Litres Baner
Бойня

Владимир Максимович Ераносян
Бойня

био-психологический триллер

Глава 1. Возражение – предтеча бунта.

– Я заслуженный офицер. Вы не можете так просто взять и расформировать несколько элитных подразделений спецназа! – это была аудиенция в «русском Пентагоне» на Арбате. Генерал Кораблев позволил себе возразить министру обороны. Он понимал, что это чревато отрешением от должности, но был уверен, что даже в самом худшем случае с ним не посмеют расстаться по-плохому. Дело было даже не в выслуге лет, не в боевых наградах. На это всем наплевать. Дело заключалось в реальной силе, которая за ним стояла. А за ним стоял спецназ ГРУ. Положим, не весь спецназ, но ряд оперативно-боевых групп создавал и курировал лично он, и его авторитет в этих подразделениях являлся непререкаемым.

Он мог растормошить это чиновничье болото, посеять смуту. Чтобы доказать, что рановато его списали и он – вовсе не отработанный материал. Хотя, копаясь в своей памяти, Кораблев сейчас явственно ощущал, что от былой бравой уверенности военного разведчика осталась только злоба. А гнев для разведчика – худший напарник. Так он обычно наставлял подчиненных.

– Вы мне угрожаете? – не внял аргументам генерала министр.

После этого вопроса, генерал понял, насколько сильно он ненавидит этого министра, похожего на зажравшегося мытаря, его некомпетентность, эту высокомерную уверенность в себе, явный апломб холеного и неповоротливого борова в часах с бриллиантами от «Адемар Пиге»…

…И на его запястье были не «Командирские». Хотя «Брайтлинг» и есть командирские, только швейцарские. Нет, это была не зависть. Подобное чувство зовется ненавистью, причем неприятие к своему визави обнаружилось сословное, органическое, физическое. И клановое. Боевой офицер никогда не признает гражданского, тем более успешного мебельщика и фискальщика, своим прямым начальником, даже если ответит «Есть!». Армия и спецназ – не для мебели…

Генерал вспотел. Спустя мгновение козырнул и щелкнул каблуками. Сдав пропуск, он вышел в скверик Гоголевского бульвара, где ждал его старый друг и соратник, полковник Дугин, лицо которого украшало столько же шрамов, сколько швов от пластических операций разместилось на телах Памеллы Андерсон, Маши Малиновской и еще пары фриков вместе взятых.

Просьба подчиненного не была исполнена. Генерал не улучил удобного момента и не спросил про задержанного накануне подопечного Дугина, сорвиголову, который умудрился избить патруль дорожно-постовой службы в одиночку и только за то, что у парня попросили документы. История времен Ришелье, смачно описанная Дюма. Извечное соперничество «мушкетеров короля» и «гвардейцев кардинала», антагонизм спецслужб, производное системы сдержек и противовесов.

Только ГРУ – уже давно не в любимчиках. В мирные дни совсем иные фавориты. Дерзкие ребята, опаленные реальной войной, а не кулуарным рейдерством, не удобны. Они слишком жесткие, и почти не управляемые. Они слоняются без дела по улицам, и у них чешутся руки… И при этом они слишком много знают, и многое умеют.

У памятника автору «Мертвых душ» они разговаривали о судьбе своих ребят.

– Что будет, генерал? – спросил Дугин, погладив ус.

– Несколько бригад расформируют. Батальоны чеченцев тоже. В мирное время они не нужны. И твоих ребят.

– Что я им скажу?

– Скажешь правду. Это политика. Не только нас режут. Двести тысяч офицеров сократят. Двести тысяч. Даже курсантов не будут набирать. Ликвидируют институт прапорщиков и мичманов. Считают обузой тех, кто что-то знал. Кто научит солдата, срок службы которого один год, управлять техникой, стрелять и терпеть лишения? Зато этот мебельщик – настоящий специалист по гробам. А гвоздь в наш гроб вобьет его финансистка, когда прекратит выплаты по довольствию.

– Но деньги же вроде есть! Какую штаб-квартиру отгрохали на Хорошевке!?

– Во-первых, прошло три с половиной года, а во-вторых, я, как ты помнишь, выступал тогда против строительства в центре Москвы. Такие здания надо возводить в глухих местах! Но это – дело прошлое. А сейчас денег нет! На нас нет точно!

– И проект «Крыса» прикроют?

– Директива уже подписана. Он признан псевдонаучным. А твой профессор Функель объявлен сумасшедшим.

– Тогда крыса сбежит с тонущего корабля!

– Тебе решать, я не стану вмешиваться.

– Товарищ генерал, это же вредительство. Они разваливают спецназ.

– Думай глубже. Они разрушают армию. Причем руками министра.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Я ухожу…

– А что делать мне? Я не дам перечеркнуть все усилия и заморозить проект. Это же уникальное открытие. Если сейчас все остановить, то разведка потеряет универсального солдата, не киношного, а реального, способного выполнять боевую задачу без оружия, бесстрашного и изобретательного, с немыслимым для человека болевым порогом, колоссальной выносливостью и живучестью.

– Хорошо, я помогу тебе, как смогу. Не верю, что у тебя с этим хоть что-нибудь получится. Но у меня ведь в данном случае личная мотивация, не так ли, – как-то обреченно улыбнулся ниточкой губ Кораблев, – Вот визитка человека, обиженного на власть не меньше нас. У него огромные деньги и невероятные связи.

– Кто он?

– Пенсионер. Но учти, за помощь он потребует от тебя одну услугу.

– Если ее выполнение в моих силах, я справлюсь.

– Да, если ты примешь его условия, не забудь, кто всю жизнь был твоим покровителем.

– Разве могу я забыть о вас?

– Обо мне постарайся все же забыть, но помни о министре. Пусть он подаст в отставку… Уволь его!

Глава 2. Без отпевания и за пределами кладбища.

Семья! Вот, что действительно беспокоило генерала Кораблева. Его сын от второго брака, три года прослуживший в спецназе, учился в Военно-дипломатической академии. Кем он станет? «Пиджаком», и будет работать на благо Родины в резедентуре какой-нибудь страны, или «кротом» – внедренным агентом под прикрытием – теперь отцу этого не узнать. Уже взрослый – все поймет.

О дочери сейчас почему-то не думалось. Дочь… Она вся в маму. Независима и неблагодарна. Ангелина была пристроена. Она вышла замуж за богатого чеченца, которого патронировал сам Кораблев, уверенный в необходимости системы сдержек и противовесов вайнахских тейпов. Безуспешно выводя недовольную Кадыровым знать из-под опеки ФСБ под крыло ГРУ, Кораблев терял боевых товарищей, но с упорством непризнанного патриота стоял на своем, как мог…

Ну, а Макс, его любимчик… Старшего, Макса, первенца, он потерял в Чечне. Чтобы там не говорил Дугин, но он его потерял. И от этого по-прежнему испытывал невыносимую боль.

Память все время рисовала одни и те же сюжеты многолетней давности…

Макс тогда был беззащитным и робким. Ему только исполнилось двенадцать. И больше всего ему не хватало материнской ласки. В таком раскладе, похоже, был виноват сам Кораблев, но признаться в этом самому себе тогда мешала гордость. Это сложное чувство, которое так же часто рождается от обиды, как и от восхищения…

Кораблев перекрыл матери доступ к собственному сыну, когда жена изменила ему с сосунком-старлеем из гарнизонной прокуратуры. Он изгнал ее из дома со словами «Не позорь мою честь», «Я не позволю, чтобы Макса в школе попрекали матерью-шлюхой» и, что крепко отпечаталось в мозге невольно слышавшего все эти склоки ребенка, «Ты – крыса, которая украла у самой себя семью, глупая серая крыса»… Она рыдала, но не противилась суровому исходу. Ей досталась дочь. А старлей, как водится, слился – перевели в другую часть.

Так Макс остался с отцом. Что бывает сплошь и рядом, правда, в восьми из десяти случаев разводов ребенок достается маме…

Именно тогда в опустевшей служебной квартире на первом этаже завелась крыса. Грызла все подряд по ночам и гадила фекалиями. И тогда Кораблев смастерил приманку из отравленного сыра, крошеного стекла и мгновенного клея. Чтоб наверняка убить грызуна: отравить, изрезать внутренности и пригвоздить.

На утро крысу обнаружили дети. Макс и Лина, пятнадцатилетняя девочка на тот момент еще не переехала к матери. Крыса, еще живая, но уже дышащая на ладан сидела, поджав хвост, и дрожала, то ли от боли, то ли от безысходности. Но глазки ее не бегали, она глядела прямо и не шевелилась. Откуда было детям знать – отчего. От клея, немощи или от готовности к броску. Реакция Лины была предсказуема. Она убежала. Макс же присел рядом с крысой и уставился на нее без страха. А спустя секунду зарыдал от жалости. К крысе. Черт ее побери!

Лина позвала отца. Папа прибежал, ясное дело, с какой-то железякой, и добил крысу. Макс потом целый день с ним не разговаривал. Ранимое сердце…

Мачеха появилась позднее, когда Кораблев получил генеральскую должность и новую квартиру, с отдельным кабинетом и двумя санузлами.

Эта женщина была красива, но неприспособленна к офицерскому быту. Требовала к себе особого внимания, а после того, как забеременела и родила сына, вовсе села Кораблеву на голову. Она стала упрекать генерала за все подряд. За то, что забрал после развода сына. За ненормированный график службы. За то, что служил не в Белокаменной. Что годами мирился с теперь уже «убогой», на ее взгляд, квартирой, вместо того, чтобы обзавестись, как положено, домом на Рублево-Успенском. И еще за то, что воспринимал свою работу и должность не как Эльдорадо, а как территорию воинского долга.

Больше всех страдал Макс. Мачеха не способна была заменить мать. Мальчик скучал, и тоска эта съедала его изнутри.

Как-то, в день своего четырнадцатилетия, он спрятался за дверью спальни, думая, что со службы вернулся отец. Хотел разыграть папу, а в спальне появилась супруга Кораблева. Она как обычно прильнула к трюмо и принялась наводить многочасовой бессмысленный марафет из огуречных масок на свою почти девственную кожу. Макс любовался красотой женщины, на мгновение приняв ее за родную мать. Скоро он вышел из-за двери, да так напугал мачеху, что она выдала ему на его день рождения вместо подарка злобную тираду, что травмировала его психику на всю жизнь. Благо не сделала заикой…

 

– Ах-ты крысенок, – орала она, – Ты здесь никто! А твоя мать – шлюха! Она даже не спрашивает о тебе! Как будто тебя нет! И ты такой же! Прячешься, как крыса и питаешься объедками с моего стола!

Отец вернулся с работы уставшим и сразу лег спать. Макс закрылся в комнате. Из всех звуков, что доносились до него через плотную дверь, он хотел услышать только телефонный звонок. Хотел снять трубку и услышать ее голос. Никто не позвонил ни поздним вечером, ни глубокой ночью. А он не уснул до утра, услышав под утро знакомый скрежет. Неужто и в этой квартире завелась крыса? Или это была галлюцинация, реализовавшая его тайное желание. Чтобы мама появилась рядом. Хотя бы в облике серой крысы, которую он никогда не испугается. Ведь только так мама может пробраться в этот ставший чужим дом. Где его никто не любит, и папа не замечает, как ему одиноко, как тоскливо, как ему плохо…

Генерал был занят. Проблем сына, тем более психологических, он не замечал. Макс был здоров, слава Богу. Спустя три года он отдаст сына в военное училище. И он пойдет по стопам отца. Династия!

Что до супруги, то через два года, Кораблев устал с ней бодаться. Он подумал: может, в чем-то она и права. Чего держать ее на привязи! Где в наши времена найти боевую подругу, соратницу-декабристку?! Женщины… Они такие, какие есть, и другими не будут. Пройти все до конца вместе с мужем – это для них невыполнимая миссия! Спасибо за сыновей и точка! Он отправил ее в Москву. Она ведь хотела в столицу – неон и свет рампы манил.

И супруга генерала совсем там не скучала. Что и требовалось доказать…Однако, богемная жизнь артистки театра, хоть и Российской Армии, отвлекла ее от непомерных амбиций лишь на время. В какой-то момент она снова начала «пилить» генерала. И он повелся на точивший со стороны супруги упрек, внял мотивам, базирующимся на ущербной терминологии всеобщей коррупции. И перевелся в Москву с повышением.

Жена генерала должна ездить на белом джипе и иметь дачу на Рублевке – получи!

Кораблев, попирая собственные принципы, начал зарабатывать деньги, сперва кроя бюджеты по собственному усмотрению, а вскоре ввязавшись и в более серьезные дела. Иногда это были кровавые деньги. Один журналист даже окрестил Кораблева оружейным бароном. Но это было в прошлом. В прошлом журналиста, замолчавшего навсегда усилиями ребят Дугина, и в его прошлом: Приднестровском, Абхазском, Чеченском…

Он тоже заплатил сполна, потеряв сына. И вина за смерть первенца не давала покоя все это время. А деньги никогда не считались лекарством, к тому же тот капитал, которым располагал генерал, управлялся его супругой. Это значило только одно – что скорее всего на счетах уже ничего не было. Она поддерживала только свой статус, пытаясь сравниться с женами его соседей-небожителей, чиновников, которые ничего не стесняются и выставляют напоказ кичливую роскошь.

Избавиться от опостылевшей жизни и гадкого состояния, от всех мыслей и проблем, от неминуемых обвинений в незаконной торговле стрелковым оружием, списанными задним числом танками и бронетранспортерами, в смерти ретивого борзописца… Все обязательно всплывет, ведь они, его влиятельные недоброжелатели, эти ретивые политиканы, действуют с упреждением, и все СМИ в их распоряжении…

Он писал записку сыну. Младшему, живому сыну:

«Сыночек. Прости меня за этот поступок. Возможно, моя ситуация не столь безвыходная, чтобы оставить тебя. Но навлекать на тебя гнев моих врагов в случае, если не успокоюсь и начну им мстить, я желаю еще меньше. Они сильнее и могущественнее меня. Будь осторожен. И сожги это письмо сразу после прочтения.

Я никогда ничего не боялся, не боюсь и смерти. Винить в ней никого не надо. Это мое решение. Я мог бы еще бороться, но устал безмерно. Меня хоть и похоронят с залпом караула, но бросят кости не в родовом склепе почетного некрополя, а за пределами кладбища. Так и должно быть. Бог не простит меня, ведь я сам себя не прощаю. На мне кровь твоего сводного брата, моего старшего сына – сперва я лишил его материнской любви и ласки, запретив общаться с родной матерью, а потом отправил его в самое пекло, соблазнившись ускорением его карьеры и, представив, что мой отпрыск неуязвим. Есть и еще ошибки, которые я совершил. Надеюсь, ты не повторишь моей глупости, и твои руки не обагрятся невинной кровью. Я же выбор свой сделал. И как видишь, заканчиваю свой земной путь не праведником. Я обуреваем гневом и его последствия не заставят себя ждать даже после моей добровольной отставки. Традиции русского офицерства заставляют блюсти неписанный кодекс чести, когда душа болит, а совесть гложет. Честь имею. Служу России. А тебе желаю здравия.»

Фелъдегерь доставит письмо к КПП военно-дипломатической академии, именуемой знатоками «Консерваторией». И передаст в руки сыну.

…Генерал стоял в парадной форме перед зеркалом. Старая эмблема с летучей мышью на рукаве. Личное оружие – в руке. Дуло у виска. Выстрел. Нет больше генерала…

Его хоронили за оградой Троекуровского кладбища. Без залпа почетного караула. В присутствии лишь ближайших соратников. Жена на похороны не явилась, сославшись на высокое артериальное давление, артистично назвав свое состояние «мигренью». Сын не мог скрыть слезы. Полковник Дугин молчал. Именно он взял на себя все организационные хлопоты. Купил гроб, нанял катафалк и пытался договориться с батюшкой об отпевании.

– Пушкина ведь отпевали. А дуэлянты приравниваются к самоубийцам, батюшка… – уговаривал перед похоронами Дугин.

– Поэт раскаивался и исповедовался перед кончиной, а Марину Цветаеву довел до рокового шага голод, истощение и моральное, и физическое. Помешательство, так сказать. Да и ходатайствовали за нее из епархиального управления. А ваш генерал – некрещеный даже. – Батюшка кладбищенского прихода не соглашался ни в какую.

– А Есенин? Его ведь отпевали…– демонстрировал свои ритуальные познания полковник.

– Так его в питерском «Англетере» чекисты удавили, такие ж, как твой генерал. Вы что ж, думаете, он по своей воле, добровольно из жизни-то ушел?

– Думаю, да. Баба довела. Танцовщица Айседора Дункан. А мой генерал – не чекист, батюшка, он военный разведчик.

– По мне так одно и то же. А на Есенина поклеп не наводи.

– Не в моего ты бога верила,

Россия, родина моя!

Ты, как колдунья, дали мерила,

И был, как пасынок твой, я.

Это Есенин, батюшка. И он ушел из жизни сам. Отпойте генерала!

– Нет!

Ни аргументы, ни крупные купюры в валюте не смогли убедить священника, что генерал наложил на себя руки не в результате гнева или холодного расчета, ропота или неверия в милость Господа, хулы и богоборчества. Старец был непреклонен и неподкупен.

Памятник водрузили сразу, он был без креста и фотографии покойного. Могилу выкопали как-то небрежно. Гроб клали косо, едва не перевернув. Дорогой венок был лишь один – от спецназа ГРУ. Перед тем, как пригласить присутствующих на поминки, Дугин увидел кладбищенскую крысу, посчитав ее появление хорошим знаком.

Глава 3. Пасечник.

Впервые в жизни полковник Дугин летел на частном самолете. Это был Dornier 328 VIP. Комфортно, ничего не скажешь. Белые кожаные кресла, каких нет у него дома, стол из ореха и кавролин с гербом Тироля. Приветливая бортпроводница поднесла коньяк. Он выпил очередную порцию за милых дам, глядя на пародийный портрет графини средневекового Тироля Маргариты, больше похожей на мужчину в женском одеянии. Такая дама любого мужика нокаутирует.

Осушив бокал, он попросил виски, чтобы выпить за здравие всех некрасивых женщин мира, сообщив при этом стюардессе, как ей повезло, что она такая красотка.

– Виски и коньяк вместе? – улыбнулась девчушка в смешной пилотке, скроенной по образцу Люфтваффе.

– Ничего страшного. И не такое мешал в лейтенантскую бытность, особенно в Афгане…

В ладони Дугин мял визитку, которую всучил ему генерал Кораблев за день до того, как застрелился. Эта была визитка человека, на чьем самолете и к кому в гости летел действующий полковник ГРУ Дугин. Официально он летел в отпуск в австрийские Альпы покататься на лыжах. Неофициально – на встречу с высокопоставленным пенсионером, пенсии которого оказалось достаточно не только для содержания частного авиатранспорта, но и целой армии вооруженной охраны.

Именно так. В аэропорту полковника встречали семь английских джипов «Рэндж Ровер». По старой привычке он пересчитал личный состав – ребят было ровно двадцать человек. Выправка военная. Почти все русские. Два-три немца и один негр, которого было трудно не выделить – уж очень похож на Анелька – французского футболиста. Дугин давно болел за ЦСКА, а Жирков, хоть и метался теперь между «Челси» и «Анжи», числился практически в его кумирах. Еще свежи в воспоминаниях были те два гола, которые вкатили Жирков и Анелька «мясу» на матче «Спартак-Челси». Дугин тогда находился на трибуне и сорвал глотку. Сорвал, крича на английском языке, и находясь в толпе английских болельщиков. Развлечение что надо. Спартаковские фэны, включая «фирму Фратрия» смотрели голодными глазами, а он щекотал свои нервы! Ощущение незабываемое…

Такое же незабываемое, как Альпы. Где-то здесь совершил свой знаменитый переход с непобедимой русской армией гениальный Суворов! К снегу русскому воинству не привыкать! Особенно если армией командует полководец, а не мебельщик! Надо выполнить последнюю просьбу генерала – он просил уволить министра. Просьбу наставника Дугин воспринимал как приказ. Завет надо выполнить и уволить дилетанта.

На их жаргоне термин «уволить» мог означать разное. Самый легкий способ уволить человека – сделать так, чтобы его не стало. Однако, есть и иные способы. Об этом еще предстояло подумать. Сейчас же Дугина более всего волновала судьба его детища – проекта «Крыса» и судьба Макса, того самого сына Кораблева, который, по мнению генерала, погиб в Чечне, а по глубокому убеждению полковника Дугина – был живее всех живых. Но доказать сей непреложный факт генералу при жизни так и не удалось…

Генерал хоть и не верил в это, но о проекте «Крыса» все же особо не распространялся. Можно сказать, вовсе молчал. Люди из СВР перекопали все в кабинете покончившего с собой генерала на Ходынке и в канцеляриях всех его приближенных. Несколько дней клеили полоски донесений с грифом «совершенно секретно», измельченных шредером. Аппликаторы! Нашли все, кроме бумаг «Крысы». Документы заблаговременно уничтожил, превратив в пепел, куратор проекта – полковник Дугин. Теперь все зависело только от конспирации. А конспирация требовала больших средств…

– Вы правильно сделали, что позвонили моему помощнику… – пожав руку полковнику, сказал пенсионер, лицо которого было Дугину до боли знакомо.

– У меня не оставалось вариантов. Генерал был отцом родным, порекомендовал к вам обратиться… – ответил Дугин. Он не любил плутать вокруг да около.

– Так обращайтесь, только сперва отведаем чаю с медом. Чай ведь – это целая церемония, а целебные свойства меда мало изучены.

«Точно, – вспомнил Дугин, – Это Пасечник. Под этим прозвищем был известен бывший губернатор одного из крупнейших регионов России, ушедший на покой после слива компромата в прессу. Ему инкриминировали коррупционные схемы, позволившие обогатиться его супруге настолько, что она по версии «Форбс» стала богатейшей женщиной планеты. Как же постарел губернатор. А в этом рыцарском забрале из сетки его вообще не узнать!»

Дугин был в курсе, что Пасечник на крючке у Кремля. Фигура битая, но не сломанная. Партия его проиграна, но ресурсы и связи колоссальны, причем коллеги из Второго управления, курирующие Великобританию, как-то приватно поделились с полковником, что лишенного власти и обиженного на Кремль Пасечника активно разрабатывают как в Лэнгли, так и в Ми-6. Но он торгуется, хитрит, требует гарантий безопасности его, семьи и инвестиций, своих и партнеров. Делает промежуточные шаги, дает популистские интервью, заигрывая с прессой, демонстрируя уверенность в своей неуязвимости. Дуга считал это блефом. Но признавал, что Пасечник умеет сохранять достойную мину при плохой игре. Толпа переменчива, и ей нравятся изгои. На Руси особенно.

А этот изгой за годы своего правления обеспечил себе такой запасной аэродром, с замками и поместьями, что мама не горюй! Плюс он до сих пор осторожен. Стенограмма разговора Пасечника с еще одним политическим трупом, но с еще более колоссальным ресурсом, известным под прозвищем Энеджайзер, попала как-то перед измельчителем бумаги на стол к Дугину. Дуга удивился, что бывшие враги очень быстро спелись после опалы. Но еще более поразился предмету разговора.

Они говорили на уровне гипотез, но смысл был ясен – они оба размышляли о том, кто может в России стать лидером оппозиции, фактически возглавить бунт. Не о том же думал и он, продвигая свою «крысу»…

 

Опальных политиков интересовали детали. Они были не глупы, раз касались в этом щепетильном разговоре даже времени года, когда следует поднимать народ. Конечно же, весной, аккурат после выборов, когда на улице тепло, и мороз в естественном союзе с МВД не ломит кости бунтарям.

Пасечник и Энеджайзер, ранее непримиримые противники, теперь словно каббалисты ходили с одним кадилом, ворковали у одного сосуда и раздували совместный костер. Их Голем, эдакий прототип попа-провокатора Гапона, не из глины, а из плоти, представлялся обоим лицом незамыленным, новым, раскручивающимся на волне народного недовольства и обещающим всем стратам именно то, что они ждут от лидера. Пригож лицом и образован. Оратор и бесстрашный исполин. Блондин и Алладин. Для наци фюрер, для красных – Троцкий, для либералов чуть ли не Гайдар.

Дугин лишь поразился совпадению стратегий, его, опытного практика оперативной работы и этих демагогов. Но полковник не воспринял всерьез замысла нажившихся на народном страдании чиновников. Он посчитал все это кухонным трепом, имеющим мало общего с реальным заговором. Эти люди публичны, а перевороты любят тишину.

Много позднее он услышит фамилию Невольный, вынырнувшую словно из ниоткуда, но поддержанную будто невзначай блогерами, сетями, радиостанциями, газетами и интернет-ТВ. Блогосфера и интернет-сообщество, как платформа новой реальности, все-таки вдохнула в Голема жизнь, но Дугин не верил в способность человека из виртуального мира стать героем наяву. К тому же это был не мистический персонаж, а обычный парень. Очень грамотный и способный. Но далеко не Геракл.

А значит, он легко мог заболеть или упасть, разбиться и не взлететь. Дугин с недавних пор полагался только на сверхъестественное… У него был для этого повод. Однако, он уже тогда знал, что в борьбе за власть любые средства хороши, и даже временные союзы с потенциальными конкурентами. И тем паче использование их ставленников, которых легко превратить в мучеников, ведь этот Невольный, их Голем, уязвим в отличие от его детища…

Хозяин поместья предложил полковнику прогуляться.

– Здесь моя пасека. – устроил экскурсию владелец тирольского логова, – Улей – это целое государство. Со своим порядком и неписанными законами. Самое важное звено – пчеломатка. Она рожает рабочих пчел. Рабочие пчелы собирают пыльцу и генерируют мед. И они же уничтожают трутней. И всем эти регулирует пасечник. Без него никак нельзя. Ведь трутни не так бесполезны, как многие думают. Они оплодотворяют пчеломатку. У них вместо жала совокупительный орган. И не смотря на то, что трутни едят в три раза больше меда, чем обычные пчелы, они не бесполезны и в какой-то степени героичны. Ведь они погибают сразу после совокупления с маткой. А тех трутней, что остаются в живых, изгоняют. Изгои, так сказать.

В этот момент с неба, словно в подтверждение слов Пасечника, рухнула крупная пчела, видимо трутень.

– Так вот. – после паузы изрек бывший губернатор, – В неблагополучных ульях трутней слишком много. А у хорошего Пасечника их ровно столько, сколько надо для оплодотворения пчеломатки. Она восседает на троне и взирает на медоносный процесс. А Пасечник собирает урожай. Понятно?

– Понятно, но меня больше интересуют крысы, – без обиняков заявил Дугин, прямо и по-военному резко, о чем пожалел, но лишь на мгновение, так как Пасечник упивался своим рассказом о трутнях-изгоях, Пасечнике и пчеломатке.

– И вот, когда процесс налажен, и мед льется рекой, появляется кто?

– Не имею представления, – искренне ответил Дугин.

– Виннипух! Медведь, медвежонок коала, гризли, что лезет не в свое дупло. Что сует лапу в чужой улей. Облизывает не свой горшок!

– Медведь?

– Именно он. Что прикажете делать?

– Он медведь. Пчелы тут ничего не смогут сделать, пожужжат и все. Ну, может ужалят. Но не смертельно.

– Не скажите. Пчелы – это прежде всего рой, организация. И у них очень много меда. Достаточно, чтобы найти на медведя управу и заставить его, к примеру, впасть в спячку!

– В спячку?! – выпалил Дугин свой вопрос, наконец, догадавшись, что именно требуется от него. Ему предстояло не только «уволить» министра самой большой силовой структуры, но и отправить в спячку самого президента, если он правильно понимал «пчелиный расклад» Пасечника. Комар носу не подточит. Никакого заказчика, никаких исполнителей. И никакой микрофон не страшен. Пчелы, крысы и медведи…

– Надеюсь, мы поняли друг друга. Ведь я то вас понял. Я на счет крыс. И вот доказательство моего понимания. Спасите не только своих крыс, но и моих пчел…

Пасечник протянул Дугину кредитную карточку «Райффайзенбанка» с конвертиком для пин-кода, развернулся и пошел в дом, пригласив гостя на чай с медом.

Русское чаепитие в альпийском пейзаже выглядело искусственным, в Австрии следовало бы откушать венский шницель и выпить кофе «меланж». Да и мед был приторно сладким. В загоне резвились породистые жеребцы. Роскошные гривы кобыл обдувал порывистый ветер заснеженных гор, с которых наверняка за двумя собеседниками наблюдали русские разведчики из параллельной структуры. Дугин отдавал себе в этом отчет, но держа в руках вожделенную карту, был уверен, что «проект Крыса» при нынешнем финансировании делает его протеже, а значит и его самого, практически неуязвимым. Не об этом ли мечтал генерал Кораблев, когда видел в своем первенце исполина, который способен справиться с любым головорезом голыми руками.

Полковник хотел лететь обратно, в Россию, но Пасечник еще час говорил о политике. В ней полковник Дугин и без него разбирался. Это раньше он хотел лишь служить и выполнять приказы, правда, лишь те, которые обеспечивали надежную защиту его Родине. А не те, которые разрушали ее. А раз некому теперь отдавать такие приказы, значит, он волен сам распоряжаться своей судьбой и жизнью своих соратников. Теперь приказы будет отдавать он сам.

Дугин, конечно же, понимал, что имел в виду бывший губернатор, когда говорил о мифах и реальности, о противоречиях и союзах, о кланах и лоббистах. О том, что в политике нет долгосрочных тандемов, верной дружбы и бескорыстного товарищества. Что все изменится к концу 2012 года, что сразу после выборов, в апреле произойдут невиданные волнения масс, которые сметут режим. Что медведь и коршун правят каждый в своей вотчине, а настоящего льва «они еще увидят»… Что все дело в меде, и Пасечника еще вспомнят. И призовут в период двоевластия, нестабильности, разгула преступности. Когда обострится классовая и межнациональная рознь. Когда Москва разделится на анклавы. Когда вместо закона будет править уличный кодекс чести, правило сильного. Когда этнические кланы выйдут из повиновения, а националисты начнут погромы в гетто. Когда толпу возглавить молодой лидер, новый и бескомпромиссный. Ну, конечно же, он имел в виду Невольного… И даже, если он погибнет в месиве, то превратится в знамя, станет идолом сопротивления! Мучеником! И тогда начнется Бойня!

У Пасечника горели глаза, когда он говорил о русском марше! Надо же, не он ли открыл шлюзы диаспорам и продал им самые лакомые куски московской земли? Теперь он готов примерять шлемы Минина и Пожарского. А ведь тут половинчатая тема не пройдет. Наци чувствуют подвох. Мало кричать «Я за русских!» Жирика они освистают и не встанут под его знамена. Так же поступят и с ним. И с Энерджайзером. Штурмовики за своего примут только убийцу! Или убитого во имя резни. По ходу Невольный, не по своей воле, конечно, будет призван именно для этой роли. Пасечник много знал. А ведь его все сбросили со счетов. Неужто забыли про его счета в Америке, Швейцарии, Англии… Он остался могучим, и Кремль лишь ранил зверя. Не добив его. И это было ошибкой. Инициатива утрачена. И теперь ему, улыбающемуся на бестолковых допросах, куда его вызывают лишь в качестве свидетеля, неймется заявить о себе. Вопрос «Пенсии что ли не хватает?» не для него, уверовавшего в свою исключительность и потерявшему чувство реальности. Зачем он так суетится, когда «квартирный вопрос» решен? Этот вопрос тоже мелок, когда в руках одного человека были сосредоточены все рычаги управления третьим Римом…

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 
Рейтинг@Mail.ru