Выйти из себя

Василий Ворон
Выйти из себя

– Сопляки… Слушать стыдно, честное слово!..

Единственным человеком, остававшимся безучастным ко всему этому бедламу, была бабка Наталья, жившая ровно напротив ненавистной квартиры: маленькая, седая и то ли глухая совсем, то ли наполовину. В силу последнего обстоятельства весь шум, вечное броуновское движение и блуд обитателей квартиры Демьяныча проходили, похоже, мимо нее. Ее собственное существование, напротив, было эталоном незаметности. Сплетни ее ровесниц, оккупировавших лавочки у подъездов, питались лишь одним обстоятельством – бабку Наталью навещала и приносила ей продукты необщительная женщина. Бабы судачили об одном: кем она приходится старушке – дочкой или кем-то еще. Сама бабка Наталья внизу появлялась крайне редко, ибо спуск с пятого этажа и обратное восхождение, занимало (по подсчетам все тех же завсегдатаев скамеек) никак не меньше часа и приравнивалось по своей значимости к штурму Пика Коммунизма. Находясь внизу, на лавочке, бабка Наталья в разговоры ни с кем не вступала, мирно щурясь на солнышке (ровесницы шутили: восстанавливает дыхание).

Еще одним человеком, неадекватно реагировавшим на общее несчастье, был дурачок Сашка, и реагировал он просто – радовался. Объяснялось это элементарно: Сашка собирал стеклотару и цветные металлы, а окна его квартирки на первом этаже выходили в тот самый несчастный дворик.

Прошло всего три месяца, как студенты поселились в квартире Демьяныча и жильцы многострадального дома с ужасом ждали, когда же настанет сессия, и вместе с ней для четверых оболтусов придет пора радоваться или печалиться по-настоящему. Все уже как-то даже свыклись с такой жизнью, и бабушки у подъездов робко выражали общее тайное мнение – кто знает, кого вместо этих нелегкая могла принести. От этих, мол, только раз в неделю головная боль. Студенты были со своим шумом как на ладони, не то, что многочисленная скрытная делегация с юга, а хоть бы и тот похабник со своими телушками. От шумных студентов, по крайней мере, знали чего жидать. Пьянки рано или поздно заканчиваются, а девки их, по крайней мере, выглядят по-человечески.

Павел Петрович относился к очередным квартирантам Демьяныча более чем лояльно, но в этот раз он себе изменил.

Народу сегодня в гостях у студентов было, по всей видимости, не так много. Однако еще громче, чем музыка, нынче неслась из окон на пятом этаже брань. Причем молодежь отнюдь не ругалась и не выясняла отношения, как это уже случалось в известной всему дому компании. На этот раз уже подвыпившие юнцы просто трепались на какую-то отвлеченную тему, обильно пересыпая нормальную речь всем известными оборотами. Трепались громко, долго, порой выходя на балкон, отчего непотребные слова становились слышнее. Вниз летели незатушенные окурки, бутылки и глумливый хохот. «Раммштайн» звучал в этот раз действительно негромко, поэтому за ходом бездарной и бессмысленной матерщины могли следить все желающие.

Стоя у открытого окна в обширных трусах из вечной и непобедимой никакими кутюрье коллекции, называемой в простонародье «семейными», Павел Петрович терпеливо ждал, когда звуки, доносившиеся сверху, станут, наконец, привычными и, самое главное, приемлемыми – без всех этих резавших его слух слов с окончаниями на «ять», «ец» и тому подобных. Он стоял уже минут пятнадцать, однако все оставалось без изменений. Павел Петрович тяжело и протяжно вздохнул, взглянул на часы и решительно повернулся к окну спиной. Он подошел к своей постели, уже приготовленной им на разложенном диванчике и улегся прямо поверх легкого летнего одеяла. Он полежал немного, успокаивая дыхание и нежно поглаживая свой выдающийся живот, посмотрел на оставшуюся гореть люстру и закрыл глаза.

…Сделав круг под потолком, Павел Петрович посмотрел не без иронии на свою «тушку», оставшуюся ждать на диванчике. Затем он сосредоточился, представил себе небезызвестную ему дверь, обитую старым черным дерматином с треснувшей керамической табличкой, на которой значилась цифра «39» и немедленно оказался перед ней. Конечно, можно было сразу очутиться в ненавистной квартире, но он решил сначала все разведать и начать с прихожей, будто он и впрямь зашел к кому-то в гости традиционным путем (и даже словно бы впервые).

Любая «хрущеба», как правило, начинается с двери в совмещенный санузел, на которую натыкаешься тут же, в невероятно тесной прихожей. Прихожая была пуста, наполненная разве что грудой обуви на полу и гулкими звуками «Раммштайна», уверенно доносившимися из комнаты, и Павел Петрович сразу свернул в ванную.

Рейтинг@Mail.ru