр-руп, тепер-рь едва не умер-р?

– Ну что вы! Это к делу не относится. Нервишки. Сердце прихватило. Он допросы всю ночь вёл.

– Р-разберёмся.

– Товарищ подполковник!..

– И оставьте пр-ри мне офицер-ра для пор-ручений. Посообр-разительней. Я, знаете ли, не любитель этих… телефонных пер-реговор-ров.

– Лейтенант Квасницкий, если не возражаете.

– Это который встр-речал?

– Да. Он на вокзале был со мной. Сейчас во второй машине с майором Обух-Ветрянским.

– Хор-рошо…

Больше Шнейдер, как ни пытался разговорить его Ахапкин, в беседы не вступал, лишь хмуро кивал или, наоборот, отмахивался головой, а то и вовсе оставлял вопросы полковника без ответов, будто не слышал.

XIV

На пятые сутки к самому концу недели Минин был выписан на домашний режим. Из больницы его вёз на служебном «козлике» Жмотов, озабоченно донимая оперуполномоченного расспросами о здоровье.

– Мне теперь всё нипочём! – усмехался ещё бледными губами Минин. – Фёдорыч успокоил, что до разрыва сердца далеко, а остальное не страшно. Вот только с куревом капец.

– А это дело? – щёлкнул себе пальцем по шее Жмотов.

– Допустимо. Но с ограничением.

– Не через край?

– Угу. А ты чего это за мной на машине прикатил? Как за генералом? Откуда такой почёт?

Жмотов в сторону глянул, сплюнул.

– Я бы и сам до дома дотопал. Мне тут идти – коту прогуляться.

– Шнейдер распорядился.

– Это кто такой?

– Ты же ничего не знаешь. Это главный. Из проверяющих.

И Жмотов усердно задымил папироской.

– Приехали?

– Давно. Мы уже взмокли.

– Это что же?

Жмотов пожал плечами.

– А Лев Исаевич?

– На месте Ахапкин. Сидит… – Жмотов смолк, будто язык прикусил.

– Чего?

– Да я это… – понимая, что и так сболтнул лишнего, Жмотов весь скривился. – Им с тобой встретиться надо.

– Встретиться?

– Ну.

– Кому это им?

– Обух-Ветрянский. Особист. Он проверкой занимается.

– Та-а-ак…

– А в больнице несподручно.

– Вона что… – Минин, раздумывая, брови вскинул и губы поджал. – А я маракую, что это Фёдорыча пробрало? Я его долбил, долбил, как дятел, всё выписать просился, у меня птица дома от голода пропадает, а он ни в какую. А сегодня – в пять минут оформил, собирает, чуть ли ни бегом и в три шеи меня! Понадобился, выходит?

– У них это быстро.

– Ты не хитри, Прохор. Ещё что сказать можешь?

– Да мне откуда знать, Степаныч? Мне поручено – взять и доставить. Вот и исполняю.

Минин не спускал с лейтенанта настороженных глаз. Тот не выдержал, голову нагнул, в ногах высматривать что-то начал, но долго не смог, взорвался:

– У нас там такой бедлам!.. Ни у кого слова не вытянуть. Друг на друга косятся. Игорька не вижу вторые сутки, он при этом… Обухе-Ветрянском и днюет, и ночует. То забегал, а теперь ни ногой.

– Прищучили, выходит, вас…

– Не то чтобы…

– Ладно. Не велено, значит, не велено. А ты знаешь!.. Я сам сейчас туда заявлюсь. Чего мне? Раз нужен. А ну-ка разворачивай!

– Нет уж, Степаныч, – перепугался Жмотов и за ручку дверцы ухватился: не выскочил бы оперуполномоченный из машины на ходу.

– Это что же? Арест?

Они уставились друг на друга.

– Ну ты скажешь, Степаныч, – растерялся Жмотов и смутился. – Чего это тебе в голову взбрело? Чего мелешь? Какой ещё арест?.. Приказано.

Минин только зубами скрипнул.

– Я же тебе сказал, Степаныч. Шнейдеру стол поставили в кабинете начальника. Ахапкин как в гости на работу приходит. А у Баклея этот… Обух-Ветрянский безвылазно. Сотрудников по одному вызывают и с утра до вечера гоняют. Чего выпытывают?.. Я впервые в такую проверку угодил.

– Самого вытаскивали?

– Нет ещё.

– Чего ж они ищут?

– А кто их знает! Игорька бы спросить. Но он без продыху с особистом тем.

– Значит, Игорёк твой при деле оказался?

– Чего это ты, Степаныч?

– А ты смекни сам…

– Да нет. Не может быть такого!

– Ладно. Не ломай башку.

– Нет. Чтобы Игорёк!..

– Вот и я думаю. Это не тридцать седьмой год.

– Ты что, Степаныч!

– Поглядим…

Больше они не проронили ни слова. Минин будто онемел, и за стеклом автомобиля на улицах его ничего не интересовало, а Жмотов подавленно бросал на него косые взгляды. Отпустив машину, они также молча зашли в дом. Всё забыв, Минин бросился к клетке с попугаем. Птица шарахнулась от него в угол, присмотревшись, осмелела, клюнула несколько раз в руку, когда он воду начал менять.

– Кусай, кусай, – приговаривал оперуполномоченный, улыбаясь доверительно, извиняясь и спиной закрывая птицу от Жмотова. – Так и надо такому хозяину непутёвому. Завёл птицу для мучений.

– Пр-р-ровокатор-р-р! – отругала его птица.

– Что это он у тебя? Разговаривает? – Жмотов тоже к клетке подсел.

– Ты чужой. Отойди в сторону, – зашипел на него Минин. – Не пужай птицу. Она ко мне ещё не привыкла.

– Ого! Посмотрите на него! Какие мы!

– Пр-ровокатор-р-р! – заорала птица на чужого.

– Материт он тебя, – доложил Минин.

– Так уж материт?

– Это у него самое гадкое слово.

– И кто научил?

– Птица она сама всё понимает. Тем более попугай. Они, говорят, до триста лет живут. Этому вот и неизвестно сколько. Он со Степанычем мыкался, а до него со стариками – владельцами. А тех, от кого достался, – вовсе не ведомо. Может, ему уже лет сто пятьдесят. Он, может, с какого-нибудь острова Борнео самим этим… Крузенштерном на паруснике завезён. Он насквозь тебя видит! Со всеми твоими потрохами.

– Ты наговоришь, – хмыкнул недоверчиво Жмотов, но от клетки отошёл, на попугая покосился, примостился подальше на табуретке. – Откуда у этого безмозглого прозорливость такая? У него башка, во! С гулькин нос. Там кости одни, извилинам негде быть.

– Птица с ребёнком, с дитём схожа, – грустно улыбнулся Минин. – Она врать не научена, как мы с рождения, поэтому непосредственная, что видит перед собой, что слышит, что думает, на то и реагирует соответствующим образом. А попугаи в особенности. Чуткая, чистая натура, он тебе в душу заползает, проникает в самую затаённую твою глушь. Отыскивает такое, о чём, может быть, ты и сам не догадываешься.

Жмотов и рот открыл, глазищами заморгал, не зная, верить оперуполномоченному, или издевается тот над ним, а Минин вполне серьёзно продолжал:

– Видишь, как он на тебя таращится неотрывно, голову склонив, будто доктор изучает. Заинтересовал ты его. А у них это без промаха: хороший человек – значит, доверие; дерьмо – дальше без интереса. И сволочных враз определяет. Ему, чтобы правду знать, не требуется, как тебе, к кулаку прибегать, раскалывать…

 

– Ишь ты! – Жмотов опять отодвинул табуретку от клетки. – Сам-то, Степаныч, не боишься, что тебя раскусит этот твой провидец? Сам-то давно определился, что хорошее, а что говнецом отдаёт?

Он с сомнением на капитана покосился и зло хохотнул:

– Во, философа я открыл! Ты, Степаныч, на себя не похож. Залечили тебя в больнице. Рассуждать стал… Мысли какие-то попёрли. Не замечал я раньше.

– Я сам себя открыл за эти несколько последних дней. Словно пелена с глаз спала.

– После того как отец Кондратий шарахнул? – не унимался лейтенант.

– И это помогло. Знаешь, когда смерть за плечами почуешь, всё острее и видишь, и понимаешь.

– Вон оно как! – с интересом уставился Жмотов на оперуполномоченного. – И чего же ты почуял?

– Жизнь свою рассмотрел, только с другой стороны на неё взглянул. Поздно понять всё удалось. Но пробрало.

– Интересно, интересно…

– Раньше, может быть, я и не сказал бы тебе этого, Прохор, а теперь, когда ты за моей спиной следишь, самая пора пришла.

– Ну, ну…

– Ты вот всё про птицу калякаешь. Почему, мол, провокатор? А ведь не ты один голову над этим ломал. И мне, чего уж тут, невдомёк было. Я тоже Михеича пытал. А он отнекивался. Говорил, что рано, мол, не созрел я, чтобы доверять мне. А тут как-то намекнул. Я-то сразу не допёк. Уж больно у него мудрёно получалось. А теперь вот и я учуял. Нет, не юлил он предо мной. Правду открывал…

– Ты чего тумана-то напускаешь, Степаныч? – Жмотов насторожился весь, прямо в кулак сжался. – Ты чего вокруг да около шкандыбаешь?

– Птица эта спать ему не давала, понимаешь…

– Чего уж тут! Орала небось по ночам. Когда ж уснёшь. Только в пьяном виде.

– Да ты погоди с выводами-то, – отмахнулся Минин, замолчал сам в затруднении. – Как бы тебе объяснить? Это предлог вроде для Степаныча, причина, что ли. Он не спал по ночам, а мысли-то разные в голову лезли, заставляли о себе, о жизни нашей, о людях размышлять, о делах теперешних…

– А чего ему думать? – дёрнулся Жмотов. – Что он жизнь зря прожил? Сам же говорил! Всю жизнь он воевал. Потом врагов народа душил. Что приказывали, то и исполнял. Мы же все, как он. Ты думаешь, я ночами дрыхаю?.. Тоже иногда в башке такое закрутится!.. Только водка и выручает.

– Вот! – Минин подскочил к Жмотову, в глаза ему заглянул. – Значит, понял меня, о чём я тебе долдоню. Не всегда всё гладко, что стелется. Не все они сволочи, которых мы к стенке ставим.

– Ты что, рехнулся, Степаныч? – вытаращил глаза Жмотов. – Это ты переборщил! Я тебе про одно, а ты про другое! Наше дело маленькое, мы – следователи.

– Ты себе хоть не ври! – сжал кулаки Минин и так глянул на лейтенанта, что тот от него отшатнулся. – Мы и решаем их судьбу. Они после твоих кулачищ суду уже готовыми достаются!

Оперуполномоченный смерил посеревшего лейтенанта ещё раз хмурым взглядом, но тот уже сжался весь, спрятал руки аж за спину.

– Пацанва-то та, из деревни, для Степаныча последней каплей, видать, и стала. Он мне рассказывал в тот день, перед смертью, что пробовал убедить Ахапкина. И так и эдак с ним. Мол, какие они контрики? Сопляки паршивые. Их пороть да пороть, конечно, но не за решётку на десять лет!.. Ну разве это пятьдесят восьмая статья! Разве эта пацанва враги народа? Ну скажи мне?..

– Степаныч, погоди…

– Чего молчишь? Сам-то соображаешь? Ты же рядом был, когда их допрашивали? Сам вопросы задавал…

– Погоди, погоди, Степаныч, – подозрительно отодвинулся Жмотов от капитана. – Это что же? Ты так рассуждаешь, будто это первое дело у тебя?

– Что?

– Учителей мы недавно замели за испорченные учебники, забыл? Там же тоже, как ты говоришь, баловство сплошное! В картинках вождям усы и бороды подрисовали!.. Или другое дело, когда председатель колхоза под эту самую пятьдесят восьмую загремел за портрет, вырезанный ножницами!.. А старуха семидесятилетняя, которая по книжке Иосифа Виссарионовича гадала! А когда тот же Михеич полгода назад упрятал в тюрьму заику, который не мог сразу выговорить имя маршала Ворошилова и называл его просто Вором?..

– Вот и дошло до него! – заорал Минин на Жмотова и весь затрясся. – Лазарев, этот мальчишка, поэт и поставил точку на прежнюю жизнь майора Подымайко. Не захотел Михеич больше чужие судьбы губить. Сам свой суд свершил. Только над собой.

– Ну это ты уж совсем загнул… – оторопел лейтенант.

– Думай, как хочешь. А я Степаныча понял. Письма только его предсмертного не нашёл. Должно оно быть. Не верю я, чтобы Степаныч мне последних слов не сказал. Бумажку-то ту, что при нём была, я враз отыскал. Но это для всех она. Стишки там глупые, на пацанов тех его намёк. Про птицу эту тоже, чтобы я её кормил да заботился. Чтоб клетку чаще чистил… А я, старый дурень, можно сказать, только эту птицу и начал понимать, а чтоб чистить, совсем забыл…

Голос у капитана пропал, он добрёл до стенки, привалился, ссутулился.

– Свои, чужие… Куда тебя понесло, – поморщился Жмотов. – Так, знаешь, до чего договориться можно?

– Теперь уже поздно. По-другому мне теперь ни думать, ни говорить. Раз тебя приставили, мне и у них веры нет.

– Да разберутся, Степаныч! Чего ты заладил? Всех же таскает этот особист.

– Всех, да не всех. Мы с Подымайко, чую, у них поперёк горла. Мы оба из Смерша, а Абакумова они ещё с прошлого года в тюрьме держат. Вот и раскинь мозгами.

– Ахапкин доверял, не трогал, значит, и в этот раз отстоит.

– Не верю я Ахапкину. Раньше верил, а теперь нет. Был у меня с ним разговор. Он на Михеича таких собак спустил… Тошно слушать. Врагом его объявил за то, что тот за пацанву заступился.

– Опять ты туда…

– Да разве это враги!

– Ничего, посидят в лагерях, поймут, как с плакатиками бегать.

– Десять лет?

– Не расстрел же!

– А ты хотел, чтоб вышку?

– Заслужили. Ишь, распустились! Дожили, пацанва уже глотки разевать начала на советскую власть. Им эти глотки свинцом залить!

– И глаза выколоть, чтоб не зрели.

– Чего?

– Так я. Про себя, – махнул рукой Минин. – Рот закрыть, в уши песок, и на глаза всем нам повязки.

– Нет, не пойдёт, – ухмыльнулся Жмотов. – Всем не надо. Я, например, на свою Веру Павловну хочу смотреть. Как же мне?

– Ты про что?

– Есть у меня зазноба. Мне глаза нужны, – балагурил лейтенант. – Я с тобой вот валандаюсь, а она там, моя княжна, уже волнуется небось. Ревнивая она у меня.

– Вера Павловна, ты сказал? – сощурился Минин и зло сплюнул. – Это не Нестор тебе её подсудобил?

– Он рекомендовал, – медленно произнёс Жмотов, а у самого даже горло перехватило, видно было невооружённым глазом, как взвился оперуполномоченный, услыхав это женское имя, как злорадствует весь, хоть бы чем досадить.

– Значит, он познакомил?

– Поселился я у неё на днях.

– Хороша дамочка.

– А чего?

– Так… известная…

– Княжна.

– Для кого и княжна, а то и графиня. Только муж у неё лет десять уже в лагерях мается. А может, и загнулся. И она сама, как член семьи врага народа, там должна была быть. Но уберёг её Баклей. Уберёг её наш заботливый Нестор Семёнович. Видишь, и пригодилась.

– Это за какие же заслуги?

– А ты не догадываешься, лейтенант госбезопасности?

– Сучка!..

– Вот и сообразил.

– Это что же? Ко мне её приставил, чтоб ему доносила?

– Это уж сам кумекай. Не ты первый.

– Вот стерва! Как же я сразу не сообразил.

– Успокойся. Время пройдёт, он к тебе присмотрится, приглядится. Поймёт, что ты свой, и другому её пристроит.

– Дай-ка закурить, Степаныч… Что-то ты меня будто обухом по башке.

– Ты здесь не кури. Теперь и мне, и птице это вредно.

– Чего ж мне? На улицу переться?

– Ну это ты сам выбирай, – Минин усмехнулся. – Раз велено за мной досматривать, то терпи, но курить запрещаю.

– Я до обеда, – обиженно буркнул Жмотов и направился к двери.

– А после обеда что? Приедут забирать или только сменщик явится?

– Сменят, сказали, – зло сверкнул глазами тот и вышел за дверь.

– Значит, приедут… – опустил голову Минин. – Ну что ж, приготовимся.

И он проверил кобуру у пояса. Рукоятка пистолета приятно охладила ладонь.

XV

Шёл одиннадцатый час вечера, за окном свирепствовал мерзкий осенний дождь вперемежку с мокрым снегом.

Откинув голову на спинку и упёршись вытянутыми руками в коленки, лейтенант Квасницкий дремал, примостившись на кожаном диванчике в приёмной. Совещание в кабинете Ахапкина, начавшееся задолго до обеда, закончилось полтора часа назад; начальники подразделений, хмурясь и не разговаривая, один за другим покинули его, но за дверьми оставались главные лица, и Квасницкий, несколько раз по звонку забегавший с минералкой для Шнейдера, не смог угадать по угрюмым физиономиям восседавших за столом, когда и каким будет конец. Неплотно прикрывая за собой дверь, он пробовал потом, прижавшись ухом, услышать, уловить хотя бы фразу, слово из того, что обсуждалось, но то ли говорили слишком тихо, то ли дверь в этом кабинете устроена была так, что надёжно хранила все тайны, ничего услышать ему не удалось. Не желая рисковать, раздосадованный Квасницкий устроился на диванчике и решил с толком для себя использовать пустое времяпрепровождение в приёмной, тем более что за последние дни с приехавшими капризными проверяющими ему пришлось хлебнуть, что называется, по полной.

Но только он впал в сладкую негу, резкий телефонный звонок подбросил его на ноги. Уже по сумасшедшему беснованию аппарата Квасницкий догадался, что звонок особый, не здешний. Дрожащими руками прижал трубку к уху. И не ошибся. Властный, не терпящий возражений голос потребовал Шнейдера.

4Семь копеек получить (вор. жаргон) – быть расстрелянным, 7 копеек – цена револьверной пули в те времена.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru