Тяжелее всего приходится ночью. Я и раньше никогда не любила это время суток, а уж теперь…
Каждые три часа звонил будильник, и я пыталась сцеживаться. Не знала, буду ли кормить тебя, но все-таки решила попытаться – осторожно, едва надавливая.
За один раз получается «надоить» несколько миллилитров, но мне очень важно знать, что молоко добавляет тебе сил. Мое тело засбоило во время беременности, но теперь мы будем бороться до последнего.
Будильник прозвонил в четыре утра. В соседней палате орал-надрывался младенчик. Я позавидовала его матери. Вспомнила всех доброжелателей, благородно предупреждавших нас: «Ловите момент, потом времени для сна не будет». Я бы многое отдала за то, чтобы ты не давала мне спать.
Чувствовала я себя ужасно: шов болел так, как будто собирался вот-вот разойтись. Я взяла пульт, подняла изголовье кровати и попробовала сесть, держась за бортики, перекатилась на бок и уже через пять минут поняла, что одна не справлюсь. Твой папа, как и каждую ночь, спал на узкой приставной койке, и я позвала его. Шепотом. Совсем тихо. Напевно. Он что-то пробормотал, повернулся ко мне, приоткрыл глаза и снова провалился в сон. Я повысила голос – он засопел. Пришлось бросить в него пульт.
– Черт, Лили, что случилось?
– Прости, что разбудила, но мне нужна твоя помощь.
– А почему ты не вызвала медсестру?
– Подумала: муж будет рад поспособствовать. Извини, ошиблась!
Он тяжело вздохнул и поднялся на ноги.
– Не сердись, устал ужасно и поглупел спросонья. Давай руку, дорогая, сейчас все сделаем.
Я отпихнула его и заорала, дав волю гневу:
– Ты устал? Да неужели?! Что тебя так утомило, котеночек? Тебя тошнило три месяца? Тебе взрезали живот, как посылку? Ты потерял литр крови? Ты только и делаешь, что сцеживаешься в бутылочки? Не можешь один добраться до сортира? Потерял сон от страха? Давай, милый, поделись со мной, и я помогу тебе отдохнуть!
Я начала судорожно жать на звонок. Он лег досыпать.
Акушерка помогла мне сесть поудобнее и пристроить молокоотсос. Я занялась делом, но мысли никуда не ушли. Меня трясло от злости. Ярость незаменима, если требуется замаскировать грусть или страх, похоронить чувство вины или стыда. Ярость, подобно карточному джокеру, занимает место эмоций, которые нас «грузят», и мы превращаемся в совершеннейших тиранов. Феномен хорошо мне знаком – я его испытала на практике. Несколько лет назад я сумела справиться с тяжелейшим испытанием в моей жизни, но отпугнула почти всех друзей.
Не знаю, почему я сорвалась на твоего папу. Наверное, все дело в его спокойствии. Я счастлива, но мне страшно, а он просто счастлив. Восхищается твоим носиком – и не замечает маски, которая его прикрывает, любуется дочкой, абстрагировавшись от проводов и трубок, поддерживающих в тебе жизнь, и не задается фатальным вопросом «А что, если…». Наверное, бешусь я по очень простой причине: он может в любой момент вернуться домой, но не делает этого, и все им восхищаются. А может, он просто попал под горячую руку. Тех, кого любим, мы терзаем самым жестоким образом.
Я была к нему несправедлива.
Я остыла.
Успокоилась и прошептала:
– Прости меня.
Он не ответил. Даже головы не оторвал от подушки и не взглянул на меня.
Я вызвала медсестру, отдала ей бутылочку с молоком, легла и, уже соскальзывая в сон, услышала голос твоего отца:
– Ты кричишь – и тебе становится чуточку легче, я молчу, но мой страх неотличим от твоего.
16:54
Ку-ку, дорогая, это мама!
Прочла, что в Лондоне автобус попал в ДТП, напиши мне. Целую. Мама
17:23
Привет, мамуля, это Шарлин, пишу тебе из Ада (шучу!).
Торчу в пробке.
Как чувствовала, что надо ехать на велосипеде.
17:24
Ха-ха. Надо было тебе стать юмористкой.
Не забывай надевать шлем, когда седлаешь велик.
Целую. Мама
Эдуар больше не боится дверей. У него новое увлечение: он вообразил себя бобром и грызет журнальный столик, покушается на ножки гардероба в прихожей, бросается на кухонный шкафчик. Стружкой пока не какает, и на том спасибо. Ветеринар называет его состояние депрессией.
– Хозяин ушел, и Эдуар решил, что его бросили. Я пропишу лекарства, но вам придется помочь ему справиться. Играйте с вашей собакой, пусть пес почувствует свою значимость.
На обратном пути я наблюдаю за Эдуаром в зеркале. Он лежит на заднем сиденье, положив голову на лапы, и меланхоличным взором смотрит в пустоту.
Не знаю, что и делать. Я и со своими чувствами едва справляюсь, мне не до собачьих сантиментов! Останавливаюсь у подъезда, хватаю телефон и звоню Тома. Он отвечает после четвертого гудка:
– Привет, мам!
– Привет, милый. Как дела?
– Суперски! Дело срочное или я могу тебе перезвонить?
Я подскакиваю от испуга – кто-то шумно дышит мне в затылок. Эдуар услышал голос хозяина и ужасно возбудился.
– Ничего срочного, просто хотела узнать новости.
– О’кей, целую!
– Целую, мой маль…
Но он уже закончил со мной.
Я несколько минут уговариваю Эдуара выйти из машины. Он нехотя тащится к подъезду, а по лестнице взбирается, как осужденный на казнь. Я подбадриваю его, но мой голос звучит фальшиво – уныние победило.
Терпение закончилось, как у человека, добравшегося до места назначения. Я запираю дверь, сбрасываю туфли и бегу в туалет. Эдуар садится напротив, смотрит на меня правым глазом. Я захлопываю дверь, чертыхнувшись вполголоса. В квартире наверху шумно – дети носятся по комнате, мать прикрикивает на них: «А ну-ка успокойтесь!»
Выхожу и не вижу пса. Эдуара нет ни в кухне, ни в комнате Тома, ни у меня. Зову его – не откликается. Нахожу в гостиной: мсье лежит на диване, а завидев меня, отворачивается к стене.
– Слезай, Эдуар.
Ноль внимания.
– Давай, давай, ты прекрасно знаешь, что диван не для собак!
Он не реагирует: голова повернута на 180 градусов, уши прижаты, выпученные глаза уставились в какую-то точку на стене. Этот гений свято убежден, что я его не вижу, раз он на меня не смотрит.
Начинаю смеяться, и песий хвост «отмирает», выбивая медленную дробь. Я бегу в комнату сына, кричу во весь голос:
– Тома, иди посмотри, что творит твой дружок!
В ответ – тишина. Я часто забываю, что мой мальчик съехал, он теперь самостоятельный мужчина. Черт, как больно…
Сегодня утром ты переехала в отделение неонатологии, на пятый этаж. Прощай, кувез[6], да здравствует столик с подогревом. Они утверждают, что это обнадеживающая новость.
Отделение разделено на три зоны: голубую, розовую и зеленую. Тебя размещают во второй.
В собственном боксе, за закрытой стеклянной дверью. Жалюзи на окнах опущены, чтобы свет не попадал тебе в глаза. Вокруг колыбели расставлены аппаратура, голубое кресло, стул, стол, стеллаж для твоих вещей, косметика для новорожденных. На стене висит белая доска – мы можем писать и рисовать на ней или развесить фотографии, чтобы твое первое собственное жилье не выглядело обезличенным. Сюда можно приходить в любое время, днем и ночью, и оставаться сколько угодно. «Вы здесь у себя!» – так они нам сказали.
До сих пор я не решалась взять тебя на руки. Врачи убеждали меня, что это принесет пользу, что тактильный контакт – наиглавнейшее лекарство, а я отвечала, что очень боюсь – вдруг ты замерзнешь или проснешься! Но правда в том, что мне было страшно не за тебя.
Я знала: если приложу тебя к себе, все загублю.
Но сегодня утром наконец решилась.
Я села в голубое кресло, сняла футболку и лифчик и застыла в ожидании. Патронажную сестру звали Эстель, и ее природная нежность поражала воображение. Она не говорила – пела. Эстель устроила тебя, не задев ни одного проводка, мне было так страшно, что я начала задыхаться, как перед важной встречей.
Ты сразу инстинктивно приняла самую удобную позу, прижалась личиком к моей груди, и я перестала видеть маску и трубки и больше не слышала тревожного «бип-бип» монитора.
Я знала, знала, что все будет плохо. У меня дрожали ноги, в сердце произошел взрыв.
Не знаю, суждено ли тебе жить, любовь моя, но я рискну. А если случится худшее, утешусь тем, что твой животик прижимался к моему, твои пальчики касались моей кожи. Я познаю великое, самое мощное на свете чувство материнской любви.
Я стану матерью.
Я посмотрела на часы.
Вторник, 18 сентября, 09:43.
В этот самый момент я тебя узнала.
Не знала, что в нашем теле столько воды. С меня сегодня сошло столько пото́в, что ими можно оросить всю планету. Нора – совершенно сухая! – ободряюще мне улыбается. Урок африканского танца начался десять минут назад, а я уже жалею, что не выбрала курсы лепки из глины.
Нашу преподавательницу зовут Мариам – высокая, очень коротко стриженная хохотушка в ярких одеждах и крупных позолоченных украшениях. Она рождена, чтобы танцевать, ее движения завораживают, и я не свожу с нее глаз. Потом бросаю взгляд в зеркало. О ужас! Нет зеркалам, буду воображать себя такой же грациозной, как наша наставница.
– У тебя здорово получается! – подбадривает меня коллега.
Пытаюсь сказать спасибо, но мне не хватает дыхания, поэтому концентрируюсь на музыке и пытаюсь не путать шаги, прыгаю на одной ноге, на другой, машу руками, обливаюсь по́том, пыхчу, страдаю, обнаруживаю незнакомые прежде мышцы, и они, мягко говоря, недовольны. И все-таки мне это нравится! Вернулись давно забытые ощущения.
В девичестве я обожала танцевать и каждую субботу садилась за руль «Рено-5», подхватывала Мюриэль, потом Соню и Каролину, и мы ехали в «Макумбу», подпевая любимым мелодиям, записанным на кассету. В полночь мы входили в зал, здоровались с друзьями-приятелями и ступали на танцпол. В никотиновой дымке и лучах разноцветных ламп, под звуки Cock Robin[7], Midnight Oil[8], INXS[9], Depeche Mode, a-ha или Niagara[10] я забывала о времени, усталости и огорчениях. Мариам объявляет перерыв. Я готова расцеловать ее – наконец-то можно утолить жажду! Она подходит ко мне.
– Ну, что скажешь?
Я качаю головой, сиплю в ответ:
– Это здорово, мне, увы, больше не двадцать!
Мариам хохочет:
– А сколько тебе?
– Скоро будет пятьдесят.
– Я старше…
Я смеюсь, и Нора сообщает на полном серьезе:
– Правда-правда, Мариам почти шестьдесят.
Вглядевшись повнимательнее, я замечаю морщины на лбу, складки на веках и седину на отрастающем ежике волос.
– Возраст – тюрьма! – провозглашает наш танцевальный гуру. – Лично я отказываюсь там сидеть. Есть двадцатилетние старики, а я… молодая шестидесятилетняя девушка! Насчет себя решай сама.
Я пожимаю плечами.
– Жалко, что мои колени с вами не согласны.
Мариам весело фыркает:
– Приходи сюда каждую неделю, и к концу года твои коленки почувствуют себя на двадцать. Так, девочки, продолжаем!
Я бросаю злобный взгляд на часы. Во время перерыва стрелки мчались наперегонки, а сейчас устроили сюрпляс. Мариам выбирает музыку, и пытка возобновляется.
В конце занятия я превращаюсь в лужу. Все аплодируют, а я пытаюсь вновь обрести человеческую форму. Нора подбадривает меня:
– Ты справилась – я потрясена!
– Ненавижу тебя…
Она хихикает:
– Я знала, что тебе понравится, и буду рада, если встретимся здесь на будущей неделе.
Голос Мариам нарушает мой план немедленного мщения:
– Пока вы не разошлись, дамы, послушайте объявление: ассоциация «Маленькие шажки», куда я имею честь входить, ищет добровольцев. Если найдете свободное время, собрание в пятницу.
Не знаю, можно ли заработать паранойю, злоупотребив спортом, но у меня возникает неприятное чувство, что Мариам смотрит именно на меня.
– А чем занимается ваша ассоциация? – спрашивает кто-то.
Мариам улыбается – персонально мне.
– Ласкает и нежит новорожденных в отделении неонатологии.
Я никого не хотела видеть. Мне не хватало решимости на споры и объяснения. Так бывает всякий раз, когда что-то случается. Я закрываюсь и переживаю неприятности и горести в одиночку, но нам сказали, что посещения могут принести тебе только пользу.
Бал открыл твой дедушка (мой отец). Твой папа спустился за ним в приемный покой родильного отделения и привел в палату. Ты спала у меня на животе. Он вошел – бесшумно, улыбнулся – пряча за улыбкой страх, поцеловал меня в лоб, погладил по голове и молча – взглядом – попросил разрешения поцеловать тебя. Его губы коснулись твоего виска, и у меня на глазах выступили слезы.
Мой отец первым – после твоего папы – узнал, что я жду ребенка. В тебе было всего несколько миллиметров, мы переживали опасный период – я не знала, «удержу» ли тебя, но ждать не хотела. И подарила отцу счастье, наплевав на все суеверия.
Он сел напротив и протянул мне пакет. Я покачала головой – «прости, руки заняты», и он нервно хохотнул. Твой папа развернул подарок и достал плюшевое существо с толстым животом и длинными ногами.
Твой дедушка признался, понизив голос до шепота, что выбрать игрушку ему помогла продавщица, и я вдруг жутко растрогалась, представив, как он искал для тебя подарок, один в большом магазине.
Пробыл он недолго, говорил о пустяках, как будто вознамерился во что бы то ни стало отвлечь меня от печальных мыслей, но все-таки спросил, когда тебя выпишут. Я не посмела ответить: «Не когда, а если…» Уходя, отец обратился к тебе. Сказал «до скорого, моя дорогая», – и у меня чуть не разорвалось сердце.
Потом появилась твоя крестная, моя самая старинная подруга. Впервые я увидела ее, придя осенью в начальную школу. Она была в потрясающих розовых лодочках-балетках. Несколько дней подряд я умоляла маму купить мне именно такие туфельки, но они слишком дорого стоили. Я получила кеды, а продавщица утешила меня леденцом на палочке. Учительница попросила нас выбрать место за партой, и я села рядом с девочкой в розовых балетках. Мы не расстаемся уже двадцать лет – вместе учились читать, писать, прощать, целоваться с мальчишками, спать валетом, сбегать из дома, не разбудив родителей, понимать друг друга без слов, хранить секреты, теряться, прощать обиды и преодолевать непреодолимое. В тринадцать лет моя жизнь разбилась вдребезги, и многие сочли за лучшее отстраниться от чужой боли, но твоя крестная крепко держала меня за руку. Она была бесконечно терпелива, помогла собрать все осколки и не пыталась убедить, что я стала прежней. Год спустя сломалась ее жизнь, история повторилась, и мы соединились навсегда. Случается, что дружба держится на паре розовых туфель.
Она вошла в бокс, крепко меня обняла, погладила твою пяточку и спросила:
– Ну что, маленькая хитрюга, хочешь, чтобы все смотрели только на тебя?
Шутка вышла на троечку, но прозвучала бодро-весело, словно мы были дома, а не в больничном боксе.
Крестная подарила тебе желтого зверика с большими ушами, а мне протянула пакет со словами:
– Нет причин баловать только эту крошку. В конце концов, геморрой грозит тебе!
Я получила лучшее на свете «подношение» – кусочек козьего сыра и половину багета. Забеременев, я отказалась от устриц, алкоголя, колбасы и многих других вещей, чтобы ты хорошо себя чувствовала. Курить я бросила двумя годами раньше, но скучала только по сыру, пыталась довольствоваться разрешенными, из пастеризованного молока, но ни один не мог сравниться с рокамадуром[11] и кабеку[12] из сырого козьего молока. Надеюсь, ты простишь меня за то, что доверила тебя папе, чтобы насладиться подарком.
Твоя крестная еще не ушла, когда появились родители твоего отца, который держал тебя на руках, прижимая к груди. Они принесли двух розовых «непонятно кого» (поздравляю, милая, будешь пасти всех этих существ). Бабушка обцеловала тебя, дед шепнул: «Красавица!» Твой папа с трудом сдерживал слезы, и я пошла провожать любимую подругу, чтобы дать вам всем пообщаться, и даже вышла на улицу, в жаркое лето. Я сейчас живу в зиме…
Я шла по длинному коридору и была у дверей бокса, когда услышала голос твоей бабушки и поняла, что она обращается к твоему отцу:
– Будь она осторожнее, может, ничего подобного не случилось бы.
– Мама!
– Говорю, что думаю! Я ее предупреждала: «Брось работать!» – она не послушалась, и теперь мы имеем, что имеем.
Я оцепенела. Они меня не видели, и на вопросительный взгляд Эстель, твоей патронажной сестры, я покачала головой. Ждала, что ответит твой папа. Не дождалась и присоединилась к родственникам. Твоя бабушка встретила меня улыбкой, сказала: «Хорошо выглядишь, милая…»
Эстель почти сразу выпроводила их, объявив, что ей пора заняться твоим туалетом.
Мне не хотелось выяснять отношения в твоем присутствии, тебе нужны положительные эмоции, а не грызня родителей. Разговор я начала только в палате:
– Мог бы вступиться за меня.
– О чем ты?
– Сам прекрасно знаешь. Твоя мать заявляет, что дочь родилась до срока по моей вине, а ты в ответ молчишь.
Он протянул мне руку, я отшатнулась.
– Ты же знаешь мою мать, Лили, с ней бесполезно…
Он попытался утешить меня, урезонить, но я молчала, пока не уснула. Я не злилась на твоего папу. Только на себя.
Сразу после твоего рождения виноватость стала моим постоянным спутником. Что было бы, если бы я ела больше овощей? А если бы бросила работать? Перестала носить тяжелые сумки и пылесосить?
Тебя подвело мое тело, значит, во всем виновата я.
Хорошо бы твой отец притворился, что он так не думает…
08:56
Привет, мои дорогие, это мама. У меня все болит.
Вы знали, что в подошвах тоже есть мышцы? Сейчас приготовлю себе пасту.
Целую. Мама
Шарлин 09:44
Салют! Не думала, что макароны лечат ломоту в теле. Целую крепко, мамуся.
09:46
Ты права. Целую. Мама
Шарлин 10:32
Зачем тогда ты написала про пасту?
10:33
Затем, что собираюсь поесть. Целую. Мама
Тома 11:07
Потрясающе интересно.
Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Я превратилась в боль и страдание. Тело мстит мне за дерзость. Каждое движение причиняет боль, хотя я стараюсь шевелиться по минимуму. Меня как будто перепахали – как землю. Если однажды вздумаю кого-нибудь пытать – а вдруг! – запишу врага на курсы африканского танца.
Эдуар наблюдает за мной от двери. Он меня осуждает. Его правый глаз хитро блестит, если бы пес умел, ухмыльнулся бы.
Я встаю – с трудом, но без подъемного крана. Эдуар взволнован – ему хочется гулять. Одеваюсь максимально быстро, пристегиваю поводок, закрываю дверь и вызываю лифт, жду пять минут и смиряюсь, он не работает. Любимая игра живущего в доме молодняка. Мерзавцы…
Спуститься по лестнице с пятого этажа на ногах, «измученных» африканским танцем, мягко говоря, нелегко. Изображаю циркуль, молюсь о том, чтобы никого не встретить, – и, конечно же, сталкиваюсь внизу с мадам Ди Франческо. Она одаривает меня благосклонным взглядом и семенит к своей квартире. Я знаю, что старушка будет там делать. Когда ей было восемьдесят, она потеряла мужа и с тех пор существует как восьмидесятилетний ребенок. Уже много месяцев каждый божий день хрупкая женщина крадется к почтовым ящикам и награждает других жильцов мелкими, но сугубо персональными подарочками. Потом она «встает на пост» у дверного глазка, расположенного точно напротив холла, и проводит там большую часть дня, карауля реакцию соседей. Она не таится и громко хохочет, если что-то ее веселит.
Лично я каждый вечер достаю из ящика не только письма, извещения и рекламные листовки с буклетами, но и… желуди. Потому что моя фамилия – Дюшен[13]. Думаю, бабуля насобирала тонну дубовых плодов. Мне еще повезло: мсье Ларош[14] с третьего этажа получает камешки, семья Мусса[15] – мыльные стружки, а Лапены[16] – морковные кружочки.
Эдуар тянет меня на улицу, к ближайшему газону: господин пес любит облегчаться только на траве – или на моем ковре.
– Писай, Эдуар, мне еще собраться нужно. Встань в позу и пусти струю!
Я вдруг осознаю, что произнесла нечто не слишком пристойное, и виновато оглядываюсь: слава богу, людей рядом нет, никто меня не слышал! Никогда не думала, что однажды превращусь в девчонку-чирлидершу из-за пищеварительных проблем собственного пса.
Эдуар игнорирует мои проблемы и продолжает свою обонятельную прогулку. В кармане беззвучно вибрирует телефон, на экране – фотография моей дочери. Сердце срывается с места, как спринтер на стометровке. Дети шлют сообщения, отвечают на звонки, но сами редко набирают мой номер. Я не обижаюсь, напротив – радуюсь, что у них такая наполненная жизнь, поэтому, когда раздается звонок, реагирую неадекватно. Жду рыданий в трубке. Сообщения пожарного[17]. Роковой фразы.
– Привет, мамусик!
Голос звучит весело, и я успокаиваюсь. Птицы снова поют, солнце светит.
– Здравствуй, дорогая, у тебя все хорошо?
– Суперски! Можно я проведу у тебя выходные?
Глупый вопрос.
– Конечно. Вы оба приедете?
– Нет. Только я.
– Уверена, что ничего не случилось?
– Да, да, так что пока, я уже пришла на работу. Закажу билет и сразу сообщу, когда прилетаю. Ну все, мамуля, до скорого!
– До…
В трубке уже гудки.
Эдуар исполнил свой долг и скребет лапой по траве.
В холле мсье Лапен чертыхается у открытой дверцы почтового ящика. Расскажу Шарлин – пусть повеселится. Пойдем с ней в кино или, как в благословенные старые времена, устроимся у телевизора с разными вкусностями. Я приготовлю паштет из тунца, Шарлин его обожает. У подножия лестницы Эдуар застывает. Он наотрез отказывается двигаться дальше, я тяну за поводок, пес упирается, скользит лапами по кафельному полу, но не сдается. Времени на торг с ним не осталось. Беру упрямую скотину на руки и начинаю подниматься по ступенькам. На полдороге осознаю, что после разговора с дочерью радость задала трепку душевной боли.