Командиру батареи тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152 Александру Александровичу Чистякову исполнилось в январе двадцать один год. Своей должностью и коллективом старший лейтенант гордился. Не зря их машины получили прозвище «зверобой».
Были специально разработаны в сорок третьем году против новых немецких танков «тигр» и «пантера» и зачастую выходили в поединках победителями, размалывая гордость вермахта тяжелыми шестидюймовыми фугасами.
Родом Саня Чистяков был из села Коржевки, что в глубинке Ульяновской области. Закончил десятилетку и даже поступил в техникум, но отучиться не успел ни одного дня, началась война. Работал в МТС, где некоторым специалистам давали бронь. К тому же директор МТС, которому нравился самостоятельный грамотный парень, хотел выдать за него замуж младшую дочь Катю.
Катя была хороша собой, уже приходили сваты. Но директор, мужик проницательный, не хотел повторить ошибки со старшей дочерью. Прилип городской из управления сельского хозяйства, увез из села, а жизнь толком не сложилась. Запойный и никудышный мужик оказался.
Для Кати он такой судьбы не хотел. Но Саня Чистяков намеки пропускал мимо ушей, а к младшей дочке относился равнодушно. Даже нос задирал, когда ловил ее взгляды. Влюбленными глазами смотрела на него Катя, хотела понравиться.
Потом лишь понял, что хорошая, не избалованная девка, хоть и директорская дочка. Обидевшись на показное равнодушие, Катя на фронт ему не писала до осени сорок третьего. Прислала лишь короткое письмо, когда погиб призванный в железнодорожные войска ее отец.
Вроде и не на переднем крае служил, только смерть на войне кругом ходит. Попал под бомбу через месяц после призыва, а был командиром батальона, в капитанском звании.
Саню Чистякова призвали на фронт в марте сорок второго. После короткой учебы попал в артиллерийский полк. Воевал на Юго-Западном фронте, выходил из окружения. Закончил училище в Челябинске, а в июле уже снова воевал на Курской дуге в качестве командира тяжелой самоходно-артиллерийской установки СУ-152.
Под Орлом был ранен и контужен – едва выбрался из горящей самоходки. Второе ранение получил за Днепром в начале сорок четвертого. За уничтожение двух «тигров» и смелость в боях был награжден орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги».
Самым большим везением старший лейтенант Чистяков считал, что воюет в полку Ивана Васильевича Пантелеева. Получилось так, что Пантелеев командовал взводом, когда Саня учился в Челябинском танковом училище, затем стал командиром самоходной установки. А когда в сорок четвертом капитана Пантелеева выдвинули на должность командира полка тяжелых СУ-152, тот без колебаний назначил на должность батареи лейтенанта Чистякова.
Замполит полка, бывший заместитель горисполкома, возражал – слишком молодой, да и в партию еще не вступил.
– Примешь, если надо, – подвел черту Пантелеев. – Зато на передовой два года. Два «тигра» на счету, «пантеру» вместе с ним под Орлом прикончили, да и многое другое на счету имеет. Парень самостоятельный, с характером. Потянет батарею. И «старшего лейтенанта» присвоим сразу. Заслужил.
Замполит как раз лейтенантов с характером недолюбливал. Однако с командиром полка спорить не рискнул.
Из старых товарищей у Чистякова остался Вася Манихин, который был заряжающим в его экипаже с прошлого года. С Пашей Рогожкиным закончили Челябинское училище. Но у Рогожкина служба шла не слишком успешно.
За слабый характер (а может, за трусость) снимали с машины. Воевал в качестве десантника, где проявил себя и снова возглавил экипаж самоходки. С тех пор так и оставался командиром машины, получив недавно «лейтенанта» и первую свою награду, медаль «За боевые заслуги».
Просился в батарею к Чистякову, но Александр отказал.
– Не получится, Пашка, у нас с тобой. Мне ведь не только воевать, но и людей в бой посылать придется, а ты на меня оглядываться будешь. Обиды пойдут… служи там, куда определили. Глядишь, скоро сам командиром батареи станешь.
– Как же, стану! Скорее снаряд немецкий в лобовину получу.
– Хватит ныть, – разозлился Саня. – У тебя экипаж, чего тоску нагоняешь? Снова очко перед наступлением играет?
– Зато ты герой, – огрызнулся старый дружок и направился было в свою батарею.
– Постой!
Обнял за плечи, посидели, покурили. У обоих на душе вроде легче стало.
На захваченные немецкие позиции подтянулась пехота. Хоть и не слишком грамотный, но быстрый прорыв танков уберег ее от больших потерь. От танкового батальона осталась одна треть, да и оставшиеся машины имели повреждения.
Самоходка старшего лейтенанта Чистякова требовала ремонта. Снаряд, ударивший в боковую часть рубки, смял броню, лопнул шов. Кроме того, крупным осколком погнуло тягу. Ее кое-как привели в порядок, но без помощи ремонтников не обойтись.
Степа Авдеев хоть и не отошел от последней тяжелой раны (а всего четыре раза был контужен и ранен), но поединок с «пантерой» провел грамотно. И вообще, кроме всякой мелочи, имел на счету штук пять уничтоженных немецких танков, за что удостоили его недавно первой награды – ордена Красной Звезды. Хоть и сорок четвертый год, а награждают скупо. Особенно рядовых да лейтенантов. Правда, за «пантеру» что-то должен получить и Авдеев, и его экипаж.
От смертельных попаданий сумели уйти. Но упавшая на жалюзи горящая береза и вспыхнувший сушняк хорошо лизнули пламенем двигатель. Броня сильная, но везде масло, солярка – загораются быстро.
Раскидали горящие ветки, спихнули тяжелый березовый ствол. Кое-как, на глохнувшем двигателе вывели машину в безопасное место. А дальше тащил «зверобоя» на буксире командир батареи Чистяков.
Пока тушили огонь, получил ожоги весь экипаж, а стрелка-радиста и наводчика пришлось отправить в санитарную роту. Ходивший туда вместе с ними Степан Авдеев рассуждал:
– На что эта «кошка» метко садила, но сумели уйти от попаданий и прихлопнуть гадюку. А тут какая-то горящая береза да сушняк едва машину не сожгли и двух ребят на санитарные койки уложили.
Начальник санчасти, майор-хирург, перевязав Авдееву обожженные кисти рук, вгляделся в землисто-желтое нездоровое лицо лейтенанта. Ощупал пальцами живот, оттянул веки, рассматривая зрачки:
– Тебе бы, парень, в госпиталь на обследование. Печенка дает о себе знать?
– Бывает, – закашлявшись, ответил Степан.
– И легкие тоже просветить бы…
– Это я дыма наглотался.
– Нет, это последствия сильного удара. Лечиться тебе надо. Курево бросить и спирт не хлебать.
– И баб не трогать, – подхватил Авдеев.
– Трогай. На большее, судя по всему, сил у тебя не хватит. Нет, паря, поговорю с Пантелеевым и отправлю тебя в госпиталь.
– Помирать, что ли, там? Уж лучше на свежем воздухе, в бою, чем на больничной койке.
– Шутник… ладно, иди.
Когда вернулся на батарею с перевязанными руками, попросил Чистякова, морщась от боли:
– Саня, налей граммов сто пятьдесят. Рука ноет, сил нет. Мы все свои запасы сгоряча прикончили. Да еще хирург на нервы действует, в госпиталь обещает отправить.
– Нормально, полежишь, отдохнешь. Плохо, что ли? – сказал заряжающий Вася Манихин. – Мне бы кто предложил, я бы не отказался.
Степану налили полкружки разбавленного спирта, отрезали хлеба и сала. Чистяков приказал Манихину отнести спирта ребятам из экипажа Авдеева.
Опрокинув хорошую порцию спирта, Степан повеселел, грыз черствый хлеб с салом. Посмеивался над собой.
– Это ж надо! От снарядов спаслись, а горящая береза и сушняк едва нас, как курят, не поджарила. И двигатель, как назло, сдох. Кое-как запустили. Молодец Иван Крылов, не растерялся.
– Экипаж у тебя крепкий. Надо в представлении обязательно наводчика Колю Лагуту указать. Ну, и на Крылова я бумагу подпишу. Хоть чем-то ребят подбодрить.
Саня, тоже выпивший, свернул для товарища цигарку. Протянул, чтобы тот языком склеил скрутку.
– Насчет того, что вы чуть не сгорели, чему удивляться? Бронебойные болванки летят, от жара аж светятся. В момент все вокруг поджигают. На войне многое глупо. Помнишь командира третьей батареи? Два раза в легких танках горел, воевал с лета сорок второго. А погиб в прошлом месяце в километре от передовой. Фугас такую же березу в щепки разнес, ему обломок голову пробил. Даже до санчасти не успели донести.
– Если бы танкошлем носил, может, и контузией бы отделался, – сказал Колесник.
Вася Манихин, знавший эту историю, вмешался:
– В него полено с полпуда весом летело. Никакой танкошлем не помог бы.
Какой величины была деревяшка, погубившая командира батареи, никто толком не видел. Спор сам собой прекратился, а Степан Авдеев, вздохнув, заявил:
– Опасные эти «кошки». Оптика хорошая, метко «пантера» бьет. Снаряды впритирку шли, машину сжатым воздухом едва не подкидывало, а у нас вес сорок с лишним тонн.
– Скорость большая, – сказал Чистяков. – Ствол длиной пять с лишним метров, разгоняет болванку хорошо. Я видел под Орлом, как «тридцатьчетверки» мгновенно вспыхивали.
– Они и сейчас не хуже горят, – щелчком отбрасывая самокрутку, отозвался Болотов. – Две штуки сегодня «пантера» уделала. Сгорели машины вместе с экипажами.
Авдеев хотел обругать Болотова, но раздумал. Комбат тут ни при чем. «Пантера» в засаде сидела. Это после майор растерялся, пока экипаж Степана с немецкой «кошкой» поединок вел.
Остатки танкового батальона и самоходки стояли в редком сосняке.
Защита так себе, но лучше, чем открытое место. Пехотинцы восстанавливали обрушенные траншеи, окапывалась противотанковая батарея.
Основная часть пехоты, в том числе и на грузовиках, находилась здесь же, в лесу. Отдыхали и ждали команды. Наступать без поддержки танков опасно. Уцелевшие экипажи по приказу хозяйственного капитана Болотова рыли капониры.
Понемногу копали укрытия и самоходчики. Только работников не хватало. Почти весь экипаж Авдеева получил ожоги, механик Крылов ковырялся в двигателе.
У Чистякова контуженный наводчик Хлебников прилег отдохнуть. В санроту он не пошел, сказал, что пройдет и так. Но и без контузии Федор Хлебников, вдоволь перекопавший земли на стройке еще до войны, это дело не любил.
За троих работал бывший колхозник, начинавший свой путь в пехоте, Вася Манихин. Старался стрелок-радист Леша Савин, работал и Чистяков. В таких вопросах все были равны.
Подошел комбат Болотов. После приятного разговора с комполка, он тоже выпил и обходил свое хозяйство, куда временно входили обе самоходные установки. Настроен капитан был благодушно. В разговоре с Полищуком он уловил намек на майорское звание, которое полагалось ему и по должности, и по выслуге.
Угостил папиросами Чистякова и Авдеева. Посочувствовал Степану Авдееву.
– Болят ожоги?
– Ноют, мать их так!
– Знакомое дело. Меня тоже крепко под Киевом прижало. Два месяца в госпитале отлежал. Ну, «пантеру» ты мастерски накрыл. Считай, орден тебе обеспечен.
– Я не против, – засмеялся Авдеев. – Экипаж только не забудьте. Воюем вместе.
– И экипаж представлю. К медалям. Опасная штука, я подъезжал. Хотя боковая броня так себе. А ты, Александр, капониром занялся, – капитан наконец обратил внимание на Чистякова. – Нужное дело.
Старший лейтенант подрубил лопатой корень. Выбросил наверх очередную порцию песчаной земли и, разогнувшись, ответил:
– Кому танки подбивать, а кто землю рыть умеет. Каждому свое.
И снова заработал отточенной лопатой. Шанцевый инструмент в его батарее содержался в порядке. Оба экипажа самоходчиков насторожились. Своего комбата (то бишь командира батареи) они уважали за решительность в бою, меткую стрельбу и простоту в обращении. Если разобраться, то Болотову следовало сказать ему спасибо за успешный прорыв обороны.
По каменистой никудышной колее, рискуя свалиться с откоса, Чистяков вывел четыре машины во фланг немецкой обороны. Разбили три дота, закопанный в землю Т-4, три пушки и минометы.
Узелок еще тот! Разведку фрицы в момент прикончили. А двинулся бы напролом батальон, сожгли бы его орудийным огнем из своих каменных укрытий.
Болотов потоптался, похвалил еще раз Авдеева. Он знал, что несправедлив к командиру батареи, но сумел убедить себя, что сам сыграл главную роль. А Чистяков лишь немного помог.
Скоро подъедет командир полка, дотошный хохол Полищук, начнет расспрашивать, что и как. И получается, что пришлый командир батареи взял инициативу в свои руки. Размолотил основные укрепления и дал возможность батальону развить успех.
Портил настроение и другой факт. Бежавшие из укрепления расчеты орудий, минометов и остальной гарнизон, отсидевшись в укрытии, незаметно отступили. И ушли бы безнаказанно, если бы не угодили под удар мотопехотного полка.
Танков у пехоты не было, зато имелись в достатке пулеметы. Да и что для штурмового полка какая-то сотня отступавших фрицев? Побили-постреляли на ходу и еще хвалились трофеями.
И будто нарочно, чтобы подразнить Болотова, подарили Чистякову в благодарность за разбитые укрепления пятнадцатизарядный автоматический «вальтер», который тот передал своему наводчику. У Чистякова имелся штатный ТТ и трофейный «парабеллум». В третьем пистолете он не нуждался. Мог бы догадаться и подарить Болотову. Не захотел, гордый слишком!
На самом деле Саша Чистяков о подарке сильно не задумывался. Увидел, что Васе Манихину понравился вороненый, хорошо отделанный пистолет, да еще с таким емким магазином, вот и подарил. Тот обрадовался, нацепил кобуру сразу на пояс и обещал поставить на ужин фляжку спирта.
Наводчик Хлебников, дремавший в тени, приоткрыл один и другой глаз, перевернулся с боку на бок.
– Лейтенант Авдеев – молодец. Совершенно справедливо вы это, товарищ капитан, заметили. Наводчик у него, Лагута Иван, метко бьет. И остальной экипаж наград достоин. Миша Щуков отличным командиром был. Погиб в атаке вместе со всем экипажем, как герой.
Хлебников, кряхтя, поднялся и, загибая пальцы, стал перечислять:
– Мы двумя самоходками и с вашим взводным хорошо укрепления покрошили. Дот был, стены метр толщины. Вдребезги! Два пулеметных дота тоже в пыль. Всю артиллерию и танк закопанный раскатали.
Болотов понял, что самоходчики специально не упоминают своего командира. Издеваются над капитаном или ждут, что он сам заслуги Чистякова отметит.
Комбат посопел, хотел сказать что-то доброе в адрес Чистякова. Мешало самолюбие. В мозгу туго провернулась другая мысль. Он отрывисто приказал, ни к кому не обращаясь:
– Поглубже капониры ройте. Ваши «сушки» покрупнее танков. Их укрыть надежнее надо.
– Не «сушки», а «зверобои», – поправил капитана обычно молчавший лейтенант Авдеев. – Товарищ Чистяков два «тигра» под Орлом уделал, а мы «пантеру» сегодня, не считая мелочовки.
Болотов ничего не ответил и зашагал в сопровождении помощника к себе. Поговорили, как меду напились.
Подошли основные силы. Тяжелые самоходно-артиллерийские полки, насчитывающие ранее по штату двенадцать машин, укрупнялись. Планировалось увеличить число машин в батареях до пяти вместо трех и довести численность полка до двадцати одной самоходной установки.
Но все это были лишь планы. В связи с нехваткой техники полк Пантелеева, понесший значительные потери, получил лишь четыре машины. Одну из них подполковник передал Чистякову.
День клонился к вечеру. Ремонтники занимались поврежденными самоходками. Подвезли боеприпасы, горючее, неподалеку окапывалась пехота.
– Четыре получили, а три сгорели, – подводил итог Пантелеев. – Еще три ремонтируют. Две машины в тыл отправили, повреждения слишком тяжелые. Погибших больше двадцати человек.
Вместе с начальником разведки майором Фоминым он ненадолго задержался в батарее Чистякова, одного из немногих старожилов в полку. Говорили о сложившемся положении. На их участке дела шли пока неплохо, но южнее, на подступах к Львову, наступление буксовало.
– Видимо, часть войск туда перебросят, – сказал Пантелеев. – Насчет нас приказ к ночи должен подойти. Слышал, сегодня вы неплохо действовали.
– Одна машина вместе с экипажем сгорела, – отозвался Чистяков. – Механик успел выскочить, его миной накрыло. Но хоть опознали. А от четырех человек головешки остались. Завернули в плащпалатки и вместе с танкистами похоронили.
– Кстати, как у тебя с ними взаимодействие?
– Нормально.
Пантелеев был проницательным человеком и догадывался, что у командира батареи с комбатом Болотовым дружбы не получилось. Ничего особенного в этом не было. Между самоходчиками тяжелых батарей и танкистами нередко возникали споры. Танкисты старались вытолкнуть вперед хорошо защищенные САУ с их мощными пушками.
Считали, что им безопаснее пробивать оборону (броня 75 миллиметров) и орудия шесть дюймов. При этом не учитывали, что и у самоходок достаточно уязвимых мест. При массе в сорок пять тонн двигатель был лишь немногим мощнее, чем у «тридцатьчетверок», что сказывалось на скорости (на 12–15 км в час меньше, чем у Т-34).
Кроме того, самоходные полки имели втрое (а то и вчетверо) меньше боевых машин, чем танкисты. А те немногие приданные танковым бригадам и полкам самоходки предназначались для действий на сложных участках, уничтожения укреплений и тяжелых танков противника.
Да и усиленная броня уже зачастую не спасала от новых немецких орудий, подкалиберных и кумулятивных снарядов. Старший лейтенант Чистяков свою задачу выполнил, но и цену заплатил немалую.
Одна машина сгорела, ремонт двух других обещали закончить к утру. В санчасти находились двое обожженных самоходчиков. Туда же пришлось отправить наводчика Хлебникова, которому к вечеру стало плохо после контузии.
Пантелеев направился дальше по своим делам.
– Отдыхай, Сан Саныч, – и подмигнул. – Ужин скоро подвезут.
Пока ждали ужин, познакомились с новым командиром самоходки Кузнецовым Никитой. Среднего роста, с волнистыми русыми волосами и мягкими, почти детскими чертами лица, он стоял по стойке «смирно».
– Не надо тянуться, – сказал Александр. – Ты теперь не в училище, а на передовой. Садись, рассказывай, откуда прибыл.
Оказалось, что новому командиру девятнадцать лет. На что сразу отреагировал Вася Манихин.
– Молодежь присылать стали. В прошлом году обкатанные ребята приходили.
– Помолчи, Василий. Сходи, насчет ужина узнай. Савина с собой возьми, котелки и фляжки для всех трех экипажей. У Степана Авдеева люди ожоги получили, некому идти.
– Ясно. Я для новичков харчи за счет погибшего экипажа Щукова получу.
– Не мудри. Кузнецова с экипажем уже на довольствие поставили.
– Но водку, которая ребятам погибшим положена, я все равно заберу. Помянем, как следует.
– Шагай, шагай… Значит, Никита, в боях еще не участвовал?
– Не приходилось, – почти виновато пожал плечами лейтенант.
Действительно, в 1943 году, когда тяжелые самоходные установки только появились в войсках, их укомплектовывали, как правило, опытными специалистами. Не просто самоходки, а «зверобои», оружие против «тигров» и «пантер». Экипажи состояли из офицеров и сержантов, имевших боевой опыт. Уже в первых столкновениях немецкие тяжелые танки стали нести значительные потери от огня самоходных установок СУ-152.
Сейчас, когда самоходно-артиллерийских установок стало больше (а сколько было потеряно в боях!), командирами машин ставили зачастую молодых выпускников училищ, выбирая по возможности лучших.
Оказывается, Никита Кузнецов, родом из города Чусовой, после семи классов работал полтора года на военном заводе в Челябинске. Закончил танковое училище, а затем пятимесячные курсы усовершенствования комсостава бронетанковых войск.
– Сколько же тебя натаскивали? – удивился Авдеев.
– Одиннадцать с половиной месяцев.
– Да ты академик, а не командир. Небось, все науки постиг?
Никита растерянно улыбнулся и развел руками.
– Так получилось.
– Боевые стрельбы проходили?
– В училище так-сяк. А на курсах, перед окончанием, шесть раз по мишеням стрелял. Больше на теорию налегали.
– В цель-то хоть попал?
– На «хорошо» отстрелялся.
– Ну, все! Плакали «тигры».
Вернулся с полными котелками, вещмешком и несколькими фляжками сержант Вася Манихин, который брал в помощь стрелка-радиста Лешу Савина.
– В честь прорыва шрапнель с тушенкой сварили, пропади она пропадом, – ругнулся заряжающий.
Как и большинство в армии, он терпеть не мог перловку, которой пичкали чаще всего. Правда, в придачу к перловке выдали сало, компенсацию за обед. Водки Манихин выбил двойную порцию. Долго и сварливо спорил, что вчера водку не выдавали, и своего добился.
– Чего, по двести граммов много, что ли? Сало, хлеб, консервы трофейные имеются. Прочитай, Лешка, что там написано.
Грамотный стрелок-радист, шевеля пухлыми мальчишескими губами, сказал, что в банках тунец и сосиски.
– Сосиски мы и без тебя видим, – вскрывая банку ножом, заметил механик Колесник.
В самый торжественный момент, когда разлили по кружкам водку, а новый экипаж лейтенанта Кузнецова пускал слюни, глядя на такое изобилие, явился посыльный от Болотова. Вежливо козырнув, сообщил:
– Вас, товарищ старший лейтенант, комбат на ужин приглашают.
– У нас свой ужин, не хуже, – заявил Матвей Колесник. – Друзей погибших поминаем. Пятерых ребят сегодня похоронили. Можем за них выпить?
– Конечно, – растерялся посыльный. – Только товарищ комбат очень ждут, картошки с мясом нажарили.
– За что такое высокое приглашение? – не отставал от парня Колесник. – Вы герои, вам картошка с мясом положена, а мы шрапнелью обойдемся.
Зловредный механик не мог простить Болотову пренебрежения к своему командиру и экипажу.
– Ладно, хватит человека мурыжить, – вмешался Чистяков. – Пойду, схожу на полчаса. А вы не ждите, ешьте-пейте.
– Если там слабо угостят, – крикнул вслед Матвей Колесник, – мы тебе водки оставим. Не задерживайся, будем ждать.
Комбат Болотов сидел с компанией на куске брезента. Среди присутствующих был еще один комбат, начальство, какой-то майор. Командиров своих рот Антон Герасимович Болотов на ужин не пригласил. Это Чистяков заметил сразу и козырнул майору, который был здесь старшим по званию и наверняка по должности. Скорее всего, из штаба танкового полка.
– Не тянитесь, старлей, – небрежно махнул Чистякову майор. – Не на плацу. Присаживайся.
Компания уже изрядно хватила. Налили Сане, провозгласили тост за победу. За день Чистяков крепко проголодался. Зачерпнул из банки ложку тушенки, намазал на кусок хлеба.
– Мясо с картошкой ешь, – сказал комбат. – Еще теплое. К твоему приходу подогрели. Ну, давайте за друзей-самоходов выпьем.
– А они того заслужили? – вроде в шутку спросил майор слегка заплетающимся языком.
– Заслужили, – заверил Болотов. – Воевали, как надо. Без них туго бы пришлось. Укрепления раздолбали, противотанковую батарею, «пантеру» сожгли.
Выпили. Санинструктор танкового батальона Егор Долгов подвинул Чистякову ложку:
– Ешьте, пока не остыла. Со свининой жарили.
– Спасибо, – отозвался Саня. – Я на десяток минут к вам зашел. Меня там экипажи ждут, товарищей поминать будем.
– А здесь тебе не товарищи? – вскинулся майор. – У тебя одна самоходка накрылась, а у Антона половина батальона. Вот кого помянуть надо. Его танки в упор расстреливали, а он прорывался. И «Красное Знамя» заслужил по праву.
Пришлось выпить еще, чтобы не раздражать майора. Капитан Болотов, видя, что Чистяков чувствует себя не в своей тарелке, поднялся.
– Пойдем, провожу, Александр, – когда отошли на десяток шагов, крепко пожал руку. – Иди, отдыхай. Спасибо за поддержку. Не обижайся, если что не так…
– Нормально, – ответил Чистяков и зашагал к своей батарее.
Все три экипажа успели хватить и по первой и по второй. Оживленные, встретили командира, тут же набухали полкружки. Подняли тост за погибших, затем за победу.
Смахнули трофейные консервы, надоевшую перловку. Перебивая друг друга, вспоминали детали сегодняшнего боя. Экипаж Кузнецова больше молчал. Новички, они пока себя ничем не проявили и слушали, что говорят бывалые бойцы.
– Правда, что Болотова к «Красному Знамени» представили? – закуривая, спросил Матвей Колесник.
– Говорил что-то такое майор из штаба, – ответил Чистяков.
– Интересно, за какие такие заслуги? Две трети батальона угробил, мыкался туда-сюда, не знал, что делать. Укрепления, считай, мы разбили. Одна «пантера» могла его танки добить. Степа Авдеев ее уничтожил. Значит, капитану орден, а нам…
– Хватит, Матвей, – морщась, перебил его старший лейтенант. – Чего делить? Вместе воевали. Не мы, а танки впереди шли. Сколько ребят из батальона сгорели.
– Я насчет ребят молчу. Просто не понимаю, за какой хрен из Болотова героя сделали? Суетился без дела, сколько танков впустую потерял.
– Если не прекратишь свои дурацкие счеты, я спать пойду. Мало сегодня всем досталось? Ты еще склоки добавляешь.
На Колесника дружно обрушились Авдеев и Манихин. Чистяков приказал прекратить свару, понемногу успокоились, допили остатки и отправились спать.
С утра Матвей Колесник заварил два котелка иван-чаю. В травах механик разбирался, и чай получился не хуже настоящего, тем более сахар имелся.
Вчерашний спор не вспоминали. Налетели два «мессершмитта», сбросили несколько мелких бомб. Но разгуляться им не дали. Открыли огонь крупнокалиберные пулеметы, которые имелись в самоходно-артиллерийском полку и у пехоты.
Сбить никого не сбили, но «мессеров» прогнали.
– Это вам не сорок второй год, – погрозил вслед кулаком Вася Манихин.
До полудня занимались ремонтом, маскировали машины. Вместе с обедом пришла почта. Саня Чистяков получил сразу два письма. Одно от матери, другое от Кати.
Всегда радуешься письмам из дома и всегда невольно ждешь плохих новостей, хотя мать старалась не расстраивать сына. Отец, после тяжелого ранения еще в сорок втором году, служил старшиной в саперном батальоне.
Хотели комиссовать, но раздумали. По-прежнему командовал взводом. Какие потери несут саперы, Саня нагляделся, когда их саперная рота под огнем разминировала проходы в минных полях и наводила переправы. За год с небольшим на три четверти состав сменился.
А каково там отцу в его сорок девять лет, да еще с перебитой ногой? Больше всего беспокоила судьба младшего брата Феди. Он закончил пару месяцев назад училище связи, получил «младшего лейтенанта» и воевал где-то севернее.
Короткая жизнь на фронте у этих «шестимесячных» лейтенантов. Рвутся вперед, стараются доказать свою смелость, а опыта никакого. Бесполезно учить в письмах осторожности, не лезть без нужды на рожон. Федя, хоть и в отца, рассудительный, не такой шустрый, как Саня, но война есть война.
Хуже всего, если попадет под начало дурака-командира, вроде майора Швыдко, танкового комбата, совместно с которым действовала их батарея летом сорок третьего.
Тому чужая жизнь – копейка. И танкистов в лобовую атаку гнал, прячась за их спинами. А уж если связь нужна, погонит в пекло весь взвод, пусть хоть все там останутся.
Писала мать о погибших односельчанах. Некоторые вернулись. Матери до смерти рады, а на ребят смотреть, слезы льются. Пришел после госпиталей сосед по улице, Миша Шуваев. Получил тяжелую контузию, руки-ноги ходуном ходят, едва шагает с костылем под мышкой. Без ноги вернулся другой приятель. Пьет с тоски, места себе не находит.
И обязательная приписка в конце: «Береги себя, Санечка. Богу молюсь за тебя с Федей и отца. Без вас жизнь мне не нужна». И клочок бумаги с молитвой-заговором. Носи ее, Саня, всегда в левом кармане напротив сердца и не потеряй.
В сорок втором еще неизвестно, как бы цензура посмотрела. Могла и выкинуть молитву с крестами. Но теперь много церквей пооткрывали. Даже в Москве главные патриархи в соборах за победу русского оружия молятся. Бумажку с заговором положил, как было велено матерью, в карман гимнастерки.
Распечатал письмо от Кати, несостоявшейся невесты. Другая бы обиделась, а девчонка пишет. Правда, ни о каких чувствах речи не идет. Исчезла былая глуповатая влюбленность, которая читалась когда-то в глазах. Может, прошли чувства, может, скрывала. Но письма продолжала слать регулярно, хоть и не часто.
Ровным ученическим почерком рассказывала о друзьях и знакомых. Напомнила, что недавно была годовщина со дня гибели отца. Работала Катя нарядчиком в МТС. Людей и техники осталось мало, сама на станцию за горючим и запчастями ездит, а на посевной работала в поле. И суховатое окончание: «Желаю встретить победу и вернуться домой. Катя».
Саню, то бишь командира батареи Чистякова Александра, эта сухость задевала. К чему отвечать на такие школьно-комсомольские послания? Но знал, ответит или нет, месяца через два-три придет очередное письмо. Хоть бы фотокарточку выслала. Жду, мол, встречи, помни обо мне. В отца Катя характером пошла. А если пишет, то ответить надо.
Второй день простояли в этом же лесу. Пару раз налетали немецкие самолеты, но их отогнали наши истребители. Все три самоходки починили. Ребята из экипажа Степана Авдеева вернулись из санчасти. Ожоги не слишком сильные, хоть и болезненные.
– Мы их спиртиком потихоньку лечим, – сообщил белорус Николай Лагута, светловолосый, улыбчивый парень.
Его тут же поддержал наводчик командира батареи Федор Хлебников:
– И мне для головы полезно.
– У тебя сотрясение мозга, – заявил Чистяков. – Нельзя спирт пить.
– Мало мою башку за два года трясли, – отмахнулся Федор. – Крепче будет.
Саня с Хлебниковым спорить не стал. На отдыхе все считали законным делом принимать «наркомовские» и сверх того. Но меру знали. А в бой танкисты и самоходчики выпивши не ходят. Верная гибель, когда реакция ослаблена. Ни один командир в машину пьяного не допустит.
Хотя тот же комбат Швыдко, чей батальон прикрывали самоходки в сорок третьем году на Курской дуге, трезвым не воевал. Но танк майора всегда находился за спинами подчиненных. Капитан Болотов в этом отношении более порядочный. Идет в бой в первых рядах, хотя не хватает ему быстроты в принятии правильных решений и нередко идет на поводу у начальства.
Полищук в нем особых талантов не видел, но выдвинул в комбаты, как послушного командира. Старается беречь свои экипажи Болотов. Ребята в них ровесники его сына. Только чего эта жалость стоит, если за день столько танков угробил? Где не надо – торопится, а где быстро действовать следовало, раздумывает, медлит, глядя на горящие машины.
А с другой стороны, на войне жалость порой бедой оборачивается. Лучше меньше задумываться об этих вещах. Сам Чистяков тоже не ангел, поначалу лез напролом, куда и не следовало бы. Сейчас немного опыта поднабрался.
Пришел начальник разведки полка Фомин Григорий Иванович. Молодой, энергичный, в двадцать семь лет уже майор и три ордена на груди. Спросил Чистякова, в каком состоянии находятся машины.
– В нормальном, – ответил старший лейтенант. – Чего-то новое сообщить хотели?
Хотя и дали временную передышку, но наступление фронта продолжалось. Где успешно, а где помедленнее. Все понимали, долго загорать не дадут. Наверняка не сегодня-завтра бросят снова в бой.