Судьба

Вероника Рот
Судьба

Veronica Roth

The Fates Divid

© Михайлова-Сдобнова Ю.А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Моему отцу Фрэнку, брату Фрэнки и сестре Кэндис. Пусть нас и не связывают кровные узы, но мне безумно повезло, что вы – моя семья.


Пролог

АЙДЖА

– Чего мы так боимся?

– Она идет нас убивать.

Некогда нас тревожила мысль о жизни в двух телах одновременно. С тех пор мы мало-помалу привыкли. И оба наших токодара трансформировались в один новый странный дар. Мы научились делать вид, что мы не одна, а две независимые личности. Но себя мы предпочитаем не вводить в заблуждение. Мы – одна личность, заключенная сразу в два тела.

В последний раз свое местоположение мы знали на Уреке. Но сейчас мы не там. Мы бороздим просторы космоса. Красноватый пояс токотечения является единственным источником света в беспроглядной тьме.

Лишь одной из двух наших камер посчастливилось иметь иллюминатор. Одна «темница» – тесная каморка с прохудившимся матрасом и бутылью воды. Вторая – склад со средствами для уборки, источающими резкий едкий запах. Свет сочится лишь сквозь вентиляционные дыры в двери, которая заперта, но не изолирована от освещения в коридоре.

Мы протягиваем руки. Одна – длинная и покрытая бледной кожей. Другая – короче и темнее. Вторая кажется легкой, а первая – тяжелой и неуклюжей.

Из одного тела яд вышел. Другое все еще под его воздействием.

Одно сердце тяжело колотится. Второе – бьется ровно.

– Убивать нас? – спрашиваем мы себя. – Мы уверены?

– Уверены точно. Это наши судьбы. Они жаждут нашей смерти.

– Судьбы…

Здесь у нас разногласие. Можно одновременно любить и ненавидеть. Вот мы и любим, и ненавидим судьбы. И верим, и не верим в них.

– Как говорила наша мать…

У нас две матери, два отца и две сестры. И всего один брат.

– Прими судьбу… или как там… смирись с ней… или…

– Выстрадай судьбу. Все остальное – заблуждение.

Часть первая

Шитхи. Глагол. С тувенского: «мочь» / «следует» / «должен».


1

КАЙРА

Считалось, что Лазмет Ноавек – мой отец и бывший шотетский тиран – погиб десять сезонов назад. Похоронная церемония состоялась в первую Побывку, последовавшую за его кончиной. Так как тела не было, в космос отправили старую броню Лазмета.

Тем не менее мой брат Ризек, заключенный в недрах этого корабля, утверждал, что Лазмет до сих пор жив.

Мама иногда звала папу Лазом. Никто, кроме Илиры Ноавек, не осмеливался на подобное. «Лаз, – говорила она, – остановись». И отец повиновался. Если жена не начинала давить на него слишком часто. Лазмет уважал Илиру и ни во что не ставил всех остальных. Даже собственных друзей.

Владыка был мягок с женой, чего никогда не позволял себе по отношению к кому-либо еще.

Мой братец же пришел в этот мир мягкосердечным, но позже ожесточился и превратился в изверга, способного изводить пытками собственную сестру. Ризек перенял привычку отца вырезать человечьи глаза и консервировать их таким образом, чтобы они не загнивали. Банки хранились в оружейном зале на тускло освещенных полках, закрепленных высоко над моей головой. Я частенько захаживала на них поглазеть, прежде чем узнала об их истинном содержании. Зеленые, карие и серые радужки плавали, словно рыбки на поверхности аквариума в ожидании кормежки.

Отец никогда не извлекал органы зрения собственноручно. И не поручал этого другим. Лазмет использовал токодар, чтобы подчинять тела врагов своей воле, – и те проделывали этот «трюк» сами. Смерть – не единственное наказание для человека. Ведь можно подарить ему ночные кошмары.

Позже Акос Керезет нашел меня на навигационной палубе небольшого судна, которое уносило нас прочь – все дальше от планеты, которую я считала домом, где на данный момент назревала война между моим народом – шотетами и земляками Акоса – тувенцами. Я уселась в командирское кресло и принялась раскачиваться взад-вперед, пытаясь успокоиться. Мне хотелось поведать Акосу о том, что рассказал мне Ризек. Что мой отец жив. Если, конечно, Лазмет был мне отцом, а Ризек – братом. Было похоже, что Ризек не сомневался, когда сообщал, что не является мне кровным родственником и что я – не истинный Ноавек. Именно поэтому, как объяснил Ризек, у меня не вышло разблокировать замок его комнаты. И поэтому мое первое покушение на жизнь брата не увенчалось успехом.

Я не знала, с чего начать. Со смерти отца? Рассказать о теле, которое так и не нашли? Или о назойливых мыслях, что между мной и Ризеком нет и малейшего сходства, будто мы и не родственники вовсе?

Казалось, Акос тоже не стремился к общению. Он расстелил на полу между командирским креслом и переборкой одеяло, которое нашел на корабле, и мы улеглись на него бок о бок, устремив взоры в бескрайнюю пустоту космоса. Паутина теней моего токодара оживилась и обвила запястье, подобно черным нитям. Кончики пальцев ужалила пронзительная боль.

Я не пугалась космической пустоты. Она позволяла мне почувствовать себя незначительной. Едва ли стоящей внимания. И мне было это по душе. Уж слишком часто я беспокоилась о том, что могла причинять вред другим. Вот если бы я была никем и жила в одиночестве, то не совершала бы ничего дурного. Все, чего я желала, находилось сейчас в пределах моей досягаемости.

Акос обхватил мой мизинец указательным пальцем. Его токодар заглушил мой, и тени развеялись. Да. Определенно все, в чем я нуждалась, уже было рядом.

– Скажи что-нибудь… на тувенском, – попросил Акос.

Я посмотрела в его сторону. Он по-прежнему глядел в иллюминатор, а его губы изогнулись в слабой улыбке. Веснушки украсили нос парня и рассыпались вдоль линии ресниц одного из век. Я неспешно подняла руку над одеялом. Не знаю, чего мне хотелось больше – дотронуться до Акоса или вдоволь насладиться предвкушением. Я проскользила подушечкой пальца вдоль его брови.

– Я не ручная пташка, – ответила я. – И не чирикаю по приказу.

– Но это – просьба, а не приказ. Пустяковая просьба. Произнеси хотя бы мое имя.

Я рассмеялась.

– Ты помнишь, что в твоем имени больше шотетского?

– Эх, точно.

Акос потянулся губами к моей руке и клацнул зубами у самой кожи. Из моей груди вырвался смешок.

– Что тебе давалось сложнее всего, когда ты начала изучать тувенский?

– Названия ваших городов. Просто жуть, – ответила я.

Акос выпустил мою руку и ухватился за мизинец и большой палец другой всей пятерней. Прижался губами к моей ладони, огрубевшей от рукояти ток-ножа. Это казалось таким странным. Столь незамысловатая манипуляция с загрубевшей частью меня была способна наполнить каждую клеточку тела жизнью.

Вздохнув, я сдалась.

– Будь по-твоему. Я скажу. Гесса, Шисса, Акос… – произнесла я. – Одна канцлер прозвала Гессу «сердцем» Туве. Она носила фамилию Керезет.

– Единственный канцлер Керезет за всю историю Туве.

Акос поднес мою ладонь к щеке. Я приподнялась на локте и склонилась над ним. Мои волосы скользнули вперед, обрамляя наши лица. Теперь волосы были длинными лишь с одной стороны, а с другой сверкала дермоамальгама.

– Я прекрасно об этом знаю, – произнес Акос.

– Очень долгое время на Туве проживало всего две семьи судьбоносных, – сказала я. – Тем не менее, за этим единственным исключением, власть всегда принадлежала Бенезитам. Судьба назначала канцлерами их. Не кажется ли тебе это странным?

– Может, мы никудышные правители?

– А может, вы – любимчики судьбы? – предположила я. – Что, если власть – проклятие?

– Мы точно не любимчики судьбы, – возразил Акос.

Он произнес это мягко. Настолько мягко, что я не сразу сообразила, что Акос имел в виду. «Третье дитя рода Керезетов умрет, служа роду Ноавеков». Это подразумевало предательство: посвятить жизнь моей семье и погибнуть за нее. Разве это не есть проклятие?

Я с досадой покачала головой.

– Прости. Я не подумала…

– Кайра, – обратился ко мне Акос, а затем умолк и нахмурился. – Неужто ты просишь прощения?

– Мне знакомы кое-какие слова, – насупившись, ответила я. – Я не конченая грубиянка.

Акос рассмеялся.

– А я знаю, как будет по-эссандерски «мусор». Но это не означает, что я в курсе, как правильно это слово употреблять.

– Отлично. Забираю извинения обратно!

Я сильно щелкнула Акоса по носу. Он съежился от боли, но не прекратил заливаться смехом.

– Так как по-эссандерски «мусор»?

Акос ответил. Начало и конец этого слова были словно зеркальными отражениями друг друга.

– Я обнаружил твое слабое место. Стоит мне уличить тебя в незнании чего-то, как ты тут же приходишь в смятение.

Я обдумала его слова.

– Не страшно, что тебе известна одна моя слабость… учитывая, что исследовать тебе еще много.

Акос вопросительно приподнял брови. Я вонзилась пальцами в его левый бок, прямо под локтем, и в правый, чуть выше бедра. Эти слабые места я распознала во время наших тренировок. Акос не защищал их должным образом и съеживался сильнее, чем тогда, когда я наносила удары по другим точкам. Сейчас же я лишь слегка подтрунивала над ним, обнаруживая с удивлением для самой себя, что способна проявлять такую нежность. Мне хотелось выдавить из него еще больше смеха, а не заставить корчиться от боли.

Керезет поднял меня над собой, удерживая за бедра. Несколько его пальцев скользнули под пояс моих штанов. Это были еще не знакомые мне ощущения. И я нисколько против них не возражала. Я опустила колени на одеяло, по обе стороны от Акоса, медленно наклонилась и поцеловала его.

 

Мы целовались всего несколько раз, и я еще не делала этого ни с кем другим. Каждый раз был открытием. Я исследовала края его зубов и кончик языка, чувствовала, как его колени скользят между моими, и приятную тяжесть ладони на затылке. Акос прижимал меня к себе с возрастающей настойчивостью, а движения становились все интенсивнее. Я не дышала – не хотелось тратить время впустую. Спустя несколько мгновений я судорожно глотала воздух, выдыхая в шею Акоса, что снова его развеселило.

– Восприму это как хороший знак.

– Не борзей, Керезет.

Я не смогла сдержать улыбку. Лазмет и прочие вопросы о моем происхождении занимали меня все меньше. Плывя на звездолете посреди пустоты с Акосом Керезетом, я чувствовала себя в безопасности.

Вдруг из глубины судна раздался вопль. Это была Сизи – сестра Акоса.

2

СИЗИ

Я знаю, каково это – видеть, как гибнет твоя семья. В конце концов, я – Сизи Керезет. Я наблюдала за тем, как на полу гостиной нашего дома умирал мой отец. Смотрела, как шотетские солдаты утаскивали с собой Айджу и Акоса. На моих глазах увяла красота матери – точно так выгорает одежда на солнце. О потерях я знаю не так уж и мало. Просто не в состоянии демонстрировать эмоции, как это делают другие. Меня ограничивает мой токодар.

Я слегка завидую Исэй Бенезит, судьбоносному канцлеру Туве и моей подруге, ведь она способна скорбеть. После того как Исэй доводит себя до эмоционального истощения, мы засыпаем плечом к плечу в камбузе шотетского корабля заговорщиков.

Я просыпаюсь. Мою спину ломит, ведь я долго лежала у переборки. Я поднимаюсь на ноги и выполняю наклоны поочередно в обе стороны, одновременно оценивая ее состояние.

Видок у Исэй неважнецкий. Это, впрочем, объясняется тем, что только вчера Ори, сестра-близнец канцлера, погибла на шотетской арене под возгласы горожан, требовавших ее крови.

Чувствует она себя соответственно. «Материя» вокруг Исэй шероховатая – как покрытые налетом зубы. Ее взор скользит по комнате, пробегая по моему лицу и фигуре. Это не тот взгляд, который вгоняет человека в краску. Словно разматывая клубок шелковой нити, я стараюсь успокоить Исэй при помощи токодара, транслируя «волны умиротворения». Похоже, это не слишком-то помогает.

Странная вещь этот мой токодар. Я не знаю, как чувствует себя Исэй, – не слишком понимаю, но ощущаю «материю». Я не в силах полностью контролировать ее состояния, но могу пробовать. Иногда требуется несколько попыток. Вместо шелка, который оказался бесполезен, я пробую воду – тяжелую, накатывающуюся волнами.

Тщетно! Она чересчур взвинченна. В некоторых случаях, когда эмоции человека зашкаливают, я практически бессильна.

– Сизи, я могу доверять тебе?

На тувенском слово «могу» звучит забавно. Оно значит и «могу», и «следует», и «должен». И понять точно, что под ним подразумевается, возможно только из контекста. Временами это становится причиной недопониманий. Вероятно, именно поэтому народы других планет, отзываясь о нашем языке, используют эпитет «скользкий». Поэтому, а еще и потому, что туземцы до жути ленивы.

Выходит так, что, когда Исэй Бенезит спрашивает меня на моем родном языке, может ли она доверять мне, я не могу с уверенностью сказать, что она имеет в виду. В любом случае ответ всего один:

– Конечно.

– Вот что, Сизи…

Голос Исэй звучит тихо и спокойно. Это указывает на то, что канцлер настроена серьезно. Ее голос «вибрирует» в моей голове – довольно приятные ощущения.

– Я намерена кое-что предпринять. И хочу, чтобы ты в этом поучаствовала. Но я беспокоюсь, что ты не станешь…

– Исэй, – перебиваю я. – Я исполню все, что ты попросишь, – легонько дотрагиваюсь до ее плеча. – Договорились?

Исэй кивает.

Она выводит меня из камбуза. По пути я стараюсь не напороться ступней на какой-нибудь кухонный нож. Запершись здесь, Исэй выкорчевывала ящики и громила все, что попадало ей под руку. Поэтому пол устлали лоскуты от тряпок, стеклянные осколки, обломки пластика и размотанные бинты. Думаю, винить ее нельзя.

Токодар предостерегает меня от действий и высказываний, которые могут заставить другого почувствовать неловкость. Именно поэтому после смерти отца я рыдала лишь наедине с собой. Месяцами я не могла толком поговорить о чем-либо с матерью. И если бы я была способна разгромить кухню, как Исэй, я бы это сделала.

Я покорно следую за канцлером. Мы минуем тело Ори, аккуратно обернутое парусиной. Вот очертания ее плеч, выступы носа и подбородка – всего лишь напоминания о том, какой она была.

Исэй останавливается и порывисто выдыхает. Она «окаменела» еще больше. Кажется, я кожей ощущаю отлетающие от нее песчинки. Я знаю, что не в силах помочь Исэй обрести покой, но испытываю такую жалость, что просто не могу не продолжать попытки.

Я посылаю в ее сторону пучки воздушной ковыль-травы и добротный кусок отполированной древесины. Посылаю согревающее масло и металлические шарики. Ничего не помогает. Я в расстройстве. Как так? Я не могу помочь подруге!

На миг я задумываюсь о том, чтобы попросить о помощи. Акос и Кайра здесь, на навигационной палубе. Матушка тоже – где-то в глубинах корабля. Здесь даже Тека, подруга-диссидент Акоса и Кайры, – растянулась на скамье, небрежно раскидав копну белоснежных волос. Но ни к одному из них я обратиться не могу. Во-первых, благодаря моему «токопроклятию» я просто физически не способна осознанно причинять неудобства, а во-вторых, чутье шепчет, что лучше бы мне завоевать доверие Исэй.

Я спускаюсь в низ судна следом за канцлером – к двум складам и гальюну, в котором, судя по звукам журчащей оборотной воды, находится моя мать. В складском помещении с иллюминатором заперт один из моих братьев – Айджа. Мне больно видеть его вновь. Прошло так много времени с тех пор, как его похитили, и он выглядит таким маленьким рядом с этой бледной шпалой, Ризеком Ноавеком. Полагается, что с возрастом люди становятся сильнее и «толстокожее». Но это не про Айджу.

Во второй комнате, по соседству с инструментами для уборки, заключен Ризек Ноавек. От осознания того, что негодяй, отнявший у меня братьев и погубивший моего отца, находится совсем близко, по телу пробегает мелкая дрожь. Исэй замирает меж двух дверей, и меня осеняет, что она намерена войти в одно из помещений. И мне не хочется, чтобы ее выбор пал на комнату с Айджой.

Я понимаю, что он убил Ори. Технически. Именно в его руке находился нож, который пронзил ее плоть. Но я знаю своего брата. Он не способен на убийство, в особенности если речь идет о друге детства. Этому должно быть какое-то объяснение. Уверена, к этому приложил руку Ризек.

– Исэй! Что ты хочешь?..

Она прикасается к губам тремя пальцами, приказывая мне молчать.

Канцлер зависла посередине. Очевидно, она что-то взвешивает в уме, будто прислушивается к слабому гулу. Исэй вынимает из кармана ключ (должно быть, стащила у Теки, когда та вышла убедиться, в верном ли направлении мы летим к штаб-квартире Ассамблеи) и вставляет его в замочную скважину камеры Ризека. Я кладу ладонь на руку Исэй.

– Он опасный тип, – предостерегаю я подругу.

– Ничего, я справлюсь, – отвечает она. Тут глаза Исэй смягчаются, и она добавляет: – Я не позволю ему и пальцем тебя тронуть. Обещаю.

Я выпускаю ее руку. Какая-то часть меня страстно желает его увидеть – встретиться наконец с чудовищем лицом к лицу. Исэй отпирает дверь. С закатанными рукавами, у задней переборки сидит он, вытянув вперед ступни. Мое внимание привлекают длинные костлявые пальцы его ног и тонюсенькие лодыжки. Неужто жесткий диктатор может обладать столь неустойчивыми конечностями?

Если Исэй и испытывает страх, то умело его скрывает. Скрестив руки на груди, она стоит с гордо поднятой головой.

– Вот это да! – Ризек проводит языком по верхнему ряду зубов. – Сходство близнецов всегда повергает меня в шок. Ты выглядишь в точности, как Ори Бенезит. Если бы еще не эти шрамы… Как давно они тебя украсили?

– Два сезона назад, – сухо бросила Исэй.

Она говорит с ним. С Ризеком Ноавеком. Моим заклятым врагом, похитителем ее сестры и обладателем многочисленных знаков смерти на внешней стороне предплечья.

– Ну, тогда они еще затянутся. Такая жалость. Они тебе идут, – отвечает Ризек.

– Да, я – произведение искусства. Художником был вылезший из помойки шотетский мясной червь.

Я уставилась на Исэй. Доселе я не слышала, чтобы она столь гневно отзывалась о шотетах. На нее это не похоже. Мясной червь – самое гнусное унижение для шотетов. Мясные черви – серые, извивающиеся твари, пожирающие людскую плоть. Благодаря отиранской медицине паразитов практически удалось истребить.

– Ах!

Уголки губ Ризека раздвигаются все шире, отчего на щеках появляются ямочки. Что-то в нем мне знакомо. Может, это сходство с Кайрой? Хотя с первого взгляда не скажешь, что они похожи хоть на малую толику.

– Выходит, помимо того что враждебность к моему народу течет в твоей крови, есть кое-что еще.

– Точно.

Исэй опускается на корточки, упираясь локтями в колени. Канцлер старается держаться уверенно и грациозно, но я беспокоюсь за нее. Исэй такая высокая и тоненькая. Куда ей мериться силами с Ризеком, который, несмотря на худосочность, довольно-таки крепок. Одно неверное движение – и он набросится на Исэй. И чем я смогу помочь? Закричать?

– Полагаю, ты разбираешься в шрамах. – Исэй кивает на руку Ризека. – Ты отметишь смерть моей сестры?

Мягкая внутренняя сторона предплечья Ноавека не имеет шрамов – шотеты начинают снаружи и двигаются по кругу – ряд за рядом. У Ризека уже более одного.

– А ты принесла мне нож и чернила?

Исэй поджимает губы. «Материя» наждачной бумаги, окутывавшая ее секунду назад, становится заостренной, словно отколотый кусок камня. Я машинально вжимаюсь спиной в дверь и нащупываю ручку.

– Ты всегда присваиваешь себе убийства, которых не совершал? – спрашивает Исэй. – Помнится мне, в последний раз не ты стоял на помосте с ножом в руке.

Глаза Ризека сверкнули.

– Любопытно, ты вообще убивал? Или поручал грязную работу другим? – Исэй склонила голову набок. – Тем, у кого, в отличие от тебя, желудок достаточно крепок.

Это оскорбление для шотета. И тувенец не в силах понять, насколько серьезное. Ризек не оставляет этого без внимания, но продолжает сверлить Исэй глазами.

– Мисс Керезет, – обратился ко мне Ризек, не отводя глаз от канцлера. – Вы так похожи на старшего брата. – Тут он кидает на меня оценивающий взгляд. – Вам не интересно, что с ним стало?

Мне хочется звучать дерзко, будто Ризек для меня – пустое место. Я хочу взглянуть в его глаза твердо. Желаю, чтобы тысячи вариантов отмщения воплотились в жизнь столь же молниеносно, как распускаются тихоцветы в канун Цветения.

Но я размыкаю губы и не могу вымолвить ни слова. Что ж, прекрасно. Я представляю, что схлопываю ладони и поражаю Ризека токодаром. Не каждый владеет токодаром так, как я. Вот бы еще научиться говорить то, что хочется.

Когда волны токодара долетают до Ризека, он расслабляется. Это не работает с Исэй – по крайней мере насколько вижу я. Но есть надежда, что язык Ризека подразвяжется. Что бы ни задумала Исэй, очевидно, для начала она намерена его разговорить.

– Мой отец, великий Лазмет Ноавек, наставлял меня, что вместо ножей можно использовать других. Нужно лишь смекнуть, как ими управлять. И все же лучшим твоим оружием должен быть ты сам, – промолвил Ризек. – Я всегда принимал эти слова близко к сердцу. Да, некоторые убийства я поручал подчиненным. Но будьте уверены, канцлер, эти смерти принадлежат мне по праву.

Ризек валится на колени, соединяя ладони. Он и Исэй дышат всего в нескольких изитах друг от друга.

– Я отмечу смерть твоей сестры на руке. Эта победа станет достойным украшением моей коллекции.

Ори. Я помню, какой напиток она предпочитала по утрам (кору гарвы – для энергии и ясности ума) и как ее раздражал скол на резце. И сейчас в моих ушах шотеты голосят нараспев: «Смерть! Смерть! Смерть!»

– Это многое объясняет, – отвечает Исэй.

Канцлер протягивает руку Ризеку. Тот отвечает ей изумленным взглядом. И неудивительно. Кто станет пожимать руку убийце родной сестры, который к тому же кичится этим?

– Ты странная, ей-богу. Должно быть, ты недолюбливала сестру, раз протягиваешь мне руку.

Я вижу туго натянутую кожу на костяшках другой руки Исэй – на той, что не вытянута к Ризеку. Она разжимает кулак и тянется к ботинку.

Ризек берет руку Исэй, а затем каменеет, широко распахивая глаза.

– Ошибаешься. Я любила ее больше, чем кого-либо.

Канцлер что есть мочи стискивает ладонь Ризека, впиваясь ногтями в его кожу, а ее левая рука продолжает тянуться к ботинку.

Я слишком ошеломлена, чтобы понять, что к чему. Вмешиваться уже поздно. Левой рукой Исэй извлекает клинок из ножен на лодыжке, а правой тянет Ризека на себя. Человек и лезвие словно сливаются воедино. Исэй проталкивает лезвие глубже, и горловые стоны Ризека переносят меня в мою юность – в гостиную, где я, рыдая, оттираю половицы от крови.

 

Истекая кровью, Ризек падает.

Я резко давлю рукой на дверную ручку и вылетаю в коридор. Я вою, реву и колочу кулаками по стенам. Нет, конечно же, я этого не делаю. Токодар не позволяет. Все, на что я способна, – испустить один-единственный слабый вопль.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru