Зеркальный шар

Виктор Улин
Зеркальный шар

Зеркальный шар

Каждый из нас видел это приспособление.

Хотя бы раз – если не в жизни, то в кино.

Суть его проста.

Сфера, оклеенная маленькими кусочками зеркала, вращается под лучом света и бросает вокруг себя целый мир живых перебегающих бликов.

Мир, живущий по своим законам: трепетный, ускользающий, неустойчивый, причудливый, не всегда понятный, но всегда завораживающий.

Он напоминает поток человеческого сознания, где мысли причудливым образом переплетаются с воспоминаниями и подпитываются фантазиями – поток, который невозможно назвать иначе, как отблесками жизни.

Любой художник: будь он хоть литератором, хоть живописцем, хоть музыкантом – является тем же зеркальным шаром.

Отражающим внешнюю жизнь и создающим из отражений свой собственный иллюзорный мир.

За многие годы литературной деятельности у меня накопилась масса материалов, которые составили содержание этой книги – материал одновременно и фрагментарный и цельный, поскольку все главки объединены личностью автора, которая проявляется даже в мелких отсветах.

Многие из этих главок были когда-то опубликованы в форме дневниковых записей или отрывочных мемуаров, некоторые переработались и вошли в художественные произведения – но от этого не потеряли своей изначальной самоценности.

Сегодня мне показалась, что эти блики достойны того, чтобы сгруппировать их и поместить под обложку, на которой изображен зеркальный шар моего восприятия.

Висящий под потолком мироздания.

Тысячегранный, как сама жизнь.

Оживающий в движении.

Манящий, дразнящий и обещающий что-то новое при каждом своем повороте.

6 лифчиков

– Они выбрали шесть лифчиков!!! – сообщила жена, выглянув из-за своего новенького ноутбука.

– Кто – «они»? – я оторвался от письма к своему лучшему другу Виктору Винчелу.

Тема была для меня святой.

– Сайт «Абега».

– Какой-какой? «Бодяга»?

– Не бодяга, а «Абего»… Нет, не «Абего»… «Абг»… «Абеве…»… Прочитать невозможно их шрифт.

– «АБеВеГа»? – наконец догадался я.

– Ну да. А что – ты их знаешь?

– Еще бы мне их не знать! – я вздохнул. – Шайка не пойми кого, выдающая себя за литагентство. Лет десять назад у меня был с ними договор. Лишенцы. Не смогли продать даже моего «Снайпера».

– А, так это название по азбуке? Ну и придумали… Пока ты не объяснил, ни за что не догадалась.

– О чем я и говорю. Классические московские идиоты.

Я вздохнул еще раз.

– Лыгнеры.

И открыл «Nikon Trasnfer», чтобы приаттачить к письму фотографию самого себя – в тельняшке кота Матроскина, за столом с двумя мониторами и одним ноутбуком.

В последней подпапке нашлось несколько хороших снимков.

Друзей на прозе у меня было достаточно.

Я решил, что осколок Луны в прозрачных сумерках над двором стоит послать Еще Одному Дождю, четырех черненьких собачек из одного помета – одной подруге-собачнице, серый поползень ждал Женечку Козловскую, страстную любительницу птиц…

А вот панораму с графичными красно-белыми трубами «ТЭЦ-2» следовало отправить на сайт «Записок по еврейской истории», инженеру-энергетику Виктору Зайдентрегеру.

– Но на черта этим шлемазлам они понадобились? – спросил я, разобравшись с фотографиями.

– Наверное, деньги отмывают. Как и все. На 100 тысяч рублей они выбрали шесть лифчиков.

Я подумал, что это явный перебор: даже на свинье из «Ну, погоди!» были надеты всего три.

Обложку зеркального отблеска «Полюбил говняшку Грушу» украшало фото как раз шести лифчиков. Но те стоили на порядок меньше.

Я вспомнил лучшие бюстгальтеры, которые когда-либо дарил жене.

Самым дорогим был не французский (невесомый снежно-белый комплект), а итальянский. Темно-бордовый, без «push-up»-а и даже не формованный, с цветной вышивкой гладью по фигурным краям чашечек, детально выписанный мною в «Приемщице».

Но и итальянский стоил бы по нынешним ценам не более 10 тысяч; я был знатоком, поскольку в свое время 3 года торговал бюстгальтерами, причем не «Мiлавицей», а как минимум «Миленой» или «Ниночкой».

И я не мог представить себе 6 лифчиков, которые стоили бы 100 000.

– Слушай, а ты не ошиблась? – усомнился я, хотя знал, что жена никогда не ошибается в мелочах и берет платные заказы на корректорскую правку текстов.

– Нет, не ошиблась, вот слушай, что написано: «АБеВеГа» выбрало шесть лифчиков».

– Нифигасебе! – ответил я на лексиконе Саши из «Девочки у моря».

– Не веришь – посмотри!

– Мне лень вставать к тебе из-за стола, – признался я.

– А мне некогда нести тебе ноутбук. У меня дел по горло. Пишу еще только пятое письмо Вайнерману, а надо написать 8. Потом еще одно – Захарову. Ольга послала мне музыку, я ей обещала рецепт сам знаешь чего. Еще Симоновскому надо отправить… лебедей… с «Райского берега». И зайти кое к кому из твоих друзей, прочитать что-нибудь  и поднять в рейтинге!

– И еще со всеми своим персонами не забудь, что за тобой последняя глава повести про Минивасика! – добавил я. – Да и роман про Лизу за тебя никто не напишет. Но все-таки я хочу узнать про шесть лифчиков…

Закрыв глаза, я представил их:

черный кружевной «балконет» на титановых косточках,

красную «анжелику»,

прозрачную силиконовую «самоклейку»

и три «полуграции» разных цветов.

– Я тебе по почте пришлю ссылку, сам посмотришь, – смилостивилась жена.

Через 5 секунд я открыл письмо, нажал гиперлинк, развернул главную страницу.

Во весь экран шло сообщение:

Агентство «АБеВеГа»,

назначившее

литературную премию

в размере ста тысяч рублей,

выбрало

СЧАСТЛИВЧИКОВ.

Анжелика в «анжелике»

Звали девушку Анжеликой.

Она была самим совершенством.

Густые волосы, большие серые глаза, смешливый рот, нежный подбородок, точеная шея…

Все лежавшее ниже не поддавалось описанию, поскольку в простом языке для того не имелось слов.

А главным в облике было то, что Анжелика обожала платья с открытыми плечами и потому всегда носила бюстгальтер модели «анжелика» – без бретелек, держащийся только на планке.

Мужчины – особенно среднего и старшего возраста! – были от девушки без ума.

И между собой шутливо именовали ее не иначе, как

Анжелика в «анжелике».

И один бог знал, до какой степени каждый из них хотел…

Нет, не хотел – жаждал!

Мечтал.

И надеялся…

Хоть раз в жизни увидеть

Анжелику БЕЗ «анжелики».

Барин и татарин

Истинное богатство русского языка открывается нам, стоит лишь всерьез задуматься о значении слов известного произведения.

Если же эти значения воспринимаются неверно – точнее, не так, какими они были заложены в оригинал – то восприятие искажается порой до полной противоположности смыслу.

Быв в молодости певцом-гитаристом, я до их пор помню сотни и тысячи текстов – от лучших романсов начала XIX века до лучших бардовских и эстрадных образцов нашего времени. И до сих пор с удовольствием слушаю хорошие песни в любом хорошем исполнении.

Не так давно я задумался о замечательной русской песне «Вот едет тройка почтовая», затрагивающей – как и большинство подобных сочинений – тему несчастной любви оставляющей открытым финал неудавшейся жизни.

Согласно изданию «Русские песни и романсы», составленному В.Е. Гусевым (М., «Художественная литература», 1989), песня эта принадлежит неизвестному автору и оригинал ее датируются 1901 годом.

Подозревая, что не каждый читатель знает эту вещицу столь же хорошо, как я, позволю привести полный текст из указанного издания:

Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой,

Ямщик, уныло напевая,

Качает буйной головой.

«О чем задумался, детина? –

Седок приветливо спросил. –

Какая на сердце кручина,

Скажи, тебя кто огорчил?»

– «Ах, барин, барин, добрый барин,

Уж скоро год, как я люблю,

А нехристь-староста, татарин,

Меня журит, а я терплю.

Ах, барин, барин, скоро святки,

А ей не быть уже моей,

Богатый выбрал, да постылый –

Ей не видать отрадных дней…»

Ямщик умолк и кнут ременный

С досадой за пояс заткнул.

«Родные, стой! Неугомонны! –

Сказал, сам горестно вздохнул –

По мне лошадушки взгрустнутся,

Расставшись, борзые со мной,

А мне уж больше не промчаться

По Волге-матушке зимой!»

Слушая и пытаясь понять слова этой песни, мы невольно искажаем восприятие оригинальных текстов.

Ведь упомянутые «барин» и «татарин» вызывают сегодня вполне однозначную реакцию.

Слово «барин» в советское (да и в нынешнее время) приобрело отрицательный оттенок: барином именуется ленивый неприглядный бездельник, живущий за чужой счет.

А что касается «татарина», то тут уже вообще пахнет разжиганием межнациональной розни – и удивительно, что до сих пор кто-то бдящий сверху не повелел заменить слово.

Хотя, отвлекаясь и смотря взглядом поэта, не могу не сказать, что рифма «барин – татарин» столь же идеальна, как «заяц – китаец». Конечно, с точки зрения абстрактной критики рифмовка стихов двумя одинаковыми частями речи считается бедноватой, но даже Александр Сергеич употреблял подобные созвучия – и не только между существительными, но даже осужденные впоследствии рифмы отглагольные – и от этого его стихи не стали хуже.

 

Но вернемся к барину и татарину.

Стоит лишь поднять языковой пласт XIX и начала XX веков, как все становится на свои места.

«Барин» не имел в старые времена нынешнего смысла. Слово было традиционным, когда кто-то из низов народа обращался к высшему сословию. Все эти тонкости сегодня утеряны; мало кто вспомнит, что, например, для солдата существовало обращение «служивый».

Об отсутствии отрицательного подтекста свидетельствует и вариант 4-го куплета этой песни:

Ах, милый барин, скоро святки,

А ей не быть уже моей,

Богатый выбрал, да постылый –

Ей не видать отрадных дней…»

Совершенно ясно, что к человеку, аттестуемому нынешним значением слова «барин», ямщик вряд ли обратился бы с эпитетом «милый».

Да и весь текст говорит о том, что барин, которого вез лохматый ямщик, был человеком добрым и участливым – каких сегодня встретить удается не на каждом шагу.

«Татарин» же не имел никакого отношения к национальному признаку – и тем более, к людям населявшим тогда Казанскую губернию Российской Империи (а сегодня Республику Татарстан, субъект РФ).

«Татарином» в те далекие годы обозначали абстрактного нехорошего человека, ведь такая трактовка слова тянулась со времен монгольского ига. Когда татары, пришедшие из Китая, были завоевателями, грабителями и насильниками русского народа.

«Татаре, чистые татаре…» – такие сетования в адрес недобрых людей можно встретить у многих авторов XIX века.

(Равно как слово «турок» стало нарицательным после ужасов русско-турецких войн и отголоски этой традиции нашло отражение даже у некоторых писателей советских времен.

И «татаре», и «турки» означали означало просто жестоких разрушителей – равно как слово «фашист» в наше время практически не имеет отношения ни к членам НСДАП, ни тем более к приверженцам Бенито Муссолини.)

Кроме того, если подумать, то становится ясным, что староста – глава крестьянской общины, своего рода администратор в русской православной деревне, просто не мог быть ни кем, кроме своего же брата славянина.

И обзывая вредного – какими он, скорее всего, и был – старосту татарином, несчастный ямщик просто усиливает ругательство «нехристь», которое тут тоже не означает иноверца, а лишь подчеркивает отсутствие христианского сострадания в том человеке.

Точно так же, как героиня Чехова («Либерал») укоряет мужа, не имея в виду реального магометанина и вообще не вкладывая в слово никакого религиозного смысла:

– Это … Глаза твои бестыжие, махамет!

После таких рассуждений старый текст воспринимается совсем иначе, чем при поверхностном ознакомлении.

А для правильного понимания требуется всего лишь окунуться в историческую ретроспективу и немножко подумать.

Рейтинг@Mail.ru