Островок Вневременье

Вася Неторопливый
Островок Вневременье

Предисловие получилось долгим, но без него эти записки динозавра останутся целиком понятными разве что мне самому. Тем, кто не любит, когда их долго вводят в курс дела, расскажу вкратце: мы тоже были.

В восемьдесят шестом, к окончанию школы, я видел тот огромный мир, что принадлежит исключительно нам, молодым. Нам, моделям образца конца шестидесятых —начала семидесятых годов. Новенькие, чистенькие, сверкающие лаком, мы стояли на школьной площадке в ожидании первых десятков километров собственного пробега и смотрели на проезжающие за оградой дряхлые машины. Они пыхтели дымом, скрипели кузовами, тормоза их визжали при каждой остановке. Каждый из нас хотел стать ученым, инженером, художником. Никто не сомневался, что институт – необходимая начальная ступенька на пути к вершинам совершенства. У новеньких, только что сошедших с конвейера советского образования моделей даже мысли не возникало, что и эти старенькие машины тоже были молоды. Не приходило нам в голову, как молодые выпускники-идеалисты превращаются в слесарей-сантехников, уборщиков, мусорщиков. Человек обязан носить белую рубашечку и думать о великом, творить будущее. А всю простую работу обязан выполнять малоинтересный невидимый народец, который возникает чуть ли не из пробирок.

А потом навалилось будущее, разметало мечты и идеалы. Кто-то прозябает в офисе, кто-то чинит батареи, кто-то отрастил звезды на погонах, а некоторые и вовсе спились. Никто не перешагнул через обыденность, не стал кем мечтал быть. Смею утверждать это, ибо тогда придется признать, что мечты их были убогими. А это вовсе не так. Через годы и сотни тысяч пройденных километров наш лак потускнел, мы покрылись ржавчиной, иногда сбоит движок, гремит подвеска, скрипит панель. Да и в багажнике чаще лежит заготовленная на даче картошка. Она, как впрочем и груз знаний, вовсе не предполагает открытий, а заставляет чаще подкачивать колеса.

Я стал пробирочным гномом в девяностых: незаметным для многих, ковыряющимся с оборудованием на чердаках и в подвалах. Не сразу. Несколько профессий и работ спустя. Но результат от этого не получился менее прозаическим: я стал как раз тем человеком, кто скользит вдоль вашего сознания. Невидимка в робе, живущий по своим законам и представлениям о мире. Тот, кто заставляет вас думать, что функционирование техники вокруг – вещь сама собой разумеющаяся. И что странно и страшно – мне однажды понравилось этим заниматься, быть таким. Я настолько тщательно и вдумчиво строил себе на этой улочке тюрьму, что почти преуспел. Даже стал начальником со своим креслом, секретаршей и подчиненными. Именно тогда и ощутил, что иду по колее в очень скучное никуда. «Дом – работа, работа – могила». Я превращался в невидимку для себя самого, и никакие сотворения дополнительных реальностей не помогали. Не получалось вывернуть колеса и выбраться. Сны о былом и всякое сочинительство только заставляли скользить покрышки по глине реальности.

Однажды под новый две тысячи десятый год я увидел сон о местах, о городе, где никогда доселе не бывал. Проснулся, сел в самолет и слетал в мир, где иной язык, иные правила и законы. А потом продал в России все, забрал семью, книги и уехал. Конечно, довольно спонтанно и случайно произошел выход, но так бывает, когда движешься в колее: машину вдруг выбрасывает, разворачивает поперек дороги. Маневрировать приходится очень внимательно и аккуратно, чтобы не только выровнять тачку, но и при удобном случае вырулить на асфальтированную дорогу, что проходит совсем рядом. Или нырнуть в другую колею, если не повезет. Так уж оно случается. Счастлив ли я теперь? Скажем так: чаще бываю счастлив, чем дома, но мои радости куда проще. Счет, скорее всего, равный, но обратно не хочу.

Писал текст безо всякой оглядки и не опасаюсь обидеть власть имущих. В связи с вышеизложенным я бы не советовал судьям и критикам давиться вот этим новеньким супом от меня любимого. В нем плавает куда больше ингредиентов, чем одинокий капустный лист. Короче, если варево не покажется вам вкусным, то даже не окунайте в кастрюлю половник. Тем же, кто рискнет-таки дочитать, но не поверит, – предлагаю открыть старый атлас автодорог, а не мучить гугльмэпс.

Не только о дорогах и машинах мой текст. Наверное, это ностальгия по ушедшим девяностым, которые для многих молодых ребят, кто не родился с золотой ложкой во рту, навсегда осталось великолепным временем надежд и возможностей. Даже нереализованные, они и по сю пору остаются прекрасными. Потерянными или лихими для большинства из нас они уж точно не были.

Все герои, упомянутые здесь, – подлинные, живущие или жившие на этом свете. Только имена я поменял, чтоб не смущать, коли попадет им в руки этот текст. И события тоже настоящие, хотя не все происходили именно в описываемый период, бо не документальная это книга, чтобы соблюдать четкую хронологию. Разброс примерно лет в пять. Дороги – из тех самых, по которым я намотал не одну сотню тысяч километров. Такими они были на самом деле. Стали ли с тех пор намного лучше? Не могу ничего утверждать. Да у меня и пути теперь совсем иные…

Хотелось бы предвосхитить критику тех, кому довелось ходить на дальняк, и сообщить, что – да, диалогов в тексте мало. Но разговоры эти зачастую весьма незатейливы и повторяются из рейса в рейс. Мата в них полно, опять же. Стерлись они из памяти. Что-то более-менее существенное я выложил, а то, что осталось за рамками текста, можете услышать сами, буде такое желание возникнет. Сейчас в сети и аудиозаписи каких угодно разговоров найти просто, и даже видео.

Ну вот как-то так…

Остров Вневременье

И с приветом, и спасибо всем тем,

Кто мигал дальним светом,

Принимая ответный сигнал этим летом,

И так любит рисковать.

«Сплин»

Мы по всей земле кочуем,

На погоду не глядим.

Где придется заночуем,

Что придется поедим.

«Веселые ребята»

Раннее утро – это когда, проснувшись, чувствуешь себя старым, даже не перевалив за три десятка. Сонная подружка тихонько касается плеча и вполголоса говорит:

– Пора вставать.

Я уже не сплю. Я перед командировками не только плохо засыпаю, но и рано просыпаюсь. Зов трассы. Каждый раз так. И не махнуть на него рукой, и не бросить. Вроде бы и есть возможности уйти туда, где не надо рано вставать, а сама работа не требует особых усилий. Ведь занимался же сигналкой в околоментовской госконторе и в ус не дул. На круг, если с левыми монтажами, к концу восьмидесятых до шестисот монет в кармане позвякивало. А сам ходишь по квартирам, обрывы омметром щупаешь. А когда и хозяйку квартиры, но уже без омметра. И времени свободного – умотаться. Но обратно в реку не войдешь. Скучно будет и грустно без моей Москвы. А какая же она была роскошная вот в эти самые годики преддевяностые! Это сейчас в центре везде заборы понагородила приезжая деревня. Дома строят огромные. А тот любимый маленький двух-трехэтажный городок сгинул совсем. Разве что в памяти моей пока жив, да в параллельной реальности, если таковая отыщется на картах вселенских. А символом любимой Москвы на все времена остался облезлый, выгоревший до небесной голубизны двухэтажный домик. Два подъезда, восемь квартир. В вытоптанной до состояния камня земле ржавые столбы торчат с т-образными перекладинами, между которыми натянуты веревки и висит белье. Детский велик трехколесный, тоже какой-то древний, с литыми тонкими шинами, уткнулся передним колесом в заборчик. А, ладно, чего тут еще расскажешь? Тут видеть надо. Считай, осталась теперь мертвечинка от моей Москвы. От Садово-Триумфальной до начала Ленинградки мой участок был. Забавные там люди обитали, к тому же в большинстве своем – москвичи. Хорошие, плохие, снобы, сумасшедшие… И ведь что странно, со всеми ухитрялся как-то ладить. И не напрягаться тоже удавалось. Когда не было заказов, то отправлялся домой, заваливался на кровать и читал книги, восполняя отгрызенные армией два года невосполнимой юности. Неплохо шло все. И не могу вспомнить никак, почему ушел, но очень правильно сделал. Спивался там народец капитально. Заказов когда ждали – забивали козла и тихонечко квасили. Запомнились эти посиделки только парой вещей: в помещении – дым коромыслом, а за мутными окнами – серая осенняя муть. Скорее всего – безнадега на меня резко наваливалась, вот и ушел. Тупик там, конечная станция, а вовсе не вокзал отправления. И здесь тоже не сахар, но есть трасса. Волшебная лента асфальта, манящая, любимая. Как же я без нее, родимой, жить-то буду?

Половина пятого, январь, темно. Я встаю, ползу в туалет и закуриваю там первую сигарету. Кашель еще спит, желудок уже ворочается. Ранний подъем надо записать в пыточный арсенал. Хотя, полагаю, его туда уже вписали ушлые ребята. Все, от чего людей тошнит, с большим удовольствием используют разнопогонные официальные палачи.

От завтрака воротит с души. Тоже привычное состояние для раннего утра. Заглядываю на кухню и смотрю на термометр. Минус пятнадцать. Ничего, оттепель почти. Не включая свет, одеваюсь. Попутно спотыкаюсь о баул и рюкзак.

– Свет бы включил, я ж не сплю! – шепчет Ника.

– Да обойдусь, – шепчу в ответ.

Почему мы шепчемся? Да кто ж тут разберет. Может быть, не хочется спугнуть остаток снов. Или, опять же, еще одна примета образовалась. Их много, этих примет предкомандировочных. Бывают плохие, бывают хорошие. Но чем больше – тем лучше. Тогда невозможно подсчитать баланс и садишься за руль абсолютно спокойным.

Одеваюсь, вешаю на пояс большой служебный мобильник и проверяю, на месте ли карточка-разрешение от Россвязьнадзора и доверенность от моей конторы, на которую телефон зарегистрирован. Карточка – убогий заламинированный кусок бумаги с печатью. Текст простой: разрешается такому-то такому-то пользоваться приемо-передающим устройством таким-то. Убогость ведь, а без нее гаишники могли телефон и отобрать. И где только берут эти карточки? Я как-то хотел честно зарегистрировать си-бишную станцию, но входы в здание были закрыты, а сквозь трещины в бетоне парадного крыльца пробивалась травка. Может, я не в тех местах искал? Но табличка там была. В общем, филькина грамота наверняка означала это самое разрешение.

 

Теплый пуховик, теплые сапоги. Еще раз шарю по карманам. Права, паспорт, деньги, сигареты, зажигалка, ключи. Вроде бы все на месте. Щелкаю замком и нажимаю ручку. В приоткрывшуюся дверь тут же врывается прохладный ветерок из подъезда.

– Позвони как сможешь, ладно? – шепчет Ника и запахивает поплотней халатик. Вся она сонная, теплая, желанная… Вернуться бы сейчас в кровать и немножко потискать, помять девчонку! Но дорога не любит тех, кто опаздывает к ней на свидание.

– Обязательно! – целую ее в чуть припухшие губы, подхватываю поклажу и иду к лифту. Пока едет кабина – улыбаюсь. Ника отвечает. В глазах тревога и спокойствие, словно она не уверена, чем закончится очередной мой поход.

– Счастливо!

– Угу.

Киваю и шагаю в кабину. На миг дыхание прерывается – сортирная вонь тут конкретная и неизбывная, но хоть свежачка еще нет. Издержки спального района, черт бы его, где наркоши и алкаши составляют большинство. Стараясь дышать пореже, жму заранее приготовленным пакетиком заплеванную и прожженную кнопку первого этажа. В очередной раз мелькает в голове привычный вопрос: чем так первый этаж не приглянулся вандалам? Но тут створки дверей с лязгом отсекают меня от площадки, и вопрос тут же испаряется.

Кабина вздрагивает, трепещет, но ползет уверено. По пути она погромыхивает и скрипит, словно жалуясь не нелегкую судьбу. Жду привычного душераздирающего скрежета в районе четвертого этажа. Ага, вот он! Хорошая примета! Звук хлесткий, вышвыривающий весь шаляй-валяй из головы и напрочь отгоняющий сонливость. Он будто подтверждает, что я уже в пути.

На крыльце подъезда искрится чистый снег. На тоненьком слое, выпавшем за ночь, еще нет ни единого следа. Мой будет первым. Хорошая примета, вроде бы, или нет? Я не помню.

Машина тоже чуть припорошена. Старенькие теплые перчатки лежат в салоне, щетка там же. Сметаю пальцами снег с замка багажника, открываю его и закидываю барахло в глубокие холодные недра. Теперь все останется сухим, когда внутри потеплеет. Хлопаю крышкой. Снег на руке тает, кончики пальцев жестко покусывает морозец.

Обмахиваю рукавом контур водительской двери – легкий снег осыпается – и открываю ее. Внутри автомобиля приглашающе зажигается свет. Он уютный и ассоциируется с теплым нутром. От этого кажется, что тут еще холоднее, нежели снаружи. Стараюсь контактировать с сиденьем не всей площадью зада, чтобы уменьшить площадь соприкосновения с ледяной обшивкой. Занятие, понятно дело, бессмысленное, но кажется, что так все же лучше. Сую ключ в замок и начинаю обычные предстартовые процедуры: поднимаю ручник, тяну рычажок заслонки карбюратора, выжимаю сцепление, ловлю нейтралку. Рычаг коробки двигается с заметным сопротивлением – масло загустело. Поворачиваю ключ, не отпуская педали сцепления: не стоит изрядно подстывшие стартер и аккумулятор помимо мотора грузить еще и промерзшей коробкой.

Первый щелчок замка – лениво ожили приборы. Аккумулятор, похоже, живой. Прогреть включением света? Не стоит, наверное, не так уж и холодно. Кручу ключ до упора. Стартер лениво закхекал, нехотя раскручивая коленвал. Раз, другой, третий… Мотор дрогнул одним цилиндром. Еще оборот – и к товарищу присоединился другой. А затем и остальные проснулись. Отпускаю ключ, слушаю, как движок начинает разогреваться. Все постукивания и поскрипывания привычные, родные, живущие тут испокон – никаких новых звуков. Хорошо! Пусть греется, а я пока займусь другими делами. Неохотно выползаю из прогретого собственным телом кресла на улицу, прихватив перчатки и щетку. Дую в каждую перед тем как надеть, иначе холод будет злиться на вторжение и еще долго жевать кончики пальцев. Обмахиваю щеткой крышу и стекла, пока они еще холодные. Иначе дворники примутся елозить по льдинками и не сумеют управиться с московской просоленной кашей на МКАДе. Скорее всего, ее еще нет, каши этой, ибо слишком рано, но кто знает…

Обороты растут, и я задвигаю рычажок. Все, заслонка больше не нужна. Движок постепенно прогревается, судя по тому, что он молотит ровно и относительно тихо. В салоне уже явно теплее, чем на улице. Позади машины облако выхлопа: пар выходит. На всякий случай принюхиваюсь: нормальный дым, без бензина, масла или тосола.

Обстучав об порог щетку, бросаю ее вместе с перчатками назад. Ставлю на магнитолу «морду» и втыкаю кассету с Гребенщиковым. «День серебра» утром мне почему-то помогает куда лучше, чем забойный Metal Heart от Accept’ов. Жесткие и веселые музыки лучше идут вечером, когда фонари на столбах и фары встречки становятся усредненными источниками света.

Еще раз вспоминаю, что взял, хлопаю себя по карманам, вытаскиваю и кладу обратно разные необходимые вещи, с которыми не рекомендуется расставаться. Поглядываю на приборы. Стрелочка температуры заметно поднялась от нулевой полоски. Подношу ладонь к дефлектору и ощущаю ток вполне теплого воздуха. Застегиваю ремень. Все, можно двигаться. Опускаю ручник, включаю передачу и начинаю осторожно сползать на придомовую дорожку со своего парковочного местечка.

Промерзший пластик скрипит, он тоже не любит ранние выезды. Машина, клюнув носом, съехала на нетронутый снежный пух. Останавливаюсь, застегиваю цепочку, чтоб кто посторонний не занимал стоянку. Смотрю наверх и вижу силуэт Ники. Махаю ей рукой, она машет в ответ. Все. Формальности соблюдены, приметы посчитаны, настройка на дорогу прошла на пять баллов. Залезаю в машину и отправляюсь в путь.

Вдоль дома еду медленно. Амортизаторы сейчас как деревянные, трясет на каждой кочке, и масло в коробке желательно прогреть, чтоб сальники не выдавило.      Дороги еще пустые и белые. Редкие следы колес, светофоры мигают желтым, только в нескольких окнах домов горит свет. Москвичи еще спят, а жители Замкадья еще не добрались до столицы. Но край ночи уже чувствуется.

Выруливаю на Щелчок. Выездной пост не спит, но хищники в погонах торчат на другой стороне. Что они там скапливаются ранью-рань? Калибруют свои черно-белые приборы, смахивающие на искусственные члены? Готовятся щипать приезжий люд?

Съезжаю на пустой и черный МКАД. Надо же, а дорогу-то уже как следует посолили. Нежный снежок растаял, образовав тонкий слой грязной и скользкой субстанции. Смотрю в зеркало. За мной никого. Пару раз притормаживаю, плавно наращивая давление на педаль, – проверяю сцепление с дорогой. Второй раз немного сносит, когда пережимаю. Ага, граница понятна. Безусловно, лучше, чем лед, но с асфальтом, даже с мокрым, не сравнить. Фиксирую в памяти. Это очень важно, это жизнь. Пусть мне по МКАДу всего-то минут пятнадцать-двадцать лететь до съезда на Люберцы, но дорога может преподнести сюрпризы и на куда меньшем отрезке. В общем, всегда лучше знать, чем не успеть.

Закуриваю. Вторая сигарета добавляет в прогретый салон уюта. Давить газ в пол теперь и вовсе не хочется. Это потом.

Редкие дальнобои ползут справа. То ли тоже проснулись, то ли и не ложились. У многих рабочий день срастается с ночью. Иду по третьей полосе. По крайним пусть летают менты, чайники и бандиты. При ударе о бетонный разделитель торопыг отбрасывает и на соседнюю полосу, а мне вовсе не хочется с ними встречаться. Я предпочитаю самостоятельно выбирать ритм движения, а в третьей полосе никто не мигает дальним светом и не перекрывает битым своим металлоломом путь.

Люберцы уже проснулись. На остановках транспорта, что в сторону Москвы, чуть клубится народ. Встречка не плотненькая, но уже и не расслабишься. Мало ли кто с похмелюги тащится – надо следить. Да и пешеходы чумные в это время. Рыпаются туда-сюда непредсказуемо, как сонные мухи. То ли хотят покончить счеты с жизнью, то ли торопятся жить – не поймешь их.

Светофоры в область пусты. Проскакиваю город-спутник буквально влет. Не нарушаю. Или почти не нарушаю. Правила и реальность ведь очень разнятся, потому-то иногда дешевле нарушить, чем оказаться правым, но битым. Да гаишникам и не до меня сейчас, у них деньги пошли.

Снова пост, и опять вся ментовская братия торчит на другой стороне. Уже кого-то остановили и потрошат. Мне уходить в Малаховку, то есть – против шерсти. Я сейчас никому не интересен. Стрелка зажглась, поворачиваю, привычно обхожу своеобычные колдобины. Кажется, я их уже по именам знаю. Когда-то на дачу через них ездил, теперь вот к напарнику.

Ворота уже открыты. Автолыч ждет, значит. Заруливаю во двор. Здесь мой аппаратик будет дремать, пока не вернемся. Отсюда мы уже двинемся служебным универсальчиком. Жигуленок наш приветливо фырчит мотором. Салон теплый, уютный, прокуренный. Машина забита чуть не доверху разным инструментом. В багажнике моим вещам уже не отыщется и уголка. Хорошо так нагружена, капитально. Если б не «домики» под пружинами, то села бы арками на колеса.

Загоняю машину на то место, где обычно живет «четверка», глушу движок, вылезаю. Автолыч уже машет из проема двери.

– Привет, Васек, заходи! Кофейку на дорогу попьем!

Громко он говорит, непривычно для предутренней тьмы. Режет слух контраст этот, привык я, видать, к шепоту. Иду. Не то чтоб уж очень хотелось кофе, но ритуал такой перед дорогой. Вроде как и не поедешь нормально, если не хлебнешь кофейку чашечку. Швыряю вещи в салон кибитки, иду кофейничать.

Минут через двадцать выползаем. Автолыч догружает заднее сиденье своими вещами. Теперь и сзади нет ни миллиметра свободного пространства. Наталья, жена Автолыча, держит в руках пакет с термосом и бутербродами. Ждет, когда мы закончим с укладкой. Сухпай всегда идет в последнюю очередь, чтоб потом не искать его под грудами барахла. Кое-как впихиваем пакет между передними сиденьями. Все, больше ничего не уместить. Разве что под крышу, рискуя при резком торможении схлопотать баулом по макушке. Можно было бы сложить сиденья, но лучше этого не делать. Не дай бог авария, и все, что есть в багажнике, упрется в передние сиденья. Лучше так.

– Как там Вероника? – интересуется Наталья, когда мы уложились и засмолили по сигарете, отмечая победу разума над пространством.

– Да ничего, нормально.

Я смотрю на жену Автолыча и вижу, что она очень похожа на мою Нику. Вроде бы и разные они внешне, а есть что-то такое… Это, наверное, тревога и ожидание их роднят.

– Да, чего-то хотела у тебя спросить. Ты там с ней поговори, – вспоминаю я.

– Я позвоню.

– Вась, – Автолыч смущенно почесал нос, – ты сам за руль, ладно? Я вчера маленько перебрал.

Киваю. Насчет «маленько» я б, правда, посомневался: перегарищем прет так, что снег вспыхивает.

– Не вопрос.

Все привычно, хорошая примета. Будь Автолыч в норме – я б застремался. А так – пусть дрыхнет. Я в утренней зимней темноте больше шепот люблю и музыку. Поболтать и потом можно. И сигареты со вкусом одиночества очень такие особенные. Так что если выпадет Автолыч из реальности часиков до девяти, то и хорошо. Пусть отдыхает. Это только с девяти – плохо. Вроде бы и светло, и все проснулись. И жми на газ, кажется, – ан нет, на меня начинает давить сон. Особенно неприятно, если рядом кто посапывает. Никакие сигареты, никакая музыка, никакой кофе не помогает.

Я чуть покачал рулем – четко идет, без заметного люфта. Да сто процентов наш синий аппарат был готов к походу. Автолыч наверняка вылизал ходовую и проверил движок. Не зря он всю жизнь водилой оттарабанил. И на дальняк фуры гонял, и в персоналках с мигалками. Профи. Нас напарниками когда сделали, он меня сперва учил шоферить. А ведь к тому времени у меня было почти девять лет стажа, потому как-то обидно слушались придирки.

– Что ж ты делаешь, так тебя и так? Ты чего дергаешься?

– Да знаю я! Не дергаюсь, а еду, – огрызался я.

– Обижайся не обижайся, но ты – чайник.

– Да я давно за рулем. Даже таксовал по городу.

– Таксовал – не показатель. Это хоть сколько, да и трасса – не город. Многие всю жизнь чайники. К тому же с твоей дерготней ты быстро устаешь и расходуешь горючку, на которой можно немножко денежек срубить на пиво. Дело твое, конечно, но попробуй как-нибудь ехать так, как говорю я. Сам почувствуешь.

Я все же попытался. Не скажу, чтоб с охотой, бо считал себя крутым профи, но потом проникся. Вообще скажу: ломать себя через коленку гораздо труднее, чем средних размеров полено. Но получилось, хоть и со скрипом. И вправду оказалось, что его советы очень полезны. Учился я прилежно, советы мотал на ус. И однажды количество перешло-таки в качество.

– Теперь, – сказал тогда Автолыч, – могу спокойно хлебнуть пивка и поспать, пока ты за рулем. В смысле, уверен, что проснусь.

В машине царила Африка. Я уселся, стянул куртку и кинул ее поверх сумок. Не свалится. Но даже если упадет, то больно не будет. Снимать верхнюю одежду – не ритуал, а необходимость. На короткие расстояния не имеет смысла раздеваться, а вот через пять-шесть часов трассы любая лишняя одежка становится раздражающим фактором.

 

Автолыч поцеловал жену и уселся в жигуленок. Я махнул ей рукой и осторожно вырулил со двора, ощущая, как перегруженная легковушка тяжело покачивается на кочках. Наталья закрыла за нами ворота, а потом вышла из калитки, стояла и смотрела нам вслед, пока мы ковыляли по проселку. Мне показалось, что я вижу в зеркало глаза Ники.

Ремень безопасности Автолыч презирал. В его «пятерке» висели на стойках огрызки, которые и воткнуть-то не во что было, но меня он не оговаривал. Дело не в штрафах, просто я чувствую себя без ремешка словно без трусов. Неуютно мне в кресле без этой штуки. Как и все в мире, понимание необходимости ремня пришло через боль. На первой своей машинюшке, старом москвиче, налетел на стоявшую ребром крышку канализационного люка. Налетел балкой. И скорость-то была с гулькин нос – от силы километров десять, а так грудью наделся на руль, что дыхание перехватило и звездочки хороводы принялись водить вокруг головы. С той поры москвича стало тянуть немного влево, а я сразу пристегивал себя ремнем, едва усаживался в кресло. Вот такая полезная травма.

Короче, Автолычу пофигу. Ума не приложу, как он отработал водилой столько времени и не приобрел рефлекс. Может и не попадал так, как я. Он застегнул свой ремешок позади сидушки, чтоб менты не прикапывались, устроился поудобней и раскурил первую дорожную сигарету. Я приоткрыл окошко и засмолил свою. А повозка наша цыганская вывалилась из узеньких проездов одноэтажной Малаховки и потюхала по Егорьевке.

Родное мое шоссе. Дача там, на которой я вырос. Многое лучшее, что со мной было, – осталось там. Ну, дача – громко сказано. Садовый участок, что дед с бабушкой получили от завода. Поднимали они его с болотных горизонтов, когда мои родители на работах прятались от садовой повинности. Меня, понятно, никто и не напрягал. Внук копался в песочных кучах, а когда подрос немного, летал на велике с друзьями. Иногда мы стояли в воротах, ловили грузовики с песком и землей, кто из садоводов чего заказывал, и просили:

– Дядь, прокати!

Дороги-то там – минут пять грунтовки, и та вся в ямах. Но зато потом долго обсуждали кабины зилов, кразов и газонов. Педофилов и маньяков, на наше везение, не попадалось среди этих прокуренных загорелых ребят в промасленной одежке. Эх, да что еще скажешь про детство, разве вздохнешь со светлой грустью, вспоминая стучащий в маленькие прямоугольнички стекол террасы дождь или яркое летнее солнце, раскалявшее песок на дворе. Воспоминаний-то плохих и не осталось вовсе. Помню, что ревел и думал, что никогда не забуду обиду, а о чем речь шла – нынче и не вспомню.

По Егорьевке мы ездили, конечно, позже, когда дед купил машину. На заводе у них там распределяли. Четыреста двенадцатый ИЖ табачного цвета. Я на нем с одиннадцати лет ездить учился и об столбик крыло бедолаге рихтанул. Кстати, на границе Тульской области у поста ГАИ на постаменте как раз такой же аппаратик стоит. Только с ментовскими примочками и раскраской соответствующей. Но цвет машинки точно тот, на котором меня дед учил кататься, – табачный.

До моторизации семья каталась как все: на электричке. Я не жаловался, естественно. Какой малек пяти-шести лет от роду будет недоволен поездкой на настоящем поезде? Приключение же ж! Час с лишним на деревянной лакированной скамейке у окна летели как один миг. Да, наверное, было душно. Особенно когда на Ждановской народ в вагон набивался с рассадой, саженцами, лопатами, матюгами и гомоном. Но стоило уставиться в окошко на пролетающие мимо деревья, переезды, людей, машины, и такие мелочи переставали касаться сознания. Дорога! Любая дорога – это такая отрава сладкая, что… А, не стану я объяснять. Кто испытывал радость путешествия – в моих объяснениях не нуждается, а кому такие вещи не по душе, тот и не поймет, хоть самые распрекрасные слова подбери.

Эх, как иногда хочется вернуться в места детства, да только некуда. Конечно, память моя хранит координаты места, где домик стоял. Но уже давным-давно нет его. Он меня из армии не дождался – сгорел. Или поджог кто, такое случалось. Деревяшке-то сухой много ли надо.

Двигаемся по Егорьевке. Дачников нет, грузовых мало. Тут, помню, движение по будням было никаким, но то в начале восьмидесятых, сейчас заметно интенсивней катаются люди. Иду без обгонов, держусь за каким-то чудиком на ЗИЛе. Скорость сейчас не важна, да и утро не располагает к резким движениям. Хочется вальяжно и спокойно рулить. И потом, заезд дальний, денежки нам капают за работу вместе с дорогой. Конечно, командировочные не худо и сэкономить, но лучше для этого на объекте ударным трудом воспользоваться, чем участвовать в бессмысленных гонках на трассе.

Снежная пыль под колесами, да и той почти не видно. Так, легонькая поземка какой-то причудливый узор на сером сухом асфальте изображает. Поднимаемся на мост. Я еще помню, что тут был когда-то переезд и стояли там долго-долго! Придорожные кусты колонне дачников служили туалетами. И мне тоже, куда уж без этого. Но с тех пор не только я, но и мост постарел солидно. Интересно, сколько мне тогда было, когда впервые на машине ехал? Семь, восемь?

– Как Вика твоя?

Напарнику моя девушка нравится, а он разборчивый, старый черт.

– Да ничего, потихоньку, – отвечаю, но больше всего мне хочется молчать.

Разговор не вяжется: мне сейчас с родными привидениями поболтать хочется, а этим сподручней в тиши заниматься. Но тут не только я такой скучный, Автолыч сам тоже снулый, как карп на прилавке. Уставший с перепою.

– Я тут посплю немножко. Как вырулишь на Владимирскую трассу – толкни.

– Спи, конечно!

Но он все же не спит – закуривает.

– Папку прихватил? – спрашиваю.

– Угу, – кивает, – там валяется.

– Много пола?

– Сто двадцать квадратов примерно.

– Ясно.

Снова молчим. Автолыч выкинул окурок, съехал поглубже в кресло и начал подремывать. Я тоже ощутил легкую сонливость, но ее тут же стряхивает старое воспоминание. Было дело, мы в пять утра на где-то за Воротынцом аварию увидели. Нет, не саму ее, а последствия. «Восьмерка», съехавшая в поле, и КАМАЗ с трясущимся у обочины водилой. Перед бампером грузовика дофигища битого стекла, у шофера – нос разбит и ссадина на лбу. На стекле трещины: боднул, видать. Торможу. Выходим с Автолычем, идем к водиле.

– Что?

– Вон там они.

Парень молодой, может, чуть старше меня, с трясущимися руками и дикой тоской в глазах.

– Гаевню вызвал?

– Да, тут проезжали люди, сообщили на пост.

– Хорошо. Ты сам как?

– Ничего, терпимо.

Он смотрит на свою выгоревшую футболку, заляпанную пятнами крови.

– Это из носа.

– А они? В жигуленке которые?.. – махаю головой в сторону разбитой машины, опасаясь конкретизировать вопрос. Камазиста вдруг дикий колотун начал бить, и я прикусил язык. Не стоило лишний раз проверять сердце парня на надежность. Вытаскиваю сигарету, даю ему. Он молча кивает, втыкает ее в синюшные губы. Подношу огонек зажигалки. Бедолага жадно затягивается, словно год не курил. Я подхожу к машине и приглашающе махаю напарнику рукой.

– Я не пойду, – отчаянно мотает головой Автолыч, – покойников боюсь.

Спускаюсь с откоса, иду к «восьмерке». Передних стоек нет, лобового и боковых стекол тоже нет, но передок, что удивительно, почти целый. Царапины на крышке капота «зубила», и все. А внутри они сидят – мужчина и женщина. Наверное, супруги. Щупаю шеи – холод по руке, словно из морозилки их достали, хотя и часа не прошло вроде как. И крови почти не вижу, отчего почему-то делается и вовсе страшно. Вытираю зачем-то руки о траву, долго вытираю, словно пытаюсь стереть что-то липкое и грязное. Наверное, не хочу хвататься за руль испачканными смертью руками. Смотрю сквозь заднее стекло в салон, но там никого нет, только вещи. Все до потолка забито вещами. Откуда и куда их несло в такую рань? Почему мужик заснул? Ведь заснул же, понятно. Трасса здесь на удивление ровная, сухая и до сих пор пустая. И тут дергает меня от аналогии: мы вдвоем, машина доверху забита разным металлоломом, и мы утром идем по той же трассе невесть в какие дали.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru