Собор Парижской Богоматери (адаптированный пересказ)

Виктор Мари Гюго
Собор Парижской Богоматери (адаптированный пересказ)

© Родин И. О., текст, 2016

© Родин И. О., дизайн и название серии, 2014

* * *

Однажды, осматривая Собор Парижской Богоматери, я обнаружил в темном закоулке одной из башен написанное на стене по-гречески слово «рок». Буквы почти стерлись от времени, но мрачный смысл надписи произвел на меня глубокое впечатление.

– Чья страждущая душа оставила на камне древней церкви этот след? Чье преступление или несчастье увековечено здесь? – пробормотал я вполголоса и погрузился в глубокую задумчивость.

Фантазия уносила меня во времена мрачного средневековья. Собор оживал, его наполняли тени давно умерших людей, которые боролись, мыслили и страдали в этих стенах. События минувших веков проносились у меня перед глазами, завораживая и увлекая за собой. Герои обретали имена и внешний облик, встречались и расставались, любили и проклинали друг друга. Так в полумраке величественного здания стали вырисовываться очертания моего будущего романа.

Позже эту стену не то выскоблили, не то закрасили, и надпись исчезла. Ничего не осталось от таинственного слова, высеченного на стене башни, – ничего, кроме хрупкого воспоминания, которое легло в основу этой книги…

1. Большая зала

6 января 1482 года в Париже проходили народные гулянья, объединявшие праздник Крещения Господня с древним языческим праздником шутов. По традиции, в этот день в здании Дворца правосудия представляли мистерию, на Гревской площади зажигали потешные огни, а у Бракской часовни торжественно сажали дерево, которое горожане украшали яркими лентами, – своего рода прообраз рождественской елки. С раннего утра толпы горожан потянулись к этим местам. Больше всего народу собралось вокруг Дворца правосудия.

Два дня назад в Париж прибыли послы герцогства Фландрия, уполномоченные заключить брак между своей принцессой Маргаритой и французским наследником престола, юным дофином. Кардинал Бурбонский принимал иностранных бургомистров и других почетных горожан у себя во дворце. По заказу его высокопреосвященства к прибытию послов была написана пьеса с участием персонажей из Библии, а также древнеримских богов – мистерия – на тему предстоящего бракосочетания августейших особ. Кардинал и его гости собирались смотреть ее представление в большой зале Дворца правосудия, после чего там же должно было состояться избрание лучшего, самого смешного комедианта Парижа – шутовского папы.

Нелегко было пробраться в этот день в большую залу, которая в те времена считалась самым просторным закрытым помещением в мире. В цент ре фасада Дворца находилась главная лестница, по которой непрерывно поднимались и спускались люди. Обширная площадь перед зданием была сплошь запружена народом.

Помимо тех счастливцев, кому удалось проникнуть внутрь здания и кто намеревался смотреть собственно представление мистерии, тысячи благодушных горожан спокойно глазели на Дворец из дверей и окон окрестных домов. Многие разместились прямо на крышах. Им вполне достаточно было зрелища самих зрителей.

Дворец правосудия представлял собой величественное здание, которое давало человеку в полной мере почувствовать собственное ничтожество. Внутреннее убранство большой залы было роскошным. Поверху шел двойной стрельчатый свод, отделанный деревянной резьбой и расписанный золотыми лилиями на лазурному фону. Вдоль залы возвышались семь огромных столбов. Вокруг первых четырех помещались лавочки мелких торговцев, в которых продавались стеклянные изделия и мишура. Вокруг трех следующих колонн располагались истертые дубовые скамьи. Вдоль высоких стен залы, между дверями, окнами и столбами, шла длинная вереница изваяний. Это были правители Франции с древнейших времен до середины пятнадцатого века, причем рука скульптора отразила в камне характер каждого из монархов. Среди них попадались короли нерадивые, опустившие руки, и правители доблестные и воинственные, смело поднявшие головы к небесам. В высоких стрельчатых окнах блестели разноцветные стекла, в широких дверных нишах возвышались роскошные, тончайшей резьбы двери. Своды, столбы, стены, двери и изваяния сверху донизу были расписаны яркой голубой и золотой краской.

Один конец гигантской залы был занят мраморным столом такой длины, ширины и толщины, что на нем вполне можно было бы выстроить всю королевскую гвардию в конном строю. У противоположной стены стояла небольшая часовня, внутри которой находилась сделанная по приказанию Людовика XI статуя, изображавшая коленопреклоненного короля перед девой Марией.

Посреди залы, напротив главных дверей, было воздвигнуто прилегавшее к стене возвышение, обтянутое золотой парчой. Оно предназначалось для кардинала, послов Фландрии и других знатных особ, приглашенных на мистерию. На возвышение вел отдельный вход.

По традиции, представление должно было состояться прямо на гигантском мраморном столе. На нем возвышалась деревянная клетка, сплошной верх которой служил сценой, а внутренняя часть, задрапированная коврами, – раздевалкой для актеров. Приставленная снаружи лестница соединяла раздевалку со сценой.

Представление мистерии должно было начаться в полдень, однако толпа зрителей дожидалась представления с самого утра. Ясно было, что все желающие в залу, как бы велика она ни была, не поместятся, а стало быть приходилось заранее занимать места. Давка, скука, усталость от долгого бездействия измучили людей, и они дали волю зубоскальству. Особенно выделялась группа веселых школяров, как называли парижане юных студентов Университета. Молодые люди расселись на высоких подоконниках и оттуда бросали остроумные замечания по адресу почтенных горожан.

– Эй, Жеан Фролло! – крикнул один из школяров, обращаясь к белокурому сорванцу с лукавой физиономией.

Жеан Фролло обернулся.

– Не зря тебя прозвали Жеан Мельник! – продолжал первый. – У тебя руки и ноги – точь-в-точь, четыре крыла ветряной мельницы!

– Посмотри на свои! – не остался в долгу Жеан. – Больше похожи на два коромысла!

Школяры дружно расхохотались.

– Давно пришел, Жеан? – спросил первый.

– Торчу тут уже четыре часа! – звонким голосом ответил белокурый. – Надеюсь, они зачтутся мне в чистилище!

– Совсем распустились! – недовольно заметил один из зрителей. – Никакого почтения к представлению серьезной вещи!

– Погляди-ка, Жеан! – тут же отреагировал первый школяр. – Кто там ухает внизу?

– Я знаю этого филина, – отозвался белокурый. – Это Андри Мюнье, библиотекарь Университета.

– Один из четырех библиотекарей! – уточнил первый школяр.

– В нашей лавчонке всякой дряни по четыре штуки, – крикнул третий. – Четыре факультета, четыре праздника, четыре эконома, четыре попечителя и четыре библиотекаря!

– Мюнье, мы сожжем твои книги! – крикнул Жеан.

– Мюнье, мы вздуем твоего слугу! – подхватили его приятели.

– Мюнье, мы потискаем твою жену!

– Славная толстушка госпожа Ударда!

– Свежа и весела, точно уже овдовела!

– Черт! – прорычал Андри Мюнье. – Никакой на них управы нет!

Толпа зрителей стояла так плотно, что библиотекарь не мог выбраться из нее или хотя бы перейти на другое место. Ему приходилось сносить насмешки школяров, а заодно и любопытные взгляды таращившихся на него соседей.

– Долой библиотекарей! – раздался призыв с подоконника.

– Долой экономов!

– Долой ректора и попечителей!

– Безобразие! – возмутился Андри, затыкая уши.

В этот момент кто-то из школяров, облепивших подоконник, заметил, что ректор и несколько преподавателей торжественно шествуют по площади навстречу послам Фландрии. В обязанности университетских сановников входило встретить высоких иностранных гостей и произнести перед ними приветственные речи. Студенты приветствовали свое начальство язвительными насмешками и ироническими рукоплесканиями. Ректору, который шел впереди, пришлось первым принять удар на себя.

– Добрый день, господин ректор! – закричал Жеан, высунувшись из окна по пояс.

– Как сюда забрел наш старый игрок? – присоединился к Жеану его приятель. – Сколько народу сегодня обобрали, монсеньор?

– Да нет! Что-то уж больно невесел! Наверное, проигрался в пух и прах!

– Сейчас начнет одалживать деньги!

– Свои уже не дают в долг, да, господин ректор? Придется обратиться к иностранцам!

Ректор в сопровождении своей свиты скрылся за воротами. Жеан и его приятели с сожалением повернулись к мраморному столу большой залы Дворца правосудия.

Пробило двенадцать. Пора было начинать представление. Однако на возвышении никто не появлялся. Зрители прождали минуту, пять, четверть часа. Помост пустовал, сцена безмолвствовала.

Первым выказал свое недовольство Жеан Фролло.

– Мистерию! – во всю глотку закричал он.

Толпа тотчас оживилась.

– Долой послов! Даешь представление! Начинайте! – послышались угрожающие возгласы.

Те зрители, кто стоял ближе всех к сцене, принялись что было сил колошматить по деревянным стенкам клетки. Актеры в раздевалке замерли от страха. Они знали капризный нрав парижского простонародья, гнев которого готов был с минуты на минуту обрушиться на головы ни в чем не повинных лицедеев.

В этот критический момент над входом в раздевалку приподнялся ковер, и оттуда появился бледный человек в бело-желтом костюме. Необычное одеяние сразу привлекло к себе внимание собравшихся.

– Тише! Тише! – послышались голоса, и в зале воцарилось молчание.

Актер, дрожа всем телом, отвешивая бесчисленные поклоны, неуверенно двинулся к краю мраморного стола.

– Господа горожане! – произнес он. – Нам предстоит высокая честь представлять в присутствии его высокопреосвященства господина кардинала пьесу под названием «Праведный суд Пречистой девы Марии». Я буду изображать Юпитера.

– Ура! – некстати закричали из задних рядов.

– Его преосвященство, как вам известно, сопровождает посольство герцога Фландрии, – бодрым голосом продолжал Юпитер. – Господа послы немного замешкалось. Они слушают сейчас у ворот Боде приветственную речь ректора Университета. Как только они прибудут, мы немедленно начнем представление.

 

2. Пьер Гренгуар

Пока актер держал торжественную речь, всеобщее удовольствие и восхищение, возбужденные его костюмом, постепенно рассеялись. Последняя фраза потонула в буре гиканья и свиста.

– Немедленно начинайте мистерию! К черту послов!

Актер растерялся. Как поступить, он не знал. Надо было принять какое-то решение, а этого ему совсем не хотелось. В глубине души лицедей не сомневался, что его повесят, – или зрители, если он заставит их ждать, или кардинал, если представление начнется в его отсутствие.

Пока незадачливый Юпитер переминался с ноги на ногу, к сцене боком протиснулся высокий, худой, светловолосый молодой человек. Его черный саржевый камзол потерся и залоснился от времени. Он встал на цыпочки у края мраморного стола и махнул актеру рукой.

– Мишель Жиборн! – позвал человек.

– Да, господин Гренгуар! – обернулся к нему Юпитер.

– Начинайте! – скомандовал тот. – Придется удовлетворить требование народа. Я постараюсь убедить судью, что иного выхода у нас не было, а тот, я надеюсь, договорится с кардиналом.

Актер облегченно вздохнул и, широко раскинув руки в стороны, повернулся к толпе.

– Господа горожане! – крикнул он во весь голос. – По вашим многочисленным просьбам, представление начинается!

– Ура! – закричали в толпе.

Господин Гренгуар, сделав столь своевременное распоряжение, стал потихоньку пробираться подальше от сцены. Он встал у колонны и оперся о ее гладкую поверхность спиной. Отсюда прекрасно просматривался и мраморный стол и ряды зрителей. Очевидно, Гренгуар хотел понаблюдать за реакцией горожан на представление.

В первом ряду сидели две хорошенькие молодые женщины. Они принялись шептаться, выразительно поглядывая на молодого человека.

– Скажи, Жискетта, – проговорила первая, – кто это такой?

– Не знаю, Лиенарда, – пожала плечами вторая. – Может, королевский пристав? Вроде, похож.

– Мессир! – окликнула молодого человека Лиенарда.

– Что вам угодно, сударыни? – учтиво спросил тот.

– Скажите, – обратилась к нему Жискета, притворно потупив глазки. – Вам знаком человек, который будет играть роль Пречистой девы?

– Вы хотели сказать – роль Юпитера?

– Да, да! – закивала Лиенарда. – Какая ты дурочка, Жискетта! Так вы знакомы с Юпитером!

– Да, сударыни.

– Какая у него потрясающая борода! – заметила Лиенарда.

– А что они будут сегодня представлять? – застенчиво поинтересовалась Жискета.

– Великолепную вещь, можно сказать, шедевр, – не задумываясь, ответил Гренгуар и слегка поклонился. – Автор этой мистерии – я, сударыни!

– Что вы говорите! – ахнули изумленные красавицы. – Не может быть!

– Да-да, – приосанившись, продолжал молодой человек. – Меня зовут Пьер Гренгуар, я поэт и драматург.

– Надо же, – вздохнула Жискетта, восхищенно глядя на своего собеседника.

В этот момент из деревянной клетки послышались звуки музыки, и любопытные девушки повернулись к мраморному столу. Ковер отодвинулся в сторону, и из-за раздевалки появились четыре густо нарумяненные, пестро одетые фигуры. Вскарабкавшись по крутой лестнице на верхнюю площадку, они выстроились перед зрителями в ряд и отвесили по низкому поклону. Оркестр умолк. Мистерия началась.

Воцарилось благоговейное молчание, и четыре действующих лица начали громко и торжественно декламировать пролог. Надо сказать, что публику больше развлекали не исполняемые роли, а костюмы лицедеев. Все четверо были одеты в желто-белые балахоны. Одежда первого актера была сшита из золотой и серебряной парчи, второго – из шелка, третьего – из шерсти, четвертого – из грубого домотканого полотна. Первый держал в правой руке шпагу, второй – два золотых ключа, третий – весы, четвертый – лопату. Чтобы помочь тугодумам, которые не понимали назначения и смысла этих атрибутов, на подоле парчового одеяния большими черными буквами было вышито слово «Дворянство», на подоле шелкового – «Духовенство», на подоле шерстяного – «Купечество», на подоле льняного – «Крестьянство».

Краткое содержание пролога сводилось к тому, что Крестьянство состояло в браке с Купечеством, а Духовенство – с Дворянством. Обе счастливые четы сообща владели прекрасным золотым дельфином, которого они решили присудить самой красивой женщине на свете. В образе дельфина прослеживался недвусмысленный намек на французского дофина, что также подчеркивалось созвучием слов. Четыре аллегорические фигуры отправились странствовать по свету. Отвергнув королеву Голконды, принцессу Трапезунда, дочь великого хана татарского и других высокопоставленных красавиц, Крестьянство, Духовенство, Дворянство и Купечество забрели на мраморный стол Дворца правосудия и остановились отдохнуть. Все их передвижения сопровождались декламацией. В стихах содержалось такое количество сложных афоризмов, софизмов, эпитетов и поэтических фигур, сколько не полагалось отвечать даже при сдаче экзамена на получение ученой степени на словесном факультете.

Только один человек среди многотысячной толпы зрителей был способен в полной мере оценить достоинства этого мудрого сочинения – его автор, Пьер Гренгуар. Он стоял у колонны возле Лиенарды и Жискетты, вслушивался в музыку собственной поэзии, кивал в такт и бесшумно, одними губами, повторял за актерами строки, которые считал бессмертными.

Однако блаженство первых минут представления было вскоре нарушено. Какой-то оборванец никак не мог найти место, чтобы сесть и просить милостыню, поскольку в зале действительно яблоку было негде упасть. Кончилось тем, что нищий пролез к самой сцене и примостился на краю огромного мраморного стола.

Пока оборванец молчал, действие пролога развивалось свободно и непринужденно. Однако, на беду, наглого нищего заметил школяр Жеан Фролло. Юный озорник, не заботясь о том, что прерывает представление и нарушает всеобщую сосредоточенность, задорно захохотал.

– Поглядите на этого хиляка! – крикнул Жеан. – Он просит милостыню! И не где-нибудь! На столе Дворца правосудия!

Пролог оборвался на полуслове. Головы зрителей повернулись к нищему. Тот, нисколько не смутившись и радуясь подходящему случаю собрать урожай, прикрыл глаза и закачался из стороны в сторону.

– Подайте, Христа ради! – со скорбным выражением на лице затянул он.

– Да ведь это Клопен Труйльфу! – крикнул Жеан. – Эй, Клопен! Видно, рана на ноге здорово тебе мешала, коли ты перенес ее на руку?

Оборванец и бровью не повел. Толпа принялась весело рукоплескать дуэту крикливого школяра и невозмутимого нищего. Гренгуар был очень недоволен. Удостоив обоих нарушителей тишины презрительным взглядом, поэт повернулся к актерам.

– Продолжайте, черт возьми! – раздраженно бросил он. – Продолжайте!

В эту минуту Гренгуар почувствовал, что кто-то тянет его за полу камзола. Он досадливо обернулся, однако тут же забыл о своем плохом настроении и широко улыбнулся. Привлечь внимание молодого человека старалась очаровательная Жискетта.

– Сударь! – спросила девушка. – Они, что, будут продолжать?

– Конечно, – слегка задетый подобным во просом, ответил Гренгуар.

– В таком случае, – попросила Жискетта, – будьте добры, объясните мне…

– То, что они будут говорить? – услужливо подхватил Гренгуар. – Извольте. Итак…

– Да нет же, – досадливо возразила Жискетта, – объясните то, что они говорили до сих пор. Я ничего не слушала.

Гренгуар так и подскочил на месте, словно человек, которого грубо ткнули прямо в открытую рану.

– Черт бы побрал эту дуру набитую! – пробормотал он сквозь зубы.

С этой минуты прелестная Жискетта перестала существовать для молодого человека.

Актеры опять принялись декламировать, а публика – слушать. Четыре действующих лица объехали все части света и очень устали в ходе безнадежных поисков самой красивой женщины мира. Дворянство, Духовенство, Купечество и Крестьянство снова присели отдохнуть и произнесли похвальное слово чудо-дельфину, в котором было множество деликатных намеков на юного французского принца, жениха Маргариты Фландрской. Дельфин был молод, прекрасен, могуч, а главное, он оказался сыном льва Франции.

Очевидная биологическая нестыковка и натянутость данного утверждения никого из присутствующих не смутила. В зале наконец-то воцарилась полная тишина. Зрители не сводили глаз со сцены. Пьер Гренгуар предчувствовал триумф и лавры народного поэта.

Однако в самый торжественный момент дверь, ведущая на почетное возвышение, распахнулась.

– Его высокопреосвященство кардинал Бурбонский! – провозгласил звучный голос привратника.

3. Кардинал Бурбонский

Пьер Гренгуар был очень огорчен тем, что его мистерию прервали второй раз. Конечно, обладая некоторым здравым смыслом, поэт искренне хотел бы, чтобы его пролог и похвалы в адрес дофина, сына льва Франции, дошли до слуха кардинала. У Гренгуара остался последний камзол, и тот уже был затерт до дыр. Высокое покровительство его таланта, а также несколько звонких монет в уплату за мистерию совсем не повредили бы нищему поэту. К сожалению, в благородной натуре стихотворца преобладала не корысть, а самолюбие. Для Гренгуара гораздо важнее было, чтобы мистерия продолжалась и чтобы зрители ее слушали.

Судьба распорядилась иначе. Прибытие кардинала взбудоражило аудиторию. Поднялся оглушительный шум. Головы зрителей повернулись к возвышению.

Карл, кардинал Бурбонский, по праву считался самым блестящим вельможей своего времени. Отличительными чертами его характера были гибкость царедворца и раболепие перед власть имущими. Кроме того, кардинал слыл человеком добродушным, вел веселую жизнь, охотно попивал вино из королевских виноградников, благосклонно относился к женщинам, охотнее подавал милостыню хорошеньким девушкам, чем старухам, и за все это был любим простонародьем Парижа. Как правило, его высокопреосвященство появлялся в сопровождении целого штата епископов и аббатов, тоже любезных, веселых, всегда согласных покутить. Наконец, он был высокий и очень красивый мужчина, который с большим изяществом умел носить великолепную пурпурную мантию.

Все это вместе взятое делало любое появление кардинала на публике весьма желанным событием. Никакая мистерия, никакой цирк не могли бы оторвать восхищенных женских и одобрительных мужских взглядов от этого любимца парижан. Его высокопреосвященство взошел на свое место, приветствовал толпу милостивым кивком головы и медленно направился к креслу, обитому алым бархатом. Вслед за ним прошествовали сопровождающие кардинала духовные лица. Все они улыбались и приветствовали горожан – кто взмахом руки, кто кивком головы, кто – лукаво подмигивая или шутливо грозя пальцем.

– Господа послы герцога Фландрии! – зычным голосом объявил привратник.

Кардинал с самым любезным видом повернулся к входной двери. Его примеру последовала свита. Актеры во главе с Мишелем Жиборном смущенно молчали, переминаясь с ноги на ногу. Пьер Гренгуар в бессильной ярости сжимал кулаки.

Парами, со степенной важностью, которая резко контрастировала с оживлением церковной свиты Карла Бурбонского, появились сорок восемь посланников Фландрии. В зале воцарилась глубокая тишина, которую, правда, изредка прерывал приглушенный смех.

У послов оказались славные простые лица, исполненные невозмутимой строгости и достоинства. Одеты они были добротно, но без изящества, ступали тяжело, широко расставляя ноги. Кардинал наблюдал за ними с принужденной улыбкой. Про себя он считал послов неотесанным мужичьем. Карл не завидовал дофину, которому придется жить вместе с принцессой этого медвежьего государства.

Только один из приезжих имел вид прирожденного дипломата. Облаченный в камзол французского покроя, невысокий, сухощавый человек лет сорока пяти с вытянутым лицом и маленькими, чуть сощуренными глазками, он напоминал лисицу. Это был Гильом Рим, советник и первый сановник города Гента, человек редкого ума, способный плести подпольные интриги. Нередко он был в курсе самых секретных дел своего короля, и с ним считались самые влиятельные министры.

Едва Рим появился на возвышении, кардинал Бурбонский поднялся, подошел к советнику, низко поклонился ему, а потом взял под руку и усадил возле себя. Он искренне уважал этого человека, столь выгодно отличавшегося от своих товарищей.

Имя Гильома Рима ничего не говорило простым парижанам, и, конечно, никто не знал его в лицо. Толпа была изумлена подчеркнутым вниманием его преосвященства к невзрачному иностранному советнику. Люди недоуменно переглядывались и пожимали плечами. Такой нелепости от своего любимого кардинала парижский люд не ожидал.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru