Москва – Санкт-Петербург

Виктор Улин
Москва – Санкт-Петербург

Всем, кто был рядом со мной

в те далекие и счастливые годы

« – Но я таки попытался!

– сказал Иаков, потирая разбитое колено.»

(Виктор Улин. Из ненаписанного)

Пролог

Всему свое время, и время всякой вещи под небом,

– так говорил иудейский царь Соломон.

Время читать чужие мемуары и время писать свои,

– так скажу я, русский писатель Виктор Улин.

* * *

Впрочем, это самое время не все делает своевременно.

Ведь даже главная мировая сущность –

ЖЕНСКАЯ ГРУДЬ

– достигает нужного размера слишком поздно.

А вовсе не тогда, когда того хочется обладательнице.

* * *

Жизнь катится чем дальше, тем быстрее.

Если в детстве невыносимо длинными казались минуты, в молодости приходилось считать дни, то с определенного момента уже годы свистят, как пули.

Но не у виска, а прямо в сердце.

Традиционно принято считать что желание писать собственные мемуары есть неосознанное предощущение конца.

Насчет последнего – покажет жизнь.

Но тем не менее сегодня, оглядываясь назад – только назад, поскольку вперед смотреть нет никакого смысла, а на настоящее давно закрыты глаза – оглядываясь назад, я понимаю, что в жизни моей было нечто достойное.

Достойное даже в наше время, лишенное авторитетов, знаний, самого понятия о культурном пласте, созданном предыдущими поколениями и предыдущими веками.

Мне повезло: я родился в культурной семье.

В раннем детстве мама читала мне вслух «Евгения Онегина» (которого мой дядя Сима вообще знал наизусть!).

Я никогда не читал фантастики; «Трех мушкетеров» с трудом одолел до половины и бросил от скуки – меня всегда влекло к себе что-то реальное.

И сейчас я понимаю, что жизнь не обделила меня знакомствами с интересными людьми.

Например, с Семеном Степановичем Гейченко – директором Пушкинского музея-заповедника в селе Михайловском Псковской области.

Или с академиком Чазовым – министром здравоохранения СССР, личным врачом Л.И. Брежнева…

О них, возможно, я тоже когда-нибудь напишу.

А здесь я собрал несколько мемуарных очерков об одном из лучших периодов своей жизни: учебы на заочном отделении Литературного института имени А.М. Горького Союза писателей СССР в Москве.

Мой друг Литинститутских времен, Самарский драматург и прозаик Александр Ануфриев, с которым я делился некоторыми отрывками в процессе создания книги, написал:

– Слушай, ты единственный из нас, кто это делает. Пусть хоть что-то от нас останется!

Надеюсь, что в самом деле останется хоть что-то.

Конечно, любой выпускник нашего уникального учебного заведения может написать мемуары, но все видят по-разному одно и то же явление.

И кроме того, хочется подчеркнуть один несомненный факт.

Сейчас общий уровень высшего образования в России снизился почти до нулевой отметки, ВУЗы все как один поименовались университетами (без осознания самого понятия «университет») и перешли на коммерческую основу. Возможность стать студентом и выпуститься по любой специальности зависит только от платежеспособности соискателя.

В наши годы Литинститут финансировался Союзом писателей СССР со всеми вытекающими требованиями. Учеба была бесплатной, студентами становились на основе строгого отбора по творческому конкурсу, да и все пять лет никто никого не тянул, за творческую несостоятельность безжалостно отчисляли.

Поэтому сам уровень нас, тридцатилетних студентов конца ХХ века, отличается от таких же 30-летних выпускников 2-й декады века 21-го таким же образом, как издание книги в те времена (с включением с планы издательства, несколькими стадиями редактуры и «невозвращаемым авансом» автору) от ситуации нынешней – когда любой богатый графоман в течение 2 недель может издать свое 20-томное ПСС на мелованной бумаге, с шитым блоком и в тисненом переплете.

Sapienti sat.

Мне захотелось вспомнить своих сокурсников, воскресить в памяти какие-то черты и черточки той жизни, поведать что-то смешное, что-то грустное, но могущее быть интересным хотя бы тем, что по мере написания ко мне приходили мысли о литературе, которые я не излагал в других произведениях.

Разные части писались в разное время и с разными подходами; некоторые главы изначально не предназначались для широкого круга.

Однако у меня постепенно созрело решение вывести свою память на простор и объединить все фрагменты в одну книгу.

Что я и сделал.

Кое-что может повторяться, кое-какие детали могут не совпадать.

Я не стал менять ничего.

Оставил и реальные события и реальные имена.

Оставил все детали бытия и ту неповторимую ауру чувственности, которая окутывала будущих художников слова, стоявших у порога лестницы, которая казалась ведущей на Олимп.

И предложил почитать все, что возникает у меня в памяти при мысли о том здании на Тверском бульваре №25, где прошли с промежутками 5 лучших лет моей жизни – с 1989 по 1994 годы.

Надеюсь доставить своим бывшим сокурсникам ностальгическое удовольствие, а новым читателям – интерес от встречи с жизнью, которая уже никогда не повторится вновь.

Уфа

«И Степану Халтурину спать не дает динамит…»

Почему у меня сразу по написании названия в заголовке возникла строчка из любимой поэмы Пастернака «1905 год»?

Разумеется, не потому, что поэт был связан с этим городом.

Пастернак не имеет к Уфе ни малейшего отношения; ему здесь не поставили бы даже уродливого – словно монстр из компьютерной игры! – памятника, украшающего одну из площадей Оренбурга. И напоминающего всем прохожим. что Александр Сергеевич Пушкин в поисках материалов по истории Пугачевского бунта добрался на восток до этого городишки на границе Европы с Азией…

Нет, просто с окна своего 14-го этажа я увидел ползущий вдалеке нефтеналивной состав.

И подумал, что здорово было бы налить эти цистерны не мазутом, а динамитом, а потом грохнуть по одной из них кувалдой.

Чтобы взлетело на воздух все сущее вокруг меня.

В стоса и спаса и в протопопские херувимы, в католикоса греческого и митрополита Санкт-Петербургского, в 33 света и в мутный глаз – через 7 гробов в центр мирового равновесия!

1

Я родился в этом городе 22 июля 1959 года.

Через 14 лет от Победы над Германией. Или 6 от смерти Сталина. 3 года после одиозного ХХ съезда КПСС, развенчавшего культ Вождя. Съезда, делегатом которого был мой дед по маме, партийный работник…

Так написал я сам о себе во внутреннем монологе полностью аутогенного главного героя романа «Der Kamerad».

Трагедия моя состоит в том, что дед Василий Иванович Улин был партийным работником союзного масштаба и после войны не вернулся обратно в Ленинград, откуда эвакуировался в 1941 году с одним из оборонных заводов.

Если бы он вернулся, то я родился бы ленинградцем и жизнь свою прожил бы совершенно иначе.

Вращался бы среди людей, а не среди воинствующего бескультурья, из которого так и не сумел вырваться.

* * *

Не помогло мне и то, что отец мой, врач-хирург-амбидекстр Виктор Никитович Барыкин (погибший трагически на четвертый день после моего рождения) был не просто из старой интеллигентски-барской семьи, а по своей матери Зое Ивановне Воронцовой происходил из ветви того самого дворянского рода.

И даже то, что и отца моего и дядю Михаила Никитовича, уважал один из последних русских интеллигентов этих мест – ушедший от нас Юрий Андрианов…

Высокий, тонкий, серебряновеково бородатый поэт, по возрасту находившийся ровно посередине между мною и поколением родителей.

* * *

И по сути дела всю свою жизнь я пытался выкарабкаться даже не из болота (из болота-то все-таки можно вылезти, если ухватиться за что-нибудь, растущее неподалеку), а из ямы в песке.

То есть оттуда, откуда спасения не может быть в принципе.

2

Писать я начал тому назад более полувека: 21 сентября 1967 года.

* * *

Эту дату отмечаю с биографической точностью.

Ведь до сих пор сохранилась одна из первых записей в дневнике, который я вел спорадически на протяжении четверти века.

В тот день я бодро сочинил собственное продолжение детской сказки -«Приключений мышонка Пика», не помню уже какого автора.

Правда, записать я этого сочинения не смог.

Не по причине неграмотности в 8 мальчишеских лет; читать я научился в 4 года, писать – в 4,5, а в 5 уже и читал, и писал и говорил по-английски.

Просто в ту осень, в первые недели моего второго класса, один одноклассник сделал мне подножку в школьном коридоре.

(Мерзавец – которого никто из дирекции не подумал как следует наказать за членовредительство! – давно умер. Но разбитое колено до сих пор напоминает мне о нем перед каждой сменой погоды.)

Почти всю первую четверть я провел в гипсе.

Мог или лежать или шкандыбать с одной негнущейся ногой, но сидеть было очень неудобно.

И потому мама – заботясь о моем зрении и не позволяя лежа ни читать, ни тем более писать! – сама сделала эту запись под мою диктовку.

* * *

Так получилось, что свои литературные опыты я начал именно с прозы.

И хотя в 1976 году, в 10-м классе…

(Глупо влюбившись в невыносимо красивую девочку из 9-го класса, имевшую лицо девы Марии и красное платье в мелкую черную клетку – стянутое в талии и имеющее длину ровно такую, чтобы наивыгоднейшим образом продемонстрировать неземную красоту ее икр…)

Хотя 10-м классе, уже готовясь к экзаменам на аттестат зрелости, начал писать стихи, все-таки навсегда позиционировал себя именно прозаиком.

Но имманентная склонность к стихотворчеству отразилась в стилевых предпочтениях, которые когда-то очень точно выразил замечательный художник и умный человек Иосиф Гальперин:

 

«В прозе работает каждое слово, в стихах – каждый звук.»

* * *

В 1976-1984 годы я – подобно любому юноше из культурной семьи! – писал то сомнительные философские трактаты, то мемуары глубиной в пару лет.

А в 1984 сотворил свое первое серьезно спланированное произведение – роман «И буду жить я, страстью сгорая».

Позже из него получилась «Высота круга» – о том написано в мемуаре «Москва – Санкт-Петербург».

Развился как поэт и ощутил себя прозаиком я не в Уфе, а в Ленинграде, где провел 8 лучших лет своей жизни.

С 1976 по 1984 – сначала студентом, потом аспирантом математико-механического факультета Ленинградского университета.

Увы, чертова судьба вынудила меня вернуться к черту в эту чертову Уфу.

3

Задыхаясь от духовной и душевной пустоты в своем «родном» городе, осенью 1985 года я пришел в «Школу репортера» при популярнейшей городской газете «Вечерняя Уфа», выходившей чудовищными для тех дней тиражами по 100 000 экземпляров.

* * *

Заведующая отделом писем Лилия Оскаровна Перцева, в течении нескольких лет подряд набиравшая эту самую школу – курсы внештатных корреспондентов, на которых в значительной мере базировалась газета – приняла меня очень благосклонно.

Моя «конкурсная работа» – статья о проблемах свободного времени, написанная от тоски по бальным танцам, которые пришлось оставить – как и все прочие детали своей культурной жизни! – по возвращении из Ленинграда, была напечатана как образец.

* * *

Правда, в заголовке редактор, ничтоже сумняшеся, исправил на свой лад точную, ритмично-аллитеративную цитату из Пушкина «Паркет трещал под каблуком».

Очень скоро я понял, что журналисты – при всей кажущейся продвинутости – очень ограничены и в общем малообразованны.

Однако это не мешало мне любить свое побочное занятие и своих хоть и внештатных, но все-таки коллег.

* * *

Например, в моей памяти навсегда остался заведующий отделом спорта Юрий Федорович Дерфель.

Бывший спортсмен, великолепный журналист, глубоко культурный (без всяких шуток!) человек, виртуозный матерщинник и страстный любитель жизни

Однажды он попал в больницу.

В те советские еще времена продолжалась привычка навещать больного сослуживца.

Тем более, что в тот момент завотделом расстался с одной из супруг и был лишен женской заботы.

Одна из молодых сотрудниц – корреспондент отдела писем, неимоверно фигуристая девушка Ирина К. – взялась организовать визит, позвонила в стационар, сумела вызвать Дерфеля к сестринскому телефону и спросила:

– Юрий Федорович, мы в вам собрались; чего вам вкусненького принести?

– Да ничего не надо приносить, – ответил матерый журналист. – От твоей попки откушу кусочек, мне будет достаточно!

И был 1 000 раз прав: то место Ирины К. казалось аппетитнее, чем даже торт «Прага» в исполнении ресторана «Метрополь».

А однажды я встретил его на улице с известным уфимским журналистом Лазарем Дановичем, который собирался куда-то отъезжать, – то ли в Москву, то ли вообще в Израиль.

– Какие новости, Юрий Федорыч? – привычно поинтересовался я.

– Да вот он уезжает наконец!

Дерфель кивнул в сторону своего коллеги, не только еврейской национальностью, не только тем же самым именем и сходной фамилией, не только харизматической усатостью, но и еще чем-то неуловимым вызывавшего ассоциацию с легендарным Лазарем Моисеевичем, наркомом путей сообщения СССР, имя которого до конца 50-х годов носил Московский метрополитен.

– Будет там Кагановича играть без грима!

* * *

Работа при редакции – где я почти сразу получил красную книжечку с золотым названием газеты! – дала мне очень много.

В период 1985-1995 я опубликовал около полутора сотен материалов на самые разные темы.

Как журналист был очень востребован; ко мне стояла очередь из героев разного плана, желающих увидеть материал о себе, написанный моим пером.

Как публицист – коим стал довольно быстро – нередко попадал на редакционную «Красную доску», что положительно отражалось на гонорарах.

Постепенно пройдя все детские болезни роста, я начал писать рассказы, многие из которых были опубликованы все в той же «Вечерней Уфе».

Правда, публикации эти были сильно урезанными, причем далеко не всегда по причине лимита строк.

Например, не только было вычеркнуты такие предложения из рассказа «Мельничный омут»:

«Маленькая грудь ее оказалась неожиданно тяжелой. Она была холодная, шершавая от мурашек, с туго набрякшим соском»,

– но и вообще из всех текстов убирались любые детали, касающиеся самых лучших мест женского тела.

(Хотя в том же «Омуте» я ничего не придумывал, а лишь описал собственные реальные впечатления от зрелища обнаженных женщин, купавшихся лунной ночью около реконструированной мельницы в Пушкинских Горах, на полдороги между турбазой и Михайловской усадьбой…)

* * *

В «Вечерней Уфе» мне выпал – пожалуй единственный за всю жизнь! – шанс утвердиться за счет своих окололитературных способностей.

Где-то в начале 90-х годов, когда началась полная чересполосица в СМИ, мне предлагали стать заместителем главного редактора этой газеты.

Прежний замглавного Шамиль Сафуанович Хазиахметов ушел в бизнес, открыв собственное издательство.

На освободившуюся должность не сразу нашли подходящего человека, и в какой-то момент вспомнили об мне.

Известном всему городу блестящем мастере быстрого пера к тому же имеющем без пяти минут второе высшее специализированное образование – в Литинституте мне оставалось учиться пару лет.

Намерение сделать меня вторым человеком в «Вечерней Уфе» было столь серьезным что кое-кто даже обратился к ректору Башкирского государственного университета с просьбой отпустить меня на газетную работу.

(Всерьез, будто отношение ко мне со стороны университетской администрации не было характерным к любому интеллигентному, культурному и образованному, но русскому человеку в Башкирии.

Примерно такое, что испытывал на себе герой анекдота неуловимый Джо, который был нафигникомуненужен.)

От работы в газете я гордо отказался.

И в принципе о том впоследствии не жалел.

Ведь должность заместителя главного редактора в ежедневной газете – не литературная, а собачья.

А дальнейший карьерный рост для меня – представителя некоренной национальности – был весьма сомнителен.

Тем более, что я все-таки был не администратором, а художником слова.

* * *

Понятное дело, что сотрудничество с газетой в качестве прозаика не могло быть продуктивным, и в конце концов я пришел в Союз писателей СССР.

4

Местное отделение СП всех русскоязычных авторов, без разграничения жанров, объединяло в «русскую секцию».

Серьезных прозаиков в Уфе практически не было – как нет и по сей день… – в секции копошились поэты всех мастей.

Но среди них были и талантливые и хорошие люди.

Например, Роберт Васильевич Паль, который меня всячески поддерживал, выписывал вспомоществования как «молодому писателю» и так далее.

Вообще в русской секции я сразу стал своим, там меня приняли очень тепло.

* * *

Я ходил на все заседания, с первых дней на равных с полноправными членами участвовал в обсуждениях произведений.

Ездил от Союза в район на юбилей покойного писателя Эдуарда Солодовникова.

Участвовал в двух (если не ошибаюсь) съездах писателей Башкирии.

* * *

Никогда не забуду, как во время перерыва между заседаниями мы сидели в кафе общественного центра, где проходил съезд, с писателем Леонидом Лушниковым.

За соседним столом щебетали две молоденькие татарочки из района.

Черноволосые и черноглазые, в несуществующе коротких черных юбочках и черных колготках на продемонстрированных до черных трусиков ровненьких ногах, они были не просто хорошенькими и даже не очень хорошенькими.

Они вызывали желание съесть себя одну за другой – как черный шоколад! – и запить черным кофе без сахара, который дымился перед нами.

– Смотри, Леонид Алексеич, – сказал я, кося глазом, как кот, увидевший на полке сметану и прикидывающий, сможет ли туда допрыгнуть. – Какие у них ножки и все прочее наверняка тоже…

И замолчал, ожидая реакции своего старшего коллеги по цеху.

– Эх, Витя… – Лушников вздохнул с грустной улыбкой пожившего на свете мудреца. – Это же поэтессы! Они вместо того, чтобы трахаться, будут тебе всю ночь стихи читать!

* * *

У меня имелись рекомендации для вступления в СП.

Причем тот Союз писателей был не чета нынешним «союзам» и союзикам, российским и «интернациональным» – куда примут всякого, даже не владеющего грамотой, но готового платить членские взносы (с помощью которых благоденствуют хитрые организаторы, играя на тщеславии людей, жаждущих быть признанными «пИсателями» за несколько тысяч рублей в год). Члены СП имели эксклюзивное право на внедрение своих книг (приносящих гонорары в 7-8 тысяч рублей при средней зарплате 200 в месяц) в планы издательств, оплачиваемые «творческие командировки» для написания заказных произведений, выплаты из Литфонда СССР, писательские дачи и пр.

Одну рекомендацию мне дал упомянутый Роберт Паль, вторую – петербургский писатель Александр Скоков, третью мой семинарский руководитель из Литинститута Олег Смирнов.

(Хотя, если не ошибаюсь, достаточно было всего двух.)

Увы, вступить в СП СССР я не успел: обязательным условием была публикация двух собственных книг, а моя вторая книга «Конкурс красоты», намеченная на 1995 год, «слетела» из планов после того, как местный «Башкнигоиздат» стал Китапом со всеми вытекающими для русских авторов последствиями.

5

Вспомнив добрым словом русскую секцию Башкирского отделения СП СССР, не могу не сказать, что по-настоящему живая творческая жизнь кипела в другом месте.

В литературном объединении при местной молодежной газете «Ленинец», которым руководил другой хороший человек – поэт и прозаик, ныне покойный Рамиль Гарафович Хакимов.

Увы, в этой компании молодых (и не очень молодых) дарований я не ощущал себя своим.

* * *

Сам Хакимов был умным и талантливым, он видел творческую суть в любом пишущем человеке.

Именно ему принадлежит вступительное слово к рассказу «Место для года» (первому из всех опубликованных мною сочинений!). Он и настоял на публикации в «Вечорке» – убедил своего друга, главного редактора Явдата Бахтияровича Хусаинова отдать мне полполосы из ограниченного фонда, выделяемого ежемесячно на художественную литературу в злободневной газете текущего дня.

Рейтинг@Mail.ru