Litres Baner
Мэйзер

Виктор Улин
Мэйзер

Моему другу М.З.

«Человек подобен дуновению;

дни его – как уклоняющаяся тень.»

(Пс. 143:4)

Перелистывая страницы своего отрочества, я иногда пытаюсь провести параллели с литературными героями – например, с Джимом Хокинсом из Стивенсоновского «Острова сокровищ».

Мальчишка тоже был энергичным.

Но он жил в пуританской Англии восемнадцатого века, когда подростков привлекали химеры: морские бандиты, черные метки и несуществующие острова с сундуками золота.

Я вырос в безнравственной России начала третьего тысячелетия.

Мои внутренние устремления были куда более реальны.

Однако некоторые эпизоды жизни тоже могут оказаться в чем-то поучительными.

I

1

– Это вам не какая-нибудь «Гранта-Сранта», – сказал узкоглазый, как китаец, Артем. – И эмблема – не уёбищная лохань под парусом, а трезубец!

– Трезубец у тебя в жопе, – возразил Дима, имеющий непечатное прозвище. – А там – корона.

– А вообще, чуваки… – мечтательно протянул кривоногий Леша. – Имей я такой «мэйзер» – все девчонки были бы мои. Встали бы в очередь на раздачу.

– Видел, сколько у него глушителей? – добавил нервный Боря, про которого говорили, что он спит в коридоре.

– А сколько кнопок на руле? – подхватил придурок Валера.

– Какого черта болтать, – поморщился интеллигентный Илья. – Вы у этого «мэйзера» даже до короны дотронуться не решитесь.

– А если дотронетесь, – вставил Глеб, носящий лаконичную кличку «Глебало». – Вас самих пересчитают так, что останетесь без пипирок.

Он должен был учиться в десятом, но – тупой, как каблук – просидел год в классе выравнивания.

– Точно, – согласился золотушный Андрей. – Мужики, давайте о бабах!

– Гет гётовы е! – воскликнул азербайджанец Зейнур, самый красивый парень школы. – Настоящий мужчина не пьиздит о женщинах, а…

– Да ну тебя, – перебил Валера. – Кому как, а нам и попиздеть в радость.

От большой перемены оставалось еще достаточно.

Пол подрагивал: внизу бесновалась малышня. Там радовались, что закончились зимние каникулы и можно снова безобразничать всем вместе.

Мы, девятиклассники, набились в туалет, заговорили сначала о машинах, потом соскользнули на любимую тему.

Мы не были больными или озабоченными – как раз наоборот, в нас кипело здоровье.

И потому в приоритетах стояло главное из жизненных удовольствий – тем более острое, что запретное.

А всяческие пираты и космонавты нас не интересовали.

И, уж точно, мы не играли в тимуровцев.

– Ну так вот, – заговорил Леша. – Лучше нету, чем…

– Самый кайф, – перебил плюгавый Игорь. – Это когда ты только начинаешь. А потом…

Он высунул руку в окно и обтряс столбик пепла с сигареты.

Я молчал, не вступая в разговор.

– Ерунда, – Валера махнул рукой. – За люляки взять потуже – и нажаривай.

– Нет, мужики, скажу я вам, – вступил тощий Коля. – Самый класс – это анал.

– Какой по «Кристаллу»? – спросил Дима.

– Не канал, а анал.

– Фигня, – сказал хитроватый Антон. – Главное – возбудить клитор. И вот когда…

– Антоша-гондоша, не пизди, пока не лопнул, – наконец заговорил Макс, мой лучший друг и сосед по парте. – «Клитор»… ЧМО безъяйное. И вообще все вы …

Он обвел компанию рукой.

–…Уёбные пидарасы, которые понятия не имеете о настоящей пизде!

Лексикон у нас девятиклассников был таким, что от стыда за «будущее России» розовели потолки.

Впрочем, я учился в отстойной школе.

В нашем микрорайоне она была единственной, а ездить в какую-нибудь приличную у меня не имелось возможности.

– Но я… – проблеял Андрей.

– Фонарик от буя… «За люляки взял». За свои себя возьми.

– Но… – ввязался Илья.

– Крюгер идет! – гаркнул Макс, выглянув в окно. – Счас вас всех отхуесосит.

Служитель, выполнявший функции вахтера, ночного сторожа и вышибалы с дискотек, жестко пресекал курение в туалетах.

Кисть его правой руки имела мясной цвет – то ли после какой-то войны, то ли от ожога, оттуда и возникла кличка.

На нас упало молчание.

Вонючая тишина нарушалась звуками группы «Mad Pricks», несущимися из наушников iPoda.

Отец подарил мне девайс на минувший день рождения.

Он был куплен в крутом магазине и стоил, как комплект новой летней резины для десятой модели «жигулей». Мне завидовали.

– Я пошутил, – усмехнулся Макс после паузы. – Крюгер свалил за пивом.

– Так ты…

– Заткнитесь, дегроды!

На нас смотрели наскальные рисунки, один другого выразительней.

Лаконизм был убог: груди имели форму кругов с точками-сосками, а наиболее интересные места представлялись заштрихованными треугольниками – но бил в глаз.

Росписи возникали сами по себе, хотя стены туалета непрерывно скребли, белили и красили заново.

Макс длинно сплюнул.

– Слушать вас, уши вянут. А кто из вас видел в натуре голую женщину?

Все молчали.

– Поднимите руку!

И хотя вранье не могло подтвердиться, никто не шевельнулся.

Моего друга опасались больше, чем Крюгера.

Тот лишь грозился, а этот бил, причем с хорошими синяками.

Валера, стоявший ближе всех, даже отодвинулся – боком, как попугай.

– Все вы пидарасы, – удовлетворенно подытожил Макс. – Встаньте в круг и сосите друг у друга.

– Но… – заговорил не в меру воспитанный Илья.

– Вам сто лет дрочить перед монитором. А я уже ебался и знаю, что это такое.

Пустота, повисшая после этих слов, казалась гробовой.

– И если еще раз услышу пиздеж о том, в чем нипизды не понимаете…

Вдалеке затрещал звонок.

Макс вышел первым.

За ним последовал я.

Потом остальные потащились на урок по культуре родного края, где предстояло пересчитывать не кнопки на руле «мэйзера», а цветки курая на гербе.

2

– Надоели болтуны дешевые, – сказал Макс, когда мы стояли на крыльце, не в силах расстаться после уроков.

Когда в начале зимы улегся снег, школьный двор с дорожками, протоптанными серо-желтой слякотью, напоминал сливочное мороженое, кое-где посыпанное ванильной крошкой.

Сейчас тут было ледовое побоище.

Дуг поддал ногой пачку из-под сигарет.

Я машинально проследил за ее полетом.

Смятая картонка пролетела метра три: удар Макса был замечателен – и упала возле замерзшей снежной бабы, которую младшие классы лепили в ноябре

Школьная дворничиха по прозвищу «миссис Симпсон» до сих пор не вышла из каникульного запоя.

По сравнению с нашим двором туалет рынка«Юрматы» показался бы операционной в центре микрохирургии глаза.

Пестрели обертки от шоколадок, смятые бутылки из-под воды. Яркими пятнами красовались коробочки от презервативов; тут же валялись и они сами. Три штуки были наполнены и завязаны. Один лопнул, под ним протаяла черная дырка.

Вряд ли это оставили любители секса на холоде.

Скорее всего, изделия отработал Крюгер, пригласив ночью проститутку, а потом демонстративно разбросал результаты.

– Правильно вломил гондурасам, – согласился я, переключив плеер на следующий альбом. – Другого бы не послушали, при тебе заткнутся.

Макс был крепким и плечистым – почти как настоящий мужчина – на целую голову возвышался над всеми, включая меня.

В этом году он начал бриться, о чем никто из нас еще не помышлял.

Мощной фигурой друг напоминал профессионального футболиста, хотя в футбол не играл.

Он не занимался спортом, не интересовался ничем, кроме компьютеров.

– Влад, ты не понял, – Макс повернулся ко мне. – Я в самом деле имел интимное дело с девушкой.

Наедине наш лексикон становился почти нормальным.

Да и вообще вдвоем мы делались другими, нежели на публике.

Я даже вынимал наушники iPod-а, чтобы музыка не мешала разговаривать.

– Все один раз.

Он спиннул с крыльца что-то еще.

– Но поёбся.

– Врешь, – вырвалось у меня.

Секс – никому в реальности не известный – считался святым делом.

А шутки со святыми вещами не приветствовались.

– Не вру.

Слова прозвучали так, что я поверил.

Впрочем, насчет вранья я выпалил чисто для порядка: друг никогда мне не врал, ни по мелочи, ни в крупном.

Я покачал головой.

Познание женщины поднимало на высоту бОльшую, чем если бы у него возник желтый «Феррари» или красный «Мустанг».

– Не вру, – повторил Макс со странным вздохом.

– А когда?

Я готов был отрубить любую из рук, чтобы узнать подробности.

– Недавно, – друг криво усмехнулся. – Могу дату сказать. Двадцать пятого декабря.

– Двадцать пятого? – я задыхался от нетерпения. – Так тогда же… была дискотека. Новогодняя, общешкольная.

– Да. Была, – подтвердил Макс.

– И…

Я замялся.

Правильная фраза нашлась не сразу.

«Ну и кого ты трахнул?» годилось лишь для какого-нибудь Глеба или Димы.

«С кем ты стал мужчиной» или «Кому отдал свою девственность» напоминало дрянной американский фильм про подростков.

«Кто стала твоей избранницей» тоже было киношной пошлостью.

И я спросил просто:

– И кто – она?

– Дай слово, что никому не скажешь.

– Никому не скажу.

– Поклянись.

– А не буду клястись, – я отмахнулся. – Можешь не говорить. Сам угадаю.

– Угадай, – Макс хмыкнул.

– А и угадаю.

Я уважал его настолько, что догадки начал строить от Эвереста:

– Титни Спирс!

Таким было прозвище самой сексуальной девочки школы – одиннадцатиклассницы Радмилы Ивановой.

 

«Спирс» присоединилось по созвучию, «Титни» родилось от особенностей бюста. Что бы ни надевала Радмила, масса вываливалась наружу.

Не представляю, как переживали присутствие Ивановой учителя-мужчины. Время от времени ей делали замечание, тогда Титни заталкивала свое богатство поглубже, но этого хватало на пять минут.

Какие у нее были ноги, задница и глаза, никто не знал – точнее, не смотрел: все затмевала грудь.

Радмила жила словно за стеклянной стеной; никаких пошлостей про нее не говорил даже Игорь, негодяй и редкостный враль.

От первой догадки друг даже не отмахнулся.

За Титни приезжал кент на двухдверном фиолетовом «Мазерати», единственном в нашем городе – по ухваткам не старший брат.

Макс обладал тем, что взрослые именуют «харизмой», а умным вечно хмурым лицом напоминал актера Лино Вентуру.

Но при всем том он оставался одним из нас – нищим подростком, живущем с такими же нищими родителями в помоечном микрорайоне.

Шансов с этой девчонкой у него не было.

Дальше я принялся перебирать серьезно.

Я поименовал более-менее выдающихся однокашниц: грудастых, задастых, ногастых, пухлых и тонких.

Исчерпав основной фонд, я перечислил оставшихся, вспомнил даже Юлю Маркешко с такой недоразвитой грудью, что на физкультуру она могла бы ходить в одних трусиках.

Затем я перешел на педагогинь.

Я перебрал учительниц: от молодой географички до старой директрисы, высохшей наподобие стручка акации.

На каждое имя Макс отрицательно мотал головой.

Тогда я спустился до теток из технического персонала.

Первой в списке шла завстоловой – маленькая женщина с огромной грудью. Ее все звали «Поша». Не зная имени, мы полагали, что кличка происходит от слова «пончик», который она напоминает.

Дойдя до миссис Симпсон, я поднял руки.

– Она не из наших, – сообщил Макс, насладившись моим бессилием.

– Ну, так о чем говорить? – я возмутился, хотя сам предложил играть в гадалку.

– Вообще не из школы.

– Ладно, Макс, – я тяжело вздохнул. – Чтоб случился «день Сурка» и я навсегда завяз в этой проклятой школе, если разболтаю.

– Это была Ларка, – сказал он, не глядя на меня.

– Ларка?!..

Мне показалось, что крыльцо качнулось.

Лариса была старшей сестрой Макса.

Она училась в нашей школе, и когда-то водила его сюда – правда, я этого не помнил.

Сейчас Ларисе было за двадцать, она оставалась в семье, но вела самостоятельную жизнь.

Денег у родителей не водилось, поэтому Лариса в институт не пошла, работала продавщицей магазине одежды и, кажется, училась где-то на заочном.

Впрочем, все это я знал со слов Макса, поскольку его сестрой не интересовался, в последний раз видел ее на их последнем звонке, куда согнали поздравлять всю школу от первого класса до десятого.

Встретив Ларису на улице, я бы ее не узнал.

Никакого интереса к ней я не испытывал.

Но известие шокировало.

Мы могли обсуждать всех: от неприступной Титни до дворничихи с английским прозвищем – однако сестра выходила за рамки.

– Зарулим в кафешку, расскажу, – коротко ответил друг.

Рейтинг@Mail.ru